КОМСОМОЛКА ТРИФОНОВА.

Александр Вишин появился на улицах Угодского Завода в форме немецкого офицера. Комендант Ризер сдержал свое обещание, и теперь Вишин щеголял оловянными пуговицами на шинели, узкими серебрившимися погонами и большой, тоже серебрившейся кокардой на новенькой фуражке с высокой тульей. Новоиспеченный «немецкий офицер» с наглым выражением пухлого, дряблого лица, с брезгливой и злорадной улыбкой, застывшей в уголках мокрых маслянистых губ, и впрямь походил на оловянного солдатика, недавно аляповато раскрашенного равнодушными невзыскательным кустарем. Даже в его походке появилось что-то оловянное — так тяжело переставлял он ноги в новеньких сапогах и будто не шел, а переваливался круглым туловищем вперед, подталкиваемый сзади невидимой рукой.

Многие не узнавали Вишина. Мало ли гитлеровских офицеров проходило теперь по улицам села. Жители обычно сворачивали в сторону, стараясь не попадаться на глаза еще одному «завоевателю». Но те, кто узнавал Вишина, от удивления широко раскрывали глаза, а потом, отойдя на большое расстояние, в сердцах плевались и шепотом или про себя ругали Саньку Гнойка самыми последними словами.

Какая-то сгорбившаяся старуха в грязном изодранном пальто на худых плечах столкнулась с Вишиным на улице неподалеку от здания аптеки, где теперь размещались полевая жандармерия и гестапо. Узнав в немецком офицере «своего», угодского, старуха от неожиданности и изумления остановилась, широко перекрестилась и протяжно проговорила:

— Господи Исусе… Санька!.. Никак он самый и есть…

Вишин на минуту задержался возле остолбеневшей женщины и, взмахнув плеткой, которую все время носил с собой, угрожающе прикрикнул:

— Но-но, старая ведьма… Какой я тебе Санька… Проглоти язык, а то я вырву его из твоей дурацкой глотки.

И он со злостью хлестнул плеткой по своему начищенному до блеска сапогу.

Старуха от окрика Вишина испуганно попятилась, еще раз молча перекрестилась и быстро засеменила прочь.

— Будь ты проклят, окаянный, — почти беззвучно прошептала она, когда Санька скрылся из глаз.

Да, Александр Вишин, по прозвищу Санька Гноек, превратился в гитлеровского лейтенанта. Пожалованный ему от имени фюрера чин он старался оправдать изо всех сил. Если раньше, до прихода оккупантов, Санька всю свою энергию посвящал мелким доносам, кляузам и клевете на советских людей, то теперь он посвятил себя новой, куда более значительной роли — предателя и палача, верного пса немецкого коменданта Ризера. Санька рыскал по селам Угодско-Заводского района, выдавал гестаповцам советских и партийных активистов, разыскивал в лесных загонах спрятанный от оккупантов скот, возглавлял политические облавы и сгонял население на дорожные и строительные работы. Плетка Саньки Гнойка не щадила никого — ни старого, ни малого. «Сгною!.. Расстреляю!..» — эти два слова непрерывно вылетали из его писклявого, а теперь охрипшего от крика горла, глаза-шарики наливались кровью, а иногда стоявшим перед ним жителям казалось, что он сейчас лопнет от натуги и переполнявшего его исступленного бешенства.

В селе Черная Грязь проживала колхозная активистка подпольщица Евдокия Солонинкина. Не хотелось ей уходить из родного дома, бросать насиженное годами место. «Авось перетерплю и своих дождусь», — говорила она односельчанам, которые предупреждали ее, чтобы «сидела тихо и никому на глаза не попадалась».

И надо же было случиться такому несчастью, что в Черную Грязь пожаловал Санька Гноек с отделением немецких солдат-фуражиров. В поисках запасов продовольствия и теплого белья Санька ходил из дома в дом и везде все переворачивал вверх дном. Пришел он и в избу Солонинкиной. Несколько минут Вишин молча, злорадно сощурившись, вглядывался в лицо побледневшей женщины, а потом усмехнулся и грязно выругался.

— Узнаю стерву!.. — злобно прошипел он. — В активистках ходила, на фотографиях красовалась, за Советскую власть агитировала… У-у, зараза!..

— Сам ты зараза, — не удержалась Солонинкина. — Зачем пришел?

— А вот сейчас узнаешь, зачем…

…Пятеро полупьяных гитлеровцев, приведенных Вишиным, сорвали с Солонинкиной платье, связали ей руки и повалили на пол. Громко, истошно закричала женщина, отбиваясь от солдат. Они избили ее, а потом, вытащив на улицу, голую, истерзанную, тут же расстреляли. Санька, наблюдавший за этой «операцией», плотоядно потирал руки, а когда труп Солонинкиной повис на дереве, щелкнул фотоаппаратом и как ни в чем не бывало зашагал в следующий дом.

В селе Ивашковичи Гноек появился неожиданно, в середине дня. Он сразу же направился в дом учителя Игоря Толпинского и, развалясь на стуле, предложил «обменяться информацией».

— Какой информацией? — вежливо спросил учитель, мучительно пытаясь угадать, знает ли что-нибудь Вишин о его встрече с Курбатовым и обещании помогать партизанам. Конечно, ничего этого Вишин не знал, но со свойственной ему наглостью решил, что при помощи учителя сможет найти следы тех, кто не желал подчиняться приказам и постановлениям новой власти и отказывался работать на «великую Германию».

— Мы с вами люди интеллигентные, — сказал Вишин, закуривая немецкую сигарету. — Поэтому, надеюсь, сразу найдем общий язык. Так сказать, русско-немецкий язык.

— Мне не ясно, что вы имеете в виду, — сдержанно ответил Толпинский. — Немецкого я не знаю, по-русски говорю хорошо. От разговора я, конечно, не отказываюсь. Но о чем пойдет речь?

— Речь пойдет о политике, о коммунистах…

— Вы ведь знаете, что я — человек беспартийный, к политике отношения не имею.

— Еще бы, — иронически воскликнул Вишин. — Беспартийный!.. А со всем райкомным начальством всегда за ручку здоровался, в президиумах заседал да грамоты получал…

— Я учил детей… — Толпинский положил обе руки на колени и опустил голову. — Я учил детей, — повторил он. — Если вас интересуют вопросы педагогики…

— Плевать мне на педагогику!.. — Вишин придвинулся вплотную к Толпинскому и бесцеремонно ткнул его плеткой в живот. — Вы здесь всех знаете, кто чем дышит, кто о чем думает. Вот и выкладывайте, если вам жизнь дорога. Партизаны здесь появляются?

— Вы пришли не по тому адресу. О партизанах я ничего не знаю. Еще раз напоминаю: я — только учитель.

— Ты советский холуй и враг великой Германий, — взвизгнул потерявший самообладание Вишин. — Значит, не хочешь?.. Не хочешь?..

«Интеллигентный» разговор Вишина с Толпинским закончился арестом учителя. Позже стало известно, что гестаповцы после пыток расстреляли его вместе с несколькими попавшими в их руки военнопленными.

Так «работал» на своих новых хозяев проклинаемый всеми угодчанами Санька Гноек. Не пощадил он и комсомолку Трифонову, заведующую молочнотоварной фермой, хотя в прошлом пытался ухаживать и даже, через соседей, набивался в женихи и предлагал ей «руку и сердце истосковавшегося по любви и семейному уюту человека».

Невысокая, миловидная, с задорной улыбкой на овальном-загорелом лице, с тонкими, сходившимися на переносье бровями, с острыми, по-мальчишески вздернутыми плечами, Маруся Трифонова всегда называла Саньку Гнойка «нераздавленной гнидой», а к его попыткам ухаживать за ней относилась откровенно насмешливо. Узнав, что он собирается свататься к ней (это было за несколько месяцев, до начала войны), Маруся в присутствии подруг расхохоталась и громко, со злостью заявила!

— Старый кобель!.. Да пропади он пропадом со своей любовью. Это же не человек, а тля трухлявая…

Эти слова, конечно, дошли до ушей Вишина, и с тех пор он старался не сталкиваться с Трифоновой. Но теперь, когда он стал важной персоной — немецким офицером, когда в его руках оказалась власть, когда появление его в каждом доме наводило страх и ужас на всех жителей, Вишин решил, что может снова встретиться с Трифоновой и покорить ее сердце если не внешностью и напыщенными речами, то, во всяком случае, новеньким мундиром и материальными благами. Ведь жилось сейчас людям голодно, холодно, а «господин офицер» мог обеспечить свою избранницу и продуктами, и деньгами, и даже, возможно, заграничными тряпками. Во всяком случае, теперь он, как думалось этому грязному человечку с мелкой, мстительной душонкой, представлял собой завидную партию для любой местной красавицы.

В избу Трифоновой Вишин пришел под вечер, когда в доме никого, кроме Маруси, не было. Изменив на сей раз своим обычным привычкам, Вишин не ударил ногой в калитку, не хлестнул выбежавшую навстречу собачонку плеткой, а вежливо постучался в дверь и, услыхав знакомый приятный голос: «Кто там, не заперто», — медленно, со слащавой улыбкой на лице вошел в комнату.

Маруся сидела у стола и зашивала дыры на старом, износившемся платье. Она удивленно вскинула брови и презрительно сощурилась. Огонек злости и гнева блеснул в ее сузившихся глазах, когда она, вместо приветствия, грубо бросила:

— Вот кого черт принес… То-то, слышу, собака разлаялась, чужой дух учуяла.

Вишин сделал вид, что его такое «приветствие» не задело, и с деланной вежливостью спросил:

— Можно мне с тобой поговорить?

— А о чем говорить? — Девушка отложила платье в сторону, воткнула в стол иголку и покачала головой. — Говорить нам не о чем. Иди, занимайся своими паскудными делами, а меня оставь в покое. Дверь недалеко, за твоей спиной.

— Ну к чему такая грубость, — попытался смягчить ее Вишин. — Я пришел к тебе с самыми лучшими намерениями. Ты ведь знаешь, что я… что ты… давно мне нравишься…

— Опять в женихи набиваешься?

— А почему бы и нет?.. Знаешь, еще Пушкин писал, что любви все возрасты покорны. Разреши присесть? Ведь я все-таки гость.

— Никакой ты мне не гость, — отрезала Маруся. — И про Пушкина зря языком болтаешь. Или, может быть, ты у того же Пушкина вычитал, что жених в фашистской форме из волка превращается в ягненка?

— То есть как в ягненка? — не понял Вишин. — Ты это про что?

— А вот про то… Про ягнят, коз, коров… Это ведь ты для немцев стараешься и у русских людей последнюю скотину отбираешь.

Вишин, не дождавшись приглашения, присел на стул и заложил ногу на ногу. Фуражку с лакированным козырьком он так и не снял.

— Ах, ты насчет скота, — проговорил он безразличным тоном. — Ничего не поделаешь — служба. Германской армии, которая принесла нам освобождение от большевистской каторги, нужен скот.

— Сам ты скот и еще хуже, — повысила голос Маруся. Она готова была вцепиться ногтями в это противное одутловатое лицо, плюнуть в эти бесцветные мутные глаза. — Продался, паскуда, фашистом стал, из русского в немца превратился и над людьми измываешься… Да я бы тебя собственными руками удушила, подлюгу атакую.

Вишин побагровел, тяжело задышал, но все-таки сдержался: он все еще надеялся на успех.

— Я тебе прощаю твои грубости и оскорбления, — с важностью проговорил Вишин. — Прощаю, потому что знаю: в тебе еще сидит комсомольский дух. Только ты это зря. Про комсомол теперь забудь, дорогая моя… Новые времена, новые песни.

— А вот и врешь. — Маруся резко встала со стула. — Твои новые времена скоро кончатся, а наши песни как рыли, так и останутся. Только ты их уже не услышишь. Наши расстреляют или повесят тебя как предателя и изменника.

Вишин тоже встал со стула и пристально уставился на девушку. Злоба клокотала в нем, и он, взмахнув плеткой, со свистом разрезал воздух.

— Хочешь, спою дорогому гостю… — предложила Маруся и вызывающе уперлась руками в бока. — Спою, самую новую…

И, притопнув ногой, с ненавистью глядя на стоявшего перед ней Вишина, она неожиданно запела чистым, звенящим голосом:

Ты скажи мне, гадина, Сколько тебе дадено?..

— Замолчи, сволочь! — закричал Вишин и с размаху ударил плеткой по столу, с которого свалилось на пол Марусино шитье.

— А-а, не нравится, — закричала в свою очередь Маруся. — И что ты такой деликатный стал — хлещешь плеткой неповинный стол, а не меня. Бей, гадина, или вались ко всем чертям собачьим!

На минуту в комнате воцарилась тишина, только слышно было хриплое сопенье Вишина и прерывистое дыхание Маруси Трифоновой. Они стояли друг против друга — два человека из разных миров, два врага — и ждали, что же произойдет дальше…

Первом нарушил молчание Вишин.

— А ты знаешь, — медленно процедил он, — что стоит мне сказать одно слово в гестапо — и тебя повесят. Комсомолка!.. И, наверное, с партизанами снюхалась.

Вспышка гнева, которая потрясла все существо Трифоновой, уже прошла, и теперь девушка почувствовала смертельную усталость и слабость. Она опустилась на стул и, глядя куда-то вдаль, мимо Вишина, горестно вздохнула. За окном качалось на ветру оголенное, безлистное дерево, и тень от него то набегала на стекла окна, то исчезала. Над крышей шумел ветер. Где-то прогрохотал грузовик, залаяли собаки. В комнате стало почти совсем темно.

— Ты поняла, что я сказал? — спросил Вишин, стараясь разглядеть выражение лица девушки.

— Поняла, — устало ответила Маруся. — Как же не понять… На то ты и Санька Гноек!..

— Значит, сознаешься, что помогаешь партизанам?

Санька уже забыл, что пришел сюда «по делам сердечным», и снова вошел в свою роль немецкого лейтенанта, лягавой ищейки коменданта Ризера.

— Дурак ты, Санька, — негромко откликнулась Маруся. — Партизаны управятся и без меня и тебя найдут без меня.

— Это мы еще посмотрим! — угрожающе прошипел Вишин, застегивая пухлыми руками пуговицы на шинели. — Сначала тебе придется поговорить с Ризером.

— Ну что ж, иди, выдавай… отрабатывай свои погоны и рейхсмарки…

Маруся теперь ни минуты не сомневалась в том, что Санька донесет на нее. Жалела ли она, что так враждебно, с откровенной ненавистью встретила Вишина? Не лучше ли было сделать вид, что заигрывает с ним и готова принять его ухаживания? Может быть, в этом случае была бы хоть какая-нибудь польза и для себя, и для партизан. Уже не раз Маруся ходила «гулять» в лес на встречи с посланцами Тани Бандулевич и получала от них листовки. Дважды садилась она на доживавшего свой век полуслепого коня — гитлеровцы не отобрали эту «альте шиндмере» — старую клячу — и уезжала подальше от Угодского Завода. Однажды ее чуть было не пристрелил немецкий патруль: не партизанка ли носится здесь на коне? Ей удалось отпроситься: искала, мол, заблудившегося мальчика да и сама заблудилась. А живу вон там, в Угодском, проверьте, пожалуйста…

— Иди, иди, — еще раз тихо и медленно повторила Маруся, не совладав с собой. — Не я первая, не я последняя… Только знай, что от советской пули тебе не уйти.

— Ты меня еще вспомнишь! — бросил Вишин.

— Конечно, вспомню. — Злость снова прорвалась в ней с огромной силой, и она почти закричала Вишину в лицо: — Вспомню, когда будут бить и пытать меня… Вспомню, когда будут расстреливать… До последнего вздоха буду помнить проклятого богом и людьми предателя Саньку Гнойка… И другие будут помнить!.. Так и знай!..

Она была близка к истерике.

Санька поднял плетку, но не ударил девушку. Он круто повернулся и, распахнув ногой дверь, вышел из избы. Лязгнула железная щеколда. Заскрипела калитка палисадника. Ветер ударился в потемневшие стекла окон.

…Через два дня комсомолка Маруся Трифонова была схвачена эсэсовцами. Больше ее никто не видел.