Глава 2. Все о Николасе Коде: от Яслей до Абсолюта.

В свои тридцать семь лет Код выглядел так: высокий, массивный мужчина, который в силу экстраординарной уплотненности весит намного, намного больше, чем средний обыватель таких же габаритов. Бледная кожа, невыразительные черты округлого лица, но оно ничего не скажет вам о самом человеке. В этом смысле Код поистине безлик: карта без условных знаков, код (как вам наш каламбур?) без ключа. Лицо в толпе (если так обозначить тип личности, а не мимолетное впечатление), которое, именно в силу своей «непрочитанности» с первого раза, провоцирует вторую, третью, десятую попытку, но результат неизменно остается нулевым. Более того, если сначала вы желаете разобраться, что он из себя представляет, то в конце-концов уже не понимаете даже, кто он.

Не старайтесь различить следы, которые обычно оставляют пристрастия и прожитые годы — ландшафт лица нашего героя ровен и гладок, на нем не видно ни морщин, ни затененных участков, ни глубоких складок. Не старайтесь обнаружить в чертах, украшающих этот мясистый остов, некие признаки, которые, как нас уверяют, позволят проникнуть в тайники души — так называемые «чувственные» или «полные» губы, «римский нос», вместилище сильной воли, уши преступника, близко посаженные глаза жестокого зверя, или разбухшие щеки духовника — все, все напрасно! Да, скажете вы наконец, у него имеются рот, нос, глаза и щеки, — а у кого их нет? — но больше ничего из себя не выдавите, ибо они отказываются свидетельствовать о чем бы то ни было. Но и это еще не все. Если долго разглядывать нашего героя, возникает смутное подозрение, что черты его лица лишены не только выразительности, но даже четкой формы! Неужели вам не почудилось, и стоит на секунду отвернуться, как они становятся немного другими?

По спине ползет холодок. Фантастические, неясные, безымянные страхи потихоньку проникают в душу и уже не отпускают…

А если вам довелось получше узнать Кода (хотя по-настоящему узнать его после Посвящения не удалось никому), эти страхи вскоре еще больше усилятся из-за другого неприятного ощущения. За безликим фасадом угадывается могучий интеллект, таинственный, непознаваемый и убийственно-опасный, как дремлющий вулкан. Примерно такое чувство охватило Роджерса, заставив испытать почтительный трепет, почти благоговейный ужас, правда, как мы видели, под защитной маскировкой классового пренебрежения. Ведь Код, по всем параметрам подходивший под определение отщепенца, не способного занять достойное место в обществе социального калеки, явно не соответствовал такой роли. Он выглядел абсолютно полноценной, самодостаточной личностью, удовлетворенным жизнью и уверенным в себе человеком. Причем настолько, что у любого другого это трансформировалось бы в невыносимо тупое чванство.

Но мы имеем дело с Кодом, Человеком-Загадкой, кратер его рассудка всегда заволакивает дым, скрывающий невообразимо глубокую бездну, а в ней таится загадочная цель, в корне отличная от всего, что движет обычными людьми…

Что это за цель? К какому знанию он стремится? Или лучше и безопасней пребывать в неведении?

И вновь нас охватывают неясные, безымянные страхи…

Однако Код не всегда был таким. До Посвящения он не ставил в тупик, и тем более не пугал никого, кроме самого себя. Ибо здесь, как и во всем остальном (кроме быстрого интеллектуального роста), он развился весьма поздно, и «нашел себя» (точнее, нашел в себе нечто) в возрасте, когда большинству людей, в силу слишком долгого и близкого общения с собственным «я» уже начинает понемногу надоедать затянувшаяся связь. Прежде, перед Посвящением, он неуклюже ковылял по жизни, обремененный, подобно Кандиду, тремя безнадежно сковывающими движения слабостями, — наивностью, робостью и благими намерениями, а каждый его поступок вызывал кровожадное чавканье комплекса вины, не упускавшего ни единой возможности погрызть своего хозяина.

Пресловутая вина Кода появилась на свет вместе с ним, и в младенческом состоянии выглядела не очень внушительно — мать умерла при родах, а отец так и не простил этого сыну. Но комплекс рос и развивался вместе с мальчиком, словно угнездившийся внутри чудовищный червь-двойник, немедленно вгрызавшийся в любое начинание, на которое отваживался его несчастный носитель. Стянутая втихомолку сладость, первый сексуальный опыт у рекламного щита, битва с однокашником на краю холма, с которого его очень хотелось, но так и не удалось столкнуть, открытые и тайные ауто-эротические ритуалы перехода в половозрелость, маленькие трагедии предательства, трусости и лжи — самые обычные, стандартные ситуации, которые все мгновенно забывают, Код хранил в памяти, а червь смаковал долгие годы. Он питался слабостями и грешками своего носителя, но вскоре перешел на более сытную пищу — единственную сильную сторону Кода, его феноменальный интерес к знаниям и растущие успехи в учебе.

Это произошло, когда мальчику было девять, и лишь спустя двадцать пять с лишним лет он полностью оправился от последствий травмы, которую тогда пережил. Один из учителей школы наградил его прозвищем «Мандарин» и каждую неделю перед всем классом подвергал публичной пытке унижением. Низенький коренастый мучитель с искривленными как у Бетховена в брезгливо-злой гримасе губами, беспощадно язвил его саркастическими замечаниями, и слова впивались в нежную душу юного Кода, словно пропитанный уксусом хлыст. Мальчик заливался слезами; тогда учитель выказывал странное, трогательно нежное сочувствие и вручал книжку или конфету, иногда даже разрешал не делать домашнее задание. Но на следующей неделе все повторялось вновь.

Даже в столь юном возрасте, Код руководствовался логикой, — особенность мышления, доставившая впоследствии немало несчастий и долго мешавшая правильно воспринимать окружающий мир. Горький опыт еженедельных моральных истязаний заставил сделать мрачный, но единственно возможный тогда для него вывод: учитель точно так же, как и одноклассники, считает, что быть отличником непростительно. Лишь много лет спустя он осознал, что взрослый садист, насмешливый мальчишка, которого он хотел сбросить с холма, и целый паноптикум мучителей, появившихся после них, все до единого принадлежат к особой породе человеческих существ: это его прирожденные ненавистники, он называл их своими «бесами».

Кто же они, враги Кода? Какие качества, по мнению нашего героя, их объединяют?

Глупость.

Тупая злоба.

И самое главное, они обладают тем единственным оружием, против которого не спасает самый могучий интеллект: способностью к долгим приступам идиотского смеха.

Ибо он считал, что те, кто с первого взгляда проникается к нему инстинктивной ненавистью и демонстрируют ее при любой возможности издевательским гоготом, неизменно принадлежат к многочисленной породе людей, не способных хотя бы пять минут поддерживать разговор на любую тему, не обнаружив при этом полнейшее невежество, обрамленное самоуверенной предвзятостью. Безмозглые, подленькие, юркие приспособленцы, моральный облик которых достоин отвращения ничуть не меньше, чем умственные способности. Люди без идеалов, единственная цель в жизни которых — продолжать бесцельную жизнь.

Он презирал их, но это его не спасало. Разумные речи оказались бессильны прекратить злобное улюлюканье и гримасничанье, доброжелательный подход тоже не помог. Дело в том, что, научившись распознавать своих бесов, он сначала пытался унять их, договориться о перемирии еще до начала войны.

Они притворно соглашались. Внушали ложное ощущение безопасности, заставляли забыть о бдительности. Но на самом деле просто ждали, когда соберутся свидетели — да, им обязательно нужны были зеваки. И как только их появлялось достаточно для начала спектакля, разили его без промаха и промедления. Пацифизм оказался никуда не годным противоядием от пропитанных злобой шизофренических насмешек; более того, он, кажется, только усиливал их.

Почему все это происходит, спрашивал он себя снова и снова. Почему? Почему?

Они заставляли его сомневаться во всем, и в первую очередь, в собственной адекватности. Может быть, их громогласные утверждения — правда, они действительно «видят его насквозь»? Может быть, их насмешки не так уж нелепы? Может… может быть нелеп он сам — и после очередной порции издевательств Код изучал себя в зеркале, пытаясь обнаружить, где кроется эта нелепость — в манере одеваться, фигуре, чертах лица?

Но даже если они правы, зачем такая свирепость? — как будто их цель не просто вывести его из себя или устранить как соперника, а раздавить, уничтожить, навсегда изгнать из общества?

Зачем? Почему? В чем тут смысл?

Возможно, прозвав их «бесами», он оказался ближе к истине, чем сначала мог себе представить, ибо в подобном смехе угадывалось нечто дьявольское. А Код, истинный представитель западной мысли, был дуалистом. С тех пор, как ему исполнилось десять, он неизменно поклонялся Разуму; но если Разум тождественен Богу, должен существовать и Дьявол Неразумия — повелитель Хаоса, великий Путаник и Насмешник. Неудивительно, что «прирожденные» враги Кода — в действительности послушные исполнители воли самого Неразумия. Оставалась одна неясность из области теологии. Что, если Код и его враги не просто представители противостоящих друг другу космологических принципов? Кто же они? Инкарнации.

Так рассуждал Код, рано достигший периода интеллектуальной зрелости. Тем не менее, до самого конца отрочества, благодаря усиленной мозговой активности, живущий в нем червь никогда не оставался без вкусной и сытной пищи. А позже, вплоть до Посвящения, большую часть его существования можно охарактеризовать как безнадежные попытки искупить ужасный грех школьных лет — образ жизни вундеркинда.

Успехи в учебе сделали Кода еще более несчастливым, но он не сдавался. В одиннадцать феноменальные способности обеспечили ему стипендию, и вплоть до поступления в университет он постоянно раздражал своими достижениями окружающих. Каждую неделю, четверть, каждый год он неизменно был лучшим. Иногда не только первым учеником в классе, но первым по всем предметам, иногда он завоевывал полную коллекцию поощрительных премий. Один из его классных руководителей частенько презрительно отзывался о «маленьких карьеристах». «Есть многое на свете, друзья мои», — ронял он небрежно, объявляя в конце недели о результатах, — «что и не снилось нашим вундеркиндам». Код понимал, кого он имеет в виду, но упорно продолжал идти тернистым путем отличника.

Ничего другого не оставалось, потому что только в этом он и преуспел. Он был совершенно неспособен участвовать в играх, слишком застенчив и замкнут, чтобы приобрести расположение сверстников, и, за исключением шахматных состязаний, равнодушен ко всем «внешкольным мероприятиям». Но перед зачетом или экзаменом нервничал не меньше остальных. За неделю до него ежедневно вставал в шесть утра, чтобы вызубрить материал. Вдобавок, Код обладал идеальной «студенческой памятью»: даты и факты надежно хранились в мозгу вплоть до завершения очередного испытания, а потом мгновенно выкидывались из головы, как ненужный мусор. Сам экзамен неизменно доводил взвинченную нервную систему до состояния подлинного экстаза, причем никогда не наступавшего преждевременно. Ощущение было таким сильным, что однажды, закончив отвечать на последний вопрос теста, Код испытал непроизвольный оргазм со всеми вытекающими (в нижнее белье) последствиями; в дальнейшем его подсознание неким странным образом связывало экзамены с сексом.

Эти интенсивные переживания имели еще одно перманентное последствие. Многие годы Кода мучил один и тот же кошмарный сон: его ожидает экзамен по предмету, который он либо не знает, либо не успел как следует выучить.

В шестнадцать ему впервые пришлось принять важное решение — определить, в какой класс перейти, чтобы в итоге получить гуманитарное, «классическое» или «современное», либо «научное» образование. Выбор был трудным, поскольку Код демонстрировал отличные знания всех предметов, математики и физики, английского и французского, греческого и латыни. Окончательно судьбу Кода решил не он сам, а Один из Школьных Столпов (робость и неуверенность в себе сделали соблазн последовать совету наставника непреодолимым). Шел сороковой год, и добрых три четверти преподавательского состава призвали на службу в армию. Учителем математики у них работал неизвестно откуда взявшийся старичок, бывший миссионер из Мадраса, обильно сдабривавший свою заплесневелую тригонометрию цитатами из Библии и потрясающими тирадами об опасности рукоблудия; французскому обучала девица, только что получившая диплом. Но преподаватель латыни и греческого, седоволосый пятидесятипятилетний мужчина внушительного вида, который составлял трактаты для Общества Христианских Гуманистов, в прямом и переносном смысле «принадлежал к старой школе». Он не был в восторге от Кода, считал его чем-то вроде духовного кастрата, неразвитого физически и морально, но видел в нем бесспорного претендента на государственную стипендию, и счел необходимым вызвать мальчика для приватной беседы. Этот разговор сыграет чрезвычайно важную роль в жизни Кода, во многом определит его будущее.

«Человек с классическим гуманитарным образованием, — говорил учитель не допускавшим никаких сомнений тоном, — преуспеет на любом поприще, какое только пожелает избрать. Для него открыты не только колледжи и университеты, — все высшие посты государственной службы достаются таким, как мы, а также самые ответственные места в экономических и коммерческих структурах частного сектора. Но разумеется, это не главное. Важно то, что изучение древнегреческого и латыни развивает мышление, тогда как остальные дисциплины лишь укрепляют память. Лично для меня нет никаких сомнений в том, что тебе следует выбрать, никаких сомнений.

Не держи руки в карманах, когда я говорю с тобой, Код!».

Так определилось, какой класс будет посещать Код последние два года учебы, и все это время он добросовестно старался избавиться от репутации тупого зубрилы. Он тратил большую часть отведенного на самостоятельную подготовку времени на книги, не имевшие даже отдаленного отношения к программе — сочинения по астрономии и геральдике, «Начала» Гуля, «Тайную доктрину» Блаватской, — и с особым извращенным удовольствием читал «неклассических» античных авторов, Петрония и Апулея, Валерия Максима и Макробия. Но все эти усилия походили на жалкие попытки мулата сойти за гордого представителя белой расы. Его репутация прилипла к нему как погубившая Геракла отравленная туника.

Он влюбился, со всей безоглядной, платонически-бескорыстной страстью юноши, и обнаружил, что в семнадцать знает о девушках ничуть не больше, — не считая творчества сочинителей элегий, — чем когда ему было двенадцать. И новый удар по самолюбию: его назначили старшим учеником на год позже, чем всех сверстников.

«Видишь ли, — объяснял прогрессивный, приверженный современным взглядам директор школы, специализировавшийся на истории Америки, — я успел убедиться в том, что, как это ни прискорбно, ты сейчас совершенно замкнут на самом себе и помимо учебы, не имеешь никаких интересов. Жаль, что ты не играешь со своими товарищами, — кстати, принимая во внимание нынешнее положение, я очень удивлен, что ты не пожелал вступить в ряды тех, кто помогает нашей стране. Я имею в виду не только войну, — речь идет о воспитании характера, Код. Всегда помни — правильно сформировавшийся характер гораздо важнее мозгов!».

Червь внутри Кода извивался от удовольствия. С тех пор он не переставал использовать этот эпизод, и раз за разом, желая подкормиться, напоминал своему носителю о несформировавшемся «характере».

Код с неменьшим упорством трудился, чтобы получить стипендию и отправиться в Кембридж, но прежний пыл в нем угас. А когда последнее испытание было благополучно пройдено, он даже усомнился, присутствовала ли в нем вообще пресловутая тяга к знаниям. Ему казалось, что успех незаслужен; он проклинал способности, данные ему Природой, которые прежде так ценил, несмотря на принесенные ими горести. И как только Код попал в Кембридж, он предался всем его «искушениям». Проводил время в пабах, кафе и бильярдных (отсюда следует, что искушения едва ли исходили от дьявола); вдохновляясь примером целого сонма выдающихся личностей, убедил себя в том, что подобные экспедиции дают гораздо больше для «либерального образования» (в то время еще помнили Ньюмена, и этот термин пользовался популярностью), чем посещение лекций и библиотек. Итак, он отвернулся от прошлого и впервые в жизни был счастлив.

Червь не издох, просто впал в спячку в ожидании новых яств. Время от времени он находил себе пропитание. Например, война. В период между сорок вторым и сорок пятым, Кембридж представлял собой некое подобие железнодорожного вокзала. Постоянно приходили повестки, отменялись освобождения от армии, все время кто-то приезжал или уезжал. Университет кишел офицерами и курсантами, которые набирались элементарных знаний французского, немецкого, русского, инженерного дела и баллистики, необходимых для успешной службы. Никто из них не оставался здесь больше года. Код, которого призывная комиссия признала негодным из-за проблем с гландами, был одним из немногих, кто проучился полных три года. Он попытался подавить чувство вины, с циническим презрением отзываясь о военных усилиях союзников в сравнении с русскими, стал считать себя коммунистом и сочинил поэму о Сталинграде.

Однако он все-таки извлек нечто полезное из университетских занятий. В до-сократиках увидел ранний пример исповедуемого им научного материализма, а софист Горгий суммировал религиозные воззрения Кода того периода в трех знаменитых постулатах:[2].

1. Ничего не существует.

2. Если даже нечто и существует, то оно непостижимо.

3. Если оно и постижимо, то невыразимо и необъяснимо для других.

Но под влиянием софистов он сформировал присущую зрелому европейцу извращенность мышления. Код отличался робостью и безнадежным идеализмом, отсутствием здравого смысла и способности лукавить, с легкостью верил всему, что ему говорили просто потому, что не понимал, как люди могут обманывать друг друга. Он легко попадал под влияние напористых, речистых, самоуверенных типов, но в то же время, как и другие слабохарактерные люди, был неизлечимым спорщиком. Более того, даже если ему самому казалось, что он согласен с оппонентом, что-то заставляло его занимать диаметрально противоположную позицию.

Выработал он собственные взгляды в тот период? Вряд ли. Код гордился своим всеобъемлющим скептицизмом, и на некоторое время приобрел одну очень неприятную привычку. Во время дискуссии, дождавшись подходящего момента, он с самым беспристрастно-рассудительным выражением спрашивал: «А почему?» К счастью, уже первая любовница избавила его от этого пристрастия.

В конце учебного года Код посетил проститутку, а потом презирал себя за то, что не смог поцеловать ее. Он почти влюбился и решил «спасти падшую женщину». В итоге ему пришлось заплатить двадцать фунтов, пережить неприятную беседу с деканом и провести несколько дней в Адденбруке. На второй год он познакомился с преподавательницей из Гомертона, она позволила себя соблазнить, и снова Кода переполняли благодарность и чувство собственной вины. На следующий год он бросил ее ради девицы из бара. Как-то утром он зашел в туалет на Маркет Сквер. Через тридцать секунд появился человек и объявил: «Я из полиции». Тот, кто стоял рядом с Кодом, побелел, вытащил бумажник и дал «полицейскому» пять фунтов. Оба они ни слова не сказали Коду. Этот инцидент не давал ему покоя несколько месяцев. Он почти убедил себя в том, что тоже должен был тогда заплатить.

Как-то внезапно Код осознал, что до выпускных экзаменов остается всего два месяца. Через шестьдесят дней придется самому заботиться о собственном будущем. Его охватила паника. Кошмар стал реальностью. Код попытался спасти положение с помощью испытанного метода — усиленной зубрежки, но, как оказалось, утратил навыки и спохватился слишком поздно. Впервые в жизни ему пришлось задуматься о том, что делать дальше — и собеседование в Комиссии по трудоустройству стало настоящим шоком. Стало ясно, что сентенции его школьного наставника, которые последние пять лет Код, не задумываясь, принимал за непреложные истины, не вполне, так сказать, соответствуют современной ситуации.

Действительно, какие возможности были для него открыты? Код знал, что его итоговый балл недостаточно высок, чтобы остаться в университете. Стать учителем? — он больше не хотел и близко подходить к школе. Работа в издательстве?

«У вас имеются какие-то связи в области книжного бизнеса?» — деликатно спросили его во время собеседования. Уже то, что член Комиссии употребил слово «бизнес», подчеркивало, какой чужой и безжалостно-холодный мир ожидает Кода за стенами университета.

«Нет? Что ж, в таком случае…».

Государственная служба? Но тогда придется снова сдавать экзамен.

Оставалась лишь одна сфера деятельности, частное предпринимательство. Так называемый «бизнес». Разве не говорил ему школьный наставник, что лучшие места в коммерческой области достаются людям с классическим гуманитарным образованием? Возможно здесь, по крайней мере, он оказался прав, и Кода, несмотря на невысокие отметки, ожидает успех?

Учитель не предвидел, однако, что в 1945 году, незадолго до Хиросимы, когда Код выставил себя на рынке рабочей силы, число фирм, желающих нанять молодого человека с только что полученным университетским дипломом без малейшего опыта административной работы, еще составляло считанные единицы.

В итоге все это, плюс невысокий средний балл Кода, — всего 2,2, — привело к тому, что он в панике поступил на работу в корпорацию «Станнум» (латынь в названии служила хоть каким-то утешением).

Второй раз в жизни Код принял серьезное решение, причем совершенно самостоятельно. Вдобавок, он снова предал сам себя. Сначала подавил тягу к знаниям, теперь изменил своему политическому кредо, идеализму. Начиная с четырнадцати лет, когда Код решил, что он социалист, «бизнес» и все связанное с ним были для нашего героя воплощением абсолютного зла. Конечно, он не знал врага в лицо, но смутно представлял себе, что если в других областях, — производстве, починке, проектировании, преподавании, сборке, сочинительстве, — деньги появляются лишь как вознаграждение за работу, то весь смысл бизнеса и состоит в том, чтобы их «делать», а это казалось вульгарным и унизительным (какие нелепые взгляды для представителя среднего сословия!) Но теперь, испытывая всепоглощающий ужас при мысли о том, что он может вовсе лишиться возможности зарабатывать на жизнь, Код намеренно связал свое будущее с бизнесом, отправился в Лондон, чтобы пройти собеседование, и с радостью принял первое же предложенное ему место.

Такая капитуляция будет иметь для нашего героя самые серьезные последствия. Это решение обернулось своего рода экзаменом, который Код начисто провалил, первым кризисом в его жизни. Следующий разразится через пять лет.