XI. В ПЕТЕРБУРГЕ УСОМНИЛИСЬ. НЕВЕЛЬСКОЙ ПОДНИМАЕТ НА АМУРЕ РУССКИЙ ФЛАГ.

Петербург. В парадной форме, подтянутый внутренне и внешне, готовый к борьбе капитан 2-го ранга Невельской действует. Первый визит к Меншикову. Ему Невельской принес все чистые и черновые журналы плавания и рапорт Муравьева о том, что ввиду сделанного им открытия необходимо в навигацию 1850 года занять устье Амура воинской командой численностью в 70 человек. Для исполнения этого поручения Муравьев просил назначить Невельского в его распоряжение. Вельможа принял капитан-лейтенанта благосклонно, с шутливой улыбкой.

Ознакомившись с журналами и картами, Меншиков посоветовал Невельскому показать все материалы Перовскому.

Перовский встретил Геннадия Ивановича тоже приветливо. Тщательно ознакомившись с результатами исследований, он обещал свою поддержку, но предупредил, что только он и Меншиков будут поддерживать Невельского на заседании; все остальные настроены враждебно, особенно Нессельроде, военный министр Чернышев[33], директор Азиатского департамента Сенявин и уже знакомый нам генерал Берг.

Второго февраля 1850 года Невельской был вызван на заседание комитета. Обстановка и суровый, недоброжелательный вид присутствующих скорее напоминали судилище, чем деловое заседание. Невельской должен был отвечать стоя. Огромный, крытый зеленым сукном стол, мягкие кожаные кресла. Сверкали ордена, металлическими переливами взблескивал муар орденских лент. В помощь тусклому свету зимнего петербургского дня были зажжены свечи в начищенных шандалах. На стенах — карты различных экспедиций в район Амура, на столе папки с документами.

Для начала граф Чернышев, не вставая с места, строгим тоном объяснил Невельскому, какому суровому наказанию должен был бы он подвергнуться за опись лимана и устья реки без высочайшего на то разрешения и представления Меншикова; затем сказал, что, полагаясь на авторитет знаменитых путешественников Невельского и на донесения барона Врангеля, он считает, что Невельской ошибся в своих исследованиях. Нессельроде высказался в том же духе. Подбадриваемый сочувственными взглядами Меншикова и Перовского, выпрямившись во весь рост, Невельской с достоинством и твердостью отвечал:

— Отправляясь из Петропавловска для описи лимана, я исполнил свой долг как верноподданный его величества. Миловать или наказывать меня за это может только один государь…

Уже в третий раз за эти дни Геннадий Иванович обстоятельно изложил все, что мог, в доказательство своей правоты и закончил так:

— Мне и моим сотрудникам бог помог рассеять заблуждение и раскрыть истину. Все, что я доношу, так же верно, как верно то, что стою здесь. Что же касается китайской военной силы, то сведения об этом, доставленные китайской миссией из Пекина, неправильны. Не только китайской военной силы, но и малейшего китайского влияния там не существует. Гиляки, там обитающие, вовсе не воинственны, и я полагаю, что не только семьдесят, но двадцать пять человек достаточно для поддержания порядка. Гиляки считают себя от Китая независимыми, и весь этот край при возможности проникнуть в него с юга, что доказали последние открытия, может сделаться добычей всякого смелого пришельца, если мы, согласно представлению генерал-губернатора, не примем ныне решительных мер. Я сказал все, и правительство в справедливости мною сказанного может легко удостовериться.

Однако все это нимало не убедило враждебно настроенное большинство комитета, и, несмотря на горячие доводы Перовского и Меншикова в пользу предлагаемых Невельским мер для освоения края, комитет вынес постановление относительно устья Амура в прежнем духе боязливой нерешительности: основать зимовье на юго-восточном берегу Охотского моря для того, чтобы Российско-Американская компания могла вести торговлю с гиляками.

На имя Муравьева было составлено повеление соответствующего содержания со строжайшим запрещением касаться устья Амура.

Комитет удовлетворил ходатайство Муравьева о назначении Невельского в его распоряжение, и это служило залогом успеха в дальнейшей борьбе.

На основании положения об офицерах, служащих в Сибири, Невельской был произведен в капитаны 1-го ранга и назначен для особых поручений к генерал-губернатору. Не задерживаясь, он отправился в обратный путь; 27 марта 1850 года прибыл в Иркутск и тотчас начал готовиться к отъезду на Амур.

За неделю пребывания в столице Восточной Сибири Невельской два раза побывал с визитом у Зорина и виделся с Катей Ельчаниновой, а в третий раз встретил ее у генерал-губернатора. Эти встречи, короткие и почти безмолвные, очень сблизили Геннадия Ивановича и Катю. Девушке казалось, что она навсегда расстается с обаятельным и почему-то таким близким человеком, что страшные, неведомые опасности ждут его в неисследованном краю. Ей было жутко и горько думать об этом.

Невельской полагал, что он — немолодой уже, незаметный, рядовой труженик и не за что полюбить его такой очаровательной девушке. С его отъездом Катя найдет себе мужа среди блестящей свиты Муравьева и навсегда уйдет из его жизни, оставив светлое воспоминание и грусть неразделенной любви. Образ Кати и чувство к ней, горькое, щемящее сердце, сливались у Невельского с тревогой за любимое дело.

Опять дорога, тяжелая и опасная, по весенней распутице через пустынные места, болота, разлившиеся реки, труднопроходимые горы. Далекий путь длиною в 1100 верст от, Якутска до Аяна (путь от Иркутска до Якутска по рекам не шел в счет) показался бы трудным путешествием многим закаленным исследователям, а между тем в течение почти двухсот лет это была обычная дорога офицеров, матросов, солдат, тысяч и тысяч русских людей, мужчин и женщин. По этому пути туда и обратно двигались люди, сетуя на неудобства дороги, но нисколько не считая эту поездку на край света за "путешествие", а тем более за подвиг, за нечто из ряда вон выходящее. Они служили свою службу. Они ехали по "казенной надобности" — вот и все. А другие их современники ехали по иным бесчисленным дорогам России, делая государственное дело по разумению своему и блюдя "казенный интерес" по мере своих способностей и чести.

В Аяне, приняв команду в 25 человек на транспорт "Охотск", Невельской отправился в залив Счастья. Несколько дней плавания, и вот на горизонте, почти сливаясь с морем, показались невысокие берега. Транспорт, лавируя, подходил все ближе. Уже невооруженным глазом можно рассмотреть песчаные отмели, буруны у берега, серые, с землей сливающиеся юрты гиляцкого селения у опушки темного леса.

Низкое серое небо, серое море. На берегу появились люди. Загремел якорь, матросы разбежались по реям, убирая паруса. От берега через буруны к судну уже двигалась байдарка. Скоро она приблизилась к борту, и на палубу поднялся обветренный, обожженный зимними морозами Орлов. С ним были здешний уроженец гиляк Позвейн и верный Афанасий. Невельской радостно встретил почтенного штурмана и его молчаливого спутника, не расстающегося со своим старым ружьем, скрепленным какими-то проволочками и самодельными заклепками. Афанасия и Позвейна поручили заботам боцмана, а Орлова Невельской повел в кают-компанию.

— Ну, дорогой Дмитрий Иванович, рассказывайте скорее, как зимовали, какие новости? — нетерпеливо спрашивал Невельской, усаживая дорогого гостя.

— Отправились мы из Аяна двадцать третьего февраля, на сорока оленях, — начал Орлов, набивая трубку. — Со мной пошли Афанасий и еще два проводника. До Уды шли хорошо, а потом снега стали одолевать. У верховьев реки Мухтель снег лежал до десяти четвертей. Олени поизнурились, и сам я того… приболел… Десять дней не мог двигаться как следует, перемогался, да толку было мало. А тут снега глубокие, убоистые. Олени вовсе попристали. Словом, на Амур ко вскрытию реки не поспели…

В первом гиляцком селении у реки Коль жители сообщили, что прошлым летом приходило с юга еще какое-то судно, кроме "Байкала". Мерило, по их словам, море и землю.

Орлов рассказал о своих исследованиях залива Счастья и путей с него на Амур.

— А не прикидывали, Дмитрий Иванович, где бы поставить на первое время военный пост и батарею?

— По собранным сведениям, на этот предмет лучшим местом будет мыс Куегда. Здесь Амур всего в милю шириною, неподалеку впадает река Личь, единственная, по которой есть береговое сообщение с гаванью Счастья, — не далее шестидесяти — семидесяти верст. В селении Куегда гиляки подтвердили мне сведения о том, что с юга приходило судно и плавало по лиману до селения Погоби. Экипаж судна делал гилякам разные притеснения, и я должен был заверить их, что судно не русское и мы отныне их от иностранцев защитим.

Вместе с Орловым Невельской осмотрел отмелистые, покрытые суровым хвойным лесом берега залива Счастья. На восточной стороне залива возвышалась песчаная "кошка"[34]. Это единственное место, к которому могли подходить суда. 29 июня 1850 года Невельской основал здесь первое русское селение и назвал его "Петровским".

Геннадий Иванович отлично понимал, что Петровское не может способствовать укреплению русского влияния на Амуре. Оттуда невозможно было следить за устьем реки, за южной частью лимана и за прибрежьем Приамурского края. Прежде чем представился бы случай достигнуть из Петровского указанных мест, иностранцы, пришедшие с юга, легко могли утвердиться на Амуре, И, наконец, еще одна причина заставляла Невельского решиться пренебречь строгим наказом властей не касаться Амура: короткое время для навигации в заливе Счастья. До конца июня этот залив бывает закрыт льдом, и поэтому зимовье, как порт, большого значения иметь не могло. Нелегко было решиться снова нарушить данную инструкцию. Еще не забылись — да и не могли забыться — оскорбления и угрозы, которым подвергся Невельской за свои смелые исследования, сделанные хотя и согласно инструкции, но до ее получения в собственные руки. Однако выбор между личным благополучием и государственной пользой не мог заставить Невельского колебаться. Как только наладились работы в Петровском зимовье, он взял с собой шесть человек вооруженных матросов, переводчиков Позвейна и Афанасия и на шлюпке, снабженной однофунтовым фальконетом, по северному каналу отправился на Амур, касаться которого ему строжайше запрещалось. Невельской намеревался исследовать, нет ли близ устья реки более удобной местности для зимовки судов; проверить сообщения Орлова о состоянии южной части лимана; узнать, не появлялись ли в Татарском проливе иностранные суда и не подходят ли они к лиману, а главное — немедленно и решительно принять меры для реального утверждения прав России на Амур.

Отправляясь из Петровского, Невельской оставил Орлову следующее распоряжение:

"К 1 августа на оленях, горою, прислать на мыс Куегда 2-х матросов с топографом, которые и должны там ожидать до 10 августа; если же к этому времени я туда не приду, то принять энергичные меры к нашему разысканию. Если все поиски останутся тщетными, — донести в Аян генерал-губернатору и, оставив при себе на зимовку транспорт в Петропавловске, продолжать действовать согласно высочайшей воле и ожидать дальнейших распоряжений от генерал-губернатора".

Первого июля шлюпка вошла в реку и направилась вверх вдоль лесистого, возвышенного правого берега Амура.

День был солнечный и почти без ветра. Сидя на корме шлюпки, Невельской вглядывался в пустынные гористые берега. Когда стало смеркаться, остановились для ночевки. Поужинали у костра и, выставив часового, пытались заснуть, но комары и гнус не давали сомкнуть глаз. С рассветом пошли дальше и к вечеру расположились на ночлег неподалеку от гиляцкого селения. Вскоре возле палатки Невельского столпились гиляки с женами и детьми. Геннадий Иванович обходился с ними ласково, Позвейн с Афанасием были переводчиками. Три гиляка, чем-то неуловимым отличаясь от остальных, держались особняком, покуривая свои трубочки и внимательно слушая. Афанасий что-то спросил, указывая на них, и, получив ответ от старого гиляка, обратился к Невельскому:

— Вот эти люди не отсюда есть, — сказал он. — Это люди с Сахалина-острова. Они тут приехали торговать мало-мало.

Невельской расспрашивал сахалинских гиляков об их жизни, о том, не платят ли они кому-нибудь ясак и не приходили ли к ним чужие корабли.

Сахалинцы отвечали, что ясак они никому не платят, а корабли бывают китобои — и больно их обижают: отнимают даром, что хотят, к женщинам пристают.

Невельской узнал также, что этой весною приходили с юга два больших военных корабля. Один с 20 пушками, а другой с 14. Они пришли еще до вскрытия лимана, пробыли полтора месяца и "мерили воду и землю".

Смеркалось. Луна поднялась над пустынными берегами, и золотая дорожка побежала, поблескивая, по темным водам широкой реки.

— Хватит на сегодня, — сказал Геннадий Иванович, закрывая тетрадь, в которую он при свете фонаря записывал услышанное. — Спать надо. Скажи им доброй ночи, Афанасий.

Невельской поднялся по Амуру почти на 120 верст от устья, все время ласково и приветливо встречаемый гиляками, обещая им от имени России помощь и защиту от всех их притеснителей и врагов. Позвейн снабжал экспедицию рыбою, а Афанасий, отпущенный однажды на охоту, убил из своего удивительного ружья лося и по частям приволок его к лагерю.

Из всех собранных сведений становилось несомненным, что никакого китайского правительственного влияния в этих местах нет и в помине. Сведения графа Нессельроде о китайских флотилиях и крепостях на Амуре оказались мифом. Правда, на Амуре бывали маньчжурские купцы, торговавшие с гиляками, но еще ни одного пока не встретил Невельской. Они не жили здесь оседло, а только наезжали на время для своих коммерческих операций. Гиляки жаловались на их недобросовестность и на то, что они увозят с собою гиляцких женщин и продают их в Маньчжурии.

В 120 верстах от устья Амура, у селения Оги, к Невельскому пришел пожилой гиляк Чедано вместе со всем своим семейством. Он принес в дар Невельскому рису, стерлядь, рисовую водку — араку и стал говорить, что вот как-де теперь хорошо, что тут будут жить русские и защищать их от маньчжуров.

Чедано рассказал, что выше, верстах в 80, уже за устьем Амгуни, на берегу есть каменные столбы, которые, по преданию, поставлены были русскими очень-очень давно. По поверью гиляков, эти камни надо хранить, а если их разрушить или сбросить в реку, то река станет сердитая, бурливая, и в ней нельзя будет промышлять рыбу. Купцы маньчжурские пользуются этим поверьем и все грозят, что сбросят камни в реку, а гиляки откупаются, чтобы маньчжуры не делали этого.

— Спроси его, — сказал Невельской Афанасию, указывая на Чедано, — не покажет ли он мне, где эти камни.

Чедано с радостью согласился и, оставив семью в Оги, присоединился к экспедиции. Они доплыли вместе до Амгуни, впадающей в Амур на 200 верст выше его устья. Невельской поднялся вверх по Амгуни для осмотра лесов и здесь встретил нейдальцев, которые хорошо знали русских, торгуя с русскими якутами в верховьях Амгуни. Возвращаясь на Амур, подле селения Тыр, Невельской увидел 8 больших лодок, не похожих на гиляцкие.

— Это маньчжурские джанги (купцы), — сказал Чедано.

Действительно, на берегу виднелась толпа гиляков и среди них какие-то люди с косами, вооруженные старинными ружьями и с дымящимися фитилями в руках. Невельской приказал причалить к берегу. Толпа двинулась ему навстречу.

Оставив матросов и Чедано в шлюпке, Невельской с Афанасием и Позвейном смело пошел навстречу маньчжурам. Во главе маньчжуров был старый и толстый человек, который надменно спросил Невельского, кто он и зачем попал сюда.

Старик важно разгладил усы и хотел сесть на деревянный обрубок, обтянутый материей, но Невельской схватил его за плечи и, приподняв, оказал, что разговаривать они должны или оба сидя, или оба стоя. Маньчжур крикнул что-то, товарищи его, зашумев, надвинулись было на Невельского. Афанасий и Позвейн схватились за ножи, а Геннадий Иванович сделал знак матросам и, выхватив из кармана пистолет, приставил его ко лбу маньчжура.

— Если кто тронется с места, я стреляю! — крикнул Невельской.

Переводчика не требовалось. Старик, побледнев, закричал на своих спутников; те отступили. Гиляки, с интересом наблюдавшие за этой сценой и, по всей вероятности, вначале готовые помочь маньчжурам, которые казались им более сильными, стали хохотать и хвалить Невельского.

Между тем матрос на шлюпке развернул фальконет дулом на толпу, а пятеро остальных с ружьями наперевес бегом бросились к Невельскому. Перепуганный старик умолял пощадить его и готов был исполнить любые приказания.

Геннадий Иванович усмехнулся и спрятал пистолет в карман. Ему тотчас подали деревянный обрубок, и он жестом показал собеседнику, что тот тоже может сесть. Старик беспрестанно кланялся и говорил, что поступил так плохо вначале потому, что подумал, будто Невельской не русский, а "рыжий". Так называли маньчжуры англичан.

Старый маньчжур рассказал, что земли самагиров, нейдальцев и гиляков маньчжурам не принадлежат. Торговля с этими народами дозволена маньчжурам лишь в местечке Мылка, близ города Готто, на самой маньчжурской границе. В Мылку приезжают гиляки, нейдальцы и самагиры, одаривают начальника, и тогда уже им разрешают вести мену, но непременно в особо устроенной ограде.

В земли самагиров, нейдальцев и гиляков маньчжурские купцы приезжают без дозволения правительства, якобы для похищения женщин, так как это не считается предосудительным по отношению к народу, живущему кочевой жизнью и никому не подвластному, в том числе и Китаю.

Отпустив маньчжуров, Невельской отправился с Чедано и Афанасием на поиски каменных столбов. В трех верстах от селения, на правом берегу, над самою водою, на утесах, он увидел четыре столба. На двух из них были высечены годы 1649, 1663 и славянская буква Б.

Невельской зарисовал эти столбы, а затем выбил на них дату и вензель Николая I.

Вернувшись в селение Тыр, Невельской собрал жителей, пригласил маньчжуров и, выстроив во фронт своих матросов, после барабанного боя объявил через переводчика, что русские с давнишних времен всегда считали эту землю до Хингана, а также и Сахалин принадлежащими России. Что же касается насилия, которые чинят жителям иностранцы, то больше этого не будет, так как русские поставят на берегах вооруженные посты для защиты местных жителей, которые теперь становятся русскими подданными. Для того чтобы это было известно и приходящим сюда иностранным судам, он оставляет здесь следующее объявление, которое приказывает отныне предъявлять всем иностранцам, появляющимся в этих местах:

"От имени Российского правительства сим объявляется всем иностранным судам, плавающим в Татарском заливе, что так как прибрежье этого залива и весь Приамурский край до корейской границы, с островом Сахалин, составляют российские владения, то никакие самовольные распоряжения, а равно и обиды обитающим инородцам, не могут быть допускаемы. Для этого ныне поставлены российские военные посты в заливе Искай и при устье реки Амур. В случае каких-либо нужд или столкновений с инородцами нижеподписавшийся, посланный от правительства уполномоченным, предлагает обращаться к начальникам этих постов".

Объявление это было составлено на русском, английском и французском языках.

Передав документ одному из местных жителей, Невельской сошел в шлюпку и отплыл вниз по течению. У мыса Куегда его поджидал топограф.

Невельской высадился и, расчистив место, намеченное для основания поста, водрузил флагшток и подготовил все для подъема флага. 1 (13) августа 1850 года Геннадий Иванович собрал гиляков из селения Куегда, выстроил матросов и со всеми обрядами, при барабанном бое и салюте из ружей и фальконета поднял русский флаг на Амуре.

Оставив при флаге пост из шести матросов с фальконетом и шлюпкою под начальством топографа, Невельской в сопровождении Позвейна и двух матросов на оленях через горы отправился в Петровское. Топографу было приказано сделать береговую съемку Амура от Николаевского поста до лимана, северо-восточного берега лимана и берегов залива Счастья до Петровского зимовья. Так был заложен город Николаевск-на-Амуре.