ЛЮБИТЕЛЬ КОМФОРТА.

В первых числах ноября 1941 года в штабе 12-го армейского корпуса 4-й немецко-фашистской армии произошло удивительное событие. Неожиданно и таинственно пропал майор фон Бибер, опытный офицер и хороший службист. Правда, исчез он не из Тарутино, где расположился штаб корпуса, охраняемый усиленными стрелковыми и танковыми подразделениями, а из Угодского Завода.

В Угодский Завод Бибера командировал его непосредственный начальник полковник Кнеппель, поручив майору следить за передвижением корпусных частей и для инспектирования деятельности всех учреждений тыла. Генерал Шротт, командир корпуса, уже не раз высказывал беспокойство за безопасность своих тылов и даже на одном из оперативных документов наложил резолюцию:

«Полковнику Кнеппелю! Не забывайте о партизанах и возможных действиях десантов красных».

Надеясь на расторопность и энергию майора фон Бибера, Кнеппель послал того приглядывать за всем, что происходит в Угодском Заводе и вокруг него, действовать самостоятельно, конечно в контакте с гестапо и комендатурой, и регулярно докладывать обстановку в Угодско-Заводском гарнизоне.

Майор фон Бибер был очень доволен таким заданием. Чем дальше от глаз начальства — тем лучше. В Угодском Заводе фон Бибер никому фактически не подчинялся, проходящие части регистрировал, отмечал пути их следования и информировал в самых радужных тонах полковника Кнеппеля. Остальное время расхаживал по селу, часто отлучался надолго и никому не сообщал и не докладывал, куда и на какое время уходит или уезжает. Что ж, хорошо бы прожить так всю войну, которую штабисты пока еще называли кратковременной восточной кампанией или — короче — блицкригом.

Исчезновение штабного офицера всполошило все начальство. Майора Ризера, начальника немецкой комендатуры Угодско-Заводского района, затребовал к себе в Тарутино полковник Кнеппель. Разговор состоялся весьма серьезный. Скандальная история с Бибером довела обычно спокойного и сдержанного полковника почти до шока. Комендант уже давно не видел Кнеппеля в таком состоянии.

— Вы отвечаете за дисциплину. У вас что там, гарнизон или публичный дом? Если каждый офицер армии фюрера в погоне за идиотским комфортом и усиленной жратвой будет уезжать из своей части черт знает куда, некому будет воевать. Или, может быть, вы, Ризер, отправитесь, дьявол вас побери, на передний край? Так я могу вам это устроить!..

Полковник Кнеппель говорил негромко, сжимая и разжимая кулаки, но чувствовалось, что ему стоит огромного напряжения не кричать, не хлестать стеком здоровяка-коменданта. А Ризер стоял, вытянувшись, не сводя глаз с рассвирепевшего начальника, думая только об одном: скорее бы унести ноги. Будь проклят этот длинноносый обжора и хлыщ Бибер! Из-за него столько неприятностей.

— Простите, экселленц, — дрожащим голосом все же проговорил Ризер, — майор Бибер мне не подчинен.

— Не подчинен… — перебил его полковник. — Это ничего не значит. За порядок в гарнизоне отвечаете вы, и только вы! Запомните это!..

Спустя три часа, уединившись в комендатуре, в бывшем здании аптеки, Ризер готовил новый разносный приказ за подписью командира 12-го армейского корпуса генерала Шротта.

В то время ни Ризер, ни Кнеппель, ни генерал Шротт еще не знали о том, что похищение фон Бибера было подготовлено и осуществлено группой бойцов партизанского отряда, выполнявших задание командира 17-й стрелковой дивизии Селезнева — во что бы то ни стало раздобыть штабного «языка».

Когда по донесению одного из подпольщиков стало известно, что в ближайшие дни ожидается прибытие двух эшелонов с гитлеровцами, группа партизан-истребителей заминировала дорогу. А еще через несколько суток взлетел на воздух мост, похоронив под своими обломками не менее пяти грузовых машин, груженных продовольствием и теплой одеждой для мерзнувших в подмосковных просторах гитлеровских войск.

Идет война народная… И взлетали на воздух склады с горючим и боеприпасами, то там, то тут находили подстреленных или заколотых гитлеровцев. Мотоциклисты налетали на протянутый провод и расшибались насмерть. Через оставленных подпольщиков во многих оккупированных немцами населенных пунктах теперь уже регулярно распространялись сообщения Совинформбюро и листовки, выпущенные Политическим управлением Западного фронта на русском и немецком языках, обращенные к советским гражданам и к немецким солдатам.

Еще до того, как в Комарове побывали партизаны, возвращавшиеся из разведки в Угодский Завод, Таня Бандулевич, встретясь в условном месте, рассказала связному партизанского отряда Герасимовичу, что листовки путешествуют из дома в дом, из рук в руки.

— Вы мне их побольше подкидывайте, — попросила она, — читатели найдутся.

Эту же просьбу, слово в слово, повторила она Карасеву и Лебедеву, когда они, после разведки, побывали у нее дома.

Но самую важную новость при встрече с Герасимовичем Таня припасла к концу. К ней недавно прибегала ее подружка Соня, дочь лесника Самсонова, живущего недалеко от села Комарово, и жаловалась, что к ним в сторожку часто наведывается немецкий офицер с двумя солдатами, требует кормить его курицей, жареным салом и даже компотом, а потом, наевшись и напившись, ложится спать, не раздеваясь, в кровать, а семью Самсоновых прогоняет на печь. Соня, по ее словам, старается не попадаться на глаза этому «белобрысому дьяволу», но боится, как бы он не наделал беды.

Передав рассказ Сони Самсоновой, Таня не то посоветовала, не то спросила:

— Может быть, стоит этого любителя комфорта накрыть?

Связной обещал немедленно передать донесение Тани в отряд, а сам еще раз напомнил ей о наказе Курбатова и Гурьянова: не забывать об опасности, беречь себя.

За несколько часов до возвращения связного на партизанскую базу данные о немецком офицере — любителе комфорта были подтверждены самим лесником Самсоновым. Старик, державший связь с партизанами, пришел на лесной «маяк», находившийся в нескольких километрах от лагеря, и рассказал дежурному-партизану то же, что передала Бандулевич. Однако сведения старика отличались некоторыми важными подробностями.

Избушка Самсонова стояла на отлете от деревни, почти в лесу. Здесь, у сторожки, партизаны оставили «про запас» пять верховых лошадей. Однажды Самсонов заметил, что к сторожке приближаются немцы. Старик не растерялся: он быстро спрятал седла, а лошадей отогнал в лес. На расспросы переводчика обстоятельно и спокойно ответил, что советские солдаты и партизаны в лесу не появлялись («Где уж, разве им сейчас сюда добраться, господин начальник?»), а приблудившихся лошадей ему кормить нечем («Фуражу нет, господин начальник»), вот они и бродят вокруг да около.

Немецкий офицер, выслушав переводчика, процедил «зер гут», а затем вошел в сторожку и внимательно осмотрел ее. Ему, видимо, нравилось все: чистота в комнате, занавески на окнах, широкая кровать, застеленная белым покрывалом, дорожка на полу, посуда в шкафу. Зайдя за печь, он увидел забившуюся в угол дочь лесника Соню и удовлетворенно щелкнул языком. После этого стал что-то говорить переводчику.

Тот передал старику желание герра майора. Герр майор недоволен тем, что в деревне, где размещается его отдел штаба, слишком грязно, а у местных жителей не осталось ничего, что любит в меню герр майор. А он любит грибные супы, курицу, русское сало и на третье — кисель или сладкий компот из сушеных ягод. Возле дома он видел огороженный сеткой курятник и слышал кудахтанье кур. В сенях заметил несколько связок сушеных грибов. В шкафу, в банках, лежат пригодные для компота ягоды. Поэтому, решил герр майор, он будет сюда приезжать на отдых и надеется, что этот русский старик окажется умным, гостеприимным и сумеет удовлетворить все желания и угодить вкусам офицера непобедимой германской армии.

Забрав коней, немцы ушли. А офицер с тех пор повадился ездить в сторожку. Приезжает он обычно на автомобиле под вечер, ест, пьет и все рыскает глазами: а где же «медхен Сонья»? Но «Сонья» то лежит больная (на градуснике, заранее натертом шерстяной тряпочкой, блестящая полоска ртути все время держится на цифре 38,8), то уходит к фельдшеру в соседнее село. Майор сокрушенно качает головой и на ломаном русском языке желает старикам, чтобы их шене тохтер[9] поскорее выздоровела и составила ему за столом компанию. Затем он придирчиво проверяет белизну простынь и наволочек, даже нюхает их своим длинным носом, засовывает под подушку пистолет, кладет рядом, на табуретку, четыре гранаты и, не снимая мундира, ложится спать. Спит очень крепко, с громким храпом. Приезжающие с ним два автоматчика укладываются в сенях: один возле входной двери, другой, шофер — возле окна, выходящего на огород.

Утром майор долго моется в тазу с теплой водой (не по-русски как-то делает, говорил лесник, руки вымоет, а потом той же водой себе в морду плещет) и, плотно позавтракав, садится в машину и уезжает.

— Вот так и маюсь я с этими сволочами, — жаловался старик. — Обожрали насквозь. Хорошо еще, что пока Сонюшку не тронули да нас со старухой не покалечили. Понравилось, видно, русское сало да старухин компот.

Сведения лесника совпадали со сведениями Татьяны Бандулевич, и у руководителей отряда появилась возможность захватить живьем прожорливого немецкого майора.

— Как думаешь, стоит рискнуть? — спросил Карасев у Гурьянова.

— Безусловно!.. Селезнев получит наконец ценного «языка». Хорошо бы к самому празднику — к седьмому ноября.

— Только надо все тщательно обдумать и подготовить, — предупредил Гурьянов. — Риск — благородное дело, но этот риск надо свести к минимуму.

— Где-то я читал, что риск и смелость — родные брат и сестра, — вмешался Лебедев и тут же сконфузился: к месту ли его «ученость»?

— Будем действовать, — решил Карасев. — Предупредим капитана Накоидзе, чтобы ждал наших ребят, а «языка» сразу же доставим в штаб дивизии.

Командир отряда поручил установить тщательное и непрерывное наблюдение за сторожкой, связаться с лесником и договориться о помощи с его стороны.

— А не устраивают ли немцы ловушку? — высказал предположение Лебедев. — Уж слишком смелым выглядит этот майор. Отправляется на ночь в лес. А они, как известно, лесов очень боятся, стороной обходят.

— Дело не в смелости, а в нахальстве и наглости, — возразил Гурьянов. — Забрались под самую Москву, рассчитывают на скорую победу, вот и ведут себя как господа положения. И не думают, что получат по морде.

— Курицу жрет, шнапс хлещет, а гранаты все же держит наготове, — заметил Курбатов. — Да на автоматчиков надеется. А сил отказаться от теплой избы да хорошей пищи не хватает. И на Соню, подлец, метит.

Наблюдения за сторожкой и окружающей местностью подтверждали сведения лесника. Признаков немецких засад партизаны нигде не обнаружили, зато убедились, что гитлеровский майор аккуратно под вечер приезжает к Самсонову и находится у него до утра.

Для захвата «языка» была выделена специальная группа во главе с Карасевым. Уступая настоятельным просьбам ефрейтора Терехова, Карасев включил и его в группу. Терехову очень хотелось лично «подцепить» немецкого майора, но командир решил иначе: непосредственно брать и тащить майора будут боец Георгий Карликов, бывший угодский милиционер, человек высоченного роста и огромной физической силы, Василий Горбачев и Александр Александров. А Терехову вместе с партизаном Герасимовичем придется заняться автоматчиками: их надо прикончить сразу же, как только партизаны войдут в сени сторожки, причем сделать это тихо и быстро.

С лесником условились: когда немцы заснут, он должен осторожно открыть входную дверь (в случае чего, объяснить, что «вышел по нужде»), а потом, если все будет в порядке, посветить у окна керосиновой лампой. В «шнапс», который хранился в бутылях и охлаждался до приезда гостей в погребе, леснику поручили всыпать изрядную дозу измельченного снотворного порошка — люминала (хорошо, что такие порошки нашлись в походной аптечке у партизанского врача Гусинского).

Старик без колебаний и возражений принял все указания партизан и попросил только об одном: или забрать его потом с семьей в лагерь, или, для отвода глаз, связать всех — и старуху, и Соню — веревками. А там — как бог даст!..

В назначенный день, задолго до сумерек, партизаны тщательно проверили в разных направлениях лес и затем, замаскировавшись, залегли вокруг сторожки. План нападения и захвата офицера был разработан до мельчайших подробностей, каждый участник группы точно знал, что и как он должен делать. И все же, как и перед каждой боевой операцией, командир волновался.

В лес постепенно стали заползать сумерки. В холодном воздухе носились легкие снежные хлопья. Над кронами высоких сосен серело, темнело и исчезало хмурое, неприветливое небо. Растворялась в темноте и сторожка лесника, к которой были прикованы пристальные взгляды партизан.

Карасев взглянул на светящийся циферблат часов. Девять часов вечера. Московский диктор уже передал последние известия, сводку Совинформбюро, и теперь, наверно, в эфире звучит музыка. Может быть, кто-то поет нежные, хватающие за душу романсы или читает гневные и призывные стихи о мужестве, борьбе за честь и свободу Родины. Может быть, гремит над просторами волнующая боевая песня «Идет война народная, священная война…» В штабе фронта или в Ставке Верховного Главнокомандования офицеры, склонившись над картами, измеряют расстояние от переднего края до окраин столицы… В Управлении НКВД товарищи чекисты допрашивают захваченных шпионов и диверсантов…

Через тридцать-сорок минут на узкой лесной дороге между деревьями на секунду блеснул и тут же погас свет автомобильной фары. Вскоре мотор затрещал, зачихал совсем близко и внезапно, будто захлебнувшись, умолк. Мигнули глазки карманных фонариков. Три фигуры, отделившись от машины, направились к сторожке лесника.

Господин майор со своей охраной пожаловал на вечернюю трапезу и ночной отдых.

Больше двух часов лежали в засаде, почти не шевелясь, партизаны. До боли в глазах всматривались они в то место, где находилась сторожка, но в темноту леса сквозь зашторенные окна пробивались только тонкие, еле заметные полоски света. Потом исчезли и они. Приближалась решающие минуты.

Еще полчаса томительного ожидания. Еще час… И вот, наконец, за окном, выходящим на огород, вспыхнул и заплясал дрожащий язычок пламени. Через минуту он погас. Старик Самсонов точно выполнял полученные инструкции.

Партизаны поднялись, бесшумно подошли к сторожке и прислушались. Тишина. Из-за двери слышался тяжелый храп гитлеровских солдат. Значит, шнапс с люминалом подействовал хорошо.

Карасев осторожно приоткрыл входную дверь и включил карманный фонарик. Терехов и Герасимович с острыми ножами в руках проскользнули вперед, на мгновение замерли и в ту же секунду упали на спавших автоматчиков. Те даже не успели проснуться, только один из них глухо замычал и тут же затих. А Карасев с Карликовым, Горбачевым и Александровым, не задерживаясь, на носках шагнули в комнату.

Луч фонарика осветил широкую, двухспальную кровать, на которой лицом вверх, разбросав руки и ноги, храпел гитлеровский майор. Он проснулся только тогда, когда Горбачев с силой запихал ему в рот тряпку, а Карпиков сдавил кисти рук с конвульсивно дергавшимися пальцами.

— Свет! — скомандовал Карасев.

Самсонов выскочил из-за печки и поставил на стол огарок свечи. Лицо старика было бледным, губы что-то шептали, и он даже трижды перекрестился.

Карасев взглянул на офицера. Тот, вытаращив белесые выпуклые глаза, трясся мелкой дрожью и о ужасом глядел на вооруженных людей. Его пистолет и четыре гранаты уже перекочевали в карманы партизан.

С печи свешивались головы старухи и дочери лесника Сони. Карасев успел заметить, что лицо ее было испачкано сажей, и, догадавшись о хитрости девушки, улыбнулся. Она ответила ему слабой, неуверенной улыбкой.

Терехов, успевший обыскать карманы пленного, подал Карасеву бумажник. Развернув офицерское удостоверение, Карасев прочитал фамилию майора — фон Бибер! Эта фамилия ему показалась знакомой. Где он слышал ее?

И тут же память подсказала: 1939 год. Перемышль. Немецкие войска покидают Западную Украину. Только что по улицам Перемышля, а затем по мосту через реку Сан протопал последний немецкий батальон. Впереди шагал длинный, как журавль, обер-лейтенант, а сбоку по тротуару, деревянно выбрасывая ноги в лакированных сапогах, шел капитан — командир батальона. Фамилию этого капитана — фон Бибер! — все время с гневом и презрением повторял польский учитель Тадеуш Кияковский, пытаясь рассказать «пану радзецкому лейтенанту» Карасеву о случившемся несчастье. Да, старик Кияковский, мешая польские и русские слова, на чем свет проклинал своего квартиранта, любившего комфорт и философские рассуждения о превосходстве и величии нордической расы, а перед уходом укравшего у старого учителя все фамильные драгоценности.

Неужели это тот самый фон Бибер, хлестнувший перчатками по лицу польского учителя и прошагавший через мост на западный берег реки Сан? Правда, Кияковский называл фон Бибера капитаном. Но с тех пор прошло два года, и фон Бибер, возможно, выслужил новый чин.

Насмешливый огонек блеснул в глазах Карасева, и, нагнувшись к самому лицу «языка», он произнес несколько слов:

— Перемышль? Сан?.. Пан Тадеуш Кияковский.

Майор вспомнил. Утвердительно и даже, как показалось Карасеву, радостно закивал он головой.

Да, это был тот самый Бибер, с которым Карасев свел заочное знакомство еще в 1939 году в Перемышле. С тех пор капитан, видимо, без особых трудностей прошел или проехал по многим странам Европы, заслужил фашистский железный крест, чин майора и, наконец, попал под Москву, пополнив польское, чехословацкое или французское меню русскими блюдами. Он не изменил своим старым привычкам к обильной пище и комфорту. Возможно, майор надеялся в скором времени попировать в лучших русских ресторанах и понежиться на кроватях комфортабельных московских гостиниц. Но, увы! Здесь, на Восточном фронте, вся его карьера лопнула, как мыльный пузырь. Он попал в руки русских партизан и теперь лежит связанный и беспомощный, еле сдерживая рвущуюся из желудка тошноту.

«Бывают же такие неожиданные встречи», — подумал Карасев и сказал негромко Терехову:

— Старые знакомые!

Терехов так и не понял короткой и загадочной реплики командира, а у того не было времени сейчас рассказывать о давнем происшествии в Перемышле. Он подошел к леснику и пожал ему руку.

— Спасибо, отец, за помощь.

— Спасибо и зам, — ответил лесник, косясь на связанного майора. — Только как же теперь? С вами подаваться в лес?

— Нет, там помоложе и покрепче найдутся.

— Ну, а нам — пропадать?

— Зачем же? Будем надеяться на лучшее. — Он на минуту задумался. — Скоро сюда, наверное, немцы пожалуют. Начнут тебя допрашивать — тверди, что ничего не знаешь, напугался сам до смерти, да еще, мол, связали тебя, чтобы не успел донести на партизан.

По распоряжению Карасева всю семью Самсонова связали веревками (правда, не очень туго). Когда Терехов обвязывал дочь лесника Соню, он озорно оскалил зубы и не удержался от шуточных комплиментов:

— Эх, какую красавицу здесь оставляю. Лесную царевну!.. Простите, товарищ царевна, вам не больно?

— Больно! — пытаясь улыбнуться, ответила Соня.

— В таком случае, милль пардон, как говорят французы. Одним словом, приношу свои извинения. Ефрейтор Илья Терехов!

И он стал по стойке «смирно» — неугомонный, черноволосый, с тонким загорелым лицом и острым носом с горбинкой.

— Нашел время для шуток, — укоризненно заметил Горбачев. — Делай дело, а языком не трепись.

— Ну, вот еще, — обиделся Терехов. — Шутка всегда к месту, без нее пропадешь или засохнешь.

— Скорее! — прервал его Карасев. — Будьте здоровы. — Он поклонился семье лесника. — Еще раз спасибо, папаша!

Неожиданно майор заупрямился и не пожелал передвигаться на собственных ногах. Обозленный тем, что так бездарно попал в плен именно тогда, когда с часу на час ожидалось падение большевистской столицы и въезд фюрера в Москву, фон Бибер начал отчаянно сопротивляться. Тогда партизаны по приказу Карасева взяли майора «под локотки», но он повис на руках тяжелым грузом. Выход нашел могучий Карпиков. Без особых усилий он одним движением взвалил офицера на спину, как куль с мукой, и пошел вперед.

Через метров двести «езда» на спине надоела Биберу, и он покорно — «О, майн готт!» — пошел дальше сам, понурив голову и не глядя по сторонам.

Перед уходом Терехов и Киселев по распоряжению Карасева полностью «раскулачили» легковую машину майора, и она — без электрической проводки, с разбитым аккумулятором, сломанным управлением и проколотыми скатами — превратилась, как выразился Илья, в «гроб на колесах». В этот «гроб» запихнули трупы двух немецких солдат.

— Вот что, ребята. — Карасев неожиданно остановился. — Илья, — скомандовал он, — айда обратно. Развязывай свою лесную царевну и ее родичей. Незачем их на съедение фашистам оставлять.

— Правильно, командир! — прогудел Карпиков. — Отправим их к Паршутиным под Терехунь. Там и схоронятся.

На том и порешили.