В РАЙОНЕ ПОД КАЛУГОЙ.

Двадцать шестого июля 1941 года в Москве с утра было жарко и безветренно. Прошел всего месяц с небольшим с начала войны, но неузнаваемо изменился облик города. Даже под лучами палящего солнца огромный город хмурился и молчал. Ни летний зной, ни безоблачное голубое небо не радовали его. Темные вздутые аэростаты еле заметно покачивались посреди парков и скверов столицы. Издали они казались диковинными слонами с причудливыми хоботами, выставленными напоказ: глядите, мол, и любуйтесь. Однако любопытных почти не находилось. К этому новому виду противовоздушной обороны уже привыкли. Люди больше смотрели не на «слонов», а на бойцов ПВО — девушек в солдатских сапогах, гимнастерках и аккуратных пилотках («И вам, дорогие, пришлось пойти в армию») и, вздыхая, поскорее проходили мимо. Только стайки ребятишек изредка бежали за аэростатами, да и то на лицах ребят чаще можно было прочесть не веселое удивление, не радость от неожиданной забавы, а озабоченность и тревогу.

Почти на всех московских окнах, как единый узаконенный наряд, виднелись скрещенные белые полоски бумаги.

Враг еще находился далеко, но ежедневные сводки с фронтов вселяли тревогу и беспокойство.

Виктор Карасев, давно не бывавший в столице, помнил ее многолюдной, шумной, веселой. И сейчас он невольно помрачнел и погрустнел. Его охватило неудержимое желание немедленно вернуться туда, где остались многие боевые товарищи, — на фронт, Каждый час, проведенный здесь, вдали от переднего края, казался молодому командиру непоправимой ошибкой. Он, молодой, здоровый человек, командир Красной Армии, уже побывавший в боях, почему-то находится в тылу, в городе, где не слышно выстрелов и где люди, правда, торопливо, озабоченно, но все же не пригибаясь, не прячась идут по своим делам.

Вот только к ночи город преображается. Плотная темь, без единого огонька, словно прижимает дома и улицы к земле и скрывает от вражеского взора. Окна наглухо закрыты маскировочными шторами. С погашенными фарами, изредка мигая синими глазками, медленно ползут автомобили. Прохожие бредут ощупью. А когда начинают сверлить воздух гудки и сирены, когда из репродукторов несется предупреждающий голос: «Граждане! Воздушная тревога!» — и гремят первые залпы зениток, стоящих в скверах, на площадях я даже на крышах домов, все преображается. Становится ясным, что война — здесь, рядом.

Да и тыл ли это? Враг уже под Смоленском. Его авиация ежедневно рвется к столице. Иногда прорывается и тогда бомбит что и где попало. Лишь бы поскорее сбросить смертоносный груз. Активизировалась фашистская агентура. В вагоне поезда рассказывали, что в Москве и ее пригородах вылавливают шпионов и диверсантов, одетых в милицейскую форму и в форму железнодорожников. Какой-то крепкий старик с крупным носом и прищуренными хитрыми глазами долго и нудно разглагольствовал на эту тему.

— Понимаешь, мил человек… Идет он, значит, при всей своей форме, вроде всамделишный русский. Представитель власти. Ну, его везде пропускают, иди, куда хошь. А он, значит, все выглядывает, глазами по сторонам зырк и зырк. А как ночь — ракеты пущает, немецкие аэропланы вызывает. Они летят и бомбят. Нашим вроде все невдомек, а немец, он хитрющий да сильный, знает, как воевать надо. Силища!..

Сосед молчал, а старик не унимался.

— Да разве нам против ихней махины устоять? — продолжал он, понизив голос до шепота. — В четырнадцатом против германца не устояли, а теперь куда попрешь? Германец уже недалеко. Может, он уже здесь, среди нас.

— Что вы, папаша, панику разводите! — не удержался Карасев. — Всякие слухи собираете и людей смущаете. — И вдруг зло в упор спросил: — Может быть, ваш язык по заказу болтает?

— Что ты, что ты, мил человек, гражданин командир, — испуганно отшатнулся старик. — Люди говорят — и я про то же.

— Мало ли что люди говорят. Кстати, документы у вас есть?

— Какие же в мои годы документы! — Старик стал шарить у себя за пазухой. — Что ж ты думаешь, я немец какой или вредитель? Чего ты ко мне пристал? — сердито закричал он и, схватив свой мешок, стал пробираться к выходу.

Карасев не задержал словоохотливого старика. Наверное, болтун — и все. Теперь попридержит язык. А может быть, следовало все-таки задержать его? Тот старик, недавно задержанный на границе, тоже с виду казался обыкновенным, своим…

Эти мысли не дают покоя, заставляют нервничать, торопиться… Скорее бы добраться до начальства и получить назначение.

…Длинным полутемным коридором шел Карасев к генералу, который должен был поставить задачу и проинструктировать лейтенанта. Карасеву показалось, что он прошагал не менее километра, пока, наконец, добрался до цели. Постучал. Услыхав короткое — войдите! — открыл дверь, вошел в кабинет и, как полагается, представился по всей форме.

Напротив генерала, по ту сторону массивного письменного стола, сидел… Карасев даже вздрогнул и невольно сделал шаг вперед… В некотором отдалении от стола да стуле, сгорбившись, сидел старик, месяц назад переплывший с корягой через Прут и задержанный на берегу. «Братцы, родные. Христианин я». Эти слова, услышанные тогда на границе, пришли на память Карасеву. Он удивленно посмотрел на генерала, потом перевел взгляд на старика.

Но старик то ли не узнал, то ли не захотел узнать лейтенанта, задержавшего его. Допрос только что закончился; арестованный тяжело поднялся, безразличный ко всему, грузный, согнутый, и не спеша направился к двери, где его уже ждал сержант, неслышно вошедший в кабинет по звонку генерала.

Старика увели.

Генерал пригласил лейтенанта сесть и, кивнув в сторону двери, сказал:

— Серьезная птица, с ядовитым клювом. Бывший белогвардейский полковник Иннокентий Ратников. Прикинулся простачком, рабочим лесопилки по фамилии Остапенко. Добровольно, мол, сбежал от фашистов на родину. А на поверку выходит другое. Имеет задание вербовать паникеров, уголовников и прочий неустойчивый элемент. Ну, и насчет разведывательных данных тоже, конечно. Ведь офицер все-таки, хотя и бывший. В общем, перешел границу, чтобы готовить пятую колонну в прифронтовой полосе. Немало таких птах выпустило фашистское командование, и немало их уже попало в наши руки.

Генерал вдруг хитро прищурился и добавил:

— Ведь этот тип — ваш крестник?

— Так точно. Сдался без сопротивления.

— Старо, как мир… С границы его привезли к нам. А тут уже ему приходится развязывать язык. Спасибо, лейтенант…

Генерал умолк и прикрыл глаза. Было заметно, что он очень устал и смертельно хочет спать. Но уже через секунду, другую, стряхнув оцепенение, сильно, с ожесточением растирая ладонями лицо, генерал заговорил снова:

— А теперь — к делу. В обстановке разбираетесь?

— Немного разбираюсь.

— Враг рвется к Москве. Принято решение: некоторых строевых командиров пограничных войск и чекистов-оперативников направить в подмосковные районы и поставить во главе истребительных батальонов. Видите, как дела складываются. Весь народ поднимается на защиту Родины. Эту огромную народную силу надо организовать и научить воевать. Воевать вместе с армией.

Генерал взял из деревянного стаканчика красный карандаш, подошел к стене и отдернул штору.

— Вот здесь — ваше место. — Генерал ткнул карандашом в какой-то кружок на большой, почти во всю стену, электрифицированной карте. Засветилась лампочка, и Виктор прочел надпись мелким шрифтом над кружком: Угодский Завод.

— Угодско-Заводский район, — медленно проговорил генерал. — Недалеко от Москвы, а еще ближе к Калуге. В соседнем кабинете вас ознакомят с характеристикой и особенностями этого района. А я скажу одно: через район на Подольск проходит Варшавское шоссе. Немцы, если им удастся прорвать фронт под Рославлем, будут двигаться по этому шоссе на Москву. Понятно?

Генерал прошел обратно к столу, но не сел, а продолжал говорить стоя:

— В Угодско-Заводском районе имеется крепкий партийный, комсомольский и советский актив. Хороший, боевой народ, и руководители стоящие. Кое-кого я знаю лично: председателя райисполкома, секретарей райкома, наших оперативников. Не отрывайтесь от людей.

Прервав самого себя, генерал коротко спросил:

— Вы, лейтенант, с какого года?

— Молодой я еще… Комсомолец.

— Молодость не укор. В свое время и мы командовали и комиссарили, а усов еще отрастить не успели. Гайдар — такого писателя знаете?

— Знаю.

— Так он совсем мальчишкой полком командовал. А Щорс? А Пархоменко?.. Э-э, да что говорить. В молодые годы можно горы ворочать, Только послушайтесь моего совета, держите крепкую связь с райкомом партии. Товарищи многое делают, ко многому готовятся. Они вам помогут во всем, а в случае чего — поправят. Ведь вы едете не только учить, но и учиться. Без партийной организаций вы ничего не сделаете, а дел вам предстоит немало. Представляете?

— Так точно. На месте разберусь, товарищ генерал.

— Коротко: примете на себя командование истребительным батальоном. Вы отвечаете за революционный порядок, и боевую готовность района. С первых же дней начнете борьбу с фашистской агентурой, с парашютистами, диверсантами и шпионами. В Угодском районе огромные лесные массивы. Недалеко от них давно живут немцы-хуторяне. Сами понимаете, всего этого нельзя не учитывать. Ну, а если придется…

В этом месте генерал сделал паузу и задумчиво посмотрел в окно. Карасев терпеливо ждал.

— Ну, а если придется, — продолжал генерал, — будете партизанить. Ясно?

— Ясно, — ответил Карасев, хотя, по правде сказать, полной ясности у него пока не было.

Генерал понял, что только привычка к дисциплине заставила так ответить лейтенанта, и поэтому стал коротко, хмурясь и покашливая, разъяснять, что это значит — партизанить и какую жизнь придется вести истребителям и партизанам.

— Впрочем, на месте вам станет яснее. Все необходимые указания и директивы получит райком партии. Да и мы не оставим вас без подмоги.

Карасев внимательно слушал генерала, но не мог подавить в себе чувства растерянности и даже обиды. Как же так получается? Он ждал, что его пошлют в действующую армию, на фронт, на передний край. Он надеялся, что ему дадут боевой отряд, хоть роту, хоть взвод, поручат совершить что-то необыкновенно важное, опасное, героическое. А тут — даже не обычное войсковое подразделение, а истребительный батальон из местных жителей. Многие, наверное, даже винтовки держать не умеют. Генерал говорит о партизанской войне, но эта еще неизвестно… Угодский Завод почти рядом с Москвой. А потом что значит партизанская война? С чем ее едят?

Генерал, по-видимому, заметил настроение пограничника.

— Вы получили боевое задание, трудное задание, — твердо сказал он. — Это тоже фронт и, может быть, даже потяжелее, чем фронт. Война только начинается…

Он крепка нажал Карасеву руку.

— Вы должны выехать поскорее. Действуйте. Желаю успеха! Надеюсь услышать о вас добрые вести.

Карасев по-уставному повернулся и вышел. Для рассуждений и переживаний просто не было времени.

…Из Москвы он выехал через час. Поезд шел без всякого графика. Он подолгу задерживался на полустанках, внезапно останавливался и, терпеливо попыхивая, ждал, когда пройдут эшелоны с танками и пушками. Войска и техника двигались к линии фронта.

На станции Обнинское Карасева ждали. Когда он выпрыгнул из вагона на безлюдный перрон, к нему стремительно подошел молодой человек в кителе без знаков различия и в армейских сапогах.

— Лейтенант Карасев? — не то спросил, не то утвердительно сказал он. — Будем знакомы. Младший лейтенант Николай Лебедев, старший оперуполномоченный Угодского райотдела НКВД. Приехал за вами. Вас ждут.

Коля Лебедев!.. С этого дня ненадолго, но прочно переплелась жизнь двух молодых офицеров-чекистов.

— Значит, Угодский Завод, — вслух подумал Карасев. — Раньше я о нем не слыхал.

— Районный центр, каких много на нашей калужской, подмосковной земле. От станции Обнинское всего тринадцать километров. Здесь проходит железнодорожная линия от Москвы на Сухиничи, не говоря уже о Варшавском шоссе. Особо важных объектов лет, но все же есть кое-какие предприятия местной промышленности, колхозы, совхозы, конечно, и всякие культурные учреждения. Работы хватает.

— Значит, поработаем…

…Помня наставления генерала, Карасев после короткого знакомства с начальником райотдела НКВД Василием Николаевичем Кирюхиным и начальником милиции Петром Алексеевичем Улановым попросил проводить его в райком партии.

— Может, отдохнете, устроитесь? — дружески предложил Кирюхин, плотный широкоплечий человек, еще молодой, но уже начавший понемногу лысеть. — А завтра — в райком.

— Нет, откладывать не буду.

— Действовать не значит спешить. Согласны?

В ответ на этот вопрос лейтенант молча пожал плечами и взялся за фуражку. «Что он, обстановки не понимает? — раздраженно подумал Карасев, который весь был полон энергии и желания поскорее действовать. — Или привык к месту, и ему кажется, что всему придет свое время?..».

— Ну что ж, пойдемте, — неторопливо согласился Кирюхин и тоже взялся за фуражку. — Товарищ Лебедев, если что потребуется, ищите меня у Курбатова.

Карасев с Кирюхиным вышли на улицу и направились к зданию райкома партии, которое помещалось совсем недалеко.

Чувство разочарования и внутреннего протеста не только не покидало Карасева, но даже усилилось после приезда в Угодский Завод. Что это — город, поселок, село? Длинные, деревенского типа улицы, деревянные дома, крытые железом, черепицей, а то и соломой, маленькие палисадники с покосившимися заборами, за которыми шумят на ветру деревья да шелестят кусты. Кругом тихо, безлюдно. Навстречу попадаются редкие прохожие. Изредка протарахтит грузовик, отгоняя в сторону медленно бредущую корову или стадо овец. У продовольственного магазина толпится группа мужчин и женщин с усталыми, встревоженными лицами.

Что же, вот здесь, среди «штатских», и сидеть ему, Карасеву, привыкшему к армейским порядкам, к четкой, рассчитанной до последней минуты воинской жизни? Где тут полки, батальоны, роты? Где, наконец, фронт?..

Впрочем, Карасев по пути в райком честно старался подавить разочарование и заставлял себя думать о том, что «все образуется» или «там видно будет».

В кабинете первого секретаря райкома партии из-за стола поднялся плотный мужчина среднего роста в гимнастерке под черным пиджаком и протянул руку.

— Алехов, — звучным голосом коротко отрекомендовался он. — Мы вас уже ждем. Очень рады. Знакомьтесь: товарищ Курбатов, товарищ Гурьянов, товарищ Мякотина…

Пожимая руки новым знакомым, вглядываясь в их лица, Карасев вспомнил слова генерала, сказанные в Москве: «Хороший, боевой народ… Кое-кого я знаю лично…» А что же в них боевого? Вот, например, эта женщина, маленькая, худощавая. Не ее ли имел в виду генерал? Ну, заседать в райкоме, выступать на собраниях или беседовать с доярками — дело для нее подходящее. А воевать?.. Или, например, этот Курбатов. Сухощавый, видно, еще не старый человек, в очках, в темно-синем костюме, С чуть заметными морщинками вокруг серых улыбчатых глаз. Взгляд мягкий, добрый, движения спокойные, неспешные. Похож на учителя. Наверное, даже в армии не служил и оружия в руках не держал, не то чтобы командовать или воевать… Председатель райисполкома Гурьянов, этот выглядит, правда, посолиднее. Высокого роста, косая сажень в плечах, большое удлиненное лицо, густая шевелюра над широким выпуклым лбом. Одет в полувоенный зеленый китель с чуть заметным белым подворотничком, в галифе и сапогах… В нем чувствуется что-то военное.

Все эти беглые впечатления Карасев фиксировал в сознании инстинктивно, мгновенно.

— Доехали нормально?.. Еще не устроились? Ничего, товарищ Кирюхин поможет, — проговорил Алехов. — Садитесь… вот сюда. Сразу же, не откладывая, поговорим об обстановке и, так сказать, о ближайших делах.

И Алехов стал излагать план, уже разработанный райкомом и утвержденный Московским комитетом партии.

В районе создан истребительный батальон под номером сорок восемь. Нужно этот батальон превратить в крепкое боеспособное подразделение, которое смогло бы обеспечить охрану района, прочесывание лесов, поимку вражеских диверсантов и парашютистов и, если потребуется, принять бой. В случае приближения фашистских войск истребительный батальон станет основным ядром будущих партизанских отрядов. Об этом в Москве уже говорено. Подробный разговор на эту тему состоится позже. Необходимую помощь Карасеву окажут товарищи Кирюхин, Уланов, Курбатов и Гурьянов, На последних двоих возлагается и партийная-политическая работа в условиях возможного подполья и партизанской жизни.

— Ну вот, я ввел вас очень коротко в курс дела, предварительно, так сказать, — заключил Алехов. — Надеюсь, что теперь будем встречаться часто. Непосредственную связь держите с Михаилом Алексеевичем и Александром Михайловичем.

Карасев вопросительно поглядел на Алехова: кто такой Александр Михайлович? Кто такой Михаил Алексеевич?

— Ах, да, вы еще не знаете, — улыбнулся Алехов. — С товарищем Курбатовым. Он и есть Александр Михайлович. А товарища Гурьянова зовут Михаилом Алексеевичем.

Курбатов, перехватив взгляд Карасева, слегка наклонил голову, и в глазах его, под очками, снова промелькнула добрая улыбка. Улыбнулся и Гурьянов. «Ничего, дорогой товарищ, — как бы говорила эта улыбка, — познакомимся, свыкнемся и поработаем вместе. Я хоть и невоенный, но кое-что тоже смыслю. Партийная работа ко всему приучает. Все будет в порядке!..».

Карасев в ответ тоже улыбнулся и еще раз крепко пожал протянутые ему руки Курбатова и Гурьянова.

— Да, кстати, — сказал Курбатов, оглянувшись на Алехова, — не мешало бы, как говорится, с ходу ознакомить нового товарища с происшествием, которое меня очень беспокоит.

— Ты о краже? — спросил Алехов.

— Да, история странная и подозрительная, — вмешалась в разговор Мякотина, второй секретарь райкома. Она несколько раз вставала со стула и, прихрамывая, ходила по кабинету. — Кирюхину и Соломатину надо бы поэнергичнее этим заняться.

— А что случилось? — поинтересовался Карасев.

— Вот она, какая история, — задумчиво проговорил Курбатов и после минутной паузы предложил: — Давайте выйдем на улицу, на место происшествия.

Карасев, недоумевая, поднялся и вслед за Курбатовым и Кирюхиным спустился по лестнице на улицу. На заборе, возле самого входа в райком, висела большая витрина, покрашенная белой масляной краской. Теперь она была пуста и болталась, покосившись, на одном гвозде, а ее стеклянные дверцы были распахнуты и чуть поскрипывали от легких порывов ветра. Внутри витрины на двух-трех сохранившихся кнопках виднелись обрывки картона. Видимо, кто-то торопливо срывал фотографии, находившиеся здесь за стеклом, срывал, не обращая внимания на то что в спешке он портят карточки.

— Что здесь было? — спросил Карасев.

— Фотографии знатных людей района, передовиков.

— Когда исчезли эти фотографии?

— Точно сказать не могу. Обнаружили мы кражу сегодня утром. Видите, все оставили, как было… Для пользы следствия.

— Кто же это мог сделать? Кому понадобились фотографии?

— Вот в том-то и дело, — ответил Курбатов, думая о происшествии, крепко тревожившем его. — Кто это сделал? Кому нужны карточки актива в такое время, когда гитлеровцы не так уж далеко?

— Скорее всего, тут действовала вражья рука, — хмуро проговорил Кирюхин. — На хулиганство не похоже. Подлец какой-нибудь.

— И я так думаю, — согласился Курбатов. — Но ведь этого подлеца надо найти. А где и как его найдешь? Сам он к нам не явится: здрасте, мол, это я украл карточки. А нужны они мне для того, чтобы…

Он замолчал и, пытливо вглядываясь в Карасева, добавил:

— Во всяком случае, мне хотелось, чтобы вы знали об этом странном и подозрительном происшествии и вместе с товарищами Кирюхиным и Лебедевым попытались найти какие-нибудь следы.

Когда два часа спустя Карасев остался один (ему отвели комнату в здании райотдела НКВД), он подумал о том, что тревога его новых товарищей понятна. Кража фотографий советского актива Угодско-Заводского района была, несомненно, совершена неспроста: это сделано иди по прямой указке фашистской разведки, заславшей сюда своих людей, или человеком, который ждал прихода врага, готовился стать предателем и хотел явиться к новому начальству не с пустыми руками. Расчет ясный и точный. Грязный палец предателя будет показывать снимки, а угодливый голос подсказывать: «Вот этот… Вот эта…».

Так перед Карасевом в первый же день приезда в Угодский Завод возникла загадка: кто совершил кражу фотографий? В чьи руки попали фотоснимки активистов района?

В коридоре послышались шаги, и в комнату неожиданно вошел Гурьянов. Своей крупной фигурой он как бы сразу заполнил небольшое помещение.

— Не ждали? — спросил он. — Я ненадолго… Знаете, я все о возможных партизанских делах думаю, аж голова разрывается. Партизаны — это тот же народ. А я всегда среди народа, такая уж должность у меня. Прикидываю, кто лучше подойдет, на кого положиться сможем, чтобы не ошибиться.

— А вы уверены, что непременно придется партизанить?

— Фронт совсем близко. Нам придется бить фашистов с тыла, чтобы помочь Красной Армии. В соседних районах тоже готовятся, а я на ус наматываю. В делах хозяйственных я не отставал, а в боевых уж подавно не хочется плестись в хвосте.

— Это мне по душе, — проговорил Карасев.