ГЛАВА III.

В пятницу на рассвете «Зефир» отошел от маленькой пристани в Марго-Медок и поплыл по течению реки, провожаемый Иоахимом, который остался в поместье за старшего, и заспанной прислугой, выстроенной под его командой. Арман д'Амбаре и Ричард де Бельмон уехали ещё в четверг, не выполнив миссии, порученной им Мартеном, поскольку граф Оливье де Бланкфор отбыл с женой и ближайшими домочадцами в Париж, даже не догадываясь, что ему угрожало, задержись он хоть на несколько часов в своем замке.

По этой причине Мартен был зол на него и на себя самого, но — как обычно — злость и гнев его очень скоро оставили. Когда после полудня он велел бросить якорь под Руаном, солнце, свежее дуновение морского бриза, и прежде всего вид ожидающих на рейде четырех корсарских кораблей полностью переменили его настроение.

Теперь, когда у него под ногами легко колыхалась палуба «Зефира», когда он готовился к новой экспедиции, все прочее казалось куда менее важным, чем ещё вчера или два-три дня назад. Он был готов даже поверить, что то, чему он случайно стал свидетелем благодаря люнету, в самом деле не случилось. Может просто игра теней от ветвей, качаемых ветром? А может быть он увидел то, что подсказывала ему ревность? То, чего он опасался, ибо все же поначалу ему показалось, что во всаднике на вороной лошади он узнал Армана д'Амбаре или Ричарда. И сам не был уверен, которого из них…

Мария Франческа отрицала всякое сближение с графом Оливье. Разумеется, возвращаясь с прогулки она встретила его на дороге; граф ехал в другую сторону, но остановился и поговорил с ней несколько минут. Потом они распрощались на краю опушки, где стояли в тени развесистого тополя. Она подала ему руку, он её галантно поцеловал. И ничего больше!

Как она возмущалась, что Мартен подозревает её в заигрывании — и с кем, Господи! С мсье де Бланкфором, который совсем недавно получил резкий отпор, когда слишком резво атаковал её на охоте у Карнарьяков! В конце концов Мария поклялась на своей Мадонне из Альтер до Чао, призывая её в свидетели, что говорит чистую правду, и эта клятва вызвала первую трещину в убежденности Мартена.

Не любил он этой почти мифической Мадонны, о которой столько слышал и которой никогда в жизни не видел. Но Мария Франческа питала к ней особое уважение и привязанность, и притом оставалась очень религиозной. Не решилась бы она на такое святотатство!

И ещё одно: когда он заявил, что берет её с собой, сеньорита тут же согласилась, словно её очень обрадовало это решение. Разве это не свидетельство её любви и верности?

« — Я мог ошибиться, — думал Мартен. — Мне могло привидеться больше, чем произошло в действительности. Дьявол бы побрал этого Бланкфора! Раз уехал в Париж, может и вообще сюда не вернется? Я охотно бы всадил пулю в его тупой лоб, но сейчас есть дела поважнее. Если снова его встречу, прослежу: пусть только попробует морочить Марии голову! Тогда не выкрутится, как на этот раз.».

Что касается сеньориты де Визелла, она в самом деле была довольна, что на некоторое время покинет шато Марго-Медок. Тому было несколько причин. Во-первых, уже наступил Великий пост, значит пришел конец забавам и светским развлечениям. Во-вторых, ситуация между четырьмя мужчинами, с чувствами которых она играла так беззаботно, вдруг очень запуталась.

Из них только Оливье ни о чем не догадывался. Но если он вдруг вернется из Парижа, д'Амбаре или Бельмон не замедлят дать ему понять, что Мартен заметил то, о чем не должен был даже подозревать. Оливье будет в ярости. Наверняка поймет, что эти двое…ну, что не он один…А Ричард с Арманом? Что произойдет между ними? И между каждым из них и Мартеном?

« — Собственно, все это так волнующе, — думала она. — но не выйди мы сейчас в море, могло бы дойти до весьма неприятных разбирательств. И вообще могло бы кончиться совсем не так, как бы мне хотелось».

Нет, она совсем не хотела, чтобы все кончилось. Эта игра её забавляла. Занимала её мысли, угождала самомнению, щекотала нервы.

Вначале Арман — Арман, которого она без особого труда отбила у всех прочих женщин. Он признался, что она его очаровала и впервые он влюбился по-настоящему. Едва ли не с первого взгляда! Потом — Ричард! Как же убедительно умел он говорить о своей любви, пробудившейся слишком поздно. Как жалел, что когда-то согласился уступить Мартену свою пленницу. Тогда он руководствовался своей дружбой с Яном, однако оказалось, что дружба эта его ослепила, и вслепую он проиграл свое счастье. Теперь же он желал собрать хотя бы его осколки. разве можно было напрочь отказать? И наконец Оливье — породистый, гордый, деспотичный, аристократ из аристократов. И он у её ног! Она восторжествовала над его гонором!

Она могла выбирать среди них, могла колебаться, обещать и не придерживаться обещаний, одарить своими милостями или лишить их без всякого иного повода, кроме собственного каприза. Возбуждала зависть и ревность женщин, замечала жаждущие взгляды других мужчин, убеждалась в силе своего очарования на чопорных гугенотах, наслаждалась замешательством скромных, неопытных юношей.

Порой ей приходило в голову, что не будь она любовницей Мартена, могла бы заполучить мужа даже среди пэров Франции. Мысль эта ошеломляла. Но Мария Франческа её боялась. В такие минуты она ненавидела Мартена, чувствовала, что могла бы его даже убить. И тогда её вдруг охватывали угрызения совести, жалость и сочувствие к этому неустрашимому человеку. Она жаждала вознаградить ещё не нанесенные обиды и все более или менее совершенные измены. Это у неё получалось довольно легко; она поддавалась собственной ветрености и чувственным позывам, которые одолевали тем сильнее, чем сильнее чувствовала она свою вину.

Оставалось однако ещё одно дело, касавшееся этих переживаний и любовных конфликтов. Дело, которое могли разрешить лишь Мадонна из Альтер до Чао и исповедник сеньориты де Визелла, грешной дочери святой церкви.

Дело, касающееся вечности…

Мария Франческа ездила раз в месяц в Периньон — двадцать восемь лье, или французских миль, — чтобы в тамошнем католическом соборе побеседовать со священником о спасении своей души. Благодаря этим вылазкам, или скорее пожертвованиям, следовавшим после каждой исповеди, собор получал довольно солидные средства на свои нужды, а почтенный святой отец округлял сбережения на старость.

Мадонна получала свою долю с этих богоугодных операций при посредстве Генриха Шульца, который согласился почти бескорыстно переводить определенные суммы в Альтер до Чао на украшение собора и алтаря, в то время как в Периньоне в честь её горели две толстые восковые свечи. Этими свечами (по два франка штука!) Мария Франческа искупала вину перед своей покровительницей, столько раз призываемой ею в свидетельницы не совсем совпадавших с правдой событий, как например в случае встречи с графом де Бланкфором. Она не хотела, чтобы они горели перед какой-нибудь иконой, так что священник после бурной дискуссии согласился установить их на специальном постаменте возле кафедры; зато таким довольно сложным образом сеньорита де Визелла оказалась наконец в ладу с собственной совестью.

Из четверых корсарских капитанов, которые по приказу адмирала де Клиссона попали под команду Мартена, двое были его старыми знакомыми по Карибскому морю: Симон Поиньяр командовал средиземноморской бригантиной «Берко», прозванной так по причине склонности к чрезмерной качке даже на небольшой волне, а Гаспар Лику — небольшим фрегатом «Ля Бель». Из двух оставшихся некий Руссо, рыжий как белка, был шкипером «Бижу», стройного корабля, напоминавшего голландский бриг, а последний из этой компании, по прозвищу Тонно, которым был обязан своим округлым формам, исполнял обязанности «первого после Бога» на палубе смахивавшей на корыто барки с высокой надстройкой, что однако именовалось «Серпент марин» — «Морской змей».

Мартен дал в их честь обед в капитанском салоне «Зефира», и прежде чем они успели напиться до потери сознания, представил свой план действий. Сделал он это таким образом, чтобы возникло впечатление, что он испрашивает совета, что им весьма польстило. Потом, когда они уже свалились с ног и уснули, Ян велел развезти их шлюпками на соответствующие корабли, и назавтра в сопровождении Грабинского ещё раз навестил каждого, чтобы освежить некоторые детали в несколько затуманенных головах.

В восемь утра корабли подняли якоря; «Зефир»,»Берко»,»Ля Бель»,»Бижу»и «Серпент Марин»с начинавшимся отливом вышли на середину залива, миновали королевский сторожевой корабль под Пон де Грев и вышли в море.

Двенадцатью часами позднее Август де Клиссон, адмирал Западного флота, получил два важных известия: первое, что тяжелая испанская каравелла в сопровождении нескольких фрегатов показалась к западу от мыса де ля Кубр и направилась на юг вслед за корсарами; второе — что главные силы неприятеля постепенно стягиваются к месту сосредоточения, к северо — западу от Иль д'Йо и Ле Саблес. Оба эти известия были весьма существенны.

В воскресенье после обеда Грабинский, который уже несколько часов не покидал наблюдательного поста на марсе передней мачты, закричал, что видны паруса.

— Пару румбов слева по курсу, — добавил он.

Мартен взобрался по вантам и, взглянув через люнет, увидел их прямо над линией горизонта, а вскоре смог даже убедиться вне всяких сомнений, что принадлежат они испанским кораблям.

Пересчитал. Там были три старомодных холька, несущих по два огромных неуклюжих паруса на каждой мачте, и фрегат, который видимо их эскортировал. Ян подумал, что испанцы должны чувствовать себя в полной безопасности в этих водах, если конвой столь большого тактического значения сопровождает лишь один военный корабль. Ему это казалось несколько рискованным.

« — Разве что по пути дальше к северу конвой собираются усилить, — продолжал он мысль. — В таком случае навстречу должны выйти хотя бы ещё с парочку фрегатов. — И обратив люнет к северу, тут же выругал себя. — Как же тебе раньше этого в голову не пришло! Или думаешь, что твой адмирал думает и за тебя тоже?».

Но на севере и повсюду вокруг море оставалось пустынным. Ничто ниоткуда не угрожало корсарам.

« — По крайней мере пока, — подумал он. — Но это следует иметь в виду.».

Ян спустился вниз вместе с Грабинским, чтобы убедиться, видны ли уже неприятельские паруса с уровня кормовой надстройки. Оттуда он увидел лишь вершины мачт и верхние реи фрегатов. Значит у него оставалось достаточно времени, чтобы договориться со своими капитанами.

Предвидя, что атака последует на заходе солнца, он взял ещё больше вправо, словно намереваясь уступить дорогу испанцам, и занял последнее место в строю, напоминавшем журавлиный клин или ступени лестницы. Таким образом при внезапном повороте налево вся его флотилия имела бы неприятеля прямо перед собой, а солнце за спиной, причем «Зефир» оказался бы на левом фланге, ближе всех к конвою.

— Наверняка им не придет в голову нас атаковать, — сказал он Стефану. — Для этого они слишком слабы. С другой стороны — сами не ожидают нападения; уже давно тут не случалось ничего подобного.

— Но они могут принять нас за своих, — заметил Грабинский. — И тогда…

— Нет, за своих они нас не примут, — возразил Мартен. Во-первых только «Морской змей», который выглядит так, словно проглотил верблюда, напоминает их корабли. Во-вторых, наш курс должен привести их к выводу, что мы сами стремимся избежать встречи. Они скорее будут полагать, что мы хотим прорваться в Байонну и изрядно трусим. Разумеется, они будут так думать, пока не увидят, что мы разворачиваемся прямо на них. Но тогда будет слишком поздно.

Он снова взглянул в ту сторону, где рассчитывал увидеть испанский конвой, и в самом деле его там обнаружил: пятнышки парусов, освещенных сбоку солнечными лучами. Поднял к глазам люнет, положив его на плечо Стефана.

Три глубоко сидящих судна плыли друг за другом с неравными интервалами. Фрегат опережал их на добрые полмили, держась на правом фланге.

« — Если они чего и опасаются, то только со стороны суши,» — подумал Мартен.

Оглянулся на солнце. Оно было точно по правую руку. Чуть наискосок легко балансировал, как танцовщица на канате, «Бижу», дальше нервно покачивалась «Берко»,»Серпент марин» солидно переваливался с боку на бок и с носа на корму, а впереди всех длинными прыжками поспешала «Ля Бель».

— Великолепно, — довольно буркнул Ян. — Лишь бы только Гаспар не начал раньше времени. Хотелось бы, чтобы солнце немного поспешило…Но невозможно требовать так много от Провидения…

В этот момент Грабинский вздрогнул и отвернулся, а Мартен уловил носом знакомый запах духов.

— Хочешь увидеть их вблизи, Мария? — спросил он не оборачиваясь и вновь направляя люнет на испанские суда.

— Да, хочу, — ответила Мария Франческа после короткого замешательства.

Она немного побаивалась этой колдовской трубы. Ведь не могла же та работать без помощи сатаны…

Мартен высмеивал её опасения, и любопытство боролось со страхом, но до сих пор она так и не отважилась взглянуть сквозь холодно блестевшие стекла. Ей они казались глазницами чудовища.

Теперь Грабинский ощутил её руку на плече. Она стояла вплотную к нему. Ее дыхание овевало его затылок.

— Вижу! — вскрикнула она. — Пресвятая дева, совсем близко!

Мартен наслаждался её удивлением. Велел разглядывать мачты и реи фрегата, допытывался, в какой цвет покрашены надстройки хольков и заметила ли она, какие фигуры у них на носах.

Стефан молчал, стиснув зубы. Пальцы сеньориты коснулись его шеи ниже уха, ласково щекотали кожу, углубились в волосы. Кровь била ему в лицо, стучала в висках, сердце колотилось в груди, как молот. Парень чувствовал, что долго он этого не выдержит, но не знал, что делать, чтобы не выдать. Чтобы её не выдать.

« — Бог мне свидетель, я этого не хочу, — горячечно неслись его мысли. — Не хочу, чтобы она меня касалась, чтобы ей казалось, что и я тоже…Но пусть и он об этом не узнает, ибо мне не поверит. Лучше погибнуть, лишь бы он меня не подозревал, но ведь я ни за что на свете ни слова не скажу против нее.».

— «Ля Бель» сворачивает влево! — раздался крик Германа Штауфля, сидевшего на марсе.

Грабинскому показалось, что он падает вниз с огромной высоты. Но нет, он крепко стоял на палубе. Так видимо произошло потому, что прежде он бессознательно стиснул веки, а теперь открыл глаза.

Перед собой увидел он Тессари, который внимательно вглядывался в его лицо. И сердце замерло на миг: Тессари видел!

Тут он услышал за спиной громкую команду Мартена перебрасопить реи на правый галс. И одновременно ощутил, что «Зефир» уже начинает поворот.

Он оглянулся. Мария Франческа стояла в нескольких шагах за ним, опираясь о поручни фальшборта. Она усмехалась — или может быть с трудом удерживалась от смеха.

— Что с тобой, малыш? — спросила она. — Похоже, словно ты только что проснулся!

Стефан стремительно отвернулся и вновь наткнулся на Цирюльника. Но теперь Цирюльник смотрел на сеньориту. Его правая рука медленно скользнула вдоль бедра, коснулась рукояти пистолета — и вдруг упала вниз. Тессари скривился и плюнул, словно ощутив во рту что-то мерзкое.

— Пошли! — крикнул он Грабинскому и потянул того в сторону фокмачты.

Клементе Ороско, молодой капитан испанского фрегата «Сан Рафаэль» не имел большого опыта, но был человеком в меру рассудительным и отважным. Заметив пять кораблей, направлявшихся на юг, в первую минуту он полагал, что это тот самый эскорт, на который он наделся. Правда, в Сан Себастьяне ему обещали, что встреча должна произойти дальше к северу, примерно на широте Аркахона, но могло ведь случиться, что корабли адмирала Торреса, который руководил блокадой, вышли в море чуть раньше или попали в полосу попутных ветров.

Вскоре, однако, его охватили сомнения. Почему, черт возьми, командир предполагаемого эскорта не изменил курса? Должен же он был заметить его конвой, раз был замечен сам, и причем в условиях менее благоприятных, против солнца, которое теперь почти слепило капитана. У того в распоряжении были легкие и быстрые корабли, и давно пришла пора выполнить маневр, который от него ожидали, или по крайней мере выслать один из фрегатов, чтобы договориться с конвоем. Но тот этого не сделал; и по-видимому не имел желания приближаться к конвою; скорее, он хотел его миновать и потому скрывался в лучах заходящего солнца. Но кем в таком случае он был и куда плыл?

Ответ на эти вопросы напрашивался сам собой. Если кто-то избегает встречи с испанцами, он наверняка их побаивается. Значит он не друг, а враг. Враг, скорее всего слабый или трусливый. Или попросту контрабандисты, решившие попытать счастья. Да, наверняка контрабандисты!

Куда они плывут? Ведь не в Испанию же! Наверняка хотят прорваться в Байонну или какой-нибудь небольшой порт выше устья Адуры. Если так, то свернут на восток только в сумерках, когда конвой будет уже далеко.

— На этот раз им повезло, — с сожалением вздохнул капитан. — Не могу я связываться с этими кобардос; мне нельзя ни вступить с ними в бой, ни преследовать…Нельзя оставлять конвой.

Он решил внимательно следить за дальнейшими маневрами подозрительных кораблей и, немного обиженный на судьбу, обрекшую его на бездействие в виду ускользающей легкой — по его мнению — добычи, намеревался спуститься в каюту, когда услышал окрик боцмана, сидевшего на марсе.

— Que pasa?7 — громко спросил он.

Боцман ответил, что фрегат, идущий во главе строя, перебросил реи и свернул налево.

Ороско выругался. Эта шайка бесстыжих бродяг, казалось, знает о его бессилии.

« — Продефилируют в полумиле за моей кормой, — подумал он. — Como que no!8 Могут себе это позволить…Не помешает, однако, дать им понять, что поступят умнее, если нас минуют на большей дистанции.».

Он приказал перебрасопить реи и выполнить поворот на фордевинд. Маневр прошел к его полному удовлетворению без сучка, без задоринки. «Сан Рафаэль» накренился под ветром, замедлил ход, словно переводя дух, и снова помчался вперед, на этот раз на юг. Походило на то, что он собирается перейти за кормой трех своих хольков на их левое крыло, а может быть даже пальнуть из носовых орудий по «Ля Бель», которая осмелилась приблизиться к ним с тылу.

Да, он имел такое намерение, хоть и не слишком рассчитывал на успех. Полагал, что небольшой фрегат отойдет дальше на юг, как только его шкипер поймет, что ему угрожает. Но этот болван и не думал уступить ему дорогу. Корабль его теперь мчался навстречу «Сан Рафаэлю», поднимая на мачты какие-то тряпки, которые видимо должны были изображать нейтральный флаг.

— Интересно, какой? — буркнул несколько обеспокоенный Ороско.

Он чувствовал какой-то подвох, но по крайней мере не ожидал увидеть новый французский флаг с гербами Бурбонов, рядом с которым развевался корсарский боевой вымпел. Капитан был поражен, но не потерял головы. По счастью, он не дал застать себя врасплох — орудия были заряжены — и в самое время оказался именно там, откуда его конвою грозила опасность.

Открыв огонь из трех чугунных фальконетов и увидев рушащиеся на палубу реи корсара, он пережил короткий миг триумфа. Короткий, ибо уже в следующую секунду услышал залп по правому борту и в мгновение ока понял, что остальных четыре корабля вовсе не плывут следом за первым, а развернувшись, как и тот, под прямым углом, атакуют беззащитный конвой сбоку.

« — Мне конец,» — подумал он, но не испугался.

У него оставались двадцать шесть готовых к стрельбе орудий на артиллерийских палубах, два фальконета на корме под кормовой надстройкой и несколько октав по бортам. Он мог продолжать драться и решил скорее погибнуть, чем спасаться бегством. Последнее вполне могло удаться, если бы он тут же воспользовался оказией, имея перед собой только одного, и то наполовину лишенного маневра противника.

Полностью овладев собой, Ороско скомандовал стоять к развороту, пролетел мимо лишившегося верхних парусов корсарского фрегата, который ветер развернул носом к северу, всадил ему по пути ещё одно ядро в самую середину носовой надстройки и снова повернув направо оказался за левым флангом своего несчастного конвоя.

Теперь ему предстояло срочно лечь на противоположный галс, и он вполне мог с этим справиться, если бы не убийственный перекрестный огонь с небольшого галеона и брига. Оба корабля один за другим прошли по носу «Сан Рафаэля»и как следует прошлись по нему своими орудиями, разнося вдребезги все, что было на палубе, вместе с носовой надстройкой.

Клементе Ороско не успел уже произвести ни единого залпа. Он был тяжело ранен и чувствовал, что жизнь уходит от него вместе с кровавой пеной, которая текла изо рта и не давала дышать. Угасающим взором окинул он три корабля, которые были ему доверены. Все кончено — на их мачтах развевались белые флаги.

Отвернувшись, он увидел ещё подлетающий галеон с поразительным числом парусов, растянутых на пяти реях. И над этой величественной пирамидой полотна трепетал на ветру черный флаг с золотой куницей.

Шкиперам с испанских грузовых хольков нечего было особенно сказать на допросе, которому их подвергли на борту «Зефира». Разумеется, они знали, что везут грузы для флота адмирала Торреса и знали курс, который надлежало держать, чтобы добраться до места встречи, но ничего больше. Все более обстоятельные приказы, вплоть до смены курса, они получали от своего комодора, капитана Ороско. Но Ороско погиб, а два оставшихся в живых офицера «Сан Рафаэля» на все вопросы Мартена лишь презрительно пожимали плечами.

Тонно, Руссо и Поиньяр, которые присутствовали при допросе пленников, иронично усмехались, обмениваясь многозначительными взглядами. По их мнению Мартен слишком цацкался с этими господами, ведь существовали очень простые способы развязать им языки. Но он не хотел к ним прибегнуть и напрасно тратил время, а в конце концов, ничего не добившись, приказал отвести пленников в носовую надстройку, вместо того, чтобы тут же повесить.

Сразу после этого Поиньяр от имени всех троих спросил, что Мартен намерен делать с добытыми хольками.

— Затопить, — ответил тот.

Поиньяр оглянулся на своих компаньонов.

— Мы втроем захватили эти корабли, — твердо заявил он. — И мы не согласны.

— Что такое? — спросил Мартен, вставая.

Он шагнул вперед, и Поиньяр на шаг отступил.

— Я не говорю, что их груз принадлежит лишь нам троим, — примирительно зачастил он. — Но мы не хотим терять нашу долю. Если нужно срочно плыть дальше…

— Мы не поплывем, пока Гаспар не заменит поврежденные реи, — перебил его Мартен. — Выберет себе неповрежденные с фрегата, а если те не подойдут, снимем такелаж с хольков.

— А потом что? — потребовал ответа Руссо.

— А потом затопим весь конвой за исключением шлюпок и плотов, которые понадобятся для экипажей, — отрезал Мартен.

Тонно, чье округлое лицо из румяного стало серым, взорвался как петарда или скорее как целая батарея петард, заряженных проклятиями. Руссо вторил ему хриплым басом, а Поиньяр напрасно пытался их успокоить.

— Вижу, ты больше заботишься об испанцах, врагах короля и Франции, чем о приличной награде для друзей, — заявил он наконец, когда сумел вставить слово.

— А что вы думаете сделать с этими хольками? — спросил Мартен. — Ведь не можем мы тащить их с собой до Олерона или хотя бы только до Руана. Тут больше ста миль, приятель, а под ветер эти корыта не дадут и пяти узлов.

— Но до Байонны всего сорок миль, а до Аркахона меньше шестидесяти, — возразил Поиньяр.

Мартен пожал плечами.

— Мы не идем ни в Аркахон, ни в Байонну.

— А куда же? — спросил Руссо.

— Не прикидывайся дураком, — отрезал Мартен. — Ты прекрасно знаешь, куда: на помощь адмиралу Клиссону и флоту короля.

Руссо саркастически расхохотался.

— А кто из них вознаградит нас за это? — спросил он. — Король или наш герой-адмирал?

Мартен хмуро покосился на Руссо, но в душе признал его правоту: в этом деле не приходилось рассчитывать ни на какую награду, а военные трофеи принадлежали тем, кто их добыл.

— Ладно, — бросил он после краткого колебания. — Можете забрать с хольков и с фрегата все, что вам понравится, но поторопитесь. Как только Гаспар приведет в порядок свой такелаж, сразу трогаемся. Фрегаты и хольки нужно затопить ещё до того, как уйдем отсюда.

Трое шкиперов переглянулись и Поиньяр буркнул: — Пусть будет так.

Ветер, который после захода солнца совсем стих, вновь проснулся перед полуночью и стал дуть с юго-запада. Звезды в той стороне гасли одна за другой, заслоняемые туманной дымкой, а небо все темнело, пока не стало черным, как смоль. Холодные шквалы пролетали над «Зефиром», срывая с гребней волн острые, колючие брызги, пена шипела у бортов, а ванты робко пели, то выше, то ниже тоном, вторя скрипящим реям.

Мартен ещё до наступления темноты выслал в шлюпке нескольких матросов на «Сан Рафаэль», чтобы забрать с испанского фрегата запах пороха и ядер. Когда шлюпка вернулась, ему ничего больше не оставалось, как ждать окончания замены рангоута и обтяжки такелажа на «Ля Бель», которая дрейфовала неподалеку. Оттуда доносился стук топоров и молотков, а на мачтах маячили силуэты матросов и боцманов, занятых подъемом рей и растяжкой фалов.

Тем временем Поиньяр, Руссо и Тонно с руганью и проклятиями занялись со своими экипажами тремя хольками. Вскоре опустившаяся ночь покрыла их возню непроницаемой тьмой, а ветер и нараставшая волна заглушили все остальное.

Перед рассветом, когда Гаспар Лику наконец управился с рангоутом и такелажем «Ля Бель»и привел в порядок поврежденную носовую надстройку, ветер снова стих, но мертвая зыбь по-прежнему набегала с юго-запада. От горизонта до зенита растянулась грозная, тяжелая, как свинец, неподвижная туча, а другая, северо-восточная половина неба, казалась затянутой рыжим дымом. Рассвет занимался туманно-желтым, бледное светило едва разгоняло мрак, воздух казался мутным, как пыльное стекло.

Мартен вышел на палубу и оглядел море, но не увидел ни испанских хольков, ни кораблей корсаров, которые должны были стеречь их ночью. Только «Ля Бель» дрейфовала поблизости, ведя «Сан Рафаэль» на буксире.

« — Сбежали!» — с гневом подумал он о трех корсарах.

Поначалу он собрался их догнать и устроить порядочную выволочку за пренебрежение приказами. Но подумав, оставил это намерение: и так уже потеряно слишком много времени, и притом неизвестно, какой курс они избрали — на Байонну или Аркахон.

— Пусть с ними разбирается Клиссон, — бросил он Грабинскому, ждавшему приказаний. — Дай знать Гаспару, чтобы забирал своих людей с «Сан Рафаэля». Пусть перережут буксир и поджигают фитили. Испанцы уже могут спускать плоты и шлюпки. И пусть поторопятся, ибо через четверть часа их фрегат пойдет на дно.

В самом деле, через пятнадцать минут раздался мощный взрыв: пороховой погреб фрегата вместе с палубой и носовой надстройкой взлетел на воздух, осыпая обломками шлюпки с испанским экипажем. «Сан Рафаэль» накренился, его нос исчез в волнах, а корма погружалась медленно, выпуская крупные пузыри воздуха, который вода вытесняла из корпуса.

«Зефир»и «Ля Бель» уже несколько часов шли правым галсом, почти прямо на север, направляясь к ожидаемому месту встречи с кораблями адмирала де Клиссона, когда Стефан Грабинский услышал слабый отзвук далекой артиллерийской канонады. Поначалу он подумал, что это отголоски начинавшейся бури, но потом понял, что ошибается. Буря очень медленно надвигалась сзади, с левого борта, а гром орудий доносился со стороны суши, где солнце вставало на мутной голубизне неба.

Несомненно, там шло какое-то сражение, но ведь не королевского же флота с эскадрами адмирала Торреса?.. До устья Гаронны оставалось ещё по меньшей мере сто пятьдесят, а то и сто восемьдесят миль, и только преодолев такое расстояние можно было ожидать генерального сражения, в котором «Зефиру» предстояло участвовать. Значит, там кипела какая-то стычка.

С кем?

Ответ напрашивался сам собой: «Серпент Марин»,»Берко»и «Бижу» могли вести захваченные испанские корабли либо в Аркахон, либо в Байонну; вероятно Поиньяр, который явно верховодил всей троицей, выбрал первый из этих портов, поскольку мог дойти до него с попутным ветром. Если по пути они наткнулись на испанские военные корабли…

Грабинский взглянул на Мартена, который как и он вслушивался в отголоски канонады.

— Это наверное наши? — спросил он. — Там Аркахон…

Мартен кивнул.

— Этого я и боялся, — буркнул он скорее сам себе. — Им даже не пришло в голову, что Торрес вышлет эскорт навстречу конвою. Вот они и встретились…

Стефан выжидательно смотрел на него, но Мартен не спешил с приказами. Лицо его посуровело, брови сошлись над переносицей, глаза глядели холодно и сурово.

— Мы не пойдем им не помощь? — спросил Грабинский.

Мартен пожал плечами.

— Они получают то, что заслужили.

— Но в таком случае испанцы отобьют конвой обратно! воскликнул Стефан.

— Не думаю, — возразил Мартен. — У Поиньяра хватит ума затопить хольки. Сам он попытается спастись бегством, но сомневаюсь, что это удастся. Только у Руссо есть какие-то шансы: его «Бижу» легка на ходу…

— Как это? Ты бросишь их в беде?

Мартен кивнул.

— Мы должны как можно скорее прибыть на левый фланг королевской эскадры под Олероном, — с нажимом сказал он. — Правда, наш адмирал не надеется нас там увидеть, но…

— Не надеется? Почему?

— Поскольку рассчитывает, что мы наткнемся на эскорт, который сейчас расправляется с Поиньяром и его компаньонами. Понимаешь? Он пожертвовал нами, чтобы выиграть время и ослабить силы Торреса. Но цель эта так или иначе уже достигнута. Мы не сможем спасти тех трех дураков, но можем пригодиться там, где нас не ждут — на главной сцене. Посмотри: Лику видимо думает точно также.

Гаспар Лику ставил все свои кливера, чтобы не отставать от «Зефира»;»Ля Бель» следовала измененным курсом, почти в фордевинд, что давало около десяти узлов хода.

— Если ветер не ослабнет, а я надеюсь, что скорее усилится, то ещё сегодня ночью мы будем на месте, — добавил Мартен. — Не думаю, что когда-нибудь нам суждено увидеть «Морского змея» досточтимого капитана Тонно и «Берко» Симона Поиньяра…Но — если откровенно — я этим не слишком огорчен.