НЯНИ В ПОГОНАХ И РУБЛЁВЫЙ СУББОТНИК.

Был самый обычный день шестого курса. Впрочем, не совсем обычный – это был последний наш субботник в Академии. Всякими землеустроительными и мусоросборочными работами шестой курс уже мало нагружали, поэтому на последний курсантский субботник мы шли как на праздник – своего рода прощание со ставшим уже привычным бытом. Даже замполита проняло, хотя истолковал он это, как всегда, дубово. Серпомолот увидел наши довольные морды и решил, что пылают они от возвышенно-патриотического настроя. Кононов едва не прослезился: «Вот, сыны, не зря я вас воспитывал долгие годы – повзрослели к шестому курсу, цените момент всеобщего коллективизма и получаете осознанное удовольствие от общественных работ!». Мда-а… Мы-то ценим, а вот ты дураком шесть лет назад был, дураком и остался.

Построились, сделали поверку. Все в сборе, кроме Вовки Чернова. Зря не пришел, сейчас мы соберем по рублю и пошлем гонцов – парочку в «Очки» за пивом «Колос», других в «Яйца» за пивом «Жигулёвское», а еще нескольких в «Сайгон». Вообще-то «Сайгон» по-настоящему называется ресторан «Вечерний», небольшая забегаловка напротив громадного «Лобка», нашего Лабораторного Корпуса. Этот ресторанчик «Сайгоном» еще в шестидесятых окрестили во времена Американо-Вьетнамской войны – уж очень там любило кормиться азиатское братство с Пятого Факультета. Так вот, днём в «Вечернем» можно было запросто заказать шашлыки на вынос. Подставляй кастрюлю, коробку или просто газетку, и тебе туда официант посдирает с шампуров ароматнейшего мясца. Шашлыки в «Сайгоне» были так себе, но на свежем воздухе пролетарской пасторали в голодные желудки созревающей военной интеллигенции вполне пойдут. Значит, кто участвует? Порядок – все участвуют! Собираем деньги на пикник, гонцы бегом по точкам, остальные на Факультет менять парадно-строевую форму на рабочее х\б. Впереди весёлый праздник.

Это сейчас энтузиазм от бесплатной низкоквалифицированной физической работы выглядит странно, а тогда при правильном подходе и хорошей организации дела такое было не в диковинку. Работали мы с огоньком, и в общем-то с удовольствием. Не сказать, чтобы мы горели идти на субботник, но уж коли пришли, то «сачка давить» у нас считалось позором. И не в «совковстве» тут дело. Скорее в воинском коллективизме и… удали молодой, что ли… И в нелегальном пикнике, конечно.

От нашего взвода лететь в «Сайгон» за шашлыком выпало Коле. Мы его науськиваем: «Миля, беги первым, чтоб потом ожидаючи не томиться, когда перед тобой гонцы с других взводов «шашлычную линию» на полдня закажут. Тот было припустил, а от него, словно от тройки на Масленицу, звон бубенцов. Миля остановился и умоляет: «Мужики, дайте бумажных денег, чего вы мне железных рублей насыпали, карманы рвёт, неровен час порастеряю!» Железные рубли никто не любил. Помните такие здоровые кругляки с Лениным, чуть ли не по полкило весом? Народ упрямится, рад, что от железа поизбавлялся – бегите, товарищ Миляев, и не рассуждайте. Тот вздохнул, ещё пуще зазвенел и побежал.

Пришли мы на указанное место, сразу за Кафедрой Травматологии. Появился полковник Пяточная Кость и давай нам фронт работ показывать. Мы всё уяснили, козырнули, перекурили и принялись поставленную задачу выполнять – подбирать мусор, сгребать старую листву в кучи, грузить всё это на носилки, таскать и сваливать в ещё большие кучи. Чуть-чуть поработали – Коля прибегает. Глаза виноватые, как у побитой собаки. Мы сразу спрашиваем: что произошло? Тот в землю уставился и вздыхает тяжело: «Бейте меня, мужики, придется шашлыком делиться, я пять рублей по дороге потерял». Плачется, что всё из-за того, что мы, гады, его не послушались и перед вылетом на «Сайгон» нагрузили железом, как американский тяжёлый бомбардировщик Б-52. Бить мы его не стали, обошлись устным выговором – мол, когда бежишь, то как замполит говорит, «обязан слушать по сторонам», чтоб быть начеку, если по асфальту деньги зазвенят. А тот ни в какую вины не признает: «Какой там „по сторонам“, если мой карман гремит громче трамвая на перекрестке». Делать нечего, обойдёмся урезанной шашлычной пайкой. Сив из «Яиц» прибежал, потом Изя с «Очков». Зашли мы за кустики, по очереди из трехлитровой банки хлебнули пивка, подобрели и Колину недостачу простили.

Вдруг появляется Чернов. Да не один, а с Оленькой! Оленька была любимица нашего курса – все мы её знали и при всяком случае с ней заигрывали. Но Оленька была барышня крайне независимая и редко кому отвечала взаимностью. Мы не обижались, Олин снобизм терпели и всегда просили Чернова опять с ней приходить. А еще она была очень умной. И милой. И уже большой – ей уже два годика. Чернов, он ведь ещё на третьем курсе женился, вот к выпуску и подросла его дочка. Мы, как обычно, самого Чернова проигнорировали и сразу давай его дочке глазки строить. А Чернов и говорит: «Оленька, попроси дядю Лома, дядю Милю и дядю Сива с тобою часок поиграть. Видишь, каким они делом нехорошим занимаются – вместо работы пиво пьют. Хоть обстановочка тут крайне антипедагогическая, но пусть лучше дяди на этом субботнике хоть одно полезное дело сделают – за тобой посмотрят, а я пойду зачёт по ОТМС сдам!».

Оказывается, у Чернова висел «хвост» по организации и тактике медслужбы. А на этой злючей и самой милитаристской кафедре должников не жаловали и никаких поблажек им не давали. Явиться туда сдавать зачёт с дочкой было: а) невозможно, б) категорически противопоказано. Это на детских болезнях можно было препода своим отпрыском умилить. На ОТМС бы просто гаркнули и выгнали без разговоров. А у Чернова действительно ситуация дурацкая получалась – жена его только-только отучилась и пошла работать учительницей, и у них там в школе в этот день тоже какое-то профсоюзно-активистское мероприятие с ударно-комсомольским уклоном проходило, молодой учительнице присутствовать надо было позарез. Вот и пришлось Чернову наплевать на субботник и остаться дома с ребёнком. Но висела ОТМС с назначенной на сегодня пересдачей, а уж такое проигнорировать никак нельзя, пришлось как-то выкручиваться.

«У-тю-тю-тю, смотри, Оленька, сейчас дядя Миля тебе покажет, как на бизоне кататься!» С этими словами Чернов посадил Оленьку на Колину холку, и пока довольный Миляев носился с ребенком по кустам, по-английски тихо смылся. Не успели мы оглянуться – папашки и след простыл, хочешь не хочешь, юное создание на наших плечах в прямом и переносном смысле. Оленьке кататься на бизоне скоро надоело, а Коле захотелось ещё пива. Пока бизон пошел на водопой, Оленьку пересадили на меня: «Смотри, Оленька, какой дядя Лом длинный, это ты сейчас на жирафике кататься будешь!» И я побежал кросс по пересечённой местности. Потом подошла очередь Сива: «Оленька, садись на ослика!» Потом эстафету перенял наш тяжелоатлет Поляков: «Видишь Оленька, дядя Поль какой хороший слоник!» Слоника сменили на коня-Студента, а его в свою очередь на бегемотика-Батю. Оленька спросила: «Где бегемотик?» Как где? Кто самый упитанный, тот и бегемотик! Батя кряхтя загрузил Оленьку на шею. Оленька запротестовала: «Бегемотик не так!» Мы оторопели. Ух ты какая умная – разбирается! Оленька, а как бегемотик?

Оленька задёргала ручками и ножками, требуя, чтобы её сняли. Затем она стала враскоряку, упёрлась ладошками в землю: «Бегемотик так!» Батю вмиг поставили раком и водрузили Оленьку к нему на спину. Бегемотик мелкой рысью засеменил к ближайшей мусорной куче. Оленька пришла в восторг, но одной верховой езды ей показалось мало: «Бегемотик, а песенку?» Батя попытался отмазаться, что бегемотики песенок не поют, а лишь оглашают Африку страшным рёвом, но зоологические подробности Оленьку не устраивали. Дитё нервно заёрзало на Батиной спине и весьма твёрдо повторило: «Хочу песенку!» Батя, словно настоящий гиппопотам, стал широко раскрывать рот и запел: «Курсанта-медика не трожь, в руке пинцет, в кармане нож, а в голове густой туман…» Оленька прислушалась, а потом недовольно скривилась: «Песенка фу-у-у. Про плохих дядьков! Хочу другую песенку!» Батя из последних сил нежно заблеял гимн ВМА: «А-а-академия родная, мы всегда горды тобой…» Дитё захныкало. Батя перешёл на крупный галоп с латынью: «Гаудеамус игитур, ювенес дум сумус…» Дитё блаженно заулыбалось. Мы принялись подпевать. Видя такое всеобщее внимание, Оленька удовлетворённо захихикала. Батя пел и бежал на четвереньках, но боялся уронить ребенка и как мог выкручивал шею, пытаясь заглядывать себе на спину. Тут-то бегемотик и налетел на мусорную кучу. С разбегу Батина голова ушла в мусор по самые плечи, Оленька слетела со спины, но, к счастью, приземлилась на дурно пахнущую, но всё же мягкую вершину кучи. Раздался мелодичный звон, а потом детский плач.

Батя вытащил голову из мусора, подхватил ребёнка и посадил его на носилки. К нему подбежал Сив, и они вдвоём принялись раскачивать носилки на манер качелей, всё ещё напевая по-латыни старый студенческий гимн, но теперь уже на мотив колыбельной. Дитё перестало плакать. К мусорной куче задумчиво подошёл Хут, осмотрел всё вокруг, потом поковырялся в разбросанных бумажках и извлёк оттуда железный рубль: «Вот что звенело!» К дальнейшим поискам присоединились Шлёма и Изя, и вскоре они тоже раскопали железный рубль. К соседней куче подошёл Орел и безцеремонно расскидал её. И там оказалась монета рублёвого достоинства. Орел аккуратно зажал рубль двумя пальцами и победно потряс им над головой.

Сив остановил носилки-качели и внимательно уставился на монету: «Это мой рубль! Видишь на нём тётка с мечом – Родина-Мать зовёт, а вот тут царапина. Монета редкая, юбилейная, я её полгода в кармане таскал, тратить жалко было, а сегодня Коле-Миле на шашлык сдал, других денег не осталось. Миляев, скотина, признавайся – ты в «Сайгон» здесь бежал?!».

Подошёл Коля и подтвердил его догадку – чтобы срезать путь, он действительно бежал через стадион. Прямо через трибунки. Видать, когда он по лавочкам прыгал, монетки вылетели вниз в траву, вот он звона и не слышал. Под сварными трибунками-этажерками было полно мусора, мы его оттуда выгребли и заодно выгребли эти рубли. Все накинулись на Колю, заставляя вспомнить точный маршрут его бега с препятствиями по трибуне. Он вспомнил. Добрая половина взвода снова полезла под трибуну. Вскоре нашлись недостающие три рубля. Вообще-то недоставало двух рублей, а третий оказался «левым», да ещё и бумажным – его кто-то потерял без нашей помощи. Все обрадовались возвращению денег, а прирост капитала в количестве одной ценной бумаги сочли законным банковским процентом. Миляеву же в назидание наказали сбегать ещё раз – теперь уже за пивом. И Сива к нему в помощники определили – пиво нести и контролировать, чтоб тот деньгами больше не разбрасывался.

Вскоре подошла машина, и мы загрузили вновь собранные мусорные кучи в её кузов. Потом пришли Коля с Сивом и принесли пиво. Мы выпили пиво и стали расходиться. А Чернова всё нет. И где этого папашку черти носят? Все вдруг вспомнили, что я у Чернова был свидетелем на свадьбе, а посему почти родственник – значит, Оленька всецело передаётся в руки законного опекуна. Я взмолился и упросил Колю разделить со мною ответственность. Дитё захныкало и сказало, что хочет кушать. На счастье остался последний кусочек шашлыка и пива на донышке. Шашлык мы дали ребёнку, а вот поить пивом сочли несколько преждевременным. Оленька пожевала шашлык, а потом уставилась на Колю. Тот как раз допивал пиво. «Пить хочу, счастлык не хочу, хочу кашки!» Кашки у нас не было.

Видим, из «травмы» Авиценна выходит. Авиценна – это Малик Халмуратов, пятикурсник с нашего Факультета. Я с ним у одного научного руководителя занимался и поэтому знал его очень хорошо. Мы замахали ему руками. Подошел Малик к нам, поздоровался и уставился на Оленьку:

– Лом, это твоя? Ты вроде холост, нагулял что ли?

– Как тебе сказать, временно моя, а вообще-то Вовки Чернова дочка. Законная.

– А-а-а…

– Авиценна, у тебя конфетка есть? Угости ребёнка!

Авиценна полез в портфель. В портфеле среди учебников торчала бутылка простокваши и на дне завалялась пара конфет. Малик протянул конфеты Оленьке. Та взяла конфетку и сказала: «Пасиба, дядя Ависен! Дайте кифичику тоже!» У Авиценны аж челюсть от удивления отвисла:

– Я ж педиатрию только что сдал – точно знаю, не положено ещё ребёнку в таком возрасте так разговаривать!

– Авиценна, да она мутант – шибко умная. Или Чернов ей какой-то препарат для усиленного развития мозга даёт – у неё мозги на три года остальной организм обгоняют.

– Да гонишь! Пусть умная, но не на три года вперёд! Так не бывает.

– А вот бывает! Спроси её что угодно, скажет как пятилетняя и не поперхнётся!

Авиценна задумался на мгновение, а потом со своим мягким узбекским акцентом твёрдо так отрезал – «что угодно» не может быть, потому что «что угодно» даже пятилетние не говорят. Мы уверены, что скажет. Малик не верит. Ну тогда спорим на трояк, что скажет! Малик достаёт зелёную бумажку и машет ей перед моим носом: «Не скажет!» Я тоже достаю три рубля: «Скажет!!!» Авиценна погладил Оленьку по головке:

– Дэвочка, а дэвочка! Скажи «муха-цокотуха» и «сульфодиметоксин»?

– Муха-каца-туха и суль-фоль-диль-мель-токсин!

Малик ещё раз погладил Оленькины волосы, отдал нам трояк с простоквашей и ушёл. Мы напоили Оленьку, ещё немного посидели и решили дожидаться Чернова возле «Лобка». Точнее мы с ребёнком будем внизу дожидаться, а Коля побежит по этажам искать заучившегося папашку. Подошли к «Лобку», а оттуда нам навстречу Чернов бежит. Мы на него в гневе: «Доколе?» А он и отвечает: «Мужики, может, понянчитесь ещё – отвезите дочь ко мне домой. Пожалуйста! Жена уже поди вернулась, а мне ещё часа три тут торчать придётся – препод заставил карты рисовать». И гад такой, на всякий случай нам ключ от своей хаты суёт и объясняет, чем ребёнка кормить, если жена ещё не вернулась. Ну ладно, не заваливать же ему практически сданный уже зачёт? Пошли мы к метро Оленьку домой везти. Перед тем как в метро зайти, как обычно решили перекурить. А папиросы кончились! Рядом с метро табачный киоск стоял. Коля стал в очередь на выигранный у Авиценны трояк прикупить «Беломорчика».

Когда Коля подошёл к окошку, очередь застыла на месте – у киоскёрши инкассаторы забирали выручку. Наконец, киоск опять открылся. Коля нетерпеливо протянул продавщице трояк: «Пачку «Беломора» и «Лигерос», пожалуйста». Киоскерша глянула на три рубля и обречённо вздохнула: «Курсантик, а мелочи у тебя нет – мне сдачу дать нечем, все деньги сдала». Мы порылись по карманам. Мелочи не было. Продавщица высыпала остатки мелких монет из своей кассы и принялась их считать. На сдачу с трояка не хватало. Тогда продавщица жалобно посмотреля на Колю и умоляющим голосом попросила: «Курсантик, на рубль возьми лотерею «Спринт», вдруг там тебе выигрыш!» «Спринтом» называлась только что вышедшая новая лотерея, выигрыш там узнавали сразу – он был напечатан на внутренней стороне хитро свёрнутого билета, для верности скреплённого специальным металлическим колечком. Киоскёрша положила билетик в чашку на кучу собранной мелочи. Коля гневно глянул на эту горку и разразился гневной тирадой: «Я с государством в азартные игры не играю – рубль давайте!» Что ж, хочешь рубль – жди. Как назло, у мужика, стоящего за Колей, тоже мелочи не было, киоскёрша и ему предложила билет, лежащий на тарелочке. Мужик похмурил брови, а потом махнул рукой, взял билетик и тут же разорвал его.

Киоскёрша без особого интереса бросила привычную фразу: «Ну, в следующий раз повезёт». Мужик никак не прореагировал и стоял не шевелясь, впившись глазами в билет. Киоскёрша поняла, что тут что-то не ладно, и высунулась из окошка, а мы заглянули мужику через плечо. На развёрнутом билете красивыми буквами было напечатано «Ваш выигрыш – автомобиль «Нива». Для получения выигрыша или его денежного эквивалента обратитесь в ближайшее отделение Сбербанка СССР». Вот это да! Мечта советского человека – малолитражный отечественный внедорожник, и уже в чужих руках. Коля сглотнул слюну и грозно произнёс: «Мужик, это мой билет! Давай его сюда!!! Мне первому дали!» Мужик медленно поднял глаза, судорожно зажал билет в руках и со всей силы припустил прочь от киоска. Киоскёрша заверещала ему вслед: «Гражданин, гражданин! Куда же вы?! А сигареты? А сдачу?» Мужик побежал ещё быстрее и не оборачиваясь крикнул: «Курсанту отдайте!».

Коля со слезами на глазах рассовал по карманам «трофейные» сигаретные пачки, ссыпал сдачу от убежавшего счастливца. Настроение упало, даже Оленька поняла, что дядя Миля только что совершил непоправимую глупость. Я уже устал её таскать и передал ребёнка Коле. Она смиренно замерла у него на руках, скорчив обиженную рожицу, вот-вот готовая расплакаться. Мы, чтобы не обкуривать ребенка табачным дымом, перекурили в сторонке по-очереди и медлено поплелись в метро. На эскалаторе Оленька ещё крепилась, а вот как сели в вагон, громко расплакалась. Причём такими стрёмными для нас словами: «Ой, где же моя мамочка! Ой, папочка, ой, папочка! Ой, где же моя мамочка!» Народ вокруг нисколько не сомневаясь, что Коля и есть её «папочка», сочувственно вздыхал и пытался Оленьку успокоить. Коля, чтоб развеять всякие подозрения, достаточно громко сюсюкал ей, что сейчас папочка привезет Оленьку к мамочке. Оленька перестала реветь и серьёзно уставилась на Колю: «Ты сёдня и деньги и масыну потеяй! Молси поэтому!» И я, и Коля, и пассажиры ещё раз удивились необыкновенному ребёнку. А потом Коля излил душу случайной попутчице – рассказал историю с лотерейным билетом сидящей рядом бабке. Бабка повздыхала и на прощание бросила Коле: «Зато у тебя ребёнок очень умный, а Бог если где-то даёт, то где-то берёт! Так что не расстраивайся, солдатик!».

Мадам Черновой дома не оказалось. Пришлость лазить по шкафам и холодильнику, искать овсянку и молоко, чтобы сварить ребёнку кашу. Наконец Оленька поела и почти сразу уснула – субботники утомляют всех, включая младенцев. В холодильнике мы нашли полбутыли водки и решили, что Чернов на нас не обидится, он наш должник, а нам выпить для успокоения нервов не помешает. Мадам Чернова заявилась как раз в тот момент, когда Коля, подняв стакан, стоял в пафосной позе, желая «цирроза печени, острого панкреатита, камней в почках и прободной язвы желудка тому козлу и чмошнику, что убежал с его машиной». Увидев нас на кухне, Чернова поинтересовалась, где её муж. «Лен, да ты не переживай – сегодня за него одного нас двое!» Ленка побледнела и мигом побежала в комнату к ребёнку. Оленька мирно спала, сытая, довольная и переодетая во всё чистенькое. Ленка вернулась на кухню, спросила, что ребенок кушал, как писал и какал, а потом, уже окончательно успокоившись, выслушала наш рассказ о последнем курсантском субботнике. История с лотерейным билетом даже её проняла. Она достала маленькую рюмочку и чисто символически капнула туда водки: «Ну, Коля, машину ты потерял. Так выпьем же, чтобы тебе в жизни нашлось что-нибудь получше, чем новая «Нива». Миля, скажи честно, ты что хочешь иметь?» Коля не на шутку задумался и произнёс: «Оленьку! Не твою, конечно, но такую же».

Чернова встала, нарезала хлеба, сыра и колбасы, наделала нам бутербродов на вечер. Всучила свёрток мне в руки, дежурно чмокнула каждого в щёку и выпроводила за дверь. А когда мы загремели сапогами по лестнице, она нам вслед громко сказала: «Жениться вам надо, мужики! Пора уже, пора!» И закрыла дверь.

На выходе из подъезда было три ступеньки. На средней ступеньке лежал новенький металлический рубль. Коля остановился и гневно уставился на денежку. Потом поднял монету, злобно изрёк: «Ох, и рублёвый же сегодня день!» – и с этими словами с силой зашвырнул находку в кусты.