Глава 9. Надгробные речи среди надгробий, и необычное Посвящение.

В десяти минутах ходьбы от "Финландии" лежало заброшенное кладбище восемнадцатого века. Оно оставалось закрытым с тех давних пор, когда после эпидемии тифа оказалось переполненным, но даже не читая надписи на надгробиях, нетрудно догадаться, что они появились в Век Разума: немногие плиты, на которых выбиты кресты, давным-давно рухнули и заросли травой. На большинстве могил установлены более прочные и рациональные памятники — погребальные урны, кубы, основания которых украшают лепестки, сооружения в форме гроба, иногда небольшие открытые помосты, продуваемые ветром со всех сторон, а кое-где можно заметить изящный картуш, увенчанный черепом и скрещенными костями, в память о предшествующем столетии Джона Донна и сэра Томаса Брауна. Каждый из них отличается строгим классическим изяществом, и даже такой романтический нюанс, как отслоившаяся от камня и кирпича сырая штукатурка, кажется необходимой деталью оформления. Внушительней всех прочих, — и по количеству, и по размерам, — выглядят обелиски, такие странные и чуждые нашим краям сооружения, что невольно ожидаешь увидеть на них эпитафии на японском. Днем они возвышаются над рукотворным подлеском других монументов, словно роща увитых плющом сталактитов. Но по ночам, когда при свете луны их обволакивает синий туман, они походят на белых зомби, что покачиваясь, тянутся друг к другу.

Само собой, в подобном месте непременно должны водиться призраки, — разве могут скептически настроенные души здешних обитателей когда-нибудь обрести вечный покой? — и это не раз подтверждали рассказы пьянчуг и поденщиков о таинственной черной фигуре, парившей среди могил. За последние полгода, с тех пор, как в Финландии поселился Код, разговоры о призраках особенно участились — ибо далеко не всегда причиной таких видений была бутылка. Наш герой нередко приходил сюда вечером перед своими еженощными изысканиями, или ранним утром, уже завершив работу, чтобы предаться медитации в окружении тишины и покоя, недостижимого в его квартире. Все здесь — строгая красота надгробий, живописные приметы разрушения, отгороженность от остального мира, надписи на латыни — находило отклик в его душе. А восхитительный стоицизм эпитафий: вместо трусливых надежд, истеричных мольб о воскрешении или примитивных постулатов — изящно выраженные скорбные чувства, продиктованные не исступленной верой, а правилами приличия!

Кроме всего прочего, тут Код испытывал пьянящее ощущение полной свободы, и как ребенок, погружался в мир чудес. На старом кладбище чувствовался подлинный готический дух, и даже ему, убежденному рационалисту, прекрасно понимавшему, что он никогда не станет свидетелем чего-то "сверхъестественного", доставляло удовольствие воображать: а вдруг такое случится! Как и у всех людей с необычайно развитым интеллектом, вакуум, образованный в мозгу полным отсутствием религиозных убеждений, частично заполнили (как прекрасно понимал он сам) разные мелкие и вполне безобидные суеверия. Так что во время этих прогулок Код тешил себя блаженными иллюзиями и с наслаждением впитывал душераздирающую романтическую атмосферу, которая, словно добавленный в джин тоник, пикантно контрастировала с суховатой серьезностью изысканий, которыми он занимался дома.

Вот в каком настроении обычно бродил он среди могил. Однако вечером после второй консультации наш герой появился здесь не ради развлечения или отдыха, он преследовал исключительно научные цели. Дело в том, что для решающей стадии Посвящения понадобился новый череп, примерно такого же размера и формы, как у Роджерса. Требования основной фазы эксперимента были настолько жесткими, а фанатичное стремление к точности так велико, что ему даже в голову не пришло просто купить искомый предмет: Код решил, что нужно самому разрыть могилу и добыть, так сказать, "натуральный" экземпляр.

Всегда до педантичности тщательно следивший за тем, чтобы правильно одеваться, Код и на сей раз подобрал приличествующее своей зловещей цели облачение — широкополую шляпу и длинный плащ черного цвета, которые взял напрокат у торговца маскарадными костюмами. Для полноты картины, в левой руке он сжимал зажженный фонарь, а на правом плече нес все, что необходимо для раскопок — мотыгу, грабли и лопату.

Экипировавшись подобным образом, Код покинул Финландию в колдовской час полуночи, и умело ускользнув от любопытных глаз хорошо известных ему местных дозорных, без приключений добрался до кладбища.

Он отпер ворота ключом, который сам изготовил для подобных случаев.

Миновал их — и замер, восхищенно ахнув.

Никогда еще он не видел ничего более прекрасного. Сегодня туман был таким густым, что, казалось, старый некрополь поглотило море, а его заросшие травой дорожки терялись во мгле подобно улицам подводного города. Он медленно прошел вперед, озираясь по сторонам: из-под ног словно юркие рыбки выпрыгивали испуганные лягушки, обелиски нависали над головой, как мачты затонувших кораблей, а свет подернутой дымкой оранжевой луны проникал сквозь туман, будто лучи зимнего солнца, пронзавшие зеленые глубины таинственного моря.

Его так зачаровала эта картина, что он на время даже забыл, зачем пришел сюда, и просто бродил, рассматривая давно знакомые эпитафии. Одну он знал наизусть. Тот, чье надгробие она украшала, вполне возможно, был его предком и носил то же имя.

"Здесь покоится, — прочитал он вслух замогильным голосом, — Николас Персиваль Код, Душа коего, покинув запятнанную Оспой бренную Плоть, предстала незапятнанной и чистой пред Своим Создателем".

Растроганный Код задумчиво повторял про себя эти слова. Они пробудили в нем вдохновение.

"В какой пустыне ждешь меня, скажи, О мой уютный вычищенный дом?" (декламировал он с чувством) "Что тут за ком услужливых червей, лишившихся работы? А сонм стервятников-лакеев, что застыли, надо мной Почтительно склонясь, чтобы очистить кость от мяса? Ну а теперь себе я покажу Завистливый экстаз роящихся внизу. Их жаркое дыхание мне пятки жжет, Подобострастные ухмылки просочились в вены Зыбучие пески их рук затягивают члены, Их…"

…и тут, в момент наивысшего творческого экстаза, Код с изумлением отметил, что ему вторит чей-то голос, или эхо. Он замолчал и, согнувшись под тяжестью принесенных инструментов, напряг слух.

Голос раздался снова. Кажется, он доносился с дальнего конца кладбища, но слова, — если неизвестный на самом деле что-то говорил, — разобрать было невозможно: как только туман менял направление, звук слабел и искажался, словно радиосигнал. В этом подводном царстве он внушал такой же восхитительный трепет, как завывания призрачного шкипера, указывающего путь своим опутанным водорослями утонувшим товарищам.

Взволнованный, охваченный любопытством, Код двинулся по направлению к голосу, прячась за надгробиями. Время от времени он замирал и прислушивался, пытаясь определить, куда идти. Наконец, примерно в двадцати ярдах впереди, он увидел того, кто говорил.

В нем тут же проснулась надежда, неутоленная надежда встретить нечто потустороннее. На несколько мгновений Код поверил, что видит настоящего зомби, гиганта вышиной в двенадцать с лишним футов, у которого на голове имеется пара маленьких, как у Меркурия, крылышек. Но когда через секунду-другую из-за облаков выглянула луна, и Код смог рассмотреть неизвестного получше, его ждало жестокое разочарование. Невероятный рост оказался всего лишь иллюзией. Увы, перед ним стоял обычный смертный, который просто вскарабкался на один из помостов и простер руки к небу. Он выглядел как священник, потому что надел черную рясу с очень тугим белым воротником, и грязный стихарь.

Код подобрался еще ближе, и наконец укрылся в тени обелиска в каких-нибудь десяти футах от незнакомца. Теперь стало видно, что тот носит ермолку, и хотя лицо его избороздили морщины, глаза в лунном свете сверкали фанатичным блеском, как пара ослепительных неоновых ламп. Еще более поразительное впечатление производили волосы — два огромных пучка, вздымавшихся над ушами так, что их можно было спутать с крыльями, а саму голову — с туловищем птицы.

Зачарованный, Код застыл на месте в ожидании откровения. За все это время странный человек не произнес ни слова; он стоял неподвижно, воздев руки, как сказочный чародей. Но вскоре он опять заговорил, точнее начал с пафосом декламировать хриплым скрежещущим голосом, напомнившим нашему герою наждачную бумагу и липкую патоку. Код понял, что незнакомец произносит проповедь, а паствой ему могли служить лишь те, кто навеки поселился здесь. Более того, чуть позже выяснилось, что "священник" полагает, будто лишенные плоти обитатели кладбища каким-то непостижимым образом подвержены плотским грехам.

"Покайтесь, нечестивые! — громогласно воззвал он, тыча пальцем в каменный лес надгробий. — Покайтесь, ибо близок Лев Иудеи, грядет Страшный Суд, и вскоре падет на вас гнев Господа нашего!".

Он помолчал, чтобы слушатели сполна прочувствовали весь ужас его слов, а потом вдруг сменил интонацию.

"Увы, Иерусалим, — простонал он жалобно, — как низко ты пал! Воистину, на улицах твоих разгуливают блудницы, рынки твои полнятся голосами неверных! Истинно, истинно говорю тебе…".

Тут на небе снова показалась луна и кажется отвлекла его. Но он сразу же обратил это в свою пользу, сделав примером для иллюстрации основной темы проповеди.

"Видите? — вскричал он. — Видите блудницу, что дерзнула проникнуть в пределы самого Храма? Видите, как она выставляет напоказ свое бесстыжее лицо, как блистает наготой на потеху сладострастным взорам нечестивых? Изыди! Приказываю тебе, изыди! Или недостаточно здесь греха? Или мало видели очи мои то похотливое сплетение рук и ног в запретном соитии, тот грязный разврат, что творится здесь? Изыди! Изыди!".

Получив такую отповедь, луна спешно укрылась за облаками, но мгновение спустя где-то далеко завыл пес, голову проповедника задела крылом летучая мышь, и они тоже пали жертвой его красноречия.

"Чу, слышите? — выкрикнул он, обращаясь к внимавшим ему обелискам. — Слышите, как стонут в адских муках души проклятых? Теперь воззрите — видите крылатых прислужников Сатаны, спешащих вонзить в них свои клыки? Истинно, истинно говорю вам, скоро грянет День Гнева, и огонь пожрет грешников, а неверные падут во вселенскую тьму!".

Опустив голову, он окинул свою паству свирепым взглядом. Туман клубился, обволакивал землю, и Коду показалось, что обелиски склонились, охваченные стыдом, а урны ерзают и покачиваются на своих каменных основаниях. Проповедник театральным жестом зажал двумя пальцами нос, и продолжил.

"Фу! — с отвращением вскричал он. — Неужели не чувствуете вы свой смердящий дух? Дух вожделения и протухшей похоти, застарелых злодейств и гниющих желаний — неужели он не бьет вам в нос так же, как мне? Или вы настолько погрязли в грехе, что не чуете собственную вонь? Да! Да, вы воистину достойны вечного проклятия, ибо даже сейчас я вижу, как касаетесь и ласкаете вы друг друга, как льнете и сплетаетесь в нечестивой борьбе…" — и, к вящему удивлению Кода, памятники, словно ожив под влиянием могучей силы проповеди, действительно стали шевелиться, толкаться и налегать на стоящих рядом, то ли в экстазе любовной игры, то ли в смертельном соперничестве; одни, побежденные и униженные, валились набок, другие, ликуя, простирались к темному небу.

Что, если они на самом деле живые? И повторяют те уродливые, ничтожные игры, которыми когда-то тешили себя лежащие под ними кости?

"Возможно, в этом и есть истинный смысл так называемой "жизни вечной"?" — думал Код. Неужели мы обречены и на том свете продолжать свою земную борьбу? Неужели сила Человека так велика, что он способен одушевить даже каменные изваяния, которые поставлены в память о его мнимой смерти? Неужели нет для Него покоя, нет отдыха даже под землей?

Он прервал свои размышления, осознав, что "священник" закончил проповедь и теперь призывает паству, дабы очистить души, засвидетельствовать свою преданность богу.

"Я верую, — произнес он нараспев, — в Господа, Отца Всемогущего, Создателя Земли и Рая…" — тут он замолчал, словно ожидая, когда слушатели повторят слова за ним, и в этот момент Код пожелал вмешаться. Надеясь спровоцировать диспут, идеологическую дуэль, он решил бросить вызов незнакомцу.

Выйдя из своего укрытия, он подошел к проповеднику, стоявшему на шесть футов выше него. Поднял свой фонарь и так же торжественно возгласил: "А я верую в бензпирен,[6] разрушитель клеток и веселья!".

Проповедник в ужасе уставился на него и чуть не свалился со своей импровизированной кафедры. В первое мгновение он наверняка решил, что перед ним один из его подопечных мертвецов, внезапно восставший из гроба, и как ни странно, сильно перепугался. Он со страхом вгляделся в неясную фигуру и перекрестил ее. Потом, дрожащим голосом:

"Призрак, кем бы ты ни был, — прохрипел он, — именем Господа заклинаю тебя — прочь отсюда! Изыди, сгинь с глаз моих! Кости твои сгнили, а вены иссохли!".

Словно по сигналу, на небе снова появилась "блудница"-луна, и залила своими бесстыдно яркими лучами двух человек, стоявших среди надгробий. Теперь проповедник хорошо видел того, чей смутный силуэт вырисовывался за слепящим огнем фонаря (призрак с фонарем?): шляпу и плащ, мотыгу и лопату. Ситуация сразу предстала перед ним в новом свете. Решив, что перенесся во времена гробокопателей, когда убийцы Бэрк и Хэр продавали трупы жертв анатомам, он яростно погрозил нечестивцу кулаком.

"Разве мало они страдали? — срывающимся голосом прокричал он. — Неужели даже здесь ты осмелишься потревожить их покой?".

"А ты — что делаешь ты? — спросил Код, удивленный таким внезапным проявлением заботы "священника" о своей мертвой пастве. — Разве ты сам только что не потревожил их покой?".

Проповедник будто не услышал.

"Значит, теперь ты хочешь безжалостно располосовать и расчленить их, чтобы потом использовать для нужд твоей дьявольской науки? — душераздирающе завизжал он. — Нет! Прочь, мерзкий похититель тел! Прочь, я сказал!".

Он так резко взмахнул рукой, приказывая незнакомцу уйти, что ермолка упала на землю. Теперь уже Код изменил свое отношение к происходящему. Проповедник оказался совершенно лысым — точь-в-точь как Роджерс! — и вдобавок, хотя сам он был тщедушным и тощим, словно скелет, сиявший в лунном свете голый череп выглядел таким ухоженным и соблазнительно округлым! Но главное — его форма и размер на вид такие же, как у Объекта, отметил охваченный радостным волнением Код.

И тут нашего героя вновь осенила блестящая идея. Он мгновенно преобразился, так что стал зримым воплощением силы и власти. Величаво ступая, сделал несколько шагов направо, потом налево, рисуя в воздухе каббалистические знаки. Наконец низким звучным голосом объявил:

"Проповедник, знай: Все мертвецы мудрее нас, живых. Открыта для глазниц пустых Незримых измерений вереница; А их невыразительные лица Таят красу превыше красоты; И локоны, под цвет златой мечты, Хранят тягучий, словно призрак лета, Парфюм увядшего расцвета. Их разум беспределен, черепа Поют, наступит лишь вечерняя пора… С закатом ветры собираются домой Шальными мыслями устав носиться над страной И для ночлега череп изберут родной, Здесь эолийский их приют, покой, Морфей, Здесь Мемнон их, здесь их Орфей, И Аттис, и Адонис, и Персей".

"Священник" стоял не шелохнувшись. Он склонил голову, смиренно сложил руки на груди. Несколько мгновений Код молча изучал его, и наконец перешел в атаку.

"А ты, проповедник, — воскликнул он яростно, — кто ты такой, чтобы порочить эти бедные души? Кто ты такой, чтобы судить их? Ты что, сам безгрешен? Нет, конечно нет! Нет, ибо я собственными глазами вижу позорнейшего зверя над твоим челом — он являет мне всю свою мерзость в твоем бесстыдно обнаженном черепе! Как смеешь ты проповедовать покоящимся здесь несчастным, если не можешь даже прикрыть средоточие собственной похоти!".

Проповедник поднес руки к голове и нервно потрогал ее.

"Вот видишь! — в бешенстве загремел Код. — Ты не в силах сдержать свои распутные пальцы, которые при посторонних ласкают позорное место! О чем ты только думаешь, ты, взрослый человек! Ты что, малое дитя или полоумный? Или ты совсем не владеешь собой? Приведи себя в порядок, презренный грешник! Сию же минуту прикрой свой срам, или сам Дьявол унесет тебя в глубочайшую из адских бездн!".

"Мой срам? — запинаясь промямлил проповедник, все же обхватив голову руками в тщетной попытке спрятать свой лысый череп. — Но сэр, вы ведь не хотите сказать, что мозг…".

"Ах ты, бесстыжий! — простонал Код. — Как смеешь ты произносить вслух такие грязные слова! Ты прекрасно понимаешь — не можешь не понимать, — что человеческий… гмм… орган мышления — самая непристойная, самая отвратительная часть тела, более всего склонная к распутству и мерзости! И что голову прежде всего надлежит прикрывать в любое время, особенно когда проводишь, — чем ты, кажется только что занимался, — богослужение! Но ты ведь наверняка знаешь все, что я сейчас сказал? Тут даже между Римом и схизматиками нет никаких разногласий!".

"Я не понимаю вас, сэр, — робко произнес проповедник. — Святой Амброзий говорит, что мозг…".

"Опять! Опять это слово! — заткнув уши, взвизгнул в неистовстве Код. — Неужели тебе нужно объяснять, что такое… орган мышления? Неужели нужно?".

"Ну хорошо, слушай! Затвердевшая масса липких сперматозоидов! Разве ты не знаешь, что так называемое "белое" и "серое" вещество — эвфемизм библейской "проказы"! Разве ты не читал о том, как отвратительные клетки, извергнутые в неистовых спазмах, век за веком карабкались по позвоночному столбу обезьяны, пока не засели внутри черепа, где, по Божественному соизволению, эволюционировали, образовав главный орган человеческой похоти — гнездо червей, сладострастно сплетенных в один большой ком!".

"Как можешь ты пребывать в неведении? — тем более здесь, в этом священном месте, где уже столько лет так называемый "разум" вызывает лишь праведный гнев и ужас! Нет, не можешь, не имеешь права! Ибо мне даже представить себе страшно, какие картины, порожденные орудием Сатаны, возникали пред твоим внутренним взором! И насколько чаще ты грешил мыслью, чем поступком!".

"Подумай, подумай хорошенько над моими словами! — провозгласил он. — И покайся, пока еще не слишком поздно, пока первозданный Змей не выполз из гнезда, которое свил внутри твоего черепа, и не утащил туда, где пылает Вечный Огонь!".

Код полностью убедил проповедника. Тот упал на колени на краю помоста и, сжав руками голову, зарыдал от стыда. Он походил на грязную изувеченную ворону.

"Что я должен сделать? — срывающимся голосом выкрикнул он. — Что должен сделать, чтобы спастись? Поведай мне, господин мой!".

Его голова теперь оказалась совсем рядом. Код удовлетворенно оглядел сияющую розовую макушку, которую "священник" безуспешно пытался прикрыть.

Помолчал немного.

Наконец — "Ты должен кастрировать себя", — произнес он негромко и мрачно.

Проповедник недоуменно приподнялся.

"Нет, не в обычном, прямом, а в духовном смысле, — продолжил Код. — Твой самый грешный орган — орган мышления — вот что следует удалить, именно его мерзкие, внушающие непристойные мысли извилины должны быть полностью уничтожены!".

"Отрежь его! Отрежь и спаси свою душу!".

Он вытащил из-под плаща длинный нож.

"Вот, возьми. Возьми и избавь себя от скверны".

Проповедник уставился на орудие очищения.

Взял его за рукоятку.

Ощупал бесстрастное лицо Кода долгим, испуганным взглядом. Содрогнулся всем телом и едва не отдал нож обратно.

Где-то ухнула сова, летучая мышь, пролетая, едва не задела его. Все это, кажется, придало ему решимости.

На лице его вдруг появилось выражение неземной радости, радости мученичества и чистоты. Все морщины внезапно разгладились. Он стал ребенком, невинным и непорочным.

Он сжал нож обеими руками.

Приставил лезвие к горлу.

Изо всех сил полоснул по коже; раздался глухой треск, как будто разорвали пергамент.

Из раны мгновенно хлынула кровь.

"Я — не смогу — сам! — захлебываясь, просипел он. — Помоги!".

Код обеими руками сжал пальцы проповедника.

Они стали пилить вдвоем. Кровь брызгала в лицо Кода и заливала каменные плиты, но один обладал нечеловеческой силой мученика, другого вдохновляла высшая цель, и общими усилиями они добились успеха.

Тело рухнуло на помост, словно груда старой одежды, голова со стуком упала на землю. Код наклонился к ней и осенил крестным знамением.

"Раздался Трубный глас.

На Стороне Другой", — шепнул он.

Лицо, на котором застыл неземной восторг, еще подавало признаки жизни. Затрепетали веки. Судорожно распахнулся и закрылся рот. Наконец мускулы расслабились, пришел покой, доступный лишь мертвецам.

В итоге, Код получил не только череп, но и мозг. Он быстро препарировал голову с помощью хирургических инструментов, которые захватил с собой, и вскоре извлек блестящий скользкий "орган мышления" во всей его красе. Потом полностью вычистил череп, тщательно вымыл свои трофеи и себя самого в ручье, который протекал рядом. Завернул добычу в плащ, взвалил на плечо так и не использованные мотыгу, лопату и грабли, задул фонарь, — уже занимался рассвет, — покинул кладбище и вернулся в Финландию. По дороге ему никто не встретился.

Дома он сразу же поместил мозг в банку с формалином и спрятал ее в шкафу.