Вторник, 27 октября.

4.00. Я обезвожен!

6.00. Меня только что разбудили! Операция начнется не раньше десяти утра. Так почему мне не дают поспать? Гонят опять мыться. Я напомнил им, что меня оперируют изнутри, а не снаружи, но они не слушают.

7.00. Медсестра-китаянка караулила меня в ванной, чтобы я не выпил воды. Она не спускала с меня глаз, пришлось прикрыть мой “этот самый” больничной губкой.

7.30. Меня обрядили как пациента дурдома, теперь я готов к операции. Сделали укол, который должен меня усыпить, но сна ни в одном глазу. Лежу и прислушиваюсь к скандалу в коридоре: потеряли историю болезни пациента.

8.00. Во рту сушняк жуткий, наверняка сойду с ума от жажды. Я ничего не пил с 9.45 прошлого вечера. Ощущаю сильную вялость... А какие интересные трещины на потолке! Надо бы куда-то спрятать дневник. Не хочу, чтобы в него уткнулись чьи-то любопытные носы.

8.30. Мама у моей постели! Она положит мой дневник в свою новую сумку-органайзер. Поклялась (жизнью пса), что не станет его читать.

8.45. Мама вышла на улицу покурить. Она выглядит старой и замученной. Что ж, фривольность даром не проходит.

9.00. В палату одну за другой пригоняют тележки с прооперированными и сбрасывают бесчувственные тела на кровати. Санитары, которые возят тележки, одеты в зеленые халаты и резиновые сапоги. Похоже, в операционной крови по колено!

9.15. Тележка приближается ко мне!

Полночь. Меня лишили гланд. Я накрыт волной боли. Маме потребовалось тринадцать минут, чтобы найти мой дневник. Она еще не освоилась как следует с этой сумкой-органайзером. В ней семнадцать отделений.