КИЛЬДИМ.

Никто не помнит, когда этой пивной дали кликуху «киль-дим». Что такое кильдим, тоже никто не знает, а вот прилипло. Кличка - это вроде как что-то серьёзное, особенно в наших тёмных краях. А кликуха - это так себе. В общем -кильдим.

Кильдим-пивная еле видна из-за чёрного жилого барака, который стоит-то всего в тридцати шагах от железнодорожного переезда. Когда летят поезда, то даже с переезда видно, как дрожит солнце в перекошенных окнах, а кильдим в яме за бараком почти не виден.

Здесь торговали не только пивом. Здесь бывала водочка в розлив, вино тоже. Здесь бывали печень трески, сёмга, икра, буженина, салями и прочие вкусные вещи, о которых и сегодня не знают полки многих магазинов в провинции.

Здесь торговала не только Тоня, сорокалетняя чернявая красавица. Здесь торговала пивом тётя Сима, которая умела лепить мат в девять этажей и кидать ножи. Я её плохо помню.

Однажды на День молодёжи в городском парке я увидел старуху в чёрной телогрейке. Она собирала бутылки. Тогда по татуировке на руке - двуглавый орёл Российской Империи - я узнал в этой рухляди тётю Симу. Я её плохо помню, но есть фразы, которые помнятся всю жизнь.

- Когда я с мальчиками заходила в вагоны, эшелоны стояли на цырлах! С девочкой Симой не надо спорить! - так рассказывала тётя Сима об эшелонах, которые красавица атаманша «бомбила» под Одессой, «до того как.». Потом нашёлся эшелон, который от расстрела увёз её в Княжпогост.

Не знаю, кто строил кильдим и устраивал в него продавцом тётю Симу. Может, его строил 1956 год, когда амнистия уголовников 1953 года успела вернуться на зону, а из зоны «по хрущёвскому графику» попёрла на волю «политика». Может быть, кильдим строили для того, чтобы меньше было зарезанных на «малинах» и «хазах», то есть пропавших без вести, а чтоб резались лучше здесь, на виду - и милиции меньше бумажек, и правительству меньше свидетелей, и людской памяти меньше боли.

В пятьдесят шестом, говорят, здесь любили пить молча. «Вождь народов» научил молчать даже пьяных. В пятьдесят шестом здесь любили не узнавать друг друга: конвоир - подконвойного, троцкист - монархиста и вор - «хозяина». Тогда пятьдесят восьмая статья маячила ещё слишком близко, как пятьдесят восьмой год. Тогда можно было слышать, как худые дядечки в кирзовых сапогах легко переходят с английского на чистую «феню» и называют сроки отсидки, которые больше, чем я живу.

Здесь многие любители пива попили его в последний раз, потому что пиво развязывает язык, а слово бывает дороже жизни. Недавно я здесь увидел седого мужчину в модном «прикиде». Он меня не помнил, а я его помню. Двадцать лет назад он завалил здесь топориком двоих мужиков. Тогда он был, конечно, помоложе, и надета на нём была телогреечка. Та самая телогреечка, в которую была одета моя страна.

Приехавшие люди в форме тогда, двадцать лет назад, наставили на него пистолеты и вежливо, почти без мата, сказали, что будут стрелять. «Телогреечка» бросила топор, потому что он дешевле, чем жизнь, и в лагерях его всё равно выдают даром. Но про убитых «телогреечка» сказала:

- Они не правы!

...Сейчас около кильдима спокойно. Мужчина «в прикиде» спокойно пьёт пиво, потому что сегодня здесь не правы все. Здесь слишком часто стучат по головам банками, здесь слово стало дешевле пьяной мелочи, здесь нет тёти Симы, и никто не знает, что такое салями.

Гласность здесь была всегда. Даже когда потерялась правда, а вместо салями появилась мойва. Дядя Вася из посёлка Северный в период «застоя» обещал маршалу из Политбюро, что тот в скором времени будет «нюхать, ландыши», а сам по пьяни регулярно присваивал себе очередное воинское звание. Стал «маршалом» - маршалом и умер. Здесь обсуждали урожайность кукурузы в Турьинском отделении совхоза «Вымский» и честь по чести пили за покорителей космоса. Однажды у киль-дима пёс Шарик покусал моего дружка детства Сашку Орехова, а потом этого Шарика съели мужики с деревокомбината -местного ДОКа. Они, видимо, чувствовали надвигающуюся «продовольственную программу».

Да Боже мой, чего здесь не было! Легче сказать, чего на самом деле не было. Здесь не было света. Не было не потому, что «темнота - друг молодёжи», его не было, потому что свет здесь разливали по стаканам и кружкам. И разливать продолжают. Другого света здесь не было, потому что «чуть свет - и на работу». А без света, как известно, не виден лозунг «Мы придём к победе коммунистического труда!» Наверное, не виден.

Как колоду потрёпанных карт, тусовал людей этот пятачок земли, плацдарм скукоженных душ и растрёпанных нервов. Что поделать, если эта пивная стала ковчегом, где Россия собрала из своего пирамидального сословного пирога выжившей «твари по паре». И в пивном свете, закусывая пиво горохом и беду рукавом, толпа время от времени видела в худом дядечке сына астраханского купца, а в спящем пьянчуге - донского атамана. Не плакала ведь ни хрена Россия, когда впору было криком кричать. Может, от того и не плакала, что оставался ещё на руке тёти Симы синий двуглавый орёл.

Здесь появляются иногда всякие «в штатском», чтобы за пивком поговорить о ситуации в Польше и сервисе штатовских Дисней-парков. Вот, дескать, а у нас вот так. И крутят головой, показывая на бардак. Что им скажешь? Разве объяснишь им, что мужик шёл сюда годами и тёмными коридорами не для того, чтобы петь. Шёл кричать от боли, потому что слишком долго его заставляли смеяться. Он был в таких ямах и видел такие переулки, что, честно говоря, и на Польшу и на Штаты плевать он хотел с порушенных российских колоколен.

...Н-да. А если по прямой? А если по улице Рабочей (теперь имени земляка-академика)? То упрёмся в забор. Вот такая она -улица Рабочая: с высоким забором в одном конце и кильди-мом - в другом. А где-то между ними - точнее между нами -потерялся свет. Может, мы его вылакали? А, мужики? Или этот свет в поездах, которые проносятся вдоль этой улицы? Но они-то пролетают, а мы остаёмся.

...Боюсь, что снесут кильдим после моего рассказа. Будто кильдим виноват, будто земля виновата, что съезжаются на этот пятачок со всей страны, чтобы купить за один рубль и тридцать две копейки три литра света.

Мы пьём пиво большими глотками. Уже холодно. Пар из пасти. Кто пьёт с похмелья, кто с охотки. Грязный клочок земли лупят первые калёные морозы. Пофигу ему морозы.Эту землю уже били морозы, страшнее которых не бывает. И холодное тяжёлое пиво заливается, как свинец, в наши глотки. И становится тепло.

Мы же любим это тепло. Этот обман. Эту отдушину. Мы так же любим телевизор, прилипаем к экрану и смотрим разные штучки, и нам кажется, что это мы живём. А жизнь, как поезд, летит куда-то и уносит свет в своих окнах.

1986 год.

МЕРА ХРИСТОВА.

Как-то знакомая предложила мне встретиться с хорошим человеком:

- Он такой - настоящий, профессиональный православный!..

Я с трудом удержался от смеха. Уж слишком абсурдно это прозвучало: «профессиональный православный». Но, слава Богу, засмеялась и моя собеседница, когда поняла, что сказала. А потом мы даже как-то немного взгрустнули - ведь откуда-то вырвалось это странное словосочетание. Скорее всего, по созвучию с такими выражениями, как «профессиональный медик» (врач то есть), «профессиональный спортсмен», «профессиональный военный». Что-то в этом есть, но только как повод поразмыслить.

Разве все врачи умирают здоровыми? И разве все они долгожители? Может быть, все профессиональные военные стали героями, все они защищали страну? А разве все спортсмены-профессионалы смогли достичь каких-то высоких достижений? Конечно, нет. Вспоминается мне замечательный кардиохирург Бакулев. Очень тучный был мужчина. Тысячи людей спас. Ему ли не знать, что полнота губительна для сердца, что она ведёт к преждевременной смерти?

Замечательные спортсмены рвут связки, крошат суставы, а в боксе вообще - трещат сосуды и портится характер... Симпатичные люди, удивившие мир своим мастерством, не смогли удивить Бога и самих себя. Наша система координат, в которой профессионализм находится на самых высших ступенях, ничего не значит там, «наверху». Профессионализм оказывается меркой «здешней», применимой в этом мире, в лучшем случае, к ситуации, к возможности помочь (как Бакулев) или получить помощь со стороны. А собственной жизнью эти профессионалы часто распоряжаются менее грамотно, чем простые крестьянки и простые, «непрофессиональные» христиане. Именно простые, то есть цельные в своём отношении и к Богу, и к собственной жизни. Это в человеке обычно бросается в глаза.

Как правило, у нас десятки ролей. Вот я пассажир, вот - начальник, вот - подчинённый, там я буду пациентом, а здесь клиентом, и каждый раз веду себя в зависимости от обстоятельств. Если силы духа недостаточно, ты распадаешься на сиюминутные функции, ты есть, но тебя будто и нет.

И так же распадается всё вокруг. Раньше человек просто шёл в кино или в театр, но теперь учитывает массу вещей, не имеющих никакого отношения к искусству. Соображает, а продают ли там попкорн, кофе, престижное ли это место. То есть когда слабеет интерес к искусству как таковому, мы цепляемся за вещи второстепенные.

Возьмём образование. Родители размышляют, какая школа престижнее, лучше оборудована и прочее, часто забывая выяснить, какой там уровень преподавания и, что не менее важно, воспитания.

И до Церкви дело дошло. Если наши родители и сами мы двадцать лет назад шли в церковь как в Дом Отца, как в главный Дом своей жизни, то сейчас - как в «поликлинику души». Вот на 8.20 в среду у меня номерок к стоматологу, в 16.30 в пятницу - к парикмахеру, а по воскресеньям с 9.00 до 11.00 время приёма душеведа. В звенящей колоколами «поликлинике». И церковь незаметно вместо главного места становится сервисом, одной из функций... Это православие психотерапевтическое. И куда от него деваться? Ведь - от школы до собеса -человек сначала вынужден защищаться от агрессии, нападений на его душу, а потом защищать свои мирские права.

Сыновья у меня ребята не робкие, не хилые, постоять за себя могут. Но вот школа: то старшеклассники на тебя наехали, то несправедливость на уроке, то девчонки обзываются. А потом -на улицу, и снова надо отбиваться. Попробуй вырваться из всего этого гвалта и будь добрым, научись любить - попробуй жить так, как учит тебя Церковь. А это возможно, только если с этим миром порвать, не иметь с ним никаких контактов.

Или на работе - даже самой доброй. На врачебной стезе, например. Указами и претензиями, бумажками и графиками и тут вас приучат жить не по совести, а по отчёту и цифрам. Приучают думать о защите раньше, в нем появится необходимость. И кто? Те же люди, которых вы завтра встретите в церкви.

Что-то главное утрачено, забыто. В Парижском музее есть эталоны метра, килограмма, литра. Все эти эталоны лежат под стеклянными колпаками, в них проверено всё до тысячных и десятитысячных долей. А что такое «эталон человека», тот образец, к которому должно стремиться? Ответ вы знаете. Мы жизнь по Христу меряем, Он для нас приМЕР. Значит, и отношение к Церкви должно быть по мере, которую Он задал.

- Какое? - спросите вы.

Не найти ответа другого, кроме как жизнь по заповедям. И при этом нужно понять: не отношению к Церкви Он учил, а отношению к жизни. Две первых заповеди важнее всего - это заповеди о том, как жить, о самой жизни. У нас вывернуто наизнанку понятие «умение жить», отсюда и вся эта суета с профессионализмом. Сейчас под «умением жить» подразумевается полное забвение вопроса о смысле жизни, и... полное вытеснение из души памяти смертной.

Сдаётся мне, что жизнь люди тем меньше понимают, чем реже сталкиваются с её границей - со смертью. У Шолохова в романе «Тихий Дон» есть описание молодых удалых казачков, которые не боятся пуль. До первого ранения. Если повезёт. Если сразу глаза не закроет, не успев удивиться, как это просто. И вот зацепит его кусок свинца, вырвет сухожилия, покрошит рёбра, и кричит он, сердечный, в небушко глядя, маму зовёт. И, наверное, сам не знает, какую маму - ту, что где-то в голодной станице осталась, или Ту, что с Небес на него смотрит. И вот тогда оно начинает приходить - это самое умение жить. Только теперь уже настоящее, без кавычек. Из этого и рождается личность, способная не мельтешить, не вертеться, а предстоять перед Богом.

Отец мой рассказывал, как однажды после войны он на костылях, с двумя вёдрами тюльки ездил в Днепропетровск, чтоб продать или обменять рыбу на хлеб. Обменял. Съесть успел пол-осьмушки. Подошли лихие ребята, сбили инвалида, отобрали и хлеб, и кортик, костыли в сторону откинули...

«Кипело в душе так, что я от ярости умереть мог, - рассказывал отец. - И вот сижу с разбитым носом на железнодорожной насыпи, до костылей ещё доползти надо. И тут собака подбегает бродячая и смотрит на меня... «Иди отсюда!» - кидаю в неё камнями с насыпи. А она смотрит на меня и смотрит. И вдруг тихо у меня стало на душе. Тихо-тихо... И уютно, как у Христа за пазухой. Я ведь живой. Сейчас доползу до костылей, поеду домой... И пусть дома-то нету. Зато есть сарай со старыми рыбацкими сетями. Есть море... А собака смотрит на меня, как сама Жизнь... Думаешь: разве ты жить после такой войны остался ради этих кусков хлеба? Вспомнил, что лежит у меня за пазухой слипшаяся медовая карамелька... Отдал её собаке. Заслужила».

Отец до Церкви так и не дошёл. Не всё сразу, но есть дети, внуки, в крови которых течёт его понимание - что такое жизнь. Как жить, когда жить нечем вообще, когда против тебя всё и все? И ещё - он помнил про смерть. Так крепко, что не скоро забудется. Смотрю в глаза своего младшего сына. Он тоже помнит, хотя, может, и не понимает до конца, откуда в нём это...

Можно ли «профессионально жить»? Точно так же, как быть «профессиональным православным». Жить можно православно. Наполняя любовью и добром, радостью бытия и незлобивостью каждую минуту, каждую встречу и серьёзные в своей бессмысленности отчёты перед начальством. Важно ярко радоваться всему. Ибо по ту сторону нашей системы координат вам обрадуются и вас полюбят ровно настолько, насколько вы любили и славили жизнь по эту.

2010 год.

ХЛЕБ.

Известны две самые древние надписи. Обе из дошумерской эпохи, им более 7 тысяч лет. Появились они до Великого Потопа, а потом встречались во всех эпохах. Одна надпись гласит: «О Боже! Что за дети пошли непослушные...» Другая надпись: «Я голоден. Пришлите пшеницы и кунжута».

Голод и беспокойство о будущих поколениях - вот что долетело до нас из глубокой древности.

Ещё 500 лет назад, во времена Ивана Грозного, на территории нынешней Республики Коми хлеб ели пять процентов населения, да и то - преимущественно по праздникам. Основной пищей были дичь, рыба и лесная ягода. Во времена Бориса Годунова, на рубеже 16-17 веков, судя по дозорным книгам Яренского, Лоемского, Киберского уездов, хлеб сеяли в 1: 5 доле от потребности. Сеяли не всегда, потому что в четырёх годах из десяти случался неурожай, вымораживало и недозревало. Мёртвые деревни были реальностью каждые пять лет вплоть до Екатерининской эпохи, до 1776-96 годов.

Рожь и ячмень - только это было хлебом. Пшеницу на Выми, например, научились доводить и сберегать в более-менее «едо-мых» объёмах только к 1847 году (так указывают «Вологодские губернские ведомости» 1853 года). Основная доля хлебов всё-таки «торговалась». На Вятку и Чердынь шли караваны с пушниной и «питиряком» (так называли тушки мороженого рябчика), а оттуда - с порохом, сахаром и зерном.

В 1637-41 годах на Выми были такие неурожаи, что, например, в Онежье оставалось трое взрослых жителей (по дозорной книге 1608-го их было более 500 человек). Это не значит, что все умерли: часть ушла на верхнюю Вычегду и на Соли Камские, но большая часть людей, действительно, погибла. Похожий голод поразил Турью, Усть-Вымь, Княжпогост и Онежье в 1676 году. На Мезени после голодовки 1676 года оставались три деревушки, на Сысоле «збродили» (т.е. ушли) целыми кланами и родами - кто на Пермь, кто на Чердынь, кто, как ни странно, ушёл на Печору - на Север.

Хлеб - слово, ставшее символом победы над голодом, пришло к нам из Греции. Возможно, оно пришло в 13 веке после разгрома Константинополя крестоносцами, когда тысячи, десятки тысяч православных греков пытались найти спасение в славянских землях на востоке. Но, возможно, слово «хлеб» пришло и ещё раньше - из изобильных тех же греческих колоний Крыма и Черноморского побережья Кавказа. «Хлибанос» -это небольшие низкие горшочки, в которых выпекался хлеб и на стол подавался часто вместе с горшками. Посуда «хлиба-нос» - нечто среднее между розеткой и глубокой тарелкой. Не правда ли - не в похожих ли формочках и сегодня выпекают хлеб?

Некоторые филологи утверждают, что слова «хлеб», «хлябь», «лепить» и «лепота» (т.е. красиво, ладно, добротно сделанное и служащее) в славянских и праславянских истоках -однокоренные слова. Однако большинство всё-таки сходятся во мнении, что слова оказались просто похожи.

На столе средней семьи Древней Руси и вплоть до Екатерининских времён хлеб был редок и представлял собою продукт, сильно отличающийся от того, что мы сегодня называем хлебом. Это были булки из муки грубого помола, перемешанные с соломою, крапивой, ягодой и пареной репой (на праздники - с морковью), где самой муки было едва ли треть. Императрице Екатерине Великой народ наш благодарен в своём преумножении не только за административные реформы, отмену смертной казни, формирование первого бюджета (до неё годовые расходы и доходы никто не считал), но и за приток с Запада её земляков-немцев, пришедших с другим уровнем земледелия и кулинарии, бытоустройства и медицины (от гигиены до аптечного дела). При Екатерине же впервые власть стала считать трудовые ресурсы россии, в ней зарождалось понимание «человеческого фактора», а, значит, борьба с голодом была борьбой за преумножение народа российского и за благосостояние людей. К слову, за век после Екатерины население россии увеличилось в шесть раз!

Двадцатый век стоит особняком в истории страны. Две мировые войны, ГУЛАГ и русская Голгофа с гонениями на христиан и крестьян (что, по сути, в россии было одним и тем же) поставили страну в положение, когда ценность хлеба несколько раз за столетие для миллионов людей была дороже золота. За голодомор 1921-го на Волге и 1933-го года на Украине мы потеряли около 10 миллионов человек. В блокадном Ленинграде только от голода погиб почти миллион человек. Причины разные, но безбрежное горе людское начиналось там, где пропадал хлеб. За него отдавали художественные и антикварные ценности; им, как единицей измерения, поверяли стоимость других вещей. Ещё в 60-х годах и даже позже можно было слышать в выступлениях чиновников и читать в газетных публикациях, что, например, «новая радиола «Волга» сопоставима в стоимости 1040 буханкам серого пшенично-ржаного хлеба», что «зарплата механика на селе равна 900 батонам» и т.д.

Чёрный хлеб - не элитный нынешний, Бородинский, например, а настоящий тяжёлый, похожий на кусок чернозёма, в 60-х годах стоил 10-12 копеек за килограмм. Я помню, как его продавали на вес в «лагерном» магазине Княжпогоста («лагерным» магазин назывался, потому что снабжение его было по линии снабжения «УстьВымьлеса», ещё недавно - «УстьВымь-лага»). Тогда так и различали хлеб - чёрный, серый и белый. То, что сегодня называют «чёрным хлебом», тогда называлось «серым». Никаких тебе Барвихинских или Баварских хлебов. Были караваи из сельских или лесопунктовских пекарен, которые пеклись побольше размером и попышнее, а потому командировочный люд на лесопунктах и в сёлах, как деликатес, покупал такой хлеб себе и знакомым по несколько буханок. Впрочем, в 60-х, конечно, с хлебом было уже несравненно легче. С ассортиментом тоже. Тогда ситуация с продовольствием и достатком людей менялась прямо на глазах. У проходных заводов в Сыктывкаре, в Ухте, у контор леспромхозов стояли вместе с «досками почёта» и доски с цифрами статистики. Выглядело это примерно так: «В 1967 году рабочие завода (или леспромхоза) купили два автомобиля - «Запорожец» и «Москвич», в минувшем 1968 - уже пять автомобилей и двенадцать мотоциклов, в том числе пять с коляской, а в нынешнем 1969 году - восемь автомобилей и 36 мотоциклов». Здесь же были цифры купленных холодильников, телевизоров, радиол, велосипедов. Сегодня это выглядело бы странно и для кого-то даже кощунственно (считают содержимое моих карманов!), но тогда это всё воспринималось как что-то обнадёживающее, как совместная победа над нищетой и как дружное планирование общих перспектив.

Ситуация менялась на глазах... Поколение родившихся в конце 60-х годов прошлого столетия хлеб как ценность понимало уже только по рассказам родителей или в силу случайного личного опыта. Опыта реального голода.

Солдатский хлеб.

В начале 90-х годов, когда окончательно рухнули остатки цензуры, на российских телеканалах появились сюжеты о голодных бродягах и нищих. Но особенно потрясли страну кадры, которые показала программа «Время», - голодных, доведённых до дистрофии матросов с острова Русский (недалеко от Владивостока). Кажется, двое из них от недоедания даже погибли. «Дедовщина» в армии, проблемы неуставных взаимоотношений были названы главной причиной этого чрезвычайного происшествия. Одни журналисты и политики винили во всем демократов, разрушающих армию, другие - коммунистов и армейскую бюрократию. На мой взгляд, вторые были правы больше. Солдат недоедал всегда. Это императив его жизни. Недоедать, недосыпать, хотеть пить, согреться или, наоборот, залезть в прохладу. Но голод, когда тело теряет по 26 килограммов в месяц и при этом должно выполнять поставленные задачи, к сожалению, так же часто бывает в армии, как и обычный недоед и недосып.

...На морозе в минус 35 с ветром мы, курсанты учебного полка Волочаевского городка (Хабаровск) рубили лопатой найденную в технической яме буханку белого хлеба. Создавали тайники с хлебом. Меняли его на сигареты и на более удобные валенки. Зима 1978-79 годов была лютой, на неё, как на минусовые максимумы, часто ссылаются в метеосводках и сегодня. Лютая зима вдвойне труднее солдату и в десять раз труднее солдату голодному. Мы терпели и мечтали: будем «дедами», наедимся! Кому-то повезло хотя бы со вторым годом службы. Я же попал в Амурскую область, в г. Свободный. Этот город сейчас знаменит тем, что там создают космодром. Тогда там ничего не создавали. Наш автобат стоял среди сопок и питался большей частью посылками из дома и ворованной картошкой из пригородных усадеб. Потому что то, что предлагала столовая, есть могли только гарнизонные свиньи. Без преувеличения. Чёрный перемороженный картофель, гнилое мясо, прогорклый до ядовитого состояния маргарин и животный жир. Деликатесом был гороховый суп, от плесени пахнущий водорослями. Осенью 1979 года автобат скосила «желтуха» (гепатит А) и дизентерия. Из более чем четырёхсот солдат свалилось триста! В это же время завшивели. Ни горячей воды, ни мыла. Спасались керосином, да и то - ворованным со складов. Трибуналы и гауптвахта уже не пугали. Гимнастёрки под утюгами трещали и расписывались кровавыми разводами... Картинка, как в гражданскую войну, не правда ли? Когда я пришёл из армии и рассказывал об этом отцу, в университете, ребятам, вернувшимся со службы в Германии и на Волге, мне никто не верил. «Ну, не до такой же степени!» - недоверчиво ухмылялись все. Дескать, солдатские байки - они, как байки рыбаков: фантазии приветствуются. Но это были не байки. Мне поверили через десять лет, когда программа «Время» рассказала об острове русский. Сколько их, таких солдатских» и матросских «островов»? Я уверен, что они есть и сегодня. Потому что всегда есть люди, имеющие власть не понимать голодного. Сытый голодного не разумеет, а уж властный и сытый - тем более.

Интернатовский хлеб.

Осенью 1993 года вокруг Кунибского психоневрологического интерната (Сысольский район Республики Коми) разразился скандал. Внешне, в прессе, он почти не проявился, если не считать одной-двух статей в «Красном знамени» и «Молодёжи Севера». Тогда умы интеллигенции, прессы и всего политически активного населения были заняты выборами в Государственную Думу, которую в начале октября расстреляли из танков, а 12 декабря её должны были выбрать без коммунистов и проголосовать на референдуме за новую Конституцию. В ней, между прочим, права личности отмечались особо... Абстрактная демократия уже шагнула далеко вперёд, а в Куниб-ском психоневрологическом интернате больные люди сидели на четырёх кусочках хлеба... в неделю! И при температуре в корпусах 8 градусов по Цельсию. Ко всему прочему, в одном из зданий шёл ремонт, а потому размещённые по соседним корпусам больные спали на сквозняках на полу.

Скандал, по сути, начался тогда, когда с проверкой приехала комиссия из Министерства по социальным вопросам, в составе комиссии был автор этих строк в ранге помощника министра и врач-психотерапевт В.Толстов. Мы увидели измученных, голодных и холодных людей, которые тихо улыбались и просили хлеба и сигарет. Серый сырой хлеб им привозили два раза в неделю, на душу выходило по два кусочка. Остальная еда разносолами тоже не баловала - пустые перловые похлёбки, картошка с консервами сайры, правда, говорят, что им часто давали конфеты-карамельки. Наверное, это было то, что удавалось урвать или выбить пожилой женщине-снабженцу. На фоне ремонтной грязи (ремонт длился уже больше года, и больные люди работали в т.ч. на стройке), холода, сквозняков и плохого освещения вся картина была страшной, какой-то военной и сумасшедшей не из-за больных людей, а из-за отсутствия совести у здоровых.

Справедливости ради надо сказать, что были, конечно, работники интерната, которые на свои деньги покупали хлеб голодным подопечным. Был предприниматель из Визинги, который оставил для больных двадцать или тридцать килограммов сушек...

...Тут сделаем логическое отступление. Я хотел следующую строчку написать так: «Но дело ведь не в благотворителях, а в государственной системе и в больном обществе, которое забыло своих убогих граждан». Однако я эту строчку из книги вычеркнул. ДЕЛО КАК РАЗ В ЭТИХ БЛАГОТВОРИТЕЛЯХ, поделившихся куском хлеба, умеющим слышать чужую боль и голод. Дело в куске хлеба, поделённом пополам. Поделённом, а потому и объединяющем народ не только в праздниках, но и в тяготах, и в трагедиях. Неизвестная сердечная работница интерната и безымянный предприниматель - все они часть общества. И народ жив, пока есть в нём люди, умеющие делиться.

Директор интерната, которую все жители села звали «Шахиней», не получила даже выговора. И это даже после того, как мы по итогам проверки устроили совещание в Минсоце и скандал. Рука руку моет. Тогдашний министр по соцвопросам был почему-то сильно занят поездками в Германию, в Финляндию, в США (на планёрках умилялся увиденным отношением к инвалидам и социально незащищённым гражданам в тех странах), а в Кунибе изменилось только одно: тогда, в 1993-м хлеб начали привозить пять раз в неделю. Мы с врачом В.Толстовым «хлопнули дверью» - ушли из министерства.

В 1995 году газета «Вечерний Сыктывкар» сообщала цифру, которая прозвучала на одной из планёрок администрации. 176 семей Сыктывкара недоедало в тот период. «Недоедало» -это голодовало. Официальную цифру смело можно умножить, как минимум, на четыре. Даже сейчас, пятнадцать лет спустя, картина будет всё-таки другой. Но важно помнить, что смысл хлеба всё тот же. А отношение, увы, бросовое...

Мне повезло.

Когда-то в молодости, когда страна Советов отказалась от советов и распадался СССР, я услышал историю одного старика-литовца, который жил у нас где-то в одном из лесных посёлков. Ему пришло письмо из Литвы, в котором сообщалось, что по реституции - по возврату незаконно отнятого во время революции и национализации в его стране имущества -государство Литва готово ему вернуть... пакгаузы и портовые дома, торговые склады где-то на побережье и даже возможность получить деньги за пароходы, которые у него были. Что-то там у его отца было и на счетах банков то ли в Австрии, то ли в Австралии. Семидесятилетний старик в то время работал пекарем, и вот в одночасье он мог стать миллионером. Наследник он был основной и один, остальные претенденты были дальние родственники.

Говорят, что, когда старику пришло письмо, он допёк хлебы своей смены, был, говорят, от нервов необычно румяный-румяный. Вечером, уже в темноте, он пошёл по глубокому снегу на кладбище и долго сидел у могилы своей жены. Долгодолго. Вечером к нему заходили соседки и видели, что он бесконечно курит трубочку, разговаривать не хотел... А утром вышел на работу. И продолжал работать всё так же - бледный и седой.

Он написал письмо туда - на родину, в Литву. Что в том письме, мы не узнаем. Но соседям объяснил просто. «Я хочу тут печь хлеб людям... Что я буду делать там? Два-три года трепать нервы с этими миллионами? Ходить с документами среди незнакомых людей и доказывать, что я - это я? Или лежать кверху пузом совсем в незнакомых странах и пялиться на чужую жизнь? И потом умру далеко от моей Анны?.. Моя жизнь здесь, потому что я здесь пеку хлеб».

Меня потрясла простота ответа и простота чрезвычайно ёмкого образа. «Я здесь пеку хлеб - и здесь моя жизнь». В районной газете написали немножко с пафосом: «Здесь я нужен людям», - но нам неизвестно, имел ли в виду тот старик «нужность» в рабочем смысле, а вот в скрытом, внутреннем смысле точности своего служения судьбе и Богу - это он имел в виду точно. Такими поступками не обманешь. Умер он меньше чем через два года. И положили его рядом с его Анной.

Теперь уже не помню, о каком же посёлке и каком старике писали, но где-то на простом сельском кладбище лежит старик, который помог мне когда-то правильно понимать судьбу и смыслы жизни на земле. Я хочу так же. Быть на месте: где родился, там и пригодился, - не изменять судьбе и дорогам, которые дал тебе Бог. И печь свой хлеб. Причём про хлеб я долгие годы мечтал буквально. И судьба дала мне возможность поработать с хлебом: я пять лет потрудился менеджером по продажам на хлебокомбинате.

«Не мечтай, а то намечтаешь...» - есть такая саркастическая поговорка. И всё-таки здорово: я уверен, что и в последний свой год на земле испеку я-таки хлеб. И угощу соседей. По-домашнему, может быть, простенько как-то, но всё-таки...