Глава пятая. ВЕТЛУГИН ПРОТИВ ТЕКЛЬТОНА.

Мы не ошиблись. Не прошло и недели после того, как бывший первый ученик печатно “упразднил” Землю Ветлугина, и вот появилась статья престарелого академика Афанасьева, признанного главы советских географов.

Статья называлась “В защиту оптимизма”. Подзаголовок был такой: “Ветлугин против Текльтона”.

“История полярных открытий — это история человеческого оптимизма и человеческой стойкости, — писал Афанасьев. — Казалось бы — конец, предел усилий, последняя черта! Но человек делает еще шаг — и за чертой неведомого открываются перед ним новые горизонты… Один из сомневающихся, — продолжал академик, — упоминал об ошибке Росса. Это характерная ошибка. Я бы сказал — психологическая ошибка. Росс усомнился в возможности обогнуть с севера Америку. Ему показалось, что он уткнулся в тупик. Но тупика на самом деле не было. По следам Росса на следующий год пришел другой исследователь, Парри, и не увидел гор. Он двинул вперед свой корабль и прошел по чистой воде. На месте же гор Крокера возник на карте пролив Ланкастера, который вы можете увидеть там и сейчас… Вот поучительный пример из истории географических открытий, особенно поучительный для тех, кто сейчас высказывается против Земли Ветлугина.

Не предрешаю вопроса о Земле, — заявил Афанасьев, — говорю лишь: не рубите сплеча!.. В науке верят не словам, а фактам. Фактов же пока слишком мало. И даже те, что есть, могут быть истолкованы по-разному”.

О самом Союшкине он не писал ничего. Только вспомнил в связи с ним грибоедовского “французика из Бордо”.

“Живуч, оказывается, “французик”, — с умной стариковской иронией замечал Афанасьев. — Не знал я, что в нашей советской науке попадаются еще дамы обоего пола, готовые млеть и ахать перед такими “французиками”, дутыми иностранными знаменитостями, только потому, что они иностранные…”.

И далее подробно останавливался на “прославленном путешественнике” Текльтоне.

Это был, по его словам, человек, случайный в науке.

Не достигнув полюса, он сумел, несмотря на это, извлечь из путешествия пользу, создать себе “паблисити”. Газеты, киностудии, рекламные агентства подняли шумиху вокруг его имени.

Вместе со славою пришли, понятно, и деньги. За одно лишь разрешение печатать его портрет на коробочках с кремом от загара Текльтон получил от парфюмерной фирмы пятьдесят тысяч долларов.

В 1918 году он выступил в новой роли — предпринимателя-авантюриста.

Он находился с американской военной миссией на Дальнем Востоке, считаясь официально консультантом по Крайнему Северу. Началась возня вокруг использования природных богатств Чукотки. Кажется, затевалось новое концессионное общество. Считали, что имя Текльтона будет служить приманкой для пайщиков.

Эти планы, как известно, не осуществились. Жадные авантюристы, мечтавшие о богатстве нашего Севера, были выброшены за пределы Советской страны.

Дальнейшая судьба Текльтона неизвестна, он умер богатым человеком.

“Случилось так, — продолжал Афанасьев, — что в одном из районов Арктики, на окраине Восточно-Сибирского моря, столкнулись два исследователя. Текльтона мы представляем себе. Кем же был П.А.Ветлугин?..”.

С удивлением я и Андрей узнали в маститом авторе статьи того самого профессора, который благоволил к Петру Ариановичу, переписывался с ним и высылал в Весьегонск новинки географической литературы.

Афанасьев признавал, что Петр Арианович был одним из самых многообещающих его учеников.

“П.А.Ветлугин был даровит. Труженик. Умница. И честный. Это очень важно в науке: быть честным, то есть не бояться выводов”.

К сожалению, судьба его сложилась несчастливо.

Молодого ученого признали “политически неблагонадежным”. В начале он был вынужден уехать в Весьегонск, затем его сослали в Сибирь на поселение.

Это была новость для нас с Андреем!

Оказалось, что, уехав из Весьегонска в Москву, Петр Арианович сблизился с большевиками и принял участие в подпольной работе. (По-видимому, к революции, подобно многим другим ученым, он пришел, по выражению Ленина, через данные своей науки.).

Но Петр Арианович не дождался 1917 года. Не то в четырнадцатом, не то в пятнадцатом году был арестован за участие в революционной деятельности и сослан в отдаленные районы Сибири.

Впоследствии стало известно, что Ветлугин продолжал свою научную работу и в ссылке. Он проводил там метеорологические наблюдения, изучал вечную мерзлоту. Видимо, он умер еще до Октябрьской революции, потому что поиски, предпринятые академиком в советское время, не увенчались успехом.

“Таковы биографические справки о двух исследователях Арктики, — писал академик. — Как видим, люди они были разные и к решению своей задачи подходили по-разному. Обоих уже нет в живых, но спор между ними продолжается…”.

На короткое время статья “В защиту оптимизма” заставила Союшкина присмиреть. Однако не прошло и месяца, как он выступил с рефератом, в котором высмеял не только Петра Ариановича, но и нас с Андреем.

По-видимому, он решил сделать себе из этого профессию: в отличие от открывателей земель — стать “закрывателем” их.

— Зубрила несчастный! — с ожесточением воскликнул Андрей, узнав о реферате. — Помнишь, мы прозвали его Весьегонским зубрилой? Вызубрит по книжечке, и ну барабанить у доски…

Вдобавок автор реферата до такой степени затемнял свои выступления нескончаемыми периодами и специальными терминами, что хотелось оборвать его, крикнуть: “Да говори же по-русски, Союшкин, черт тебя возьми совсем!..”.

Этому надо было помешать!

Но как?..

Положение осложнялось тем, что условия работы требовали нашего выезда в Арктику. На мысе Челюскин заболели два научных сотрудника, и руководство научно-исследовательского института решило откомандировать туда нас с Андреем. Поручение было интересным и почетным, но мы не могли уехать из Москвы в самый разгар спора.

Я должен рассказать теперь об одном человеке, который сыграл большую роль в открытии Земли Ветлугина. Это Степан Иванович Малышев, секретарь партийной организации научно-исследовательского института, в котором работали мы с Андреем.

Знаю, что, по скромности, он будет отрицать или умалять свое участие в общем деле. Судите о его роли сами.

В тот вечер Андрей и я зашли к нему отвести душу. Так уж было заведено: чуть что — идти к Степану Ивановичу.

Не с пустяками, конечно, — с чем-нибудь важным. Степан Иванович умел распознать сразу: о важном ли будет разговор, о пустяках ли, о том ли, что действительно важно, но считается пустяком.

— Садитесь, курите, — пригласил нас Степан Иванович. — А я уж собрался посылать за вами. Что случилось? Похудели, смотрите сентябрем…

— Да ведь на дворе сентябрь, — попробовал я отшутиться.

— Ну, не настаиваю — не хочешь, не говори. Посидим, покурим, помолчим…

— Это верно, — согласился Андрей. — С хорошим человеком и помолчать хорошо. А поговорить — и того лучше. Мы ведь шли к вам поговорить, Степан Иванович.

— Понимаю. Где-то не ладится у вас. Где же?.. Может, поссорились, хотите, чтоб помирил?..

Степан Иванович опустил абажур настольной лампы так, чтобы свет не бил нам в глаза. Зато его лицо было теперь хорошо освещено: немолодое, с морщинками у глаз и рта, пожалуй даже не столько участливое, сколько спокойно-выжидательное и тем не менее очень располагающее к откровенности.

— Тут, видите ли, Степан Иванович, — сказал я, — надо начинать издалека…

И я рассказал все, что уже известно читателю.

Андрей, по старой привычке предпочитавший молчать, лишь уточнял подробности.

— Да-а, корни глубокие, — задумчиво протянул Степан Иванович. — Вон, стало быть, откуда — еще из Весьегонска тянутся.

— Поставить бы этого Союшкина на место!

— Или, наоборот, снять с места, — поправил Андрей, сердито кашлянув.

Степан Иванович поморщился:

— Снять, поставить, уволить, назначить… Примитивно рассуждаете! Допек вас Союшкин? Понимаю. Да в Союшкине ли дело? Что за фигура Союшкин?

— Не, погодите, — сказал я. — Тут дело в чем? Степан Иванович? Если станут прислушиваться к нему, экспедицию не разрешат. Скажут: “Зачем? Все ясно без экспедиции, Союшкин хорошо разъяснил”. А надо обязательно экспедицию!

— Обязательно, — подтвердил Андрей. — Земля есть, Степан Иванович! — Он перегнулся через стол и убедительно забормотал, загибая пальцы: — Первое: зигзаг льдов! Второе: свидетельство землепроходцев семнадцатого века! Третье: песец приблудный! Четвертое: интуиция подсказывает…

— Дошли уж и до интуиции!

— Нет, вдумайтесь, Степан Иванович…

— Тогда почему руки опускаете? Знаете, чувствуете, что земля есть, — деритесь, пробивайтесь к ней!

— Да вопрос-то какой! Ответственный, сложный. А мы недавно с университетской скамьи!

— И очень хорошо!.. Учиться плавать нужно на глубоком месте: на глубоком сама вода держит.

— Союшкина вон пузыри держат.

— За иностранный авторитет уцепился…

— И уезжать нельзя! Были же на совещании, слышали, что говорил директор? Надо Петрова и Власова заменить. На кого здесь дело оставим?..

— А Афанасьев?

— Старик болен. В печати выступает редко… После его статьи Союшкин присмирел, а сейчас снова захлопотал. И все вежливенько так, с полупоклонами: “наш уважаемый…”, “наш маститый…”, а по сути…

— Чуть отвернешься — снова свое.

— Вот-вот! А главное — нужна земля, чрезвычайно нужна в этом районе Арктики!

— Нужна?

— По зарез! Сами посудите, Степан Иванович! Ведь Восточно-Сибирское море не только наименее изученное из всех наших арктических морей, но и наиболее трудное для навигации.

— Восточно-Сибирское и Чукотское, — с педантичной точностью поправил Андрей.

— Ну да, оба моря. Здесь, на последнем этапе Северного морского пути, обычно сложная ледовая обстановка…

— Очень сложная! Согласился Степан Иванович.

— Да, вы же бывали там! Это при вас “Сибиряков” потерял руль? А вспомните: где погиб “Челюскин”?

— Что же предлагаешь?

— Не предлагаю, а говорю. Очень кстати здесь была бы земля. На тех координатах, что указывал Петр Арианович, в самом центре всей этой ледовой кутерьмы. И чтоб на земле — зимовка, полярная станция!

— Для наведения порядка в Восточно-Сибирском море?

— Вот вы смеетесь, а я серьезно говорю. Не для порядка — для ледовых прогнозов!

— Да понял, понял! Сразу же понял. — Степан Иванович успокоительно закивал.

— Если бы на этих координатах была полярная станция, куда легче стало бы нашим мореплавателям. Шли бы вперед с открытыми глазами. Могли бы предвидеть изменение ледовой обстановки и соответственно выбирать то или иное решение. Никаких случайностей! Все продуманно, взвешено, проверено! Через каждые два — три часа радиограммы на корабль: “Тяжелые льды надвигаются со стороны полюса недоступности… Земля Ветлугина (это так называется станция, понимаете?) советует отстояться на ближайшей базе…” Или “Обстановка улучшилась. Рекомендуемый Землей Ветлугина курс”… Дальше указание курса…

— Убедили: с землей лучше, чем без земли.

— Не просто лучше Степан Иванович, — необходима земля!

Наш собеседник сосредоточенно смотрел на абажур настольной лампы, стараясь что-то припомнить.

— У Ветлугина нет об этом, — вдруг сказал он. — Я читал Ветлугина.

— Да. Это в развитие идей Ветлугина. Петр Арианович не знал, как пригодится России его земля. Ведь Северный морской путь стал нормально действующей магистралью только в наши годы…

— Значит, дополнили учителя, пошли, дальше, чем он? Мечта, романтика — на вполне реальной, даже утилитарной основе?.. Это хорошо! — Откинувшись на стуле, Степан Иванович ласково смотрел на нас. — Итак: практически (он сделал ударение на слове “практически”) очень важно, чтобы земля была там, на указанных Ветлугиным координатах?

— Сами видите.

— Вижу.

Степан Иванович встал из-за стола, прошелся по комнате. Мы с надеждой смотрели на него.

— Союшкин — что! Союшкин — вздор, — рассуждал он вслух. — “Убрать, снять”… Нет, не то… Спор о земле становится академичным, упирается в тупик. Это опасно! Какой же выход?..

Он подумал, остановился у окна, быстрым, сильным движением распахнул его настежь.

— Вот! — обернулся к нам. — Это, я считаю, и есть выход!

В комнату ворвался свежий сентябрьский ветер. Закачались полосы табачного дыма. Листки бумаги зашевелились, как живые, и поползли по столу. А вместе с холодным воздухом в окно плеснул шум вечерней Москвы: звонки трамваев, голоса людей, проходивших под окнами, обрывок песни, передававшейся по радио.

— Пусть народ примет участие в споре, — продолжал Степан Иванович, — пусть скажет: важно для него это или не важно!

Он начал перелистывать телефонную книжку, бормоча:

— Настежь откроем все окна, настежь. Пусть протянет сквознячком! Полезно, хорошо!.. Ага, вот: партийный отдел центральной газеты.

Он положил руку на трубку телефона.

— Подождите, Степан Иванович, — остановил его Андрей. — Почему именно в партийный отдел, а не в какой-либо другой?

— Сейчас узнаем, в какой. А дело это, товарищи, партийное! Ну как же!.. Открытие новых островов — умножение славы нашей Родины!..

И секретарь партийной организации стал уверенно набирать телефонный номер.