XII. РАЗЖАЛОВАН. АМУРСКАЯ ЭКСПЕДИЦИЯ РОССИЙСКО-АМЕРИКАНСКОЙ КОМПАНИИ.

Через гористую тайгу на оленях ехал Невельской. Но вот лес поредел и за увалом показалось бледно-голубое море. Несколько строящихся бревенчатых домов на берегу среди мелкорослого кустарника — это Петровское. На некотором расстоянии от него — юрты гиляцкого селения Гинель-Во. В зимовье все оказалось в образцовом порядке. Деятельный и расторопный Орлов прекрасно руководил строительством порта. Гиляки охотно оказывали ему помощь, заготавливая лес и доставляя его на "кошку" в Петровское.

Распорядившись о дальнейших действиях, Невельской отправился на транспорт. Орлов провожал его. "Охотск" снялся с якоря, паруса наполнились, и транспорт, вспенивая воду, медленно двинулся в море. Орлов долго шел рядом на байдарке и махал фуражкой.

В Аяне Невельской погрузил на "Охотск" продовольствие, снаряжение, всевозможные товары и отправил транспорт в Петровское на зимовку для содействия Орлову, которому предписал: когда Амур и его лиман покроются льдом, перевести людей из Николаевского порта в Петровское и весной, когда река снова очистится ото льдов, усилить этот пост и начать строить в нем казармы и магазины, а с открытием навигации 1851 года прислать в Аян транспорт с донесениями. На "Охотске" в Петровское зимовье отправилась жена Дмитрия Ивановича Орлова, приехавшая из Якутска, чтобы жить вместе с мужем в Петровском или там, куда его еще закинет судьба.

Сделав необходимые распоряжения и закончив дела в Аяне, 10 сентября Невельской отправился в Иркутск. Но генерал-губернатора он не застал там. Муравьев уехал в Петербург и перед отъездом распорядился: Невельскому следовать за ним немедленно.

Но Невельской не мог быть в Иркутске и не повидать Катю. После недолгого колебания отправился он к Зориным. С виду суровый, но внутренне холодея и кляня себя за слабость, Геннадий Иванович ждал, пока слуга ходил докладывать о нем хозяевам. Страх и недовольство собой растаяли сразу при виде радостного смущения Кати. Больше двух часов просидели они в гостиной Зориных. Взволнованно, с увлечением говорили Катя и Невельской. Глаза девушки сквозь навернувшиеся слезы сияли радостью и глубоким чувством. А сколько еще осталось нерассказанного, недосказанного! Но надо уходить. Вечером снова дорога, снега, леса и впереди Петербург. Невельской, прощаясь, задерживает в своей руке маленькую горячую руку Кати. С новой энергией и новой решимостью уезжает он, зная, что уже не одинок.

Всю ночь скрипят полозья, возок швыряет по ухабам. Лошади несутся сибирским галопом, обгоняя в темноте медленные обозы. Всю ночь не спит Невельской, и радостны его мысли. А в Иркутске Катя думает о далеком путнике.

Донесение о своих действиях в лето 1850 года Невельской еще 4 сентября послал в Петербург. Муравьев получил его и к приезду Невельского уже успел, как говорилось, "повергнуть это сообщение к стопам его величества".

Николай I, не вникая в подробности, передал сообщение на рассмотрение Особого комитета. Членами этого комитета, кроме Меншикова, Муравьева и Перовского, были Нессельроде, Чернышев и другие противники решительных действий на Амуре.

Возбужденный и немного встревоженный, шел Невельской на свидание с Муравьевым. Как-то обернулось дело? Ведь что ни говори, он действовал прямо вопреки повелениям свыше. "Ну, да что же! — подбадривал он себя. — Что бы ни случилось со мною, а дело сделано. Русский флаг на Амуре поднят, и заявление о принадлежности края России пущено в обращение…".

Невельской вошел в отель "Бокен", где остановился Муравьев, и пока лакей докладывал о нем, Геннадий Иванович слышал громкий, возбужденный голос генерал-губернатора, что-то рассказывавшего. Потом голос этот стих, и после короткого молчания Муравьев сказал:

— Где же он? Ведите скорее сюда!

Оставив всякую официальность, генерал протянул навстречу Невельскому обе руки с серьезным и соболезнующим выражением лица.

— Геннадий Иванович, голубчик… Приехали, наконец! — сказал он как-то неуверенно, и Невельской понял, что случилась беда.

— Несчастье, ваше высокопревосходительство? — коротко спросил он, пожимая руку генерал-губернатора.

Тут только Невельской заметил Струве, приближенного чиновника Муравьева, и поклонился ему. Струве ответил на поклон с похоронным видом.

Случилось самое худшее, чего только мог ожидать Невельской. Особый комитет постановил разжаловать его в матросы с лишением всех прав состояния, а поставленные им на Амуре посты снять, упразднить.

Вот что рассказал Муравьев.

Заседание комитета было бурное. Нессельроде, совершенно выйдя из себя, потеряв обычную выдержку, стучал рукой по столу и кричал о том, что занимать устье Амура опасно и преждевременно.

— Благоразумие требует оставить этот пункт, не ожидая никаких по этому поводу вопросов и жалоб от китайского правительства, чем мы избежим крайней опасности! Кто может поручиться, что китайцы не вытеснят оттуда горсть наших людей и не нанесут оскорбления нашему флагу?! Для сохранения чести и достоинства нашего правительства гораздо лучше теперь же удалиться оттуда…

Нессельроде требовал немедленно разжаловать Невельского и снять посты на Амуре. Муравьев защищал Геннадия Ивановича, доказывая, что он действовал согласно с мнением генерал-губернатора, что нерешительная и робкая политика на Востоке приведет Россию к большим потерям и скомпрометирует в глазах Китая и европейских держав.

Горячее выступление Муравьева вызвало раздражение против него среди членов комитета (кроме Перовского и Меншикова). Чернышев бросил ему упрек, что он-де просто хочет воздвигнуть себе памятник и во имя этого подвергает риску безопасность государства.

Меншиков хотя и не очень-то решительно, но промямлил несколько слов в защиту амурских деятелей. Перовский выступил более твердо. Поддерживая генерал-губернатора, он говорил, что действия Невельского были вызваны важными обстоятельствами, встреченными им на месте. Что следует не только не снимать, а усилить Николаевский пост. И не только усилить, но в устье Амура и на лимане постоянно иметь надежное военное судно.

Бурное продолжительное заседание окончилось без всякого определенного заключения. Ясно было одно: силы слишком неравны и постановление будет не в пользу мнения Муравьева и Перовского. И действительно, Муравьеву прислали журнал заседания, уже подписанный почти всеми членами комитета. В журнале после описания различного рода неудобств и осложнений, которые влечет за собой занятие Амура, стояло решение о снятии русских постов, а виновника всей этой истории Невельского за действия в высшей мере дерзкие, вредные и противные высочайшей воле постановлено было разжаловать в матросы с лишением всех прав состояния. В заключение было сказано, что "призванный в заседание генерал-губернатор Муравьев согласился с этим мнением"[35].

Курьер, привезший этот журнал, объявил генерал-губернатору от имени Нессельроде, что его просят "только подписать", а журнал требуют немедленно возвратить. Это было вечером, у Муравьева были гости, и он не исполнил желания Нессельроде. Предложив курьеру чашку чая, он написал свое особое мнение в кратких, но весьма решительных выражениях, высказав принципиальное несогласие с вынесенным решением.

Сегодня утром Муравьев просил аудиенцию у государя и вот уже одет, чтобы ехать в Зимний дворец.

Вскоре после ухода Муравьева пришел Корсаков, приехавший с Невельским. Нетерпеливо и взволнованно ждали сибиряки своего командира. Время тянулось медленно, разговор не клеился. Невельской, внешне спокойный, но смертельно бледный, ходил по маленькой гостиной. Наконец послышался шум шагов по коридору, голоса. Тревожно вглядываясь в лицо входящего Муравьева, Невельской шагнул ему навстречу. Радостный вид генерал-губернатора сразу развеял гнетущее настроение ожидавших. С просветлевшим лицом слушал Невельской рассказ Муравьева.

Николай I со вниманием отнесся к докладу генерал-губернатора о важных причинах, толкнувших Невельского на решительные действия, а когда прочел постановление комитета относительно Невельского, то передернул плечами и, бросив журнал на стол, сказал:

— Поступок Невельского молодецкий, благородный и патриотический, и где раз поднят русский флаг, он уже опускаться не должен.

И на журнале написал: "Комитету собраться вновь под председательством наследника престола".

Снова начались заседания комитета в том же составе, но уже под председательством будущего царя Александра II, который принял сторону Муравьева и Перовского. Это раскололо единый фронт противников Муравьева. Чернышев, Нессельроде и Вронченко остались в оппозиции. Они не могли отступить от своих прежних мнений, не потеряв авторитета. Результатом разногласий было новое двойственное решение. Оно сводилось к тому, чтобы оставить Николаевский пост в виде лавки Российско-Американской компании и никаких дальнейших шагов в этом крае не предпринимать. Для охраны и других надобностей послать из сибирской флотилии в Петровское зимовье 60 человек при двух офицерах и доктора. Начальником экспедиции по настоянию Муравьева был снова назначен Невельской.

Таким образом, правительство опять оказалось чрезвычайно осторожным и нерешительным, сваливая всю ответственность на частную компанию. Этим самым Амурская экспедиция была лишена того авторитета, размаха, который она должна была бы приобрести, будучи экспедицией правительственной. А между тем эта мера ни в какой степени не ввела в заблуждение китайцев. Как выяснилось впоследствии, ни китайское, ни другие иностранные правительства даже и представить себе не могли, что люди, так отважно и беззаветно действующие на Амуре, — представители частного акционерного общества, а не правительственные чиновники. Осторожная методика министерства иностранных дел никого не обманула, но лишила экспедицию многих преимуществ и принесла бесчисленные беды и неприятности, которые были преодолены только личным мужеством и самоотвержением членов этой экспедиции.

Средства, выделенные на содержание Амурской экспедиции, составляли всего лишь 17 тысяч рублей в год, считая и жалованье и расходы на питание и снаряжение.

Как и до сих пор, Невельской оставался лишенным и прав и физических возможностей для выполнения своей высокой миссии. Но он не опустил рук и не отступил перед непреодолимым, казалось, препятствием. С новой энергией и твердой решимостью отправился он в дальний путь из негостеприимного Петербурга.