Глава 7. ОТ СУДЬБЫ НЕ УЙДЕШЬ. НО МОЖНО УБЕЖАТЬ.

До конца августа 1991 года с момента моего отъезда в январе за мной неустанно следили специальные агенты СССР за границей. Слежка была открытой и наглой, без тени стеснения или намерения укрыться. Мне давали понять, что никаких вариантов исчезнуть из их поля зрения быть не может. Задействовали не только агентурные сети КГБ, но, как я узнал позже, и представителей военной разведки ГРУ СССР.

Я улетел в Ниццу, где меня встретил Павличенко. У него еще не было виллы, он жил на снятой квартире, и к нему вот-вот должна была приехать жена с двумя детьми.

Я остановился у него. Хотя квартира, машина и все остальное числилось за «Истоком», Павличенко, оценив ситуацию, моментально взял все бразды правления на себя. Прежде всего он овладел финансами: держал у себя пластиковую карточку «Истока» на свое имя, а мне такую сделать отказывался, говоря:

– Ну зачем тебе карта? У нас есть одна на двоих! Скажи, что тебе надо, и мы сразу все купим…

Он ездил на БМВ, а у меня с собой не было ни прав, ни своей машины.

Директорами французского «Истока» были его французские друзья, которых он назначил и которым платил зарплату.

Словом, моя жизнь во Франции оказалась под полным контролем.

Мне пришлось с первых дней включиться в активную работу. В компании «Марк Рич», естественно, узнали, что мы в бегах, и поэтому немедленно остановили все платежи по контракту. А я пытался выбить у них наши деньги. Моя деятельность была достаточно успешной, и деньги с огромным трудом, но все-таки попадали на французский счет «Истока». Хотя потребовалось посылать телеграммы с жалобой на действия английского офиса в Швейцарию, на имя самого Марка Рича. И только его личное вмешательство обеспечивало финансирование контракта по отгрузке.

Мы отгрузили двести тысяч тонн мазута и получили двадцать три с лишним миллиона долларов. Из них девять миллионов были недосягаемы, а еще три пришлось вернуть министру минеральных удобрений, к которому нагрянула проверка, и надо было его просто спасать от последствий той сделки по продаже долларов на рубли.

Он пришел ко мне незадолго до моего отлета из России и сказал:

– Артем, за мной следит КГБ, я попал в страшную историю, я в жутком состоянии. Мне нужно вернуть те три миллиона, проданные тебе. Они нужны мне обратно, и они нужны мне сегодня…

Я позвонил Павличенко в Монако и дал указание перевести три миллиона и спасти министра.

Но в итоге у нас с Павличенко в банке «Париба Монако» оставалось довольно много денег. И контракты с Марком Ричем продолжали действовать. Из России регулярно уходили танкеры, груженые нефтепродуктами.

Когда мы уехали, преследовать «Исток» стало незачем. Ему вернули изъятые бумаги и вещи, хотя, конечно, многие документы бесследно исчезли, например, наше «Положение об „Истоке“», по которому мы работали. Кроме того, из компьютеров были выломаны жесткие диски, со множеством писем и контрактов. Они вернулись полностью очищенные от информации.

«Исток» снова стал работать, и руководить им в Москве остался Ефим Поздняк, один из моих заместителей.

Да, еще важный момент в этой истории. Перед отъездом меня неожиданно вызвал генерал КГБ Стерлигов (который был, наверное, дальним родственником предпринимателя Германа Стерлигова, занимал в правительстве Силаева пост начальника хозяйственного управления и визировал российские лицензии на экспорт) и сказал:

– Артем Михалыч, я знаю, что с тобой творится, ты, конечно, вылезешь, мы тебя в обиду не дадим… Но верни мне все лицензии по программе «Урожай-90», на которых стоит моя виза.

Я все ему принес. Стерлигов порвал их на моих глазах. Но, видимо, у Поздняка остались какие-то копии этих лицензий, в том числе на нефтепродукты.

Уже в марте перед «Истоком» встала дилемма, о которой мы узнали в Ницце: продолжать ли «Истоку» участвовать в программе «Урожай» или нет?

Я знал, что генеральный прокурор СССР обратился с просьбой о снятии с меня иммунитета. Я видел, что в Ницце за Павличенко и за мной постоянно следят. И я понимал, что все это наверняка добром не кончится.

А Поздняк настаивал, чтобы мы продолжали программу – ему удалось перерегистрировать какие-то советские лицензии на российские или наоборот. Кроме того, министр сельского хозяйства Кулик, видя, что его положение становится все хуже и хуже, начал предлагать Поздняку реальные фонды – мазут, дизельное топливо, нефть…

– Вы получили деньги, срочно покупайте на них товары народного потребления и высылайте их в Россию! – требовал Поздняк.

Павличенко совсем этого не хотел: даже кратковременная задержка миллионов долларов на счетах давала большой процент прибыли. Эти проценты тогда вообще никого, кроме нас, не интересовали, а со ста миллионов долларов можно было получить десять процентов годовых непосредственно от банка.

Я был уставшим, замученным, психологически подавленным, да еще в полной финансовой зависимости от Павличенко…

И поэтому предложил ему:

– Давай сделаем расчет по мазутному контракту. Определим чистую прибыль, которую поделим пополам. И я ухожу, оставляя тебе «Исток», «Биту», всю деятельность в России, все имущество! Я хочу вообще уехать из Франции и жить в другой стране…

Павличенко быстро все прикинул, глазки у него забегали, и он сказал: «О'кей!» Когда мы все подсчитали, оказалось, что мне причитается пять миллионов. Забрать их как прибыль я не мог. Но, продолжая оставаться генеральным директором «Истока», я оформил эти пять миллионов долларов как инвестиции, и это решение я имел право принять самостоятельно, как генеральный директор.

Я написал протокол о том, что инвестирую пять миллионов в офшорную компанию, и ушел. На солидные проценты из этих денег я смог очень прилично жить, уехать из Франции и перебраться в Швейцарию…

А Павличенко стал выполнять программу «Урожай». Он закупил какую-то некачественную обувь и послал ее в Россию. Потом меня многие годы обвиняли и в этом, хотя я вообще ничего не знал об этой торговой сделке…

При расставании Павличенко поставил мне единственное условие.

– Уходишь – уходи, мы с тобой не имеем друг к другу претензий, – сказал он. – Но давай не будем сообщать в России, что ты ушел, – это сразу остановит всю работу. Я скажу, что ты просто перестал выходить на контакт.

– Да делай, что хочешь – ответил я.

Когда Поздняк в мае понял, что я уже ни в чем не участвую, а Павличенко взял бразды правления в свои руки, он прекратил отправлять деньги во французский «Исток», открыл свой собственный счет в Швеции и стал дальше проводить операции через него.

Поздняк умудрился завезти товаров в Россию на семьдесят два миллиона долларов, он не выполнил стомиллионное обязательство «Истока» в программе «Урожай-90» только потому, что в ноябре 91-го года после путча все выданные ранее российские лицензии были остановлены. Если бы Поздняку дали доработать до декабря, он выполнил бы нашу часть программы «Урожай-90», положенную «Истоку».

Но когда Гайдар пришел к власти и стал новым премьер-министром России, ему срочно понадобились громкие скандалы. Надо было искать крайних, чтобы на них свалить вину за тяжелейшее экономическое положение России.

Конечно, он вцепился в историю с «Истоком» и создал комиссию по расследованию выполнения программы «Урожай-90», тем более что меня лично он боялся, а мои рецепты реформирования экономики абсолютно не воспринимал. Эта комиссия написала отчет – он существует в уголовном деле, где было сказано: «Из 38 организаций, участвовавших в выполнении программы „Урожай-90“, только „Исток“ выполнил свои обязательства».

Таким образом, создать криминальную историю не получилось. И только потом, став депутатом Госдумы, я понял, почему эта история стала преподноситься как одно из самых громких преступлений в России.

Когда ко мне в руки попал проект бюджета России на 1994 год, я с удивлением обнаружил там строку о выделении пятисот миллионов рублей на погашение долгов по чекам «Урожай-90».

О каких долгах могла идти речь, когда чеки «Урожай-90» раздавали бесплатно? Они не были приравнены к деньгам, а давали лишь право отовариваться дефицитом, но за свои же собственные деньги! То есть никаких реальных убытков населению чеки «Урожай-90» не принесли!!! А тут на погашение убытков по программе выделялась такая сумма!

Я заинтересовался этим фактом откровенного воровства денег из бюджета России на оплату несуществующих долгов. Посмотрел бюджет 1993 года – там тоже было выделено пятьсот миллионов на погашение долгов, а в бюджете 1992 года – около миллиарда!

Вот так из года в год отдельной строкой шло выделение крупных сумм из бюджета, что, по сути, было очевидным отмыванием денег, которые благополучно уходили в чьи-то карманы.

Я выступил в Думе, и в бюджете 1995 года эту строчку исключили. Но после того, как меня не избрали в Госдуму в 1996 году, продолжилось выделение миллиардных сумм на погашение по долгам программы «Урожай-90» и, конечно, параллельно продолжилось расследование по уголовному делу «Истока»…

Куда шли эти деньги? На предвыборные кампании, на какие-то левые расходы? Это было прямое воровство средств из государственного бюджета. И для того, чтобы безнаказанно красть, им нужно было только одно – бесконечное уголовное дело. Чтобы объявить: «Идет уголовное дело по чекам „Урожая“, и, чтобы компенсировать потери колхозников, мы выделяем деньги…».

Сумма, которая была выплачена за все эти годы, начиная с Гайдара и кончая Черномырдиным, – пять-шесть миллиардов рублей, то есть порядка одного миллиарда долларов.

Эти деньги продолжали списывать и дальше. Если посмотреть бюджеты 1998 и 1999 годов, я уверен, вы найдете и там выделенные средства на погашение несуществующих убытков от программы «Урожай-90»…

На самом деле, о крупных аферах, которые произошли в период с 1991 года, можно рассказывать очень долго – я знаю многих участников и конкретные суммы. Эти аферы периода накопления начального капитала происходили во всех странах, но по масштабам Россия, конечно, была вне конкуренции…

Распрощавшись с Павличенко, я нелегально переехал в Швейцарию. Визы у меня не было, но я положил пять миллионов в швейцарский банк, менеджер которого жила в маленьком французском пригороде, а работала в Женеве. Так, кстати, там делают очень многие: во Франции недвижимость в два раза дешевле. Банкирша каждый день ездила туда и обратно, и, конечно, ее машину не проверяли. Она съездила за мной во Францию, посадила в машину, и я нелегально въехал в Швейцарию, имея российский паспорт с французской визой.

Она привезла меня в Женеву, и буквально через несколько дней я обнаружил, что за мной следят и здесь.

Помню, в резиденции Монблан, в которой я поселился, спускаюсь как-то на лифте, а в холле стоят двое русских и разговаривают: «Слушай, сегодня в Женеве хорошая погода, а вчера был дождь…» Ну что, думаю, бывает, хотя в то время русских за границей было мало. Возвращаюсь через некоторое время, на том же месте стоят двое других русских, и один говорит другому: «Ты знаешь, сегодня солнце, а вчера ведь шел дождь…».

Было одновременно очень страшно и забавно. Я выглянул из окна: смотрю, стоит машина с заведенным мотором, два человека сидят впереди. Потом она уехала, зато появилась другая, встала аккуратно на то же место, и опять два человека спереди сидят и мотор не глушат.

Я взял спиннинг, спустился, а тут мини-автобус подъехал, вышло еще несколько русских. Агентурная сеть! Я пошел с этой удочкой мимо них в магазин, купил себе парик, вышел на набережную. По городу за мной не следили. Тогда я поехал на вокзал, сел в поезд и уехал в город Фрибург в предгорьях Швейцарских Альп!

Поселился там в пятизвездочной гостинице, стал ходить на рыбалку – я же большой любитель этого занятия. Где-то на третий день захожу в лифт. Следом за мной – какой-то человек. И вдруг он обращается ко мне на «ты» и спрашивает по-русски: «Ну что, рыбу сегодня поймал?».

Девушка, которая работала в баре гостиницы, вызвала ночью такси, и я в чем был прыгнул в машину и уехал в другой город – Монтро, оставив ей сумму рассчитаться с гостиницей. Как в детективе или в фильме про Джеймса Бонда.

Таких историй со мной в Швейцарии было великое множество. Агенты КГБ мне всячески давали понять: нигде тебе от нас не укрыться. Когда поступит приказ, мы тебя сразу же арестуем.

Сделать это в Швейцарии было крайне просто: подкинуть мне в гостиничный номер пистолет или наркотики, а затем заявить анонимно в полицию. Меня тут же бы взяли, а потом появилась бы нужная шумиха: народный депутат России, сбежав из страны, пойман с поличным за хранение наркотиков и незаконного оружия. Да и из подброшенного оружия могли кого-то накануне убить… Русского эмигранта, например.

Но мне надо было что-то делать с документами. Нелегально оставаться в Швейцарии было весьма опасно. Один швейцарский адвокат состыковал меня с английской фирмой-посредником, которая продавала гражданство в странах, где существовали программы натурализации для привлечения инвесторов. Желающим получить гражданство надо было просто внести определенную сумму денег на государственный счет такой страны, и претенденту выдавали паспорт.

Я выбрал Доминиканскую Республику: размер инвестиций там был двадцать пять тысяч долларов. Приехал специальный представитель и привез паспорта мне и заодно Елене, моей секретарше, которую я решил вывезти из России.

Когда я уехал, Лена ушла с работы и жила на те деньги, которые я ей оставил. Друзья помогли ей получить визу в Швейцарию, чтобы она могла приехать ко мне…

А я думал, что делать дальше. В конечном итоге все мысли сводились к одной: я устал, я не хочу ничего делать, потому что абсолютно уверен, что Ельцину и российскому парламенту осталось доживать какие-то считанные дни…

Мне хотелось одного – забыть обо всем, уйти на пенсию и заняться хозяйством где-нибудь в Аргентине или Парагвае.

При этом я нисколько не сомневался, что не сегодня-завтра иммунитет будет с меня снят, меня арестуют здесь на следующий день, а потом посадят в «опечатанный» вагон и депортируют из страны.

Я ждал очень серьезных провокаций.

Но все же Бог миловал, и мне ничего не подбросили и даже не сообщили швейцарским властям, что я нелегально нахожусь в их стране. Теперь я понимаю, что так и было задумано. Все, что им было нужно, – знать, где я нахожусь, чтобы не упустить случая.

Они ждали момента, который был совершенно четко определен: 19 августа 1991 года. Они были уверены в успехе переворота. И тогда я был бы немедленно арестован. Мне потом говорили люди – защитники Белого дома во время путча, которые видели списки для немедленного ареста.

Моя фамилия стояла то ли восьмой, то ли девятой – после Ельцина, Силаева, Лужкова, Бочарова и еще нескольких человек…

Я был им нужен как знаковая фигура, чтобы судить в моем лице кооперацию в России как явление. Меня забрали бы как международного спекулянта, привезли в Москву и судили в закрытом процессе. Приписали бы, наверное, не только криминал в Швейцарии, но и участие в рэкете, а может, и шпионаж в пользу американского империализма.

И был бы желанный для Горбачева процесс «Об оскорблении чести и достоинства президента СССР», который бы я тоже проиграл.

Я абсолютно до сих пор уверен в том, что если бы государственный переворот в августе 1991 года удался, Горбачев через недельку вернулся бы из Фороса. Конечно, он был в курсе событий и в последний момент просто «кинул» своих подельников, отрекшись от них. Сам же переворот был сделан этими людьми также глупо и бездарно, как они прежде руководили страной.

Когда я смотрел по телевизору на дрожащие руки Янаева, якобы организатора переворота, то понимал, что он был всего лишь пешкой, которой Горбачев по недоразумению поручил заняться переворотом…

Но пока еще шел июнь 1991 года, и я мотался по городам Швейцарии, уходя на какое-то мгновение от слежки, которая сразу же возобновлялась. Швейцария сама по себе полицейское государство, уступающее в этом разве что Франции. Это не то место в мире, где можно от кого-либо укрыться. Только с деньгами Марка Рича это было бы возможно. Но моих скромных капиталов для этого явно не хватало.

Я ни с кем не выходил на контакт, и моя жизнь превратилась в постоянное слушание радио «Свобода» – психологически я не мог оторваться от России.

Даже когда в российских газетах появились сообщения о том, что я ранен в голову в Швейцарии, явно спровоцированные КГБ, я никак на это не отреагировал. Я действительно просто для всех исчез. Я не звонил ни Тихонову, ни Лене, потому что знал: их всех прослушивали.

* * *

Наконец Лена приехала. Ее встречал мой швейцарский адвокат. Первым делом пришлось выкинуть оба ее чемодана: там могли быть поставлены «жучки». Горными дорогами ее провезли во Фрибург, где я вновь находился, причем Лена даже не знала, кто и куда ее везет…

Так мое одиночество закончилось. Я был свободен, у меня были деньги – чуть меньше шести миллионов долларов. Я знал, что могу доказать в любом суде, что это деньги мои, они – прибыль частной французской компании «Исток», законно инвестированная в акции. И главное – я был наконец с Леной вместе, нормальная парочка из двух граждан Доминиканской Республики, которым разрешалось жить в Швейцарии безо всяких виз.

Лена до этого никогда не выезжала за границу. Тем не менее она оказалась гораздо более подготовленной к эмиграции, чем я. Она долгие годы читала заграничные модные журналы, хорошо знала английский язык и всегда была настроена к СССР по-диссидентски. Она всегда мечтала выйти замуж за кого-нибудь, кто работает за границей, а лучше за иностранца и уехать из Советского Союза. И для нее это была просто сказка, которая, как и положено, закончилась венским балом. Мы поехали в Вену, на очередной конгресс молодых миллионеров. И там во дворце нас принимал сам канцлер Отто Шульц!

А потом мы полетели в Лондон погостить у моего друга по Клубу молодых миллионеров, лорда Дэвида Беркера. Он рассказал мне, что, когда в газетах появилась информация, что меня преследуют, многие члены YPO договорились и стали каждый день звонить по телефону не только Лене, но и в разные правительственные организации, включая КГБ и МВД, – чтобы создалось впечатление, будто вся заграница интересуется Тарасовым. И если бы меня арестовали, на Западе, безусловно, профинансировали большую кампанию по моему освобождению. Мне, конечно, это было очень приятно слышать…

Однако нужно было решать, что делать дальше. Я позвонил еще одному своему другу, очень крупному фермеру из Аргентины, и он сказал, что мы можем приехать к нему на постоянное местожительство в Аргентину и что он будет нам очень рад.

Мы уже купили билеты, но жена Дэвида, которая подружилась с Леной, начала нас отговаривать. Она была недавно в Буэнос-Айресе и расписывала все в черных красках: мол, это страшное место, там у женщин сумочки вырывают прямо на улице…

В результате Лена заявила, что хочет не в Аргентину, а в любую цивилизованную страну. И мы стали думать, где взять такую цивилизованную страну, в которой бы меня не трогали.

К примеру, Франция была исключена: там оставался Павличенко, его «вели». И вообще официально я из Франции не уезжал, поэтому мог быть арестован за нарушение границы.

Тогда мы решили начать со Штатов. Поехали в посольство США в Лондоне, и, когда я сказал, что являюсь членом YPO, нам с Леной немедленно поставили многократные визы на десять лет вперед.

Это было замечательное путешествие! В Сан-Диего нас ждал мой друг Даг Манчестер. Мы поехали в Сан-Франциско, потом посетили Колорадо, Канзас, Флориду…

Вся Америка была перед нами, потому что в каждом штате, в каждом городе я мог набрать домашний телефон из своего каталога и позвонить еще одному члену Клуба молодых миллионеров. Все были к нашим услугам и счастливы с нами повидаться.

Наша поездка продолжалась до 19 августа – дня, когда случилась попытка переворота в России. Во мне неожиданно проснулись настолько сильные патриотические чувства, что я сказал Лене:

– Нам надо срочно все бросать и ехать в Европу! Купим большой дом – комнат на тридцать-сорок, чтобы принять беженцев, моих друзей с семьями…

Мы тут же рванули на юг Испании, сняли там самую большую виллу. И я договорился об аренде огромного трехэтажного дома неподалеку.

Испания в то время готовилась стать европейской Калифорнией и была застроена огромным количеством домов. Все они пустовали, ожидая будущих туристов. Поэтому их можно было снять очень дешево. Например, наша вилла – пять комнат с бассейном на самом берегу моря – стоила всего тысячу восемьсот долларов в месяц!

В те дни я круглосуточно смотрел телевизор и слушал радио, даже засыпал с наушниками. Уже потом я понял, что Горбачев сыграл огромную роль в этом перевороте, но сам остался чистым и в стороне.

И когда показали исторические кадры, как бедный, бледный, несчастный, закутанный в одеяло президент вернулся в Москву и заявил, что мы теперь будем делать новый Союз, я понял, что это конец и мне нельзя возвращаться в Москву ни в коем случае.

Я решил каким-то образом заявить свою позицию и отправил Ельцину письмо. Во-первых, я передавал ему замороженные девять миллионов долларов, оставшиеся в России на счетах «Истока». Просил разморозить их во Внешэкономбанке и использовать на строительство новой, независимой России.

Во-вторых, я попросил вывести меня из состава депутатского корпуса, поскольку искренне считал, что не имею морального права занимать место, на котором должен быть человек, защищавший Белый дом.

Я призвал последовать моему примеру всех депутатов, которых в этот момент в Белом доме не оказалось. Кроме того, я послал свой депутатский билет и значок. И в заключение написал: для меня возвращение в Россию невозможно, пока Горбачев является президентом Советского Союза. Он испортил мою судьбу и судьбы многих моих друзей…

Когда Ельцину доложили об этом письме, он сказал:

– Давайте не будем выносить сор из избы. Передайте Артему Михайловичу, что до конца года ничего рассматриваться не будет…

А потом вдруг выступил мой заместитель по «Истоку» с сенсационным заявлением: письмо написано не рукой Тарасова! И вообще есть сведения, что Тарасов убит спецслужбами в Швейцарии.

Кто пустил этот слух, не знаю. Филатов и Старовойтова сделали официальный запрос французскому и швейцарскому правительствам. Французы ответили, что Тарасов скрывается на территории их страны и официально никуда не выезжал.

Швейцарское правительство дало такой ответ: в принципе у нас один Тарасов регистрировался, но он доминиканец, а о русском Тарасове мы ничего не знаем.

А я в это время загорал в Испании…

Казалось бы, все прекрасно – мы решили просто отдохнуть на вилле, наслаждаясь природой и спокойствием. Море, солнце, рыбалка… Первую неделю мы были очень довольны.

Но скоро я понял, как трудно человеку без работы. Мы просыпались часов в девять утра, а в одиннадцать солнце уже палило страшным образом, начиналась сиеста. Все кругом вымирало! Люди расходились по домам, закрывались магазины, лавочки, ларьки… Лежать на солнце было невозможно, сидеть в тени на пляже жутко утомительно. И что делать?

Лена вышивала гобелены, а я брал удочку и шел ловить рыбу куда-нибудь под мост, в глубокую тень. И так каждый день!

Вечером мы отправлялись за покупками. Восторг перед западными магазинами быстро исчез, а вместе с ним и желание что-либо покупать. Но мы жили в маленьком курортном городке Марбела, и пойти там было просто некуда. Возвращались домой и смотрели телевизор, не понимая ни одного слова по-испански… Так мы прожили месяц. Устали до тошноты. Потом отправились в Италию, а затем обратно в Гибралтар. И в итоге опять приехали в Англию к Дэвиду Беркеру. И там остались жить.

* * *

Вообще мое положение в Лондоне было достаточно уникальным. Это сегодня русская община в Англии перевалила за двести тысяч. А тогда нас насчитывалось всего несколько тысяч человек, включая официальных представителей посольства и торгпредства, которые всегда жили очень обособленно – сидели на работе от звонка до звонка, а потом, постоянно опасаясь чего-то, возвращались домой.

Поэтому, когда я брал такси и кэбмен узнавал, что я русский, у него был настоящий шок: ведь он никогда в жизни не видел живого русского!

Бывали случаи, когда таксисты не брали с меня денег только потому, что мы поговорили о России. Первый же вопрос был о Горбачеве: а где он, а что с ним случилось, мы его так любим…

Впрочем, мной интересовались не только кэбмены, но и финансовые магнаты. Меня пригласили на работу в фирму «Дюпон», я познакомился с Эдмондом Ротшильдом и стал консультантом «Ротшильд банка» – мне платили за консультации от трехсот фунтов стерлингов до нескольких тысяч. И я увеличил свое состояние за очень короткое время.

Ко мне обратились представители «Соломон бразерс» и «Ферст Бостон банк»: они решили создать рынок российских ценных бумаг и хотели узнать мое мнение, с каких компаний начинать.

Я им посоветовал выбрать ЛУКОЙЛ, который имел огромные инвестиции в мексиканскую недвижимость и счета по всему свету.

Самому ЛУКОЙЛу это было очень выгодно: он получал реальные доллары из воздуха и мог рассчитаться с клиентами, которым задолжал, не поставив обещанную нефть.

Первый размер эмиссии акций ЛУКОЙЛа составил около трехсот миллионов долларов, а число покупателей выросло за два месяца с двух до шестидесяти. И среди них были не только банки, но и частные лица.

Так на моих глазах начал создаваться рынок российских ценных бумаг за рубежом.

Он сразу оказался кормушкой для многих крупных чиновников в России. Как только они выходили в отставку, к ним бросались инвестиционные банки и предлагали создать фонд, который потом получал зеленую улицу на покупку всевозможных акций и появившихся позже различных государственных обязательств. Эти люди были в то время нарасхват. «Варбург» – огромный банк – создал свой фонд с гендиректором Российской инвестиционной компании Петровым, доверенным лицом Ельцина; «Морган Гренфильд» и «Миис Пирсон» – с Нечаевым, бывшим министром финансов. Мне тоже предлагали создать инвестиционный фонд, но я напрочь не верил в эти ценные бумаги. Я чувствовал, что эта торговля как появилась, так может и рухнуть, люди за рубежом в конце концов поймут, что акции в России ничем не обеспечены.

И, как ни странно, это был мой просчет. Потому что к середине 93-го года фонды, ориентированные на российский рынок, стали расти динамичнее всех остальных в мире. И тот, кто вовремя сориентировался, заработал очень много денег…

* * *

Конечно, общением с иностранцами я не ограничивался. Очень многие бизнесмены и политики приезжали ко мне из России. Я начал восстанавливать свои старые связи. Позвонил Лужкову, и тот сказал: «Артем, как хорошо, что ты объявился, мы у тебя в Англии будем на Рождество!».

И действительно, вскоре появился Лужков в сопровождении двух незнакомых мне людей – Владимира Гусинского и Александра Хаита. Они в то время еще только притирались к московскому правительству. Гусинский недавно открыл «Мост-банк» и приехал в Лондон, чтобы установить корреспондентские связи с банком «Барклаиз» и положить пять миллионов долларов – это были все его накопления…

Гусинский мне не понравился с самого начала. Первым делом он сообщил, что был в комиссии, которая проверяла «Исток».

– И как? – спрашиваю.

– О, мы много всего накопали! Достаточно для уголовного дела, – радостно заявил он.

В то время Лужков его ни во что не ставил и даже этого не скрывал. Он говорил:

– Артем, ты мне нужен в Москве, собирайся и поехали! Я абсолютно с тобой согласен, что самый главный подлец в этой истории – Горбачев. Но сейчас мы получили полную свободу, я тебя, если хочешь, назначу одним из министров в московском правительстве. А то видишь, с какой сволочью мне приходится сейчас иметь дело, – и показал рукой на Гусинского…

Гусинский эту пилюлю съел. Но не забыл об оскорблении никогда.

Я принял Лужкова очень тепло – и, как ни странно, это мне сильно повредило в наших будущих отношениях. У Гусинского вся программа визита мэра Москвы была расписана. Он привез Лужкова за свои деньги и хотел использовать его присутствие самым выгодным для себя образом.

А я предложил Лужкову контрпрограмму – с походами в театры, клубы, на собачьи бега… Конечно, Лужкову это понравилось гораздо больше.

Поэтому он приезжал на какую-то назначенную Гусинским встречу, например в юридическую фирму «Berwin Leiton», делал пятиминутный доклад, после чего говорил: вот Гусинский и Хаит остаются, а мы, извините, опаздываем в театр!

И мы вместе с Лужковым, его женой Леной Батуриной, с Ресиным и его женой Мартой отправлялись на очередное культурное мероприятие.

Конечно, Гусинский был очень всем этим обозлен и недоволен, хотя никак свои эмоции внешне не проявлял. Более того, он начал меня уговаривать стать представителем «Моста» в Англии. Спрашивал совета: стоит ли купить недвижимость в центре Лондона? Я говорю: «Конечно, это здорово!».

В результате он купил в районе Челси большой дом – и не прогадал. Квартиры стоили тогда около двухсот тысяч фунтов, а уже через год их можно было продать за четыреста тысяч…

Гусинский тоже приехал в Англию вместе со своей женой Леной, которая была беременна. Он ее оставил в Лондоне, и мы с моей Леной всячески ухаживали за женой Гусинского, чтобы как-то ее поддержать и чтобы ее роды прошли нормально…

А вскоре ко мне в гости приехал Аркадий Мурашов – начальник московской милиции. Мы с ним пошли в ресторан, выпили. Он рассказал, что Петровка, 38, все еще ведет дело по «Истоку» и что он ничем здесь помочь не может…

– Я все понимаю, Аркаша, конечно, – соглашался я.

– Ты не представляешь, как мне сложно! – сокрушался Мурашов. – Взрослые мужики, генералы стоят по стойке «смирно», отдают честь… Мне уже предлагали чин генерала, я отказался – решил остаться абсолютно штатским.

Меня удивило, что Мурашов как-то очень настойчиво расспрашивал меня о Лужкове: с кем он был, что говорил. Мне и в голову не приходило, что между ними уже пробежала черная кошка и что вскоре наши отношения с Лужковым тоже будут прерваны.