IX. АНГЛИЙСКИЕ "ТУРИСТЫ". ТРИУМФ НЕВЕЛЬСКОГО.

В то время как Невельской в течение целого года был оторван от родины, Н. Н. Муравьев энергично и решительно старался изменить на свой лад мрачные порядки, царившие в Восточной Сибири со времени первых воевод. Он сурово расправлялся со взяточниками и обнаглевшими в безнаказанности казнокрадами, действовал круто и иной раз сгоряча, но работал, не жалея ни себя, ни помощников, ни подчиненных своих.

К "государственным преступникам", отбывавшим срок ссылки, и особенно к декабристам Муравьев относился либерально.

Он подал Николаю I ходатайство о смягчении участи декабристов, ссылаясь на давность их преступления.

"Рано", — отвечал ему Николай.

В первые же дни по приезде в Иркутск Муравьев сделал визиты Волконской и Трубецкой и этим поступком как бы подал пример своим подчиненным. "Он позволил нам смотреть на них (декабристов), как на равноправных членов местного общества", — пишет Струве в своих воспоминаниях.

В Сибири внимание Муравьева самими обстоятельствами снова направлялось на амурские дела.

В те времена в Иркутске был большой круг образованных богатых людей. Они жили открыто, общались на балах и в общественных собраниях. Незадолго до приезда Муравьева в Иркутске появился некий господин Гиль, быстро завоевавший себе общие симпатии и популярность.

Мистер Гиль не очень затруднял себя в объяснении причин, по которым он попал из Англии в эту сибирскую глушь, так далеко от "просвещенной и цивилизованной Европы".

Господин Гиль говорил, что он ученый, с юношеских лет любил путешествия и что его давно привлекала таинственная и суровая Сибирь.

Удобства жизни и умение жить тут таковы, уверял любознательный путешественник, что трудно найти что-либо подобное и в крупных европейских городах. Образованность и высокий тон иркутского общества поразили Гиля.

Если бы не необходимость продолжать на родине свою ученую деятельность, он ничего лучшего бы не желал, как провести в Иркутске остаток своих дней.

Общительный и жизнерадостный путешественник быстро сумел стать любимцем, душою общества. "На него" приглашали друзей и знакомых так, как приглашают на замечательного осетра или на какую-нибудь новинку.

Охотно бывая в русских домах, мистер Гиль еще охотнее общался с ненавидевшими Россию ссыльными поляками, которых здесь было довольно много и которые держались особняком, презирая местное общество.

Проявляя разностороннюю и настойчивую любознательность, нисколько не удивительную для ученого, господин Гиль, как путешественник, особенно интересовался русскими исследованиями на берегах Тихого океана, в южной части Охотского моря и в устье Амура.

Еще до приезда Муравьева у Гиля собраны были ценные сведения и сложилось твердое убеждение об Амурской проблеме. Довольно подробно он узнал об исследованиях Гаврилова на бриге "Константин".

Результаты этого плавания подтверждали мнение Лаперуза и Браутона. Мистер Гиль убежден был, что соотечественник его Браутон не мог ошибиться. Но он исследовал подходы к устью Амура с юга. Пытаясь пробиться к Амуру с севера, русские, которым жизненно необходимо было найти морские фарватеры в устье Амура, свидетельствовали о недоступности реки с этой стороны. Следовательно, Амур действительно недоступен для морских судов, а Сахалин полуостров.

Но как ни исчерпывающи и важны были сведения, собранные Гилем, он не собирался возвращаться в Англию через Петербург. Для него важно было лично изучить пути сообщения между центральными областями и тихоокеанскими прибрежьями.

Так как теперь путь на Охотск становился второстепенным, а главным должен был быть путь из Якутска на Аян, то Гиль хотел проехать именно этим путем.

Муравьев довольно быстро разгадал, кто такой этот очаровавший иркутское общество иностранец. Он заметил, что Гиль интересуется не столько "таинственной Сибирью", сколько некоторыми тайнами ее, особенно любопытными для правительства островного королевства. Муравьеву не нравилось, что любознательность господина Гиля направлена на южную часть Охотского моря. Мистер Гиль жаждал поскорее отправиться в Аян по только что устроенному тракту, а уже оттуда, "как бог пошлет".

Можно было не сомневаться, что "бог" послал уже к берегам Восточной Сибири английское китобойное судно. А счастливая звезда мистера Гиля приведет его именно на это судно.

Муравьеву неудобно было поступать решительно с английским "ученым путешественником". Это могло бы вызвать неприятную переписку с правительством ее величества, окончательно напугать Нессельроде и повредить замыслам Невельского и Муравьева. Следовало действовать очень деликатно.

Гиля стали убеждать, что Аян только что основан, что там нет никаких удобств для путешественников; что тракт, только что проложенный из Якутска, не только плох, но и опасен, — все эти доводы не охлаждали любознательного путешественника, а, казалось, только торопили его отправиться в путь.

Гиль любезно улыбался в ответ и уверял, что самая большая его страсть — путешествия по новым, неведомым и опасным дорогам.

Чиновник по особым поручениям, удивляясь чудачеству иностранца, сказал в конце концов, что, доведись ему самому, только служебный долг мог бы заставить его принять такую муку, как путешествие в Охотск или Аян.

Господин Гиль умалчивал об истинной причине своего путешествия, не упоминая также о двойном окладе и надежде на наградные. Выставив в механической улыбке зубы и глядя на чиновника холодными глазами, он так объяснял свою настойчивость:

— Когда я вижу новый, только что проложенный через пустыню путь, я испытываю подлинное, ни с чем не сравнимое наслаждение. Я чувствую себя участником победы человеческого гения над враждебными силами природы.

Наконец Муравьев в беседе с Гилем сам решительно заявил, что он категорически протестует против его поездки в Аян, так как не может взять на себя ответственность за драгоценную жизнь господина Гиля. Вот, если угодно, на Охотск — пожалуйста. Тамошним трактом пользуются чуть ли не 200 лет.

Мистер Гиль скрепя сердце согласился. Он не предполагал, что капитан Н. Вонлярлярский, начальник Охотского порта, уже получил инструкцию относительно него. В инструкции предписывалось ни в коем случае не допускать мистера Гиля к югу от Охотска.

Гиль проделал путь от Иркутска через Якутск до Охотска. Из Охотска он направился на Камчатку и из Петропавловска отбыл в Сан-Франциско. В пути он не упускал случая побеседовать с чиновниками, офицерами и даже с ямщиками и казаками, плохо понимавшими его ломаный русский язык.

Капитан английского китобойного судна, на которое попал в конце концов господин Гиль, представил решающие, окончательные доводы для сложившегося уже, готового донесения Гиля.

Китобой сказал, что он несколько раз бывал у берегов Сахалина и с севера и с юга и что это не пролив, а "чертова пропасть". Там тысячи ловушек и опасностей для судна. Несомненно, пески, отмели и подводные банки делают устье Амура совершенно недоступным. Сам господин Гиль уже твердо верил этому. Кроме того, изучив лично пути сообщения Восточной Сибири, он считал, что они совершенно непригодны для регулярных перевозок надлежащего числа грузов, чтобы мало-мальски оживить тихоокеанские владения России. Вывод господина Гиля был таков: пока Россия не завела мощного флота в Тихом океане, владения ее медленно отмирают. Флот завести Россия не сможет, так как не имеет для этого баз и у правительства нет никакого желания по-настоящему озаботиться созданием этих баз, даже если бы и нашлись удобные для сего бухты.

Но сведениями господина Гиля его почтенные шефы не удовлетворились.

В Иркутск приехал еще один путешественник. Это был тоже турист-ученый, мистер Остей. Он приехал с очаровательной супругой, которая говорила на нескольких языках. Благодаря этому обстоятельству мистер Остен еще быстрее, чем мистер Гиль, стал любимцем иркутского общества. При милой общительности характера и счастливой внешности господин Остен не проявлял такой разносторонней и всеобъемлющей любознательности, как мистер Гиль. Интересы его были у?же, но целеустремленнее.

Мистер Остен занимался геологией. Но и тут он не разбрасывался. Горы, равнины и озера не интересовали путешественника. Больше всего он занимался берегами рек, где легко мог наблюдать геологическое строение почвы.

Это была, по-видимому, вполне невинная причуда. Но вскоре выяснилось, что научный интерес внушают мистеру Остену далеко не все сибирские реки.

Остен и его супруга довольно долго прожили в Иркутске. Муравьев разрешал им до известной степени знакомиться с краем. Остен получил возможность побывать в Забайкалье, сопутствуя одному из чиновников, направлявшемуся туда в служебную командировку.

Расторопный и наблюдательный чиновник заметил, что Остен, знакомясь якобы с этнографией, на самом деле стремится обнаружить в разноплеменном населении антирусские настроения. Но когда "путешественник" убедился, что усилия его в этом направлении напрасны, интерес его к экскурсиям упал. Он стал мечтать об изучении берегов Амура и собирался плыть по течению от Нерчинска до самого моря. Все остальные реки Сибири в смысле геологии были господину Остену без надобности. Муравьев отклонял Остена от этого намерения, ссылаясь на запрещение касаться берегов Амура.

Собираясь отправиться на Камчатку в инспекционную поездку, энергично работая по устройству и упорядочению края, Муравьев пользовался всяким случаем, чтобы пробудить в правительственных кругах интерес к Амуру. Он яснее, чем кто-либо из сановников, понимал значение Амура. Опасность потери этой реки для России была реальна. Англия уже внедрилась в Китай, и взоры ее были обращены на север. Завладей она Амуром — Россия перестанет быть ее соперницей на Тихом океане.

Настойчивое любопытство Гиля и Остена сильно беспокоило Муравьева. Не без основания полагая, что Нессельроде не окажет ему действенной помощи в этом щекотливом случае, Муравьев обратился к Перовскому, надеясь, что вмешательство министра внутренних дел заставит канцлера обратить наконец внимание на серьезность положения.

Муравьев писал:

"Это уже другой англичанин, который в кратковременную бытность мою в Сибири проезжает всю ее насквозь, под видом ученых разысканий. Первый из них, Гиль, прожил тут три месяца, и я вполне убедился, что он такой же ученый, как и я. Он до приезда моего побывал уже в Кяхте, а в начале мая отправился через Якутск и Охотск в Камчатку, откуда хотел пробраться на Сандвичевы острова. Я слишком подробно разобрал Гиля, чтобы не убедиться в истинной цели его путешествия: ему надобно видеть только Камчатку и сообщение ее с жилою Сибирью.

Явился второй англичанин, Остен, и покатился по другому пути сообщения Сибири с Восточным океаном: за Нерчинском р. Шилка, за Шилкою Амур, в устье Амура необитаемый Сахалин, ожидающий господ, чтобы запереть плаванье по Амуру. С китайской стороны в Амур впадают большие судоходные, реки; с южным Китаем англичане торгуют свободно, а Амур доставит им возможность овладеть и северо-восточным: стоит только укрепиться на необитаемой северной оконечности Сахалина. Я на днях получил известие, что китовая ловля сосредоточивается с прошлого года в южной части Охотского моря; это привело туда множество судов различных народов, которые трутся около Сахалина и легко могут занять северную часть его, никем не обитаемую, могут даже сделать это без распоряжений своих правительств. Кроме того, весь левый берег Амура изобилует золотом, и эти места никому не принадлежат: тут кочуют только по временам тунгусы, а при самом устье гиляки. Англичанам нужно только узнать все это, и они непременно займут Сахалин и устье Амура: это будет делом внезапным, без всяких сношений о том с Россиею, которая однако ж лишится всей Сибири, потому что Сибирью владеет тот, у кого в руках левый берег и устье Амура.

Вот зачем ездят сюда англичане. Остен и не думает о геологии, но он успел собрать более подробные и верные сведения о кяхтинской торговле, чем я сам доселе имел"[26].

Перовский, передав сообщения и запрос Муравьева на рассмотрение графа Нессельроде, отвечал генерал-губернатору:

"Не без основания Вы изволите полагать, что надобно предупредить англичан и что уже наступило время не откладывать, я со своей стороны вполне разделяю Ваше мнение, но не так думает гр. Нессельроде, он будет всеми силами стараться отклонить всякую решительную меру и в этом отношении поддержит его непременно Министр Финансов; первый поставит на вид опасение разрыва дружеских сношений с Англией, второй упрется на вредные последствия для нашей внутренней мануфактурной и торговой промышленности от разрыва с Китаем; по сему безошибочно можно сказать, что сочувствие со стороны тех, от кого настоящий предмет наиболее зависит, Вы ожидать не можете"[27].

Карл Васильевич Нессельроде был встревожен сообщениями Муравьева. С одной стороны, не хотелось задевать Китай, с другой — не хотелось обижать Англию. Нессельроде набросал записку, как, по его мнению, следует поступить в этом неприятном случае. В записке, не подав никакого существенного совета, Нессельроде проявил очень странную неосведомленность о нашей восточной границе.

Неосведомленность эта была поразительна и свидетельствовала о том, что министр иностранных дел не только не знал, но и не хотел знать подлинной обстановки на крайнем востоке России.

Муравьев во время одной из своих поездок получил неожиданное известие, что "геолог" и его обаятельная жена, не спрашивая ни у кого разрешения, отправились в Нерчинск и что там уже строится плот для их путешествия по Амуру. Генерал встревожился и послал в Нерчинск поручика корпуса топографов Ваганова с приказом привезти интересную пару в Иркутск живыми или мертвыми. Ваганов выполнил поручение. Мистер Остен был крайне возмущен вмешательством в его "личные дела" и ни за что не хотел подчиниться Ваганову[28]. Таким образом, и этот "путешественник" не смог побывать на Амуре.

Летом 1849 года, когда Невельской исследовал устье Амура, Муравьев отправился на Камчатку. В пути он получил известие, что экспедиция подполковника Ахте прибыла в Иркутск с намерением следовать дальше. Муравьев на свой риск приказал Ахте задержаться в Иркутске, послав Николаю I рапорт и основательно мотивированное ходатайство о том, чтобы экспедицию эту не посылать для проведения границы, а направить в Удский край для топографических изысканий.

Поступок Муравьева вызвал взрыв негодования среди министров и сановников, бывших инициаторами экспедиции Ахте. Самовольно остановить экспедицию, посланную по высочайшему повелению! Это было неслыханно. Особенно неистовствовал Нессельроде, обвинявший Муравьева в якобинстве и даже измене.

Николаю I доложили о дерзком поступке Муравьева. Царь решил: "Оставить дело до приезда Муравьева". Но тут пришел рапорт генерал-губернатора, адресованный "в собственные руки его величества". Ознакомившись с мотивами, которыми руководствовался Муравьев, Николай I признал их уважительными, и Нессельроде поневоле усмирил свой гнев.

На Камчатке Муравьев ознакомился с Петропавловском и Авачинскою губой. Эта великолепная гавань произвела на него такое впечатление, что он охладел к идеям Невельского, решив, что только Петропавловск может быть главным русским портом на Тихом океане и что все средства и возможности должны быть обращены к этой цели. С увлечением он занялся этим новым проектом. Муравьев решил создать на Камчатке отдельное губернаторство. Это было одним из мероприятий для усиления значения Петропавловска. В губернаторы он наметил Завойко. Карьера начальника Аянского порта становилась головокружительной.

Приехав на Камчатку через Охотск, Муравьев решил возвращаться через Аян, чтобы познакомиться с новым трактом. На обратном пути трехмачтовый транспорт "Иртыш", на котором путешествовал генерал-губернатор с супругой и свитой, заходил к северным берегам Сахалина в поисках Невельского. Покрейсировав здесь некоторое время и никого не встретив, кроме иностранных китобоев, хищничавших безнаказанно в русских морях, "Иртыш" направился к Аяну. Еще зимою в Охотск был послан М. С. Корсаков, чиновник по особым поручениям при Муравьеве, с утвержденною инструкцией для Невельского. Охотский рейд долго был скован льдами, и когда Корсаков наконец смог выйти в море, он понял, что уже не успеет застать Невельского в Петропавловске. Надеясь, как и Муравьев, встретить его у северных берегов Сахалина, он отправился туда на боте "Кадьяк" и долго безуспешно крейсировал там в поисках "Байкала". По приходе в Аян "Иртыша" Муравьев застал Корсакова уже здесь. Судьба Невельского внушала серьезные опасения. Завойко мрачно покачивал головой. Он уверял Муравьева, что Невельской наверняка погиб в Амурском лимане. Со слов штурмана Гаврилова, ссылаясь на опыт Российско-Американской компании, Завойко уверял, что это была сумасбродная и никчемная затея. "Господин Невельской фантазер и мечтатель. Не к чему было рисковать там, где все известно", — говорил Завойко, и Муравьев уже раскаивался в том, что поддерживал Невельского.

И вдруг 3 сентября, утром, в виду Аяна показалось судно. Оно направлялось прямо в порт. Все бросились к берегу. "Может быть, это "Байкал"!" — перекликались люди. "Судно незнакомое, под русским флагом". "Неужели наконец "Байкал"?" — "Байкал" и есть!".

Быстро были спущены на воду шлюпки, и не успел "Байкал" бросить якоря, как на борт транспорта уже взобрался Корсаков, подошедший на быстроходном вельботе; за ним приближался двенадцативесельный катер Муравьева.

— Откуда вы? — крикнул Муравьев еще издали, увидев стоящего у трапа Невельского.

— Сахалин — остров! Вход в лиман реки Амур возможен для мореходных судов с севера и с юга! Вековое заблуждение положительно рассеяно! — в мегафон отвечал Невельской.

В тесной каюте командира "Байкала" Муравьев со свитой еле разместился. С волнением и любопытством все слушали Невельского, рассказывающего о своем плавании и сделанных открытиях. Это были счастливые, неомраченные часы радости для Невельского, часы его триумфа. Радовались и торжествовали все встречавшие его, кроме Завойко. Вот что пишет в своих воспоминаниях Струве, бывший очевидцем этой встречи:

"Несомненно радовался вместе с нами и В. С. Завойко, но нельзя было не заметить, что, в то время как мы все с увлечением вслушивались в интересные рассказы Невельского и его спутников о сделанных ими важных открытиях, он, со своей стороны, с осторожностью и необыкновенною сдержанностью к ним относился. Знакомым с ходом дела это было вполне понятно: через В. С. Завойко в конце 1846 года были доставлены председателю Главного правления Российско-Американской компании Ф. П. Врангелю, ближайшему его родственнику, журнал и карта описи Амурского лимана, составленной поручиком Гавриловым…"[29].

Муравьев со свитой и Невельской с офицерами сошли на берег. Торжественный пир и ликование длилось до глубокой ночи.

На другой день из Аяна в Петербург был отправлен курьером Корсаков, который вез с собой рапорт Невельского о сделанных открытиях и донесение генерал-губернатора.

…"Множество предшествовавших экспедиций (к берегу Сахалинскому), писал Муравьев, — достигали европейской славы, но ни одна не достигла отечественной пользы по тому истинно русскому смыслу, с которым действовал Невельской"[30].

Пятого сентября Муравьев через скалистый хребет Джугджур отправился в Якутск и дальше, а Невельской на своем "Байкале" пошел в Охотск, чтобы сдать там транспорт и команду. "Байкал" медленно отходил от берега. Скалистые утесы закрывали Аянскую бухту и группу домиков у подножия скал. Серое гладкое море медленно поглощало обрывистые берега. В туманные дали, чуть покачиваясь, уходил транспорт.