Экономический спад.

А между тем уже надвигался подлинный кошмар – самый страшный экономический кризис за всю историю республики. В 1929–1933 годах экономика Соединенных Штатов переживала глубочайший спад, последствия которого сказывались до конца текущего десятилетия. Эти страшные четыре года Великой депрессии оказались неожиданным потрясением для нации. Как могло случиться, чтобы многообещающие успехи американского рынка обернулись столь сокрушительной катастрофой? Ответ прост: слишком шаткой и ненадежной была почва, на которой зиждилось процветание государства. Экономический строй оказался не в состоянии выдержать той экспансии, к которой стремились воротилы крупного бизнеса. Период расцвета не мог длиться вечно.

Главной причиной краха стало гибельное сочетание двух тенденций: перепроизводство товаров, с одной стороны, и недостаточное потребление – с другой. Число покупателей достигло своего пика в конце 1920-х годов. Потребительская экономика, в основе которой лежит бесконечное расширение сбыта, вдруг натолкнулась на непреодолимое препятствие – покупать стало некому. В 1927–1928 годах устойчивый спрос на потребительские товары внезапно застопорился, а затем и вовсе стал снижаться. И дело не в том, что американцы пресытились наконец материальными благами и все поголовно превратились в аскетов. Дело объясняется, скорее, снижением покупательной способности населения.

А причину следовало искать в неравномерности распределения доходов. На протяжении всего минувшего десятилетия деньги оседали в руках небольшой группы людей, и со временем эта тенденция только усиливалась. В 1929 году верхушка общества, составлявшая всего 1 % населения, владела почти шестой частью национального богатства; пятипроцентная прослойка держала в руках уже одну четверть национального достояния – столько же, сколько приходилось на долю всех низов общества (60 % населения). Две трети американских семей, не в состоянии приобрести даже предметы первой необходимости, были лишены элементарного комфорта. Народ попросту не имел денег на какие-либо покупки. Рост прибыли корпораций в два или три раза превышал прирост реальной зарплаты за тот же период времени. Производство ускорялось, выбрасывая на рынок новые партии товаров, но одновременно потребление этих товаров замедлялось. Самым разумным в подобных условиях было бы сокращение производства. Но сокращение производства означало временные остановки и закрытие предприятий, а это, в свою очередь, усиливало безработицу. Оказавшиеся на улице рабочие, естественно, становились неплатежеспособными и не могли позволить себе никаких покупок. В результате потребительский спрос падал еще больше.

Слабость прочих областей экономики усугубляла проблему снижения потребительского спроса. К сожалению, впечатляющий прогресс последнего десятилетия не затронул угледобывающую промышленность, железнодорожное сообщение и производство текстиля. Численность рабочих в профсоюзных организациях снизилась на 30 %. Нестабильность экономики болезненно сказалась и на банковском деле: свыше 5 тыс. банков потерпели крах и вынуждены были закрыться в 1920-х годах. Наиболее бедственное положение сложилось в сельском хозяйстве, где спад наметился еще в 1921 году. Прибыли, полученные во время военного бума, фермеры вложили в покупку земли и оборудования. Они рассчитывали, что успешная реализация будущих урожаев позволит им рассчитаться с долгами и выплатами по кредитам. Однако их ждало жестокое разочарование: в самом начале десятилетия цены на сельскохозяйственную продукцию резко упали, да так и не восстановились полностью. В результате американские фермеры оказались в бедственном положении. И не они одни. Серьезные проблемы возникли и у международных партнеров Соединенных Штатов. С одной стороны, американцы настойчиво добивались от бывших союзников погашения военных долгов, а с другой – повышали таможенные пошлины на европейские товары. Испытывая недостаток в наличных средствах (необходимых для расчета по долгам), европейцы сократили потребление американских товаров. Свои финансовые проблемы европейские нации «решали» путем новых займов, год от года становясь все более зависимыми от американских кредитов.

Хотя большинство американцев так и не сумели приобщиться к процветанию минувшего периода, некоторые еще больше разбогатели. К несчастью, способы, которым богачи тратили свои неправедно нажитые средства, приносили мало проку экономике в целом. Приобретение эксклюзивных предметов роскоши не могло выправить бедственного положения с потребительским спросом. Еще больше вреда приносили деньги, пущенные на спекулятивные операции.

В начале 1920-х годов, когда надежды на стабильный экономический рост казались обоснованными, многие инвесторы активно скупали на фондовой бирже акции промышленных корпораций. Тогда стоимость акций выглядела вполне разумной и обещала неплохие прибыли вкладчикам. Публикуемый в «Нью-Йорк таймс» индекс промышленных акций вырос за период 1924–1929 годов со 106 до 452 пунктов; объем акций, реализованных через Нью-Йоркскую биржу, увеличился в 4,5 раза, а общая рыночная стоимость акций в 1925–1929 годах утроилась. Инвесторы могли вкладывать в акции в расчете на минимальное десятипроцентное снижение. Остальное покрывалось дорогостоящими займами, полученными через биржевых маклеров, которые использовали акции как финансовое поручительство.

В 1926–1929 годах подобные брокерские займы выросли с 3,5 млрд до 8,5 млрд долларов (для сравнения: ежегодные затраты федерального правительства в тот период составляли всего 3 млрд долларов).

Надо сказать, в 1928–1929 годах рыночная стоимость акций слабо отражала истинное положение экономики: котировки росли вне зависимости от финансовых показателей компаний. Инвесторами, приобретавшими акции, двигало не желание оздоровить экономику, а стремление сорвать крупный куш в той спекулятивной игре, которая шла на бирже. Вся Уолл-стрит превратилась в одно огромное, подчиняющееся собственным правилам казино. Основной расчет делался на то, что экономический подъем будет сохраняться неопределенно долго. Федеральное правительство практически не вмешивалось в этот процесс обращения капитала. Более того, приняв закон, снижающий процентные ставки по кредитам (до 3,5–4%), оно даже сыграло на руку спекулянтам.

Однако к осени 1929 года появились первые предвестники беды: неуемное потребление – основа процветания общества – неожиданно снизилось, в ключевых отраслях экономики наметился явный спад. И тут же карточные домики Уолл-стрит посыпались, как осенние листья. Два роковых дня – 28 и 29 октября – ознаменовались падением основных индексов на 25 %. Все попытки поддержать рынок провалились, цены продолжали неудержимо ползти вниз. Акции «Дженерал электрик», которые в сентябре продавались по 400 долларов за штуку, в ноябре стоили всего 168 долларов. Падение цен растянулось на месяцы и даже годы, и в 1932 году все те же акции «Дж. Э» уже шли по 34 доллара. В 1933 году, на пике кризиса, промышленный индекс Доу– Джонса снизился на 83 % – с 365 до 63 пунктов.

Масштабы депрессии.

Однако неверно считать, что биржевой крах 1929 года повлек за собой Великую депрессию. Скорее, наоборот, многочисленные катастрофы Уолл-стрит стали следствием тех проблем, которые зародились еще в период бума. Будь американская экономика более здоровой и сбалансированной, страна, возможно, вышла бы с меньшими потерями из бури 1929 года. Но порочная система, основанная на безграничном потреблении, не выдержала и стала разваливаться на глазах у нации.

Обрушившийся рынок погреб под своими руинами миллионные капиталовложения и уничтожил уверенность американцев в завтрашнем дне. Общая стоимость акций, которая в 1929 году составляла 87 млрд долларов, в 1932 году упала до 18 млрд. И хотя держателей акций было не так уж много (всего 1 % населения), последствия катастрофы ощутило на себе все общество. Внезапное падение цен вынудило инвесторов прекратить платежи по брокерским займам. Брокеры, в свою очередь, рассматривая обесценившиеся акции как промежуточные долговые обязательства, перестали возвращать деньги банкам. В результате банкиры потеряли и те деньги, которые они заняли маклерам, и те, что сами вложили в фондовую биржу. А кому нужны банки без денег? Почти 5800 банков (в которых хранилось 3,5 млрд долларов) обанкротилось в 1929–1932 годы. Рядовые американцы, не потратившие на покупку акций и десяти центов, лишились своих сбережений. Те банки, которым посчастливилось выжить, резко сократили кредитные операции, что означало конец столь удобной и привычной системы покупок в рассрочку. Уровень потребления немедленно снизился. Все это больно ударило по промышленным предприятиям. Они не только потеряли возможность получать деньги через банковские кредиты или биржевые махинации, но и лишились покупателей. Пришлось потуже затянуть пояса. Это выразилось в лавинообразном сокращении производства: заводы и фабрики останавливались, рабочие оставались без работы. Действия ФРС, которая вместо того, чтобы ослабить условия кредитования, ужесточила их, лишь усугубили кризисную обстановку. Американская экономика неотвратимо погружалась в пучины депрессии.

Это было беспрецедентное падение. В 1929–1933 годы объем ВНП снизился на 46 %; индекс потребительских цен упал на 25 % при одновременном снижении общего индекса цен на 32 %. Фермеры пострадали еще страшнее: цены на сельскохозяйственную продукцию рухнули на 60 %. Зато уровень безработицы подскочил как никогда: к 1933 году четверть всех работающих американцев оказалась на улице. До самого 1942 года не удавалось восстановить докризисный уровень безработицы. Неумолимый широкомасштабный спад охватил все отрасли американской экономики. Кошмарной депрессии суждено было продлиться не слишком долго (хотя тогда этого еще никто не знал наверняка), зато поразила она все общество (и большинство американцев прочувствовали ее в полной мере).

Реакция президента Гувера.

Гувер успел пробыть на президентском посту всего восемь месяцев, когда случилось катастрофическое падение рынка. Народная молва сделала из него козла отпущения, объявив равнодушным, пассивным и безответственным человеком. На самом же деле на пути преодоления экономического кризиса Гувер сделал больше, чем любой другой президент до него. Возможно, он действовал не столь настойчиво и агрессивно, как хотелось бы, но тем не менее никто не может обвинить его в бездействии.

Гувер, в отличие от своих предшественников, не склонен был рассматривать депрессию как «естественное» явление – вроде сильной простуды, которая и сама по себе пройдет в назначенный срок. И, вопреки традиционной теории, он не считал, что активное вмешательство правительства способно ухудшить ситуацию. Он спорил со своим министром финансов Эндрю Меллоном, который рассматривал многочисленные банкротства как средство борьбы с депрессией. Трактуя кризис в духе социал-дарвинизма, Меллон доказывал, что разорение слабейших предприятий «очистит систему от гнили» и создаст у членов общества стимул «усерднее трудиться и жить более нравственной жизнью.» По его словам, «предприимчивые люди подберут обломки, оставшиеся от менее компетентных». Гувер тоже желал укрепить в своих соотечественниках чувство морального долга, но не ценой сопутствующих экономических бедствий.

Фактически он стал первым американским президентом, который отстаивал право (и обязанность!) федерального правительства в критических ситуациях вмешиваться в экономическую жизнь страны. Гувер делал успокаивающие (но в корне неверные) заявления, обещая скорое улучшение положения. Он проводил встречи с крупными предпринимателями и профсоюзными деятелями, призывая (но не в приказном порядке) первых не сворачивать производство, а вторых – отложить до лучших времен требования о повышении зарплаты. Он убеждал муниципальные власти поддержать общественные строительные проекты. Белый дом осуществлял также координацию частной благотворительной деятельности. Чтобы успокоить европейских партнеров и поддержать международный авторитет США, Гувер ввел годичный мораторий на выплату военных долгов и репараций. Предпринимая активные действия (то есть, по сути, активно вмешиваясь в экономическую жизнь страны), Гувер по-прежнему декларировал свою преданность принципам волюнтаризма, локализма, децентрализации и международной стабильности.

Президент предпринимал пробные шаги и в других направлениях. Он предложил увеличить ассигнования на общественные работы, поддержал закон, запрещавший лишать разорившихся домовладельцев права выкупа закладной. Федеральное правительство скупало у фермеров излишки сельскохозяйственной продукции (однако не лимитировало их в производстве). При поддержке Гувера была создана Реконструкционная финансовая корпорация (РФК) с активом в 2 млрд долларов, которая предоставляла займы банкам, коммерческим предприятиям (а позже и местным правительствам).

Однако идти дальше по пути вспомоществования Гувер отказывался. Проводя аналогию с экономическим спадом 1920–1921 годов, он верил, что и на этот раз кризис минует без дополнительных усилий (и злоупотреблений властью) со стороны федерального правительства. Будучи принципиальным сторонником сбалансированного бюджета, Гувер возражал против широкого дефицитного расходования. Опасаясь негативных последствий (как морального, так и социального порядка), он отказался вводить пособия по безработице. Президент считал, что прямая федеральная помощь безработным, так называемая «государственная милостыня», «деморализует» граждан. Гувер оставался верным поклонником частной инициативы и, соответственно, негативно относился к федеральной собственности и попыткам федерального правительства контролировать рынок. Подобные действия, доказывал он, неминуемо ведут к ограничению личной свободы индивидуума. Непоколебимая вера в пресловутую свободу личности ограничивала президента в выборе средств. Похоже, в тех условиях он просто не мог сделать большего, чтобы помочь стране преодолеть экономический кризис.

Однако народ мало волновали тонкости идеологии. Миллионы американцев, потерявших работу, а с ней и жилье, вынуждены были ютиться в самодельных домах из ржавого металлолома, пустых картонных коробок и прочей рухляди. Народная молва присвоила этим трущобным поселкам на окраинах городов имя «Гувервилль». Имя президента не раз мелькало в городском фольклоре той поры. Американцы и поныне поминают «флаг Гувера» – вывернутый наружу пустой карман брюк; «одеяло Гувера» – газету, которую подстилали под себя бездомные, ночевавшие на скамейках скверов; «ботинки Гувера» – изношенную обувь с картоном вместо подошвы. Разорившиеся фермеры бойкотировали судебные процессы по лишению должников права выкупа закладных. Они пытались собственными средствами бороться с рыночной чехардой – топили, сжигали или припрятывали до лучших времен излишки сельскохозяйственной продукции. Весна 1932 года ознаменовалась весьма неприятным для правительства инцидентом: 15 тыс. ветеранов Первой мировой войны собрались в Вашингтоне, требуя немедленной выплаты «военных бонусов» (материальной компенсации). Не удовлетворившись решением правительства перенести выплату на 1945 год, «бонусная армия» разбила палаточный городок на окраине американской столицы и приготовилась ждать. Дождались они того, что в конце июля не в меру ретивый генерал Дуглас Макартур силой разогнал протестующих. В газетах незамедлительно появились шокирующие фотографии, на которых молодые солдаты нападают на ветеранов. Для многих американцев эти фотографии стали символом безразличия правительства (и лично президента Гувера) к нуждам простых людей. Несколько месяцев спустя те самые американцы пришли на избирательные участки и с шумом «прокатили» партию, ведущую нечестную игру. На ее место пришла оппозиция, обещавшая «новый курс» и новые правила игры.

Реакция президента Рузвельта.

Принимая во внимание биографические данные, квалификацию, связи и личные качества Франклина Делано Рузвельта, следует признать, что он был выдающейся фигурой на политическом небосклоне Америки. Отпрыск могущественного нью-йоркского клана, он находился в дальнем родстве с бывшим президентом Теодором Рузвельтом и был женат на его племяннице. Некоторое время он состоял в законодательном собрании штата Нью-Йорк, занимал должность госсекретаря в министерстве военно-морского флота при администрации Вильсона. В 1920 году Рузвельт баллотировался от демократической партии на пост вице-президента, затем, в 1928 и 1930 годах, являлся губернатором Нью-Йорка. Перенеся в 1921 году тяжкое заболевание, полиомиелит, Рузвельт сумел восстановить работоспособность и снова вернулся к политической карьере. В глазах всего мира он являл собой пример энергичного, полного оптимизма лидера партии и нации в целом. Попав в Белый дом, он сразу сколотил команду профессионалов – своеобразный «мозговой трест», игравший роль консультативного органа. Стоит ли удивляться, что летом 1932 года именно он стал кандидатом от демократической партии на пост президента?

Некоторые черты роднили Рузвельта с президентом Гувером. Он тоже был сторонником сбалансированного бюджета, но, подобно своему предшественнику, не сумел выработать продуманного плана для борьбы с депрессией. Однако в тех вопросах, где Гувер медлил и бездействовал, Рузвельт предпочитал смело идти вперед. Еще будучи губернатором, он много сделал для расширения общественных работ и поддержки профсоюзов; выступал за пособия безработным, пенсии по старости, ограничение использование детского труда. Там, где Гувер раздумывал и терзался сомнениями, «великий Ф. Д. Р.» предпочитал действовать.

Тем не менее, если судить по кампании 1932 года, не вполне было ясно, какую политику выберет новый президент. Временами казалось, будто Рузвельт еще не решил, в чем же он не согласен со своим предшественником. Так, демократы сурово критиковали республиканцев за избыточные траты, безответственный бюджет и недопустимую централизацию власти. Но в то же время сами они ратовали за централизованное экономическое планирование, крупные общественные проекты, введение пособия по безработице и «более справедливое распределение богатства и продуктов». Но уж в одном избиратели были точно уверены: придя к власти, демократы отменят ненавистный «сухой закон».

Рузвельт набрал 57 % народных голосов и 89 % в коллегии выборщиков. Его конкуренты – социалисты, коммунисты, партия противников «сухого закона» и прочие – получили всего 3 % голосов на всеобщем голосовании. Даже в такой тяжелый момент, на пике экономической депрессии, американцы больше склонялись в сторону реформ, а не радикальных изменений.

Беда в том, что у Рузвельта не было четкой программы этих реформ – одни только разрозненные предложения. Однако народ, уставший от идеологических ограничений Гувера, с энтузиазмом воспринимал гибкость нового президента и его склонность к экспромтам. По натуре Рузвельт был экспериментатором и прагматиком; практические результаты волновали его гораздо больше, нежели абстрактные истины. Поэтому новая администрация объявила своей целью помощь население и оздоровление экономики, после чего смело ринулась в бой. А вот стратегию предстоящей борьбы и объем допустимых мер предстояло еще определить (и не раз изменить) по ходу дела.