Глава 17. ВСЕ НА ВЫБОРЫ ИЗ ОДНОГО ЗЛА.

Что бы там ни говорили, но участие в политических выборах – это наркотик. Зависимость от него можно излечить поражением. Однако лечение проходит болезненно и порой с тяжелыми моральными последствиями для пациента.

В процессе же самих выборов пациент находится в полной эйфории от собственной личности. Он упивается возможностью общаться с остальным народом «на равных», и какую бы чушь он ни нес с экрана телевизора или на встречах с избирателями, он делает это с полной убежденностью в гениальности своих программ и обещаний. Участник выборов незаметно начинает смотреть на себя как бы со стороны. А портреты, размещенные на огромных билбордах, где пациент собственной персоной олицетворяет светлое будущее страны, только прибавляют ему ощущения величия. И надписи: «Долой коррупцию!», «Все для народа!», «За счастье и стабильность!», «Это – наш выбор!»… Разве есть большее наслаждение для личности, чем лицезреть это наружное украшение города, пролетая по разделительной полосе дороги на глазах у бессильных что-либо предпринять гаишников?

Люди, страдающие хронической зависимостью от наркотика публичности, выискивают любые возможности, чтобы закрепиться на Олимпе всеобщего внимания. Они пытаются стать лидерами партий или общественных объединений, занять руководящие посты в центре и на местах и готовы пойти на все, чтобы только удержаться в поле народного интереса. Они легко меняют собственные взгляды, не чураются лести и подхалимства, плетут интриги и подсиживают начальство, и даже идут на уголовные преступления… Пусть земля тебе будет пухом, Сергей Юшенков!

Тебя убили на пороге дома потому, что хотели занять твое место в либеральной партии…

* * *

Сколько же выборов, самых разных, было у меня за эти годы – не сосчитать!

На эту «иглу» я сел давно, еще в СССР, в 1989 году. До сих пор не пойму, почему я все-таки поехал в Обнинск, закрытый город, о котором ровно ничего не знал. Ну, конечно, слышал о знаменитом военно-космическом комплексе «Энергия», о том, что там где-то находилась Обнинская атомная электростанция. И все.

В это время были объявлены довыборы в депутаты Верховного Совета СССР по Смоленскому округу No 27. И надо же такому произойти: городская комсомольская организация выдвинула меня в кандидаты. Это была полная неожиданность, я не понимал, что такое выборы, что такое политическая борьба. Но ребята-комсомольцы так просили, что, не желая им отказывать, я отправился в Обнинск.

Приезжаю в город, и мне сообщают:

– Артем Михайлович, мы вас не предупредили, но через полчаса в конференц-зале научного центра состоится собрание общественности, на котором вы должны выступать со своей предвыборной программой.

Дело в том, что тогда процедура выдвижения кандидатов в народные депутаты была довольно сложной, не такой, как сейчас.

Впервые в СССР наступил момент, когда существовавшая раньше система «выборов без выбора» была поставлена под сомнение. С той, старой, все было предельно ясно: автоматически из года в год партийные органы назначали на безальтернативной основе кандидатов, которых формально избирали всенародным голосованием, и всегда с результатом 98 процентов – «за». И так каждые пять лет, от съезда к съезду.

В 1989 году Политбюро ЦК КПСС и Горбачев, которые вовсю уже заигрывали с западной демократией, решили провести выборы по-другому, так, чтобы в них участвовало несколько кандидатов на одно место. Конечно, все это должно было остаться под полным контролем органов коммунистической партии. Но все же посмотреть, что получится из новшества, власти очень хотелось.

По замыслу руководства вначале трудовые коллективы в разных местах должны были выдвигать своих кандидатов на собраниях общественности, и если их окажется несколько, то среди них выбрать представителей данного района или города, их и надо направить на окружное собрание избирателей. Там, на второй стадии, избрать тайным голосованием несколько финалистов от избирательного округа, которые получали право вступить в предвыборную борьбу между собой.

В наш огромный Смоленский округ No 27 входили: Калужская, Смоленская и Брянская области с общим числом избирателей более пяти миллионов человек! Вы представляете, какое количество кандидатов было предварительно выдвинуто коллективами в городах и районах этих областей? Точную цифру не помню, но только по маленькому городку Обнинску было предложено несколько кандидатов от разных коллективов трудящихся.

Всем нам предстояло выступать со своими программами в коллективах города. После каждого выступления должно было пройти открытое голосование «поднятием рук» собравшихся, чтобы определить того, кто наберет наибольшую поддержку в коллективах и поедет делегатом от Обнинска на окружное собрание в Смоленск.

Вот такая система впервые была предложена.

Все это застало меня врасплох. У меня не было даже заготовленной речи, какая уж там программа для страны! Я вообще не представлял, как и о чем говорить, и даже не догадывался, с кем я встречусь лицом к лицу.

Но отказаться было невозможно. Народ уже начал собираться в огромном зале предприятия, и объявления были расклеены по всем отделам и цехам научного центра.

Когда мы с комсомольцами приехали на место и мне в глаза бросилось это объявление, я, честно говоря, сильно засомневался в успешном исходе того, что мне предстояло сделать.

Там было написано:

«…выборы кандидата для участия в окружном собрании избирателей от города Обнинска по Смоленскому округу No 27 между: заместителем Генерального прокурора СССР – товарищем Катусевым Л.Ф. и кооператором – товарищем Тарасовым A.M.».

Как выяснилось, сам Катусев в Обнинск не приехал. И это только усложнило мое положение. Представлять на этом собрании Катусева было поручено легендарному следователю по особо тяжким уголовным преступлениям, известному политику Гдляну Тельману Хореновичу – доверенному лицу Катусева.

Тогда на всю страну гремело узбекское дело о коррупции, раскрытое следователем Гдляном, и Тельман Хоренович находился в первом ряду самых популярных людей СССР.

И вот я оказался на сцене, а Гдлян задержался где-то в дороге. Каждому из нас на выступление отводилось по десять минут, а потом должно было состояться голосование. Поскольку Гдляна еще не было и надо было начинать собрание, слово для выступления первому дали мне.

Я начал говорить какую-то чушь про перестройку, про гласность и кооперацию, достаточно вяло и невразумительно, и вдруг моя речь была прервана буквально шквалом аплодисментов: в зал вошел Гдлян.

Он поднялся на сцену и, не обращая на меня никакого внимания, раскланивался перед восхищенной публикой, будто дирижер после окончания концерта.

Когда через несколько минут зал утихомирился и мне дали возможность продолжить, я кое-как довел не понятное никому выступление до не понятного никому конца и сел на место.

Гдлян, с усмешкой глядя на меня, встал и подошел к трибуне. Председательствующий предупредил о регламенте выступления, и Гдлян начал речь:

– Это вы мне, Гдляну, говорите, что надо выступать всего десять минут? Гдляну – депутату Верховного Совета СССР, заслуженному юристу Советского Союза? Гдлян будет говорить столько времени, сколько понадобится! – Он почти все время говорил о себе в третьем лице, и эта манера придавала ему особую значимость и величие.

– Удивительно, что здесь происходит? Нет предела возмущению! Вначале думал, что приехал в солидное учреждение представлять заместителя генерального прокурора СССР. И кто на сцене? Кооператор-колбасник! Это же надо было стране до того докатиться, чтобы Гдляну делали какие-то замечания по регламенту и чтобы Катусеву, заслуженному человеку, на котором держится вся совесть нации, противостоял какой-то колбасник-кооператор! Такого стыда Гдлян в своей жизни еще не испытывал!

После этих слов в зале воцарилась какая-то жуткая, тюремная тишина.

Тельман Хоренович выступал почти два часа. Он рассказал о своей жизни, об узбекском деле, о том, как они, естественно вместе с Катусевым, вернули государству миллиарды рублей и что чуть ли не сам Катусев раскрыл все эти преступления, несмотря на давление властей. Далее он отвечал на многочисленные вопросы из зала, и собрание превратилось в вечер встречи с легендарным следователем.

Гдлян был очень неплохим оратором, тема разговора о преступлениях власти была самой злободневной, и через какое-то время люди вообще забыли о моем присутствии. Действительно, слушать его было очень интересно, ведь тогда впервые в СССР к ответственности привлекли первых лиц среднеазиатской республики. Суммы похищенных денег поражали воображение собравшихся, и все переживали так, будто эти деньги были похищены из их собственных карманов, но потом возвращены.

Когда Гдлян закончил речь под овацию зала, я увидел чрезвычайно мрачные и вытянутые лица двух ребят-комсомольцев, сидевших среди публики. Не отдавая себе полного отчета о том, что делаю, я встал и, обратившись к председателю собрания, сказал:

– Товарищ председатель! В своей речи уважаемый товарищ Гдлян обращался лично ко мне, и поэтому я хотел бы ему ответить на это обращение, прошу разрешить мне сказать буквально несколько слов.

Зал притих и с интересом обратил на меня внимание. Получив молчаливое согласие председателя, я снова вышел на сцену и сказал:

– Да, конечно, уважаемые товарищи, следователь Гдлян имеет право прямо сейчас меня арестовать! Не удивляйтесь. В Уголовном кодексе СССР есть статьи «за предпринимательство» и «за коммерческое посредничество». По ним дают до пяти лет тюрьмы с конфискацией имущества, а я как раз именно этим и занимаюсь. Заявляю это вслух. Вот почему Гдлян, если захочет, может на законных основаниях здесь, при вас, надеть на меня наручники.

Это была правда. Зал замер в ожидании, а я продолжал:

– Но пока этого не случилось, я хочу ответить на заявление о том, что ему стыдно сидеть на сцене рядом с «колбасником». Так вот, Тельман Хоренович, у меня только одно возражение: ваш товарищ Катусев и вы сами в Верховном Совете гораздо ближе к колбасе, чем я! Вы эту колбасу едите каждый день, а мы ее еще не начали производить. Поэтому купить ее в России простому человеку негде.

Действительно, в то время в Обнинске все чаще и чаще были перебои в снабжении продовольствием. Периодически исчезали из продажи то мыло, то сигареты, то другие товары. В городе, где практически отсутствовала собственная легкая и пищевая промышленность, купить обычные продукты питания было огромной проблемой. За колбасой все подмосковное население ездило в Москву на электричках, которые так и называли – «колбасными электричками». В Москве люди простаивали многочасовые очереди в магазинах, чтобы купить батон докторской колбасы или несколько килограммов сосисок в целлофане. А копченая колбаса – сервелат – была исключительной редкостью, завозилась в СССР в основном из Финляндии и выдавалась населению разве что в праздничных заказах – по двести граммов на человека.

Когда я закончил, произошла полная неожиданность: зал буквально взорвался от аплодисментов! Люди стали вставать с мест и гневно спрашивать у Гдляна о перебоях в снабжении города продуктами.

– А действительно, – интересовались выступающие, – где колбаса? Почему ее нет в Обнинске? Что этот Катусев нам дал? Он же сам на пайках цековских живет! И вы там в своем Верховном Совете целые дни в буфете колбасу едите! Нам не перестройка, нам колбаса нужна!

Все продолжали шуметь и возмущаться:

– Слушайте, зачем эти ваши рассказы, агитация? Правильно Тарасов сказал! Вы ответьте прямо: когда будет в Обнинске колбаса? Долго еще нам гоняться за ней по Москве? По три часа в электричках ездим! Да что колбаса! У нас масло кончается и сахара в городе нет!

Возмущение зала лавинообразно нарастало. Гдлян был просто уничтожен. Чтобы успокоить присутствующих, вспотевший секретарь парткома, сидевший с нами в президиуме на сцене, вскочил и предложил выдвинуть кандидатами нас обоих. Так и проголосовали: кто за обоих кандидатов?

Спасибо Гдляну, с этого момента я просто завелся. Мне стало понятно, как выступать. Люди жаждали перемен. Стало ясно, что мы, пионеры капиталистического труда, не так уж одиноки и только поддержка общества может защитить нас от репрессий власти. Мы должны публично выступать и не прятаться по углам. Да, мы занимались свободным предпринимательством в стране, в которой это расценивалось как уголовное преступление. Но уже вышел закон о «кооперативной деятельности», который противоречил Уголовному кодексу и гарантировал нам формальные права.

«Принят закон, разрешивший эту деятельность, так почему же нас усиленно хотят превратить во врагов народа?» – думал я, возвращаясь с победой в Москву.

Тогда я еще не понимал простой истины: власти всегда нужно иметь под рукой «врагов народа», в этом случае очень легко этим народом управлять! А самое главное, всегда будет на кого свалить собственные неудачи и неспособность руководить страной. И о какой ответственности власти можно говорить, когда враг затаился внутри самого государства? Удобная позиция. Вот когда расправимся с ним полностью, тогда и будем отвечать перед народом. Если к тому времени не будет найден новый враг…

* * *

Окружное собрание избирателей, куда я был выдвинут от города Обнинска, проходило в Смоленске. Из двадцати пяти претендентов, делегированных от территорий, на нем нужно было отобрать двоих для регистрации в качестве кандидатов в народные депутаты СССР по округу No 27. Кремль заказывал альтернативные выборы.

Всех нас, двадцать пять выдвиженцев, усадили в два ряда на сцене драматического театра города Смоленска. В зале, заполненном народом, расположились представители городов и районов, от которых были выдвинуты претенденты в кандидаты, сидевшие на сцене.

Поскольку Обнинск был городом незначительным по сравнению со Смоленском, Брянском и Калугой, во-первых, меня посадили во втором ряду, за спинами уважаемых выдвиженцев из областных центров. А во-вторых, мою малочисленную делегацию поддержки из Обнинска отправили на галерку – на самый верхний ярус театральных балконов. В переднем ряду сидели люди в орденах, заслуженные и уважаемые всей страной. Среди нас, претендентов, были личности всероссийского масштаба: летчик-космонавт В. Соловьев и даже заместитель министра обороны СССР генерал Ю. Яшин, а также знатные и орденоносные руководители областных предприятий, колхозов и, конечно, партийные и профсоюзные лидеры регионов. По своей значимости среди этой компании, или, как теперь говорят, по рейтингу, я выглядел абсолютным нулем.

Моя группа поддержки из Обнинска состояла всего из пяти человек, а оставшиеся места в зале, вмещавшем более тысячи зрителей, занимали группы поддержки моих соперников. Победить в таком собрании при тайном голосовании казалось совершенно невозможной задачей.

За летчика-космонавта СССР Соловьева, который только что слетал в космос, заранее готова была проголосовать большая часть зала – представители научных центров, авиационного завода и другой промышленности областей. Генерала Яшина в зале поддерживали человек триста-четыреста военных, привезенных из разных мест на автобусах. Остальные присутствующие, в основном местная элита власти, конечно, не могла меня поддерживать в силу своего коммунистического сознания и классовой враждебности к капиталистам, представшим перед ними в моем образе.

Повестка дня была простой и очень серьезной: сначала выступления всех двадцати пяти претендентов, потом вопросы из зала, ответы на эти вопросы и тайное голосование.

К тому времени у меня еще не было предвыборной платформы. Поэтому за те три минуты, которые были отведены на мое выступление, я просто попытался чем-то задеть зал за живое. Я говорил о том, что нормально жить мы сможем только тогда, когда нас освободят. Что у нас богатая страна, но мы нищие, потому что любое предпринимательство людям запрещено. Я говорил, что можно, конечно, к кооператорам относиться как угодно, но если не снять запреты с производственной деятельности кооперативов, не разрешить свободную торговлю, не будет колбасы в магазинах и мы никогда не сможем побороть дефицит. В конце выступления я почувствовал, что никто в зале ничего так и не понял из моей речи. Агрессивно настроенные военные и люди из групп поддержки других претендентов даже свистели во время моего выступления. Это был полный провал.

Зато блестяще выступил председатель колхоза по фамилии Николаев. Он вышел, такой туповатый на вид мужичок-простачок, и сказал:

– Вы знаете, мне приснился сон, будто выбрали меня депутатом Верховного Совета. И вот встречает меня Раиса Максимовна Горбачева и говорит: приходите к нам на чашечку чая…

Все хлопали, орали и смеялись.

Заместитель министра обороны Яшин просто пообещал пустить троллейбус в городе, построить сотни тысяч квадратных метров жилья силами военных для горожан и устроить райскую жизнь. Космонавт Соловьев был вообще вне конкуренции – живой Герой СССР со звездой на лацкане! Мог вообще не выступать, а он еще говорил о развитии науки и новых рабочих местах!

Я, конечно, среди них затерялся полностью. Но, по счастью, мне пришли совершенно уничтожающие вопросы из зала, наглые и запредельно издевательские. И в ответах на них я переиграл всех.

Вопросы действительно были жуткие: про воровство, про спекуляцию и даже про мою национальность. Мол, какое право вы имеете, господин Тарасов, армянин по паспорту, представлять российский регион в Верховном Совете?

У меня в памяти почему-то возникла фраза Томаса Манна, и я ответил:

– Знаменитый немецкий писатель Томас Манн когда-то сказал: «Немец – это мое прозвище, имя мое – человек!» Вот вам ответ про мою национальность!

Меня спросили:

– А что вы будете делать в Верховном Совете, Артем Михайлович, вы же кооператор и ничего не понимаете в политике?

На это я ответил так:

– В отличие от всех других кандидатов, которые сидят за моей спиной, знаете что я там буду делать? Я там – не буду бояться! И если министр дурак, то я так и скажу: «Министр, вы дурак!» И когда этот министр захочет выбросить наши народные деньги на ветер, я единственный, кто сможет этому противостоять, поскольку независим от власти и не работаю на государственной службе!..

После гладких райкомовских обещаний это произвело на зал потрясающий эффект – примерно такой же, как байка кандидата Николаева про его сон. В результате нас с ним и выбрали.

Когда подсчитали голоса, организаторы собрания переполошились. Не выбрать заместителя министра обороны и летчика-космонавта было непозволительно! Очевидно, срочно связались с ЦК КПСС по телефону и там им посоветовали: выдвигайте четверых, потом уже в процессе выборов разберемся!

Так и сделали. Мы четверо были допущены к первому этапу выборов, и на следующий день нам выдали мандаты кандидатов в народные депутаты СССР.

Началась предвыборная гонка. Я заинтересовался Николаевым – действительно очень любопытная личность! Простачок мужичок был совсем не таким сельским жителем, каким выставлял себя на людях! Он, оказывается, окончил физтех, кандидат физико-математических наук, член горкома КПСС Калуги и член обкома КПСС Калужской области, председатель очень бедного колхоза, где он почти не бывал.

Николаев гениально играл роль своего парня из народа, которому еще и сны какие-то снятся. У него была четко отрежиссированная стратегия выигрыша: он же наш, он же в сапогах и ватнике, неужели мы его не выберем! Чего нам ждать от этих, из Москвы?

Обо мне вспомнили в «верхах» не сразу, но потом прислали прямое указание из ЦК КПСС – No СС-360. Я его потом видел собственными глазами. В письме под грифом «совершенно секретно» было сказано: сделать все, чтобы Тарасов ни в коем случае не появился в Кремле. Это было руководство к действию не только партийным и государственным органам, но и всем районным отделам КГБ.

Помню, на одной из встреч с избирателями в Брянске меня пригласили на стадион, где играла местная команда. Я, естественно, сел среди простых зрителей, но секретарь обкома в замешательстве распорядился: раз уж Тарасов – кандидат в депутаты – на стадионе, пусть зайдет в нашу ложу.

Когда я поднялся туда, мне все стало ясно. Эта была ложа императора. Там рядом с партийным секретарем смотрели футбол председатель местного КГБ, председатель ОБХСС, начальник городской милиции, председатели горисполкома и облисполкома, самый главный местный судья и главный редактор местной газеты. Весь комплект власти в едином порыве болел за местную команду, попивая пиво и закусывая бутербродами с черной икрой. Мне стало совершенно не по себе. Я вышел через несколько минут и сел среди зрителей на трибуне.

Понятно, эти люди встречались не только на стадионе. Они вместе ходили в баню, в концерты и на спектакли местного театра, выезжали на пикники, на охоту и рыбалку. Секретарь обкома партии был местным сиятельным князем, царем и в отдельных случаях богом. А его приближенные вассалы – полными хозяевами области. Мне разрешили войти в ложу, очевидно, чтобы те могли поближе рассмотреть непонятного кооператора, который появился в области и все время выступает, что-то говорит народу, развесил плакаты в разных местах. Неужели действительно хочет попасть во власть? Но кто ему позволит! Я был в их глазах выскочкой, без карьеры комсомольского деятеля, без партийного билета в кармане, практически в их понимании не человек, а так, некое существо мужского рода, место которому в толпе.

И то, что меня поддержали комсомольцы и молодежь, не укладывалось в их головах. А у меня оказалась самая активная выборная команда. В Смоленске, Брянске и в Калуге местные союзы кооператоров тоже подключились к моей кампании. На заборах появлялись листовки, в создании которых я никакого участия не принимал – я даже не знал, кто их печатал и где их клеили. И денег, конечно, мы не платили: кому тогда это могло прийти в голову – тратить деньги на избирательную кампанию? Практически все было бесплатно: и выделение залов для выступлений, и время на радио и телевидении.

Мы тратили деньги только на переезды и гостиницы, в которых меня селили в самые лучшие номера с какой-то непонятной скидкой, узнав, что я кандидат в народные депутаты СССР. Мы активно перемещались на машинах, и, покрывая огромную территорию трех областей, я иногда встречался с избирателями по шесть-восемь раз в день.

Иллюстрацией этих встреч может послужить один из эпизодов. Однажды в городе Кирове Калужской области я попал на чугунолитейный завод, прямо на их местное партийное собрание. Зал был полон рабочих, в основном женщин. Причем все они от грязи и сажи выглядели абсолютно как негритянки: черные лица, черные руки, черная одежда…

Там было очень тяжелое производство: они вручную выливали в формы расплавленный чугун и изготавливали ванны для обычных квартир. А потом так же вручную зачищали напильниками оставшиеся после литья дефекты. И вот эти черные женщины крыли матом секретаря парторганизации за то, что им урезали норму выдачи мыла: раньше выдавали один кусок мыла раз в две недели, а теперь – один раз в месяц…

Казалось, вот-вот начнется драка, работницы кинутся и разорвут секретаря на части. Мы сидели незамеченными в последнем ряду, я, как назло, был в свежей выглаженной рубашке, а рядом секретарь горкома – чисто выбритый и в светлом костюме. Оценив обстановку, мой сопровождающий предложил шепотом тихо встать и удалиться от греха подальше. Взял меня за руку и потянул к выходу.

Но, вместо того чтобы уйти, я громко выкрикнул из-за спин собравшихся:

– Я знаю, где ваше мыло!

Несчастные, злобные женщины обернулись, увидели меня в чистой рубашке и закричали:

– Это кто там такой чистенький нашелся! Наверно, из райкома. Моются нашим мылом… А ну давай, иди сюда!

И на авансцене я сказал:

– Вы ошибаетесь! Я не из райкома! Я ваш кандидат в народные депутаты СССР Артем Тарасов!

Зал умолк. Это было уже не первое мое выступление, и с каждым разом я все лучше и ярче представлял, о чем надо говорить, что хотят слышать люди и во что они хотят верить.

Чтобы понять, почему мы так бедно живем, я начал с рассказа о письме, которое получил от ткачихи с одной из ткацких фабрик округа. Она писала примерно следующее:

«Артем Михайлович, я вас просто ненавижу! Вы, кооператоры, получаете тысячи рублей в месяц. А я, простая ткачиха, честно работаю, и не меньше, а может быть и больше, чем вы, но получаю зарплату всего 120 рублей в месяц. Разве это справедливо? Как мне на это прожить с двумя-то детьми без отца!».

Я ответил этой женщине на ее письмо:

«Уважаемая Антонина Петровна! Вы, как я узнал, в день производите двести метров ткани, по цене 100 рублей за метр! Итого за месяц больше чем на 460000 рублей продукции, если исключить выходные дни. Платят вам в день всего 4 рубля. Куда же деваются остальные деньги? Ну, пусть часть из них идет на содержание армии, на оплату сырья, заработную плату начальников и аппарата КПСС, пусть еще на налоги всякие и на оплату издержек производства, допустим, уходит целых 150 рублей в день!…».

– Вот я и хочу вас спросить, – обратился я к женщинам в зале, – куда деваются остальные деньги в день, по праву принадлежащие этой ткачихе?

В зале не раздалось ни единого звука. Все с напряжением меня слушали.

– Вашей продукцией являются чугунные ванны, которые за рубежом стоят на валюту по сто, а то и по двести долларов за штуку! Вы их выпускаете сотнями штук. Почему же вам платят копейки, которых не хватает на жизнь? Я отвечу вам на эти вопросы. Ваши законные деньги уходят в полное распоряжение центральной власти! И там они могут делать с ними все, что вздумается, совершенно безо всякой ответственности! Такая у нас система. Захочет министр оплатить поворот сибирских рек – пожалуйста, захочет построить никому не нужный БАМ – сколько угодно, оказать валютную помощь коммунистической партии на Кубе – нет вопросов! Так вот, пока вашими законно заработанными деньгами будут распоряжаться другие люди, не будет у нас ни мыла, ни сахара, ни колбасы!

Опять я вспомнил про колбасу, которая была совершенно «убийственной» темой.

– Вот я и предлагаю: освободить труд от государственной опеки! Тогда люди смогут заработать деньги. Появятся спрос и возможность производить нужные товары. Не будет никаких очередей! И никакого распределения дефицита.

В зале воцарилась абсолютная тишина, меня слушали с огромным интересом. А кончилось все тем, что женщины бросились меня обнимать:

– Родненький ты наш, мы всю свою родню, всех знакомых поднимем за тебя голосовать, ты только победи на выборах. Одна только надежда!

Я ушел весь в черных пятнах от их объятий, но сияющий от успеха. Это было по-настоящему здорово…

В целом моя предвыборная кампания не была бы такой успешной, если бы я неожиданно не встретился в Москве с доктором наук профессором Кедровым. Когда речь зашла о выборах, профессор предложил:

– Артем Михайлович, давайте я расскажу вам, как должно быть устроено наше государство, чтобы людям жилось хорошо. Это может стать вашей предвыборной платформой, и тогда вы сразу обретете ясную государственную позицию…

До сих пор я вспоминаю рассказ профессора Кедрова. Он нарисовал мне простую и понятную картину устройства общества, которая до сих пор нигде не внедрена. У нас в России мы несколько раз имели шанс ею воспользоваться, когда менялась власть на Горбачева, на Ельцина и на Путина. Я каждый раз пытался донести это предложение до властных структур, но меня никто не слышал и не хотел услышать.

Ну что же, все равно программа профессора Кедрова обеспечила мне действительно сильную позицию на всех выборах, в которых я участвовал. Развивая ее и придавая ей современное звучание, я был абсолютно недосягаем для конкурентов. Потому что не просто критиковал, а говорил о конкретной системе, которая могла бы заменить существующую власть как на местах, так и в самом центре.

Профессор был математиком, поэтому излагал все с позиции своих знаний и специальности:

– Любая задача, если ее рассмотреть на системном уровне, представляет собой дерево, где каждая веточка – направление, в сумме с другими дающая решение основной задачи, которая есть ствол этого дерева. В Конституции Советского Союза записано, что главная задача нашего государства – удовлетворение растущих материальных и духовных потребностей советского гражданина. Значит, надо построить государство так, чтобы оно работало на выполнение этой главной задачи. И если выстроить систему управления соответствующим образом, несмотря на человеческий фактор, несмотря ни на какие трудности, задача будет решаться автоматически.

Кедров считал, что наше государство было устроено прямо противоположным образом и работало против удовлетворения потребностей его граждан. Чего стоило, например, распределение бюджета. Сто пятьдесят министерств, комитетов и ведомств в конце года делили все деньги в стране. Причем каждое министерство требовало денег раза в два больше, чем требовалось. Когда выделялась немного урезанная сумма, она все равно была сильно завышена. Потом бюджет распределялся по отраслевым предприятиям, а они тоже на всякий случай завышали свой бюджет…

Когда к концу года лишние деньги накапливались, их нужно было срочно тратить, чтобы отчитаться. Если вы получили деньги и не израсходовали их в конце года, вам в следующий раз срежут бюджет. Надо истратить все до копейки!

Подобный бред происходил по всей стране – и все из-за глупого распределения бюджета и нерациональной структуры власти.

– Разве существующая система может работать на то, чтобы удовлетворять мои растущие потребности? – риторически спрашивал профессор Кедров и сам же отвечал: – Конечно, нет! Хотя потребностей у меня всего девять, как у любого человека, будь то у нас или за рубежом! Вот послушайте: мне надо, чтобы я был защищен, накормлен, одет, получил жилье, имел работу, чтобы кто-то заботился о моем здоровье, дали возможность получить образование, помогли бы мне со стариками и с детьми и предоставили время для отдыха. Вот и все мои потребности. Посчитайте сами, сколько получается, – девять!

Профессор смотрел на меня поверх очков.

– Так вот, поскольку мне от власти больше ничего не надо, она и должна быть так организована, чтобы обеспечивать все мои потребности. Тогда я буду ее содержать на отчисления от своих заработков и радоваться ее деятельности, – продолжал профессор. – Значит, у нас должно остаться всего – сколько? – девять министерств. Больше никому не надо. Какие? Министерство защиты граждан, в котором будут сосредоточены и оборона, и силовые структуры, и экология – все они работают на одну мою потребность и меня защищают! Министерство еды, которому нужно отдать и производство, и торговлю, и транспорт, и сельское хозяйство – все, что имеет отношение к моему питанию. Министерство товаров народного потребления – его задача создать условия для обеспечения меня всем необходимым – от трусов до автомобиля. Министерство жилья – это понятно? Мне нет никакого дела до производства строительных материалов, краски, цемента и прочего. Все это должно быть сосредоточено в одних руках – в министерстве жилья. Министерство работы, министерство охраны здоровья, министерство образования, министерство социальной помощи и министерство досуга! Я ничего не забыл? Кажется, нет.

Когда я начал излагать своим избирателям программу Кедрова, то стал выигрывать буквально каждое выступление. Стало ясно, что чем больше у меня будет встреч в округах, тем ближе я буду к победе. Я не только не обходил острых углов, но и выбирал из всех вопросов, поступающих из зала, самые грязные и самые каверзные. Слухи обо мне разлетелись повсеместно. Вокруг моей персоны была такая шумиха, которую можно сравнить с описанной в рассказе Марка Твена. Помните рассказ, где герой собрался стать губернатором штата?

Конкуренты обвиняли его бог знает в каких прегрешениях, а на одном митинге на кандидата набросилась орава детей разных цветов кожи и национальности с криками: «Папа, папа!..».

Следом за каждым моим успешным выступлением в местной прессе обычно появлялись разгромные статьи. В одной газете написали, что я похож на Гитлера, потому что сею смуту и пробуждаю воинственность в сознании народа. В другой – что я похитил стеклоочистители с машины своего соперника кандидата Николаева. Тогда это было грозное обвинение.

Как-то раз «простачок» председатель колхоза Николаев, который не стеснялся пользоваться недозволенными приемами, проколол колеса своей машины. На следующий день вышла газета с сенсационной информацией: агитационная команда Тарасова проколола шины автомобиля Николаева и тем самым сорвала его встречу с избирателями!

После очередного выпада в мой адрес к редактору газеты «Вечерний Смоленск» зашел Дима, мой представитель в городе, и в сердцах сказал, что ему, редактору, и его детям потом будет очень стыдно за те гадости, которые он публикует о Тарасове. Редактор не замедлил сообщить читателям, что агитаторы Тарасова угрожают ему и его сыну расправой. А на следующий день после его выступления сын редактора был жесточайшим образом избит в подъезде собственного дома и попал в реанимацию. Это было уже серьезно. Так работал на мою дискредитацию местный КГБ. Совершенно ясно, кому была выгодна эта провокация: спровоцировав редактора на публикацию заведомой клеветы, органы для большей убедительности избили его сына.

Людям, которые помогали мне, тоже приходилось несладко.

К примеру, в смоленском театре тогда шла очень смешная абсурдистская пьеса о том, как по указанию партии и правительства передовики перестройки ринулись насильно приватизировать совхозы и переводить их в частные сельские хозяйства и фермы. Но морально устойчивые работники сельского хозяйства ушли в подполье бороться за то, чтобы остаться совхозами.

После спектакля режиссер-постановщик взял на себя смелость и разрешил мне выступить с речью перед зрителями прямо со сцены. Тема моего выступления оказалась настолько созвучной с иронией самой пьесы, что люди ушли с убеждением голосовать только за меня.

На следующий день уволили с работы режиссера и эту пьесу сняли из репертуара театра.

Летчики смоленского вертолетного отряда, проявив инициативу, разбросали над сельскими районами мои листовки. Как в военное время. Это была первая подобная акция со времен Отечественной войны. Ребят, конечно, лишили летных удостоверений и работы. За нарушения маршрута следования… И так повсюду и со всеми, кто пытался мне помогать.

От чисто физических действий, например, со стороны КГБ меня спасало только то, что среди высшего руководства, как ни странно, нашлись люди, которые положительно отреагировали на мою историю. Меня поддержал бывший глава КГБ Чебриков, который в тот момент, к несчастью, был уже заменен Крючковым. В одной региональной газете написали, что член Политбюро ЦК КПСС Егор Лигачев высказался в поддержку Тарасова, потому что у него самого сын-кооператор. И это была правда.

И пронесся слух о Лигачеве и Тарасове.

На каждой встрече мне обязательно задавали примерно такие вопросы:

«Какую зарплату получает сын Лигачева в вашем кооперативе? Какие родственные отношения связывают вас с Лигачевым? А правда, что сын Лигачева женат на вашей родственнице?» Подобные записки преследовали меня. Чтобы не допустить меня к победе на выборах, их посылали специально подготовленные люди, присутствовавшие на моих выступлениях.

Узнавали мой маршрут, ну, предположим, я еду в Вязьму. Туда направлялся специальный человек из горкома и самовольно изменял время встречи, например переносил на более ранний час. Получалось, что мы приезжали на два часа позже, чем указано в объявлении, и уже никого не заставали. Народ расходился по домам.

Было множество незабываемых встреч и эпизодов в той предвыборной кампании. Впервые в послереволюционной истории СССР мы действительно вели настоящую пропагандистскую работу не по указу власти, а вопреки ее воле. Мы выступали прямо у ворот заводов и фабрик, когда народ выходил со смены, поскольку внутрь предприятий нас под разными предлогами не пускали. Я ощущал себя в тот момент первым революционером или декабристом и понимал, что за это романтическое и упоительное чувство и за веру можно было пойти на плаху.

Один из эпизодов, который всплывает сейчас в памяти, произошел в Брянске. В городском парке была намечена встреча с избирателями, которую поддержала местная организация партии «зеленых». Они предложили мне выступить с открытой сцены в парке, а сами обещали собрать народ и развесить объявления о встрече по дворам. Они предрекали большое количество народа и обязательный скандал.

– Вы только не волнуйтесь! У нас с местной властью всегда скандал. Это нормально, будет способствовать вашей популярности.

Действительно, к назначенному времени, несмотря на то что лил дождь, на открытой площадке парка собралось более тысячи человек. В репродукторах по обеим сторонам сцены играла музыка. Мне давно уже было пора начинать выступление, но, во-первых, отсутствовал микрофон, а во-вторых, динамики просто надрывались вальсами и маршами советских композиторов и никто не мог их выключить. Дело в том, что пульт находился в специальной комнатке за сценой, в которой забаррикадировался служащий парка, получивший строгое распоряжение не давать Тарасову выступать на сцене, поступившее от самого директора парка.

Когда попытки взлома обитой железом двери этой комнаты оказались тщетными, на сцену выбежал представитель партии «зеленых» Брянска и закричал:

– Мы не допустим произвола властей! Нам не дают встретиться с нашим кандидатом! НА ОБКОМ!

Казалось, собравшаяся толпа только этого призыва и ждала. Все, как по команде, развернулись и направились к выходу из парка, чтобы пикетировать обком коммунистической партии.

Не отдавая себе отчета в своих действиях, я выскочил на сцену и закричал:

– Остановитесь! Мне не надо микрофона! Я буду выступать без него!

Все остановились. На сцену поднялись двое молодых ребят, залезли под потолок сцены, сорвали оба динамика, бросив их на пол под бурные аплодисменты публики. И я стал выступать, форсируя голос, который звучал на весь парк.

А на следующий день в местных газетах появилась заметка о том, как Тарасов остановил в парке негодующую толпу, готовую идти и громить обком партии.

В то время еще не было даже понятия «рейтинг», и слова такого, пожалуй, никто в СССР не употреблял, но смысл этого был понятен в ЦК КПСС. Там все больше и больше нервничали, наблюдая за тем, как шансы на победу в выборах у меня с каждым днем росли. Это порождало все более строгие указания о недопущении меня во власть, которые по фельдъегерской почте рассылались руководителям районов и городов.

Когда подсчитали голоса, отданные за претендентов в первом туре, отрыв от остальных претендентов у меня и у председателя колхоза Николаева был настолько велик, что объявить о победе кого-то иного у администрации округа не хватило смелости и духу. Проиграли и генерал и космонавт.

За меня проголосовала основная масса населения крупных городов – Смоленска, Брянска и Калуги, но в сельских районах я очень сильно уступил Николаеву. Я вначале не мог понять, почему так получалось. Но потом мы во всем разобрались.

Если в городах еще не существовало системы подтасовки голосов на выборах с использованием административного ресурса, то в сельских районах все было легче. Поскольку Николаев был членом обкома партии, всем колхозам и совхозам была спущена директива: обеспечить его победу. Мы узнали, что в сельсоветах рядом с урной для голосования стояли представители руководства. Иногда и сам председатель колхоза, который проводил примерно такую беседу с голосовавшими гражданами прямо на участках в день выборов.

– Ну что, бабка Нюра, – говорил председатель крестьянке. – Если за Николаева проголосуешь, все будет нормально. Он наш, колхозный парень. А если за другого, комбикорма в этом году не получишь! Думай сама. Я не агитирую.

Когда стало ясно, что я все же прошел во второй тур выборов, передача «Взгляд» решила сделать сюжет обо мне как о кандидате в депутаты. Чтобы соблюсти паритет, взяли интервью и у Николаева. И вот опять, во второй раз, я попал в прямой эфир.

Не думая о последствиях, я откровенно рассказал обо всех нарушениях, которые были в первом туре выборов на местах. Такого в прямом эфире в то время советский народ никогда не слышал. Может быть, закрывшись на кухнях, люди и говорили о манипуляциях власти, оглядываясь то на холодильник, то на висевший репродуктор, но только шепотом. А я выдал громко, на весь эфир.

Я рассказал об информации, поступившей из сумасшедшего дома Брянской области, где все до одного триста пациентов проголосовали против меня. Директриса дома сама заполнила бюллетени и помогла пациентам опустить их в урну для голосования. Пациентка с диагнозом «шизофрения» написала мне недовольное письмо: у нее отняли бюллетень и вычеркнули мою фамилию. А Тарасов, писала мне эта больная женщина, «вполне нормальный человек, я слышала его по радио…».

Накануне дня голосования мы узнали, что в одну из школ Брянска каждый день насильно привозят на автобусах людей с разных предприятий и читают им лекцию на актуальнейшую тему: «Почему нельзя голосовать за Тарасова».

Мы поехали туда, тихонько вошли в зал и сели на последний ряд. Лектор, заместитель председателя брянского управления КГБ, говорил следующее:

– Тарасов – это представитель бандитских кругов, бывший спекулянт, теневик, миллионер, окружил себя вооруженной охраной и бандитами, которые никого к нему не допускают. Этот человек очень опасен, и, если он придет в ваш коллектив, я вам не советую с ним встречаться. Вы имеете все права отказать ему во встрече с работниками. Он антисоветчик, он тащит нас в капиталистический мир, где безработица, голод, негры, убийства и вообще сплошной криминал…

Для большей убедительности торжественно зачитывалось секретное письмо No СС-360, где ЦК КПСС указывал на недопустимость выбора в народные депутаты СССР Тарасова A.M. и призывал все партийные и профсоюзные органы проводить агитационную работу против меня на местах.

Лектор из КГБ, видимо, не знал меня в лицо, поскольку смотрел на меня спокойно, никак не выделяя из аудитории. Или он просто не мог предположить, что я приду на его лекцию, и счел меня человеком, похожим на кандидата Тарасова.

В самой середине лекции после прочтения письма ЦК КПСС я не выдержал, встал и, пройдя через весь зал, вышел прямо на сцену.

– Вы что, товарищ? – спросил меня лектор. – Вам что-нибудь нужно?

– Я – ваш кандидат в народные депутаты Артем Тарасов, – ответил я.

И тут произошла совершенно невероятная вещь: народ вскочил с мест и как по команде бросился к выходу. Люди были настолько запуганы, что боялись находиться рядом со мной в одном зале! Они давили друг друга, чтобы поскорее выбраться на улицу…

Горбачев сам тогда уже сильно боялся гласности, которую провозгласил. К этому времени появились первые выступления против него, и моментально выпустили закон, запрещающий публичную дискредитацию представителей власти. Если бы я просто рассказал эту историю по телевидению, меня могли бы обвинить в дискредитации и снять с выборов. Но не говорить об этом я не мог. Поэтому я нашел дипломатичный способ изложить случившееся и прямо с экрана обратился к председателю КГБ с таким заявлением:

«Поскольку ваш представитель, выступая с явной ложью против одного из кандидатов в народные депутаты, публично дискредитирует органы КГБ, а значит, органы власти, он по закону подлежит немедленному аресту. Товарищ Крючков, прошу вас принять меры и сообщить мне об этом».

Программу «Взгляд» вел журналист Мукусев. После эфира он схватился за голову руками, ужасно разволновался и сказал, что «Взгляд» теперь точно закроют…

«Взгляд», слава богу, никто не закрыл, а вот я впервые обнаружил за собой «наружку». Потом за мной уже следили повсюду и ночью, и днем. Зато мое выступление произвело сильное впечатление на зрителей, и, когда я снова приехал в Брянск, мне для выступления тут же распахнули двери центрального Дворца культуры, хотя раньше ограничивались гораздо менее престижными площадками.

В тот день в Брянске ко мне подошла незнакомая женщина и передала пачку бюллетеней первого тура голосования. Во всех бюллетенях голосовали за меня. Предстоял второй тур, и меня, естественно, заинтересовало, как к ней попали бюллетени проголосовавших за меня в первом туре избирателей. Разве они могли оказаться у кого-либо в руках? Они должны были находиться в хранилище окружной избирательной комиссии, подсчитанными и опечатанными.

– Артем Михайлович, я смогла украдкой их достать из мешков с бюллетенями, которые жгли на костре. Там все бюллетени были за вас. Их сжигали ночью после голосования, прямо во дворе нашего дома, который напротив районной избирательной комиссии, – сказала женщина.

Вот это да! Еще не были изобретены изощренные методы подтасовки результатов выборов, которые применяются сегодня. И поступали просто: высыпали все бюллетени за того кандидата, который не должен был победить, уничтожали их, а затем засыпали нужные, которые сами же и готовили. На случай пересчета количество проголосовавших граждан по участкам совпадало с точностью до одного человека.

Я взял бюллетени, которые не успели сжечь, вернулся в Москву и снова попытался попасть на передачу «Взгляд». Программу вел Влад Листьев. Я его вызвал прямо из студии во время эфира и попросил несколько секунд, чтобы показать вещественные доказательства фальсификации выборов. Но на телевидении еще не утихли страсти после моего скандального обращения к председателю КГБ, Мукусева действительно вызывали куда-то с объяснениями, и Влад мне отказал…

Впоследствии мы вспоминали с ним об этом случае, уже в 1995 году, когда Влад Листьев был в зените славы и только что стал генеральным директором Центрального телевидения. Мы разговорились в вестибюле банка «Столичный» после встречи Влада с банкирами. Это было, по-моему, в двадцатых числах февраля. За девять дней до убийства Листьева в подъезде собственного дома двумя выстрелами в спину. Вот такая судьба…

А тогда, в 1989 году, второй тур выборов выиграл член обкома компартии Калужской области, председатель отстающего колхоза Николаев. А я, победив с огромным преимуществом в Брянске (70 процентов), в Смоленске и Калуге, суммарно проиграл выборы из-за подтасовки результатов в районах.

Странным образом, но после поражения у меня осталось прекрасное чувство удовлетворения. Мне довелось впервые самому испытать, что такое быть публичным политиком: я срывал аплодисменты, самозабвенно рассказывал, как можно изменить страну, отвечал на вопросы и получал колоссальный заряд энергии после каждого выступления. Наверное, это свойство моего организма.

Конечно, мне явно не хватало опыта и знания азов политической борьбы. Как-то раз ко мне подошел человек и представился имиджмейкером из Германии. Сейчас это одна из самых популярных профессий в России, а в то время никто не знал, что это такое. Он познакомил меня с тремя основными способами предвыборной борьбы: позитивным, негативным и самым действенным – негативно-позитивным.

Выяснилось, что я пользовался только первым способом, а позитивная борьба далеко не самая эффективная. Людям гораздо интереснее, когда кандидат находится в оппозиции к своим соперникам и постоянно против кого-то выступает. При этом совершенно необязательно говорить о себе и своих взглядах, надо методично уничтожать противника, показывая людям, насколько вы его превосходите. Он также рассказал мне о «черном пиаре», что произвело на меня неизгладимое впечатление. Я понял наконец, зачем соперники пытались меня так унижать и обманывали людей. Это было частью предвыборной технологии. К сожалению, было уже поздно что-либо менять в тактике борьбы.

Я действительно тогда совершенно не интересовался выступлениями конкурентов и не упоминал о них на своих встречах с избирателями, хотя тот же Николаев постоянно стегал меня как кооператора. Эти грамотные советы мне в конечном счете помогли, но уже на других выборах.

Во время же той, первой кампании только официально было зарегистрировано сто пятьдесят нарушений закона. Мои интересы пытался отстаивать в Верховном Совете известный русский богатырь, депутат Дикуль. На съезде народных депутатов он прямо из зала обратился к Горбачеву и потребовал проверить все нарушения закона. Проверку поручили провести председателю Центральной избирательной комиссии Гидаспову, и он сделал такое заключение. К сожалению, нарушения имели место, но не могли существенно повлиять на результаты голосования. Так как их было всего сто пятьдесят, а участков на территории несколько тысяч. Так Николаев стал народным депутатом СССР, а я – нет…

Кстати, много позже я как-то встретил первого секретаря брянского обкома КПСС. Того самого, с которым был в ложе стадиона на футболе. Я подошел к нему и говорю:

– Зачем вы сфальсифицировали выборы?

На что он, не возражая, ответил:

– А что же ты ко мне не пришел тогда? Выступал где-то, по деревням мотался. Мы бы с тобой посидели в кабинете, выпили водочки, поговорили, может, я бы и склонился на твою сторону. Ведь мужик ты умный, понимающий… Николаев – он ведь из райкомов и обкомов не вылезал. Вот где надо было агитацию проводить! А ты все на людях. Глупо.

* * *

К осени 89-го года я был отстранен от своего бизнеса, на мне висели огромные долги и около 50-60 арбитражных исков. Часть исков мы закрыли за счет экспорта тоссола из Могилева, отдав долг компьютерами. Но это была капля в море – и в любой момент меня могли и посадить в тюрьму, и даже подвести под расстрел.

Тем не менее меня избрали в конце лета вице-президентом Союза кооператоров СССР, и я активно работал в союзе. Мы очень близко сошлись тогда с академиком Тихоновым. Союз кооператоров превратился в творческую лабораторию, там собиралось огромное количество людей. Кооператоры приходили со своими проблемами, и мы помогали их решать. К нам стекался огромный поток информации, поэтому учрежденная нами газета «Коммерсантъ» была нарасхват: весь тираж с первых же дней раскупался, и шла активная на нее подписка…

А в октябре произошло примечательное событие – первая за семидесятилетнюю историю Советского Союза забастовка шахтеров в Воркуте. Люди еще как-то мирились с тем, что в магазинах пропали мыло, мясо и все остальные продукты, но исчезновение сигарет в Воркуте повергло всех в ужас, и шахтеры забастовали. Причем одним из требований забастовочного комитета было запретить кооперативы, которые, по их мнению, были виноваты во всем. Эту дезинформацию шахтерам, видимо, очень искусно подкинули идеологи из ЦК КПСС. Создавали «образ врага».

Тихонов тогда предложил:

– Артем Михайлович, нам надо срочно реагировать! Надо поехать в Воркуту и поговорить с шахтерами.

Реализуя план, мы сначала прилетели в город Сыктывкар, столицу Республики Коми, встретились с секретарем обкома партии Юрием Спиридоновым и предложили ему очень интересный проект: выступить с инициативой и объявить Республику Коми зоной свободной кооперации.

Коми мы выбрали потому, что это был богатый регион и нам не понадобилось бы ни копейки из государственного бюджета. Только за счет грамотного освоения ресурсов мы готовы были построить Гонконг в Коми за несколько лет. Предложение тогда было достаточно обоснованным. Я заплатил собственные, и немалые, деньги, чтобы немецкие экономисты сделали нам обоснование проекта. Спиридонову он очень понравился, и, воодушевленные, мы поехали на север республики, к шахтерам в Воркуту.

Там мы, естественно, спустились в Воргашорскую шахту и выступили сначала на митинге прямо в забое, а потом во Дворце культуры. Объяснили шахтерам, что не кооператоры виноваты в их бедах, а разрушенная система планового хозяйства. Ее нужно срочно восстановить, что уже практически невозможно, или заменить рыночной экономикой. Тогда на каждом углу будут сигареты и колбаса. Тихонов призвал шахтеров прекратить забастовку, начать работу и заменить политические требования – смены власти в Воркуте – на экономические – поддержать нашу идею о зоне свободной кооперации и частной собственности в Коми.

В то время общественность еще избегала слова «рынок», которое носило позорный, криминальный оттенок. Но люди нас поняли, и стачечный комитет подписал с нами протокол о том, что больше не имеет претензий к кооператорам. В нем говорилось, что шахтеров просто обманула администрация, которая пыталась сконцентрировать внимание забастовщиков на вымышленных врагах, что шахтеры устанавливают с кооператорами тесный контакт и готовы поддержать идею создания свободной экономической зоны в Республике Коми…

В тот же день нас призвали в воркутинский горком партии. Секретарь горкома выглядел очень довольным и веселым, но в его кабинете сидел еще один человек. Когда он говорил, шевелились только губы, а глаза, не моргая, смотрели в сторону – ну просто не лицо, а маска! Никаких признаков наличия мускулов и каких-либо эмоций.

Эта маска, обращаясь ко мне, сказала:

– Вы подняли шахтеров на забастовку и будете за это отвечать!

– Кто это, мы? – удивился я. – Да кто вы такой, чтобы мне угрожать? Я вице-президент Союза кооператоров СССР, а Владимир Александрович Тихонов – президент, академик и, между прочим, депутат Верховного Совета СССР!

– Да, у Тихонова есть иммунитет. Пока… А тебя нужно арестовать.

– Ну ты и наглец, приятель! – заявил я незнакомцу тоже на «ты». – Меня многие хотели арестовать, но пока не удалось, руки коротки!

Я и понятия не имел, с кем тогда разговаривал. Обстановку разрядил секретарь горкома, предложив чаю. Возмущенный поведением этого типа, я вышел в приемную, оставив Тихонова в кабинете пить чай.

Только в поезде, обратно по дороге в Сыктывкар, Тихонов сказал мне, что я разговаривал с заместителем генерального прокурора СССР Батурлиным, специально направленным по приказу Горбачева в Воркуту из Москвы на подавление забастовки. Одно его личное распоряжение, и мой арест был бы неминуем. Оставшись в кабинете, Тихонов с трудом спас меня от ордера воркутинской прокуратуры на мой немедленный арест, который собирался тут же выписать Батурлин.

«Чему так радовался секретарь горкома?» – думал я в купе поезда и не находил ответа. Возможность оказаться в воркутинской тюрьме, которая чудом меня миновала, все еще казалась мне нереальной, и я не придал этому большого значения.

Вернувшись в Сыктывкар, мы поняли, что произошло нечто серьезное.

Увидев нас, Спиридонов пришел в ярость и закричал, обращаясь непосредственно ко мне:

– Чтобы ноги вашей больше не было на территории Коми, чтобы вы и думать забыли про всякие там свободные зоны! Уезжайте немедленно, иначе я приму самые жесткие меры!

Нападать на Тихонова было неудобно, все же депутат Верховного Совета СССР, убеленный сединами академик, поэтому все шишки посыпались на меня. Спиридонов поносил меня публично на заседании руководства Республики Коми в обкоме партии, куда мы пришли поблагодарить его за оказанное содействие.

После такого приема мы спешно уехали в Москву. Тихонов нервничал, но сам не мог понять, что же произошло.

Все выяснилось только спустя некоторое время. Оказывается, секретарь воркутинского горкома партии вместе с заместителем генерального прокурора СССР Батурлиным безуспешно пытались остановить забастовку шахтеров. Еще немного времени, и на них бы обрушился гнев ЦК КПСС, грозивший отставкой и понижением в должности. И в этот момент как раз приехали мы с Тихоновым. Довольный секретарь горкома сразу же после нашего отъезда отправил в ЦК КПСС сообщение, дескать, забастовка была остановлена, но приехали Тихонов и Тарасов и вновь спровоцировали ее продолжение. Извините, дескать, не наша вина.

Горбачев тут же сам позвонил Спиридонову в Коми и пятнадцать минут, не давая слова вставить, обливал того грязью и сыпал всяческими оскорблениями. Грозил страшными карами за то, что Спиридонов позволил нам встретиться с шахтерами. И вот буквально через полчаса после окончания этого телефонного разговора появляемся мы с Тихоновым, как говорится, в белых рубашках. Реакция Спиридонова становилась вполне понятной и объяснимой.

По возвращении в Москву вопрос о моем аресте был сразу поставлен в Генеральной прокуратуре. Но, поскольку оставались уже считанные недели до первых арбитражей, в прокуратуре, как я узнал позже, никаких действий против меня решили не предпринимать. Все равно, по их мнению, меня ожидала тюрьма после решения арбитража о долгах кооператива «Техника». «Тогда и посадим», – подумали там.

С академиком Тихоновым решено было разобраться прямо на Политбюро ЦК КПСС. Эту историю позже рассказал мне член тогдашнего Политбюро Александр Яковлев. Вопрос докладывал премьер-министр СССР Николай Рыжков. Он предложил исключить из членов КПСС академика Тихонова, который тем самым терял возможность оставаться народным депутатом СССР, так как прошел на выборах по спискам Академии наук. После исключения из партии Академия наук должна была лишить Тихонова звания академика как подстрекателя к противоправным действиям против власти.

После Рыжкова выступил председатель КГБ Крючков. Он зачитал выдержки из речи Тихонова перед шахтерами, в которой Владимир Александрович якобы призывал всех к продолжению забастовки. Самые страшные призывы, чуть ли не к прямому свержению Горбачева, приписывались мне, поскольку я тоже выступал перед шахтерами. Это были главные доказательства того, что прекращенную забастовку вновь спровоцировали Тихонов и Тарасов.

Горбачев чувствовал себя неудобно, волновался, но сказал:

– Вопрос ясен, есть еще желающие выступить или ставим на голосование?

Чем бы закончилось это голосование, всем было понятно заранее. Но в самый решающий момент слово взял Александр Николаевич Яковлев и поинтересовался, когда и кем были застенографированы выступления Тихонова и Тарасова в воркутинской шахте. Оказалось, что в руках Крючкова не стенограмма, а всего лишь интерпретация наших слов, причем нами не подписанная, а значит, не имеющая документального подтверждения. Магнитофонной записи наших выступлений, которыми поинтересовался Яковлев, также не существовало.

Не ожидавший такого поворота событий, Горбачев, как всегда, моментально решил уйти в кусты и произнес:

– Что же это получается, товарищи, почему вы неподготовленные вопросы выносите на Политбюро?

Вопрос был снят с повестки дня, как неподготовленный. Я потом только выяснил, что Александр Яковлев и Владимир Тихонов были друзьями еще со студенческой скамьи.

Через много лет после описанных выше событий я оказался в гостях у Александра Яковлева, бывшего тогда директором ОРТ. Мы сидели на кухне за чашкой чая, и я спросил: «Что же все-таки за человек Михаил Сергеевич Горбачев?» И Яковлев для иллюстрации поведал мне одну историю, которая не требовала комментариев.

Став президентом СССР, Горбачев вызвал Яковлева и сообщил, что хочет назначить его своим вице-президентом. Яковлев отказался. Горбачев вызвал его во второй раз – опять отказ. В третий – та же реакция. В конце концов, обвинив Яковлева в том, что он не поддерживает перестройку и боится ответственности, Михаил Сергеевич добился его согласия.

Александр Николаевич срочно написал текст своего доклада в качестве вице-президента, потому что утверждать его кандидатуру должен был съезд народных депутатов. Наступил назначенный день съезда. Горбачев объявил, что хочет представить всей стране и съезду кандидатуру вице-президента Советского Союза и дать ему слово для выступления.

Яковлев сидел вдалеке от президиума съезда, поэтому при этих словах он поднялся с места, вышел в проход и направился к трибуне. Но когда до ступенек, ведущих на сцену, оставалось метров десять, Горбачев вдруг объявил:

– Слово для выступления предоставляется кандидату в вице-президенты СССР товарищу Геннадию Ивановичу Янаеву!

Александр Николаевич так и застыл на месте, не зная, что делать. Делегаты съезда единодушно хлопали Янаеву, который, обогнув Яковлева, прошел на сцену и встал на трибуне. Пришлось задом пятиться на свое место в зале.

– У меня до сих пор хранится экземпляр этого доклада! – сказал Яковлев и продолжил: – А потом, конечно, я его спросил: Михаил Сергеевич, как же это так? Четыре раза ты меня уговаривал согласиться на эту должность, а потом, не предупредив, так подставил перед съездом! Зачем это тебе было надо?

Горбачев не моргнув глазом ответил, что это не он, а Политбюро в последний момент отказалось поддержать кандидатуру Яковлева, а он замотался и не успел его предупредить. Смех, да и только! Но таков уж он был по своей натуре, наш Михаил Сергеевич Горбачев.

* * *

Мои встречи с шахтерами в Воркуте и со Спиридоновым в Сыктывкаре имели неожиданное продолжение.

Оказалось, что одного из депутатов Верховного Совета СССР, как раз от Республики Коми, назначили на работу в правительство СССР, и, таким образом, в ноябре 1989 года были объявлены дополнительные выборы на эту депутатскую вакансию. Шахтеры, помнившие наш приезд к ним и возмущенные его лживой трактовкой в прессе, выдвинули меня кандидатом в народные депутаты СССР от Республики Коми. Мне предстояло срочно выехать в город Ухту для встречи с избирателями.

После консультации с академиком Тихоновым, когда он твердо посоветовал мне ехать туда немедленно, я собрал вещи и вновь отправился в Республику Коми. Ухтинские шахтеры встречали меня на вокзале с оркестром, местные газеты взорвались сообщением о моем приезде. Эту новость объявили по Центральному телевидению и по радио. Были запланированы многочисленные встречи с избирателями в Ухте, Воркуте и Сыктывкаре, и я понимал, что шансы мои победить были очень высоки. Я обладал нерастраченным опытом борьбы в Смоленском округе, знал уже теорию и практику участия в выборных баталиях, у меня были прекрасные экономическая и политическая платформы и огромная поддержка по всей стране, как у популярного публичного человека.

Приехав в Ухту, я по ходу узнал, что главным моим соперником на выборах стал первый секретарь коммунистической партии республики Юрий Спиридонов, тот самый, который запретил мне появляться на территории Коми! Это был убийственный поворот судьбы!

В гостинице меня ждала конфиденциальная бумага. Это было лаконичное письмо, подписанное самим Спиридоновым, который приглашал к нему на встречу в Сыктывкар завтра в одиннадцать часов утра.

Мне вспомнился разговор с партийным секретарем из Брянска: «… посидели бы в кабинете, выпили водочки, поговорили…», и я решил к Спиридонову поехать. Поезд до Сыктывкара был ночью, поэтому утром ровно в назначенное время я поднялся на второй этаж и вошел в приемную первого секретаря Ю.А. Спиридонова.

Юрий Алексеевич начал разговор с извинений. Он рассказал про звонок Горбачева и какими словами тот его крыл за наше посещение республики, про его шоковое состояние и невозможность что-либо возразить. Он вдруг заявил, что ему после этого было ужасно стыдно за слова, которые были сказаны им в мой адрес, ему и сейчас стыдно, и он просит меня его простить.

Потом он перешел к теме выборов и сообщил, что, по его прогнозу, я, скорее всего, одержу на этих выборах победу. Время такое, что власти больше не доверяют, шахтеры только что приостановили забастовку, их поддерживало все население Коми, а я – выдвиженец от них, следовательно, мои шансы намного выше, чем его собственные.

– Согласись, что для тебя эти выборы – занимательная игра. Может быть, просто желание доказать себе, на что ты способен, – говорил Спиридонов. – А для меня это важнейшее условие продолжения моей жизни. Если я не стану депутатом СССР, тогда меня сместят с моего поста. Ты же понимаешь, что по национальности я не принадлежу к угорским народам. Поэтому в случае проигрыша я лишусь всего, что имею, и мне придется даже уехать из республики. Для меня это означает крах всей моей жизни и карьеры.

Поворот разговора оказался для меня неожиданным. До встречи со Спиридоновым я был настроен агрессивно и готовился к борьбе.

– В общем, я прошу тебя снять свою кандидатуру и в этих выборах не участвовать, – продолжал Спиридонов. – Если ты согласишься на мои условия, я обещаю тебе вернуться к прежним идеям о свободной зоне кооперации в Коми. Я тогда буду недосягаем даже для Горбачева и смогу свободно вам помогать. Вот и все, что я хотел сказать. Решение принимать тебе самому. Я тебя не тороплю, иди и подумай. Еще раз извини, если что не так.

Понятно, что Спиридонов предложил мне джентльменское соглашение. Я еще раз обдумал состоявшийся разговор. Итак, я уступаю ему дорогу, он становится депутатом Верховного Совета, автоматически остается первым секретарем обкома КПСС и осуществляет нашу идею свободной экономической зоны в Коми, которую искренне поддерживает. Никаких угроз, запретов и ультиматумов при этом с его стороны не прозвучало, разговор был дружеским и предельно откровенным.

Уже в гостинице перед моим мысленным взором предстала огромная, совершенно необъятная территория Республики Коми, размером почти с Францию, которую мне предстояло исколесить в сумасшедшие декабрьские морозы, агитировать, бороться, отвечать на вопросы. А ведь Спиридонов был там главой уже много лет. И, каким бы он ни был благородным человеком, исключить активные провокации с разных сторон от его сторонников на местах было невозможно. Я мог запросто не выжить в этой ситуации, и где-нибудь нашли бы мой замерзший труп.

На самом деле меня в то время больше всего интересовали цели кооперативного движения, а не политика как таковая. Возможность работать на этой богатой земле без запретов и контроля со стороны коммунистической власти, свободно трудиться и добиваться результатов, строить процветающую жизнь была более привлекательной, чем сомнительная победа на выборах. В случае моего согласия все это нам обещали, а в том, что Спиридонов победит любого из местных кандидатов, сомнений не было.

И я сделал выбор. Поскольку нельзя было отменить встречу с избирателями, мне пришлось снова поехать в Ухту и выступить там со своей предвыборной платформой. Потом поблагодарить всех за доверие и в завершение выступления снять публично свою кандидатуру в пользу Спиридонова, рассказав о нашей идее свободной экономической зоны, поддержанной им.

Юрий Спиридонов стал депутатом Верховного Совета СССР, а впоследствии и президентом Республики Коми в составе России. Идея свободной зоны кооперации так и не была реализована по некоторым объективным причинам: в связи с моей эмиграцией, смертью академика Тихонова и развалом Советского Союза.