VIII. НА РЕКЕ.

Солнце склонялось на запад. Над рекой опять замелькали снежно-белые цапли, фламинго, разноцветные попугаи и мрачные черные стервятники. У берега беззаботно ныряли водяные курочки. Цикады завели свою монотонную предвечернюю песню.

Смуга с Новицким все чаще поглядывали на высокие, крутые берега, покрытые непроходимой чащей, высматривая себе место для ночлега. Но оба берега по-прежнему казались совершенно неприступными. Временами, правда, среди кручин выглядывали узкие полоски маленьких песчаных пляжей, но уж слишком они бросались в глаза, да к тому же именно на них, подобно высохшим деревьям, вылеживались крокодилы[28] с широко разверстыми пастями. Одни только стремительные птицы осмеливались временами проскользнуть между громадными тварями, на отмелях легче было схватить рыбу или краба.

– Ах, проглоти вас акула! – злился Новицкий. – Вот-вот ночь на дворе, а нигде нет места для стоянки.

– Нет у нас больше времени на поиски, – сказал Смуга. – Придется провести ночь на реке,

– В темноте разобьем лодку, как пить дать! – забеспокоился Новицкий.

– О том, чтобы плыть, нечего и думать! Переночуем в лодке у берега под защитой нависающих крон.

– Только бы крокодилы или анаконды не решили нами закусить, – заворчал Новицкий. – Наша лодка для них что скорлупка. Аж страх берет, как смотрю в их открытые пасти!

– Верно говоришь, капитан. Из-за крокодилов и анаконд индейцы никогда не ночуют в лодках. Но у нас нет выбора, будем дежурить по очереди. Пока еще светло, подойди поближе к левому берегу.

– Давай вон туда, там вроде поменьше отмелей с этими тварями.

Откладывать ночлег дальше было никак нельзя. Солнце посылало на джунгли розовые лучи. В любую минуту могла настать ночь, и Новицкий короткими, сильными ударами весла направил лодку к берегу. Вскоре они вплыли под склоненные над рекой кроны деревьев. Из объял полумрак. Развесистые кроны склонялись иногда так низко, что им приходилось чуть ли не ложиться на дно лодки, проходя под ними. Душный воздух был пропитан гнилостной вонью.

Прибрежные течения не были такими быстрыми.

Смуга отложил весло и высматривал место для ночной стоянки, но вдруг резко снова схватился за весло и вместе с Новицким живо толкнул лодку вперед.

– К чертям собачьим, чем это так завоняло? – рявкнул Новицкий, с отвращением отворачиваясь от берега.

– Где-то здесь валяется крокодилья падаль, – неохотно объяснил Смуга.

– Да ведь воняет-то мускусом! – возразил Новицкий.

– Ну вот потому и говорю, что то гниет крокодил, – подтвердил Смуга, – у этой твари железы выделяют сильный мускусный запах.

– Черт, а я об этом забыл. Тошно мне от этой вони, глотнуть бы сейчас ямайского рома. Хоть бы Томек не забыл о нем.

Вскоре они остановились под склоненным над водой раскидистым деревом.

– Приставай, капитан!

Новицкий привязал нос и корму лодки канатами к кронам деревьев, тщательно проверил, быстро ли развяжутся затянутые им узлы, если вдруг потребуется тут же отплыть, наконец удовлетворенный, уселся в лодке. Положил штуцер справа от себя, приготовил кольт, внимательно огляделся кругом. Только лишь уверившись, что в памяти его четко отложилась топография окрестностей, Новицкий приступил к вяленой рыбе, скупо выложенной перед ним рукой Смуги.

Птицы исчезли. Небо на закате становилось все темней. Все голоса в джунглях умолкли, наступила предвечерняя тишина. И вскоре, как будто кто-то выключил солнце, настала субтропическая ночь.

Смуга и Новицкий, до предела вымотанные ночным походом по тропическому лесу и дневной борьбой с быстрым течением полноводной реки, неподвижно и молча сидели в лодке. Новицкий, борясь с подступающей сонливостью, раздвинул свисающие над ним ветви раскидистого дерева, устремил взгляд в усеянное звездами небо. На бледном серебристом фоне, подобно длинной ленте, вился Млечный Путь, а на его краю горело самое известное созвездие южного неба – Южный Крест. Из-за черной кромки леса как раз выплывала луна. В ее серебристом свете все выглядело иначе, чем днем, сказочным, таинственным. Джунгли, умолкшие под полуденным зноем, начинали ночную жизнь. Из дебрей доносились шелесты, ворчание, свист, жалобные стоны, тревожные вскрики и трепетание крыльев. У берега отзывались большие лягушки[29], голос их напоминал посвистывание.

Заглядевшийся в небо Новицкий вздрогнул и тут же забыл о звездах, сон как рукой сняло. Высоко над ним прозвучало продолжительное насмешливое хихиканье какой-то ночной птицы. Одновременно рядом, на берегу, раздалось какое-то всполошенное кудахтанье, ворчание, а все заглушил мощный рык, как бы сплетавшийся из самых разных ужасных голосов. Зашелестела прибрежная чаща, затем послышался плеск воды, как будто кто-то тяжелый неуклюже плюхнулся в воду.

– Это кайманы дерутся из-за добычи, – прошептал Смуга. – Наверно, поедают ту смердящую падаль.

– Их там целая стая, слыхать и старых, и молодых[30], – тоже шепотом отозвался Новицкий.

– Посидим тихо, чтобы они нас не обнаружили.

Они умолкли и напряженно прислушивались. Вообще-то крокодилы довольно трусливы, и только в определенных обстоятельствах становятся опасными для людей. Положение могло бы крайне осложниться, если бы они перевернули или разбили лодку. По не слишком толстым ветвям нельзя было забраться на дерево, непроходимая чаща на берегу гремела загадочными голосами. Потеря лодки означала бы полный крах побега. Даже такие решившиеся на все смельчаки не смогли бы пешком продраться по джунглям на условленную встречу у боливийской границы.

Друзья прекрасно сознавали, в каком опасном положении они находятся, потому бодрствовали, вслушиваясь в лесные звуки. Становилось заметно холоднее, за дневным зноем следовала холодная ночь. Пока ничего необычного не происходило, лишь тучи зудящих комаров окружали лодку и безжалостно кусали неподвижно сидящих в ней Смугу и Новицкого. Вдруг нечто шершавое мощно толкнуло лодку, которая сильно накренилась на правый борт. Новицкий со Смугой моментально отклонились к другому борту, чтобы уравновесить наклон. Один за другим о лодку ударялись костяные панцири крокодилов, подталкивая и раскачивая ее. Было во всем этом что-то жуткое – прожорливые бестии проплывали совершенно бесшумно, о том, что они здесь, свидетельствовали лишь опасные толчки лодки да глухое шуршание трущихся о борт чудовищных, бронированных тел. Наконец крокодилы оставили лодку в покое.

Было холодно, однако Новицкий вытер пот со лба, глубоко вдохнул воздух. Но едва он глянул на реку, увидел поблизости поблескивающие тусклым огнем глаза крокодилов. Хитрые твари, оказывается, никуда не ушли.

– Ян, видишь? – прошептал он.

– Вижу! – тоже шепотом ответил Смуга. – Они от добычи так легко не откажутся. Только бы не пытались проплыть под лодкой.

– Перевернут ее, и нам конец! – проговорил Новицкий. – Будем сидеть тихо, может они нас оставят. Поспи, Янек, а я покараулю.

– Ладно, я тебя скоро сменю.

Новицкий не сводил глаз с воды. Время от времени еще вспыхивали тусклые огоньки, но крокодилы уже не подплывали слишком близко. Короткая субтропическая ночь тянулась для Новицкого бесконечно, но согнувшегося в три погибели Смугу он не будил. Все-таки тому этот побег дался еще тяжелей. Что-то теперь поделывает Томек. Новицкий не сомневался, что его любимец непременно поспешит им на помощь. На такого друга можно положиться! Ему припомнились разные совместные приключения. Одновременно Новицкий, не переставая, наблюдал за прибрежной чащей. В ней горели сотни фосфоресцирующих разноцветных огоньков. Были то американские светлячки[31].

Они напомнили Новицкому время, когда они вместе с Томеком искали пропавшего Смугу. Тогда Томек по вечерам составлял карту исследованных окрестностей, а Салли и Нэнси ловили для него светлячков и сажали их в банку. Пять-шесть пойманных жучков давали столько света какого-то металлического оттенка, что и после наступления темноты Томек имел возможность работать над картой.

Новицкий похвалил тогда Томека за изобретательность, но тот в ответ объяснил, что использовать светлячков надумал вовсе не он. Один исследователь Южной Америки рассказывал ему, что некоторые индейцы ловили этих насекомых и пользовались ими как фонарем, а индианки при их свете вечерами шили, а также украшали себя, накидывая на головы сеточки со светляками.

Мерзкие крики и наводящий ужас вой оторвал Новицкого от приятных размышлений. Смуга тоже разом проснулся и с упреком в голосе спросил:

– Почему ты позволил мне так долго спать? Я ведь должен был тебя сменить.

– Как тут заснешь, когда те твари рядом прячутся, – объяснил Новицкий, – только никогда еще это страшное вытье не доставляло мне такую радость, как сейчас. Этот обезьяний будильник означает рассвет.

– Верно, капитан. Не очень-то приятная ночка нам досталась, – согласился Смуга.

Обрадованные, они смотрели на восток, где темное небо наливалось красным. В прибрежных зарослях раздавался щебет птиц, а к раздирающим голосам ревунов присоединились крики попугаев и монотонное пение цикад.

– Отвязывай лодку, капитан, и в путь! – велел Смуга.

– Да, пора, пора!

Через минуту они уже плыли посередине реки, еще покрытой легким туманом. Вскоре на серо-зеленом фоне неба появились над водой «каркающие» цапли и крикливые попугаи. Проведшие всю ночь в одуряющих прибрежных испарениях, Смуга с Новицким теперь имели возможность вздохнуть полной грудью. Их окружали не поддающиеся точному определению, но весьма приятные ароматы, присущие утру в субтропиках. Туман быстро рассеивался, солнце все выше подымалось над лесом. На кое-где виднеющихся пляжах грелись крокодилы и гигантские черепахи, серебрились цапли, фламинго тяжело подымались к воздух. У берегов забавлялись водные курочки и дикие утки.

Новицкий энергично орудовал веслом. Управляя лодкой, он частенько поглядывал назад, нет ли погони, его немало мучал голод, поэтому он с вожделением поглядывал на черепах, разлегшихся на песке. Они напоминали ему о его любимой яичнице.

– Янек! – не выдержал он наконец, – может, остановимся, поищем черепашьих яиц?

– Ты читаешь мои мысли, капитан, – поддержал его Смуга. – Только рано нам еще останавливаться. Если кампы за нами гонятся, то наверняка уже наступают нам на пятки. Противостоять им будет нелегко, у них карабины. Я же сам учил их ими пользоваться, и они оказались понятливыми учениками.

– Ну, дорого бы им пришлось заплатить за наши жизни. У нас есть двести патронов.

– Если бы хоть один кампа погиб от нашей руки, они бы гнались за нами, пока не отомстили.

– Это уж само собой, – согласился Новицкий. – А я тебе вот что скажу – не хочу я, чтобы дошло до драки. Кампы ведь нам ничего плохого не сделали, они такие, какими их природа сделала, что с них возьмешь.

– Некоторые тебе даже очень нравились, – произнес Смуга, поглядывая на опечаленного друга.

– Чистая правда! К дохлым акулам! Мы между молотом и наковальней… Перед нами Тасулинчи, а за нами его дружки. А, может, погоня отправилась той дорогой, которой бежал Томек?

– Скорее всего, ищут нас одновременно в разных направлениях, – заметил Смуга.

– Да, придется с этим считаться, – вздохнул Новицкий. – Как думаешь, Янек, далеко еще до Укаяли?

– Из слов Агуа следует, что из убежища кампов можно добраться до Укаяли за три дня. Один день уже прошел, сегодня второй день, так что завтра-послезавтра мы должны там быть и переправиться на правый берег.

– Ну, так быстрее за весла! – выкрикнул Новицкий.

Они гребли, не переводя дыхания, не обращая внимания на грызущий их голод. Не остановились и тогда, когда солнце стояло в зените, лишь поплыли немного поближе к берегу, с которого свисали раскидистые кроны деревьев, защищавшие от палящих лучей солнца. Пролившийся после полудня кратковременный дождь им не помешал, только Новицкий все озабоченнее поглядывал на небо. Наконец, уже крайне обеспокоенный, он позвал:

– Янек, остановимся на минуточку!

– В чем дело, капитан? – повернулся к другу Смуга.

– До сих пор солнце до полудня было перед нами, а после полудня оставалось за спиной, что означало, что мы плывем на восток. А сегодня солнце передвинулось на левый борт, то есть мы свернули на юг и отклонились от прямого пути на Укаяли.

– Я тоже заметил, что течение реки меняет направление. Надо глянуть на карту.

Смуга достал из мешка оставленную Томеком карту, сверился с компасом, подумал и высказал, наконец, свое суждение:

– Местность, где мы сейчас находимся, на карте представляет собой белое пятно. Нашей реки на ней нет. Мы можем сделать какие-то выводы лишь благодаря дополнениям, какие внес Томек, и его заметкам на полях. Скорее всего, мы находимся на одном из неизвестных до сих пор притоков реки Тамбо. Гран-Пахональ расположена на северо-востоке. Надо признать, Томек – великолепный картограф!

– Дорогой мальчик! Когда мы тебя искали, он один не дал нашему проводнику обвести нас вокруг пальца, тот нарочно нас все время запутывал, чтобы мы потеряли ориентацию, – сказал Новицкий. – Все вечера напролет гнул спину над картой, вносил в нее всякие свои дополнения. Говоришь, мы на притоке Тамбо! А это хорошо или плохо? Ничего не слышал о такой реке.

– Укаяли образуется слиянием Урубамбы и Апуримака. Апуримак на разных своих отрезках имеет разные названия. Его срединная часть – это собственно Апуримак, дальше река называется Переной, а еще дальше, уже как Тамбо, сливается с Урубамбой и вместе они образуют Укаяли. Вот, посмотри на карте.

– Да, здесь все ясно, – признался Новицкий. – Ты только не ответил, хорошо это для нас или плохо?

– Пока трудно определить. Земля кампов расположена в треугольнике между реками Пачитея, Укаяли, Тамбо и Перена. По берегам Тамбо живет много свободных кампов.

– Из огня да в полымя, – обеспокоился Новицкий, – хорошенький путь для побега подсунули нам Агуа и ее муженек.

Смуга задумался, затем изрек:

– Ты понимаешь, для нас все пути одинаково опасны.

– Я знаю, но для чего Онари, вроде бы к нам расположенный, посоветовал бежать по реке, если она приведет нас прямо к кампам, от которых мы бежим?

– А по-моему, это доказывает, что хитрый жрец умеет логически мыслить. Он поступил весьма разумно, предлагая нам именно этот путь.

– Говори яснее, Ян, я ничего не понимаю!

– Ну, вот слушай. Что делает человек, спасающийся от львов? Прежде всего старается обогнуть их логовище. Согласен?

– Ясно, как день, – подтвердил Новицкий.

– Кампы для нас те же львы. Где они будут нас искать?

– Погоди, погоди, у меня что-то начинает в голове проясняться, – воскликнул Новицкий. – Кампы думают, что мы не знаем о предстоящем восстании. В их представлении, мы были бы идиотами, двигаясь в направлении реки Тамбо к их селениям. Поэтому можно предположить, что погоня пойдет сначала на запад, по пути Томека, кампы ее уже знают. Мы же, отклоняясь на юг, выигрываем во времени. Агуа ведь предупреждала, что когда мы окажемся на Тамбо, тамошние кампа вступят уже на тропу войны далеко на Укаяли, и это облегчит нам продвижение по Тамбо.

– Наверное, именно так Онари и рассчитал, – согласился Смуга. – И какое теперь твое мнение о жреце?

– Что там говорить, головастый парень! Он прав, говорят ведь, всего темнее под фонарем.

– Нам надо как можно скорей очутиться на Тамбо. Вот там мы и спрячемся, сориентируемся, а сейчас съедим остатки вяленой рыбы и в путь!

Ближе к вечеру течение привело их в обширную равнину. Вдали справа за темной линией леса вздымались горы. Новицкому не хотелось на них и смотреть, зато с вожделением поглядывал он на левый берег, там на водопоях часто появлялись агути, поблескивавшие блестящей меховой шубкой. Несколько раз заметил капитан водосвинок, они споро переплывали реку. Эти картины давали надежду, что можно будет поохотиться и хоть немного набить желудок. Так что все чаще он поглядывал на левый берег. Они как раз огибали песчаный островок, на нем отдыхали крокодилы. Прямо напротив него на левом берегу находилась небольшая поляна. Растущие на ней особые кустики создавали впечатление, что не так давно кто-то уничтожил здесь все заросли. Новицкий спокойно окинул поляну взглядом и внезапно вздрогнул, как будто что-то вдруг припомнив. Взволнованным голосом он воскликнул:

– Ян, я знаю эти места! Мы были здесь с Томеком. Вот на этой полянке мы останавливались, когда нас бросили носильщики из племени пира. Это мы убрали все кусты, чтобы отогнать змей, теперь здесь молодая поросль.

– Ты уверен? – спросил Смуга, взволнованный не меньше друга.

– Уверен? – обиделся Новицкий. – Даю моряцкое слово! Как только мы появились в этой долине, у меня что-то такое мелькнуло. Сначала я обратил внимание на одинокое громадное дерево на берегу, а рядом с ним тропинка на водопой и еще капибары. А потом большие кусты терновника, и вот сейчас эта поляна! Одновременно и то, и что-то не то. И вдруг я понял, что именно не то. Река! Мы с Томеком были здесь в сухое время года. Тогда это был просто широкий ручей, но сейчас, в конце сезона дождей, ручей превратился в большую, стремительную реку. Это-то меня и сбило.

– Слушай, Тадек, Томек мне говорил, что вскоре после ухода пиров вы обнаружили шалаш, а в нем моего умирающего проводника. Значит, если память тебя не подводит, шалаш где-то здесь.

– Разумеется! Шалаш или остатки от него. Верь мне, Янек. Я хорошо запомнил вон то развилистое дерево, на нем как раз Томека подстерегала анаконда, парень уцелел только благодаря Динго! И потом этот дьявольский терновник, Томек в него упал, я еле его вытащил. И тут же на нас напали осы. Как можно такое забыть?

– Приставай к берегу, капитан! – решил Смуга. – Попробуем поискать шалаш. Если это нам удастся, найдем по карте, где мы находимся, тогда дальше будет легче.

Вскоре они оказались на берегу, укрыли лодку в зарослях, старательно уничтожили все следы своего пребывания.

– Забирай вещи! – велел Смуга. – И теперь попробуй найти дорогу к шалашу.

– Я пойду первый, но ты, Янек, будь начеку! Здесь полно ядовитых змей. Сурукуку[32] чуть не укусила Мару, к счастью, она успела заслониться щитом Габоку. Встречаются и жарараки[33].

Они шли уже около часа, когда, наконец, Новицкий остановился.

– Посмотри, Ян, вон на то высокое, раскидистое дерево на самом берегу реки. Разве его забудешь?

– Действительно, главный ствол расщепился как-то необычно, просто бросается в глаза, – согласился Смуга. – Вот здесь анаконда и напала на Томека?

– Совершенно верно, никакой ошибки! Теперь повернем в лес.

Новицкий внимательно оглядел окрестности, сделал еще несколько шагов и решительно нырнул в джунгли. С немалым трудом они продрались через заросли невысоких пальм. Вскоре чаща поредела, и просиявший Новицкий остановился:

– Янек, смотри! – прошептал он.

На лесной полянке стояло дерево с зонтичной кроной и перистыми листьями. Кора и плоды были покрыты большими колючками. В тени дерева притаился низкий шалаш, он был сделан из согнутых и скрепленных лианами верхушек невысоких гибких пальм.

– А ведь память тебя не подвела, капитан! – негромко прошептал Смуга. – Подойдем поближе.

Покрытие шалаша во многих местах уже порвалось, но низкий вход все еще закрывали толстые ветви терновника.

– А, теперь понимаю, почему мы так долго ждали тогда Габоку, когда он оставался один и разговаривал с умирающим проводником, – сказал Новицкий. – Это он заслонил вход терновником, чтобы в шалаш не проникли хищники.

– Все равно, небось, от бедняги мало что осталось, – заметил Смуга.

– Надо будет его похоронить.

– Похоронить человека – долг христианина, – согласился Новицкий. – Толковый был индеец, настрадался, жаль мне его, хоть он и сознательно завел нас в ловушку.

– Нет, нет, все было не так! – запротестовал Смуга. – Этот кампа знал о засаде и не предупредил нас, зато он честно выполнил то, чего я от него хотел. Это он вывел меня на убийцу Джона Никсона. И сам заплатил за это жизнью, зная, что мне не грозит смерть. Он считал, что служит своему народу. И, кроме того, благодаря ему вы сумели добраться до меня целыми и невредимыми.

– Ладно, не буду спорить. И если мы должны его похоронить, так шалаш уже не нужен, – говоря это, Новицкий начал срывать потрепанное временем покрытие.

Вскоре они в молчании смотрели на обнаженный человеческий скелет, лежащий на полуистлевшем лежбище из веток. Между ребер с левой стороны грудной клетки торчала рукоять ножа.

Новицкий первым прервал молчание:

– Мы тогда уже догадались, что Габоку прекратил страдания несчастного. Салли и Натка даже избегали Габоку, он, видимо, вызывал у них отвращение, а, может, и страх. Даже Томек хмурился, но я ему объяснил, что не стоит вмешиваться в дела воинов, воспитанных совсем иначе, чем мы.

– Ты был, наверно, прав, Тадек! – сказал Смуга. – Здесь не редкость, когда приканчивают одиноких и больных стариков, о которых некому заботиться. В таких случаях индейцы плачут, жалеют, но… убивают.

– Умирающий кампа, наверно, сам просил Габоку, чтобы тот оказал ему эту последнюю услугу, – добавил Новицкий. – В этом не было ни злости, ни ненависти. И хоть Габоку прикрыл терновником вход в шалаш, все равно одни кости остались. Видно, муравьи похозяйничали.

– Так оно и было, – согласился Смуга, – иначе не оставил бы он при мертвом его ружья и моего карабина, да еще с патронами.

– Тот кампа был мужественным человеком и воином, гак что положим оружие, за исключением ножа, вместе с ним в могилу. Пусть служит ему в индейской стране вечной охоты, – заключил Новицкий.