ЧАСТЬ II. ЗЕЛЕНЫЕ ВОРОТА.

ГЛАВА X.

Король Зигмунт III Ваза, милостиво правящий шляхетной Речью Посполитой уже одиннадцатый год, ни по характеру и облику, ни манерами и обычаями подданным своим не нравился. Да и Ягеллоном был он только по матери. Пока жила его тетка Анна, вдова Батория, вавельский двор ещё напоминал времена Зигмунта Августа и короля Стефана. Но после пожара 1595 года, когда Зигмунт III перебрался в Варшаву, где вскоре после этого последней истинной Ягеллонки не стало, австрийские и немецкие веяния вытеснили эти традиции.

Зигмунт, воспитанный иезуитами, чересчур набожный и даже склонный к ханжеству, казался полякам холодным, надменным и гордым. Он в самом деле был замкнут и немногословен, особенно если приходилось говорить по-польски. Гораздо охотнее пользовался он немецким, и людей, владеющих этим языком, явно выделял.

Днем он одевался очень скромно, тоже по немецкой моде. Был образцовым в своей верности и порядочности мужем и отцом. Не любил излишеств и забав, которым предпочитал радости семейной жизни и искусств. Упражнялся в писании миниатюр и ювелирном деле; собственноручно делал и украшал бокалы, вазы и кувшины, а также часы. Немного рисовал, и тайно занимался по-любительски алхимией и астрологией.

Излюбленным его развлечением была игра в мяч, он обожал звучание серьезной музыки и соборных хоров. Сам он тоже временами тешился пением, но только в самом узком кругу семьи и нескольких придворных.

Среди последних преобладали чужеземцы, и прежде прочих — иезуиты. Король не любил Яна Замойского, и хоть не мог обойтись без него в делах военных, но все-таки отстранил того от власти и все меньше считался с его советами в политике. Все чаще уступал король доносчикам и интриганам, которые своекорыстные цели связывали скорее с политическими целями Габсбургов и католической церкви, чем с интересами Речи Посполитой. Все больше поглощали его династические проблемы в Швеции, к тому же он жаждал — по примеру Филипа II — для пущей славы папства искоренить в Польше и по всей Европе реформацию.

Не обладая ни талантами вождя, ни политика, монарх он упрям, и вместе с тем нерешителен; жаждал стать монархом едва не абсолютным, но в решающий момент ему недоставало силы воли и энергии.

Этому недостатку рыцарских качеств следовало в немалой мере приписать неудачу второй экспедиции Зигмунта в Швецию.

Король прибыл в Гданьск по Висле, чтобы проследить за последними приготовлениями, и назначил главнокомандующим экспедицией полковника Ежи Фаренсбаха, воеводу вендейского, но непрестанно сам во все вмешивался, отменяя его распоряжения. Подобные же проблемы возникли с монархом у Стена Аксельсона Банера, королевского советника и комодора флота, и вице-адмирала Тоннеса Майделя, отстраненного от командования и переведенного на должность интенданта артиллерии. Зигмунт считал, что лучше их разбирается в проблемах флота, морской стратегии и тактике, о которых в действительности не имел понятия.

Его «армада», насчитывавшая свыше восьмидесяти самых разнородных судов, причем лишь в небольшой части хорошо вооруженных военных кораблей, подняла якорь 3 августа 1598 года и вышла из Гданьска в море. Кроме войск, главным образом наемных, короля сопровождали многочисленная церковная и светская знать, множество польских и шведских магнатов и толпы шляхты и молодых дворян, охочих до заморских приключений.

Приключения, причем не слишком приятные для людей, не привыкших к мореплаванию, начались ещё прежде, чем исчез из виду польский берег.

Сильный ветер с высокой волной задержали королевский флот до 5 августа возле Хеля, и большинство сухопутных крыс все это время провисели на бортах, отдавая Нептуну непереваренные польские деликатесы.

Лишь к вечеру того дня бог соленых вод видимо сжалился над шляхетскими желудками или сам уже был сыт их содержимым, ибо несколько утихомирил бешеные валы и шестого августа «армада» миновала Борнхольм, потом остров Хано, а восьмого прибыла к Оланду.

Счастье, казалось, улыбалось Зигмунту. 10 августа пал Кальмар, а Самуил Ляский занял Стокгольм.

Король, несколько ошеломленный такой удачей, а ещё больше измученный путешествием, решил — вопреки советам адмиралов — немного отдохнуть в Кальмаре. Там проторчал он целых две недели, лишь после чего двинулся дальше на север, намереваясь взять Стегеборг, важную по стратегическим соображениями твердыню, расположенную на полпути к столице Швеции.

Это промедление вызвало фатальные последствия. В конце августа и начале сентября бушевали небывалые бури, и одна из них рассеяла польскую «армаду», нанеся ей серьезные потери.

Зигмунт оказался в бухте Стегеборг только второго сентября с двадцатью восемью кораблями; до девятого адмирал Банер успел разыскать и привести туда ещё двадцать два уцелевших, хотя и сильно потрепанных судна.

Несмотря на столь поредевшие силы, высадка под Стегеборгом удалась, а первая стычка на суше была выиграна королевскими войсками. Случилось так отчасти за счет корабельной артиллерии вице-адмирала Майделя, который по приказу короля все время поддерживал польское наступление орудийным огнем с моря.

Зигмунт был очень горд этой своей идеей, тем более что Банер жаждал использовать корабли скорее для атаки флота Карла Зюдерманского у Аландских островов, с целью взять его под перекрестный огонь вместе с верной королю финляндской флотилией, чем для бесконечной бомбардировки шведских сухопутных сил. Упрямство Зигмунта вскоре оказалось губительным для всей кампании. Карл велел адмиралу Шеелю тихонько оставить Аланды и запереть королевские корабли в заливе под Стегеборгом, что и произошло 29 сентября.

Флот шведов насчитывал двадцать пять кораблей, в том числе шесть крупных галеонов с двадцатью четырьмя орудиями, и две галеры по шестнадцати орудий на каждой. Вместе с артиллерией меньших судов Шеель располагал почти трехкратным перевесом в огневой мощи.

Король был поражен таким превосходством, но не в силах удержать крепость и не видя иного выхода, велел Банеру пробиться обратно в Кальмар. Толковый адмирал ринулся в атаку и действительно расчистил путь отступления для своей поредевшей флотилии: почти два десятка кораблей прорвались сквозь шведский кордон. Часть из них вместо Кальмара бежала в Гданьск, а в руки Шееля попал «Белый Орел»и множество транспортных судов, а среди них хольк «Артус» со всем королевским багажом.

Через несколько дней, 5 октября, состоялась битва под Стангебро, в которой королевские войска потерпели решительное поражение. Зигмунту пришлось принять позорные условия перемирия: Карл среди прочего потребовал выдачи Стена Банера, и верный слуга законного монарха лишился свободы, а потом и головы на эшафоте в Норркепинге.

Командование остатками польской «армады» принял Гент Амелинг. Король отказался от путешествия в Стокгольм в сопровождении восемнадцати шведских кораблей, не доверяя этому эскорту, приданному дядей. Амелингу удалось провести несколько из них в Кальмар, занятый польским гарнизоном. Но это было уже не возвращение, а бегство…

28 октября Зигмунт погрузился на борт «Финска сван»и двинулся обратно в Гданьск. Единственными его приобретениями в шведском королевстве стали: Кальмар, в котором он оставил сильный гарнизон, и Стокгольм, занятый его сторонниками. Но Стокгольм вскоре был взят Карлом, а Кальмар не мог долго обороняться без помощи из Польши.

Тем временем на Балтике продолжались осенние штормы. Королевские корабли в сражениях с ними теряли паруса и протекали все больше. Второго ноября «Финский лебедь» бросил якорь у поморских берегов неподалеку от Жарновца, и король, измученный неудачами, страхом и трудностями путешествия, ощутил наконец твердую землю под ногами. Он не хотел уже вверять свою особу кораблям; дорогу в Гданьск одолел по суше и 7 ноября остановился в гданьской ратуше, чтобы дождаться возвращения своей «армады».

Это было поистине жалкое возвращение: у Лятарни стали на якоря едва двадцать четыре корабля из тех восьмидесяти пяти, которые три месяца назад покидали Гданьск. Они более походили на выброшенные на берег обломки, чем на корабли и суда. Почерневшие, драные паруса висели на реях, которые каким-то чудом ещё удерживали перетертые и ободранные топенанты; мачты качались в гнездах, борта протекали, трапы, фальшборты и обшивка кают были ободраны, поломаны или просто разбиты волнами.

Несмотря на такой разгром Зигмунт не пал окончательно духом. Поскольку ни в чем он не видел своей вины, то упрямство и на этот раз взяло верх над сомнениями. Даже после падения Стокгольма оставался Кальмар — прекрасные ворота вторжения, сквозь которые он мог ворваться в Швецию, лишь бы только собрать достаточно большой и сильный флот для перевозки свежих войск.

Тем временем король решил произвести спешный ремонт нескольких уцелевших судов, чтобы подкрепить и снабдить гарнизон Кальмара, возглавляемый толковым комендантом Яном Спарре. Поручил он эту миссию Владиславу Бекешу, а сам не спеша отправился в Варшаву.

Генрих Шульц с самого начала с большим вниманием следил за судьбой шведской экспедиции, поскольку от её успеха зависели многие его финансовые операции, а также его «частная политика»в отношении короля с одной, и гданьского сената — с другой стороны. Несмотря на свои симпатии к католическому монарху, Шульц не хотел излишне втягиваться в эту авантюру, пока не определится победитель и на море, и на суше. Слишком хорошо знал он, что большинство советников недовольно затеями Зигмунта из опасения, как бы Гданьск не утратил свое привилегированное положение, если королевский военно-морской флот будет постоянно пребывать в нем после одержанной победы. Следовало признать справедливость этих опасений. Победа Зигмунта Вазы была бы одновременно победой Речи Посполитой и укрепила бы государственную власть над городом; кто знает, не подорвало бы это впоследствии монополию гданьского купечества и его права по открытию и закрытию навигации.

В таком случае лучше было слыть сторонником и союзником короля, иметь за собой известные заслуги в делах короны, и особенно в военных. Шульц в этих обстоятельствах видел для себя путь к получению огромного влияния и доходов.

Но если бы Зигмунт потерпел неудачу, все осталось бы по-прежнему. Гданьск наверняка не согласился бы играть роль военного порта Речи Посполитой, что всегда угрожало его интересам и торговому судоходству. В конфликте с побежденным королем сенат имел все шансы настоять на своем и тогда лучше было бы сохранять добрые отношения с сенатом.

Шульц избегал излишнего риска. Всегда действовал за кулисами, а если обстоятельства вынуждали пойти в открытую, страховался с обеих сторон и маневрировал так, чтобы ни с одной из них не конфликтовать. Умел выждать решающий момент, готовый как к атаке, так и к отступлению.

Известие о блокаде польского флота под Стегеборгом адмиралом Шеелем стало первым предостережением практичному мечтателю: Генрих тут же внес нужные поправки в свои мечты о могуществе, хотя отказываться от них и не думал даже после разгрома под Стангебро, правда уже наверняка зная, что их реализацию придется отложить надолго. Пришлось ему запастись терпением.

Он умел быть терпеливым. Это качество очень часто помогало ему в жизни. И он обязан был ему не меньше, чем коммерческой изворотливости и отсутствию всяких предрассудков.

Его предвидения на этот раз оправдались весьма скоро: король проиграл, а Гданьск поднял голову. Но он, Генрих, на этом ничего не потерял. Все его негласные денежные вклады опирались на залоги, которые так или иначе приносили доход. И он спокойно мог выжидать благоприятного момента.

Тем временем его поглотили всяческие личные дела, и прежде всего увлекательная игра в завоевание и удержание симпатий сеньориты де Визелла.

Шульц верил только в Господа и в силу денег. Эти два божества взаимно дополняли друг друга в его сознании. Для завоевания симпатий первого достаточно было блюсти предписания церкви: молитвы, соблюдение праздников и обрядов, регулярные исповеди для очищения души от грехов, а также известные материальные пожертвования в пользу святынь и служителей церкви. В обмен на это Провидение явно покровительствовало ему в здешней жизни и должно было обеспечить жизнь вечную после неизбежной телесной кончины.

Такое положение казалось Шульцу справедливым и даже выгодным. Только людям бедным предписывалась безупречная чистота и порядочность, раз им было не по средствам купить себе отпущение грехов. Он же мог грешить и даже допускать определенные проступки, без которых трудно добыть и умножать большое состояние: ведь он не только исповедовался в этих прегрешениях, но тут же заказывал мессы, поддерживал духовенство и жертвовал на украшение храмов Господних. Генрих не сомневался, что и Господь им доволен. Разве в противном случае позволил бы он ему купаться в достатке и богатеть и впредь?

Вера в другое божество находила подтверждение едва ли не на каждом шагу. Еще раз подтвердилась она, когда Генрих воспользовался своим богатством, чтобы склонить Марию Франческу уступить его порочным желаниям. Сеньорита любила драгоценности и наряды. Перед ними она устоять не могла, ну а Шульц не жалел расходов.

Вокруг Гданьска, сразу за его стенами и защитными валами, в кое-как сколоченных шалашах. сараях и халупах, крытых соломой, гнездилась городская беднота. По большей части это были мелкие ремесленники, не входившие в цеха, портовые рабочие и перекупщики, которые собрались с разных концов Польши и не получили права на проживание в городе. Там царили грязь и нищета. Но чуть дальше начинались обработанные поля, а в сторону Вржеща и Оливы тянулся чудный лес, на севере достигавший самых берегов моря. Через этот лес, похожий на огромный парк, просветленный прелестными полянками, вел широкий битый шлях, обсаженная по краям тополями и липами. К северо-западу от города он приближался к Висле, потом сворачивал налево, пересекал Вржещ, миновал Оливу и через рыбацкую деревушку Соботу вел к Пуцку.

Направо и налево от него ответвлялись проселочные дороги, ведущие к жбурским деревням и поселкам, а также к фольваркам, дворам и усадьбам, составлявшим тайную или явную собственность богатых гданьских горожан.

Одна из таких усадеб, на так называемых Холендрах, принадлежала Генриху Шульцу.

Название «Холендры» осталось от колонии нидерландских огородников-эмигрантов, которые поселились поблизости на небольших наделах или приобрели в собственность соседние участки. Шульц тоже сдал им в аренду свои поля, которые вскоре превратились в сады и плодоносящие огороды. Себе он оставил только дом и небольшой прекрасно ухоженный парк, окруженный высокой кирпичной стеной.

Заправляла там хозяйством пани Анна фон Хетбарк, особа когда-то весьма светская, с буйным прошлым и не слишком приличной репутацией. В молодости она набиралась опыта при дворе королевы Боны, а позднее стала приятельницей и спутницей знаменитой развратницы Дороты Дзерговской, сестры недоброй памяти архиепископа гнезненского Петра Гамрата. Полжизни провела она в разъездах по Италии, Австрии и Германии. Красавица имела множество любовников и недотепу-мужа, который растратил целое состояние на поиски «философского камня».

Теперь, уже под шестьдесят, она отнюдь не производила впечатления солидной матроны. Напротив: её веселые манеры, склонность к забавам, деловая хватка, врожденная любовь к интригам, и прежде всего неисчерпаемая жизнерадостность делали её куда моложе, чем в действительности. Одевалась она очень ярко, по итальянской моде, носила в основном фальшивые, но хорошо подделанные драгоценности, умело красила волосы, брови и ресницы, румянила гладкие щеки, а кармин губ, белизна зубов и блеск угольно-черных глаз придавали её лицу почти натуральную красоту.

Шульц немного её побаивался и не совсем доверял, но обойтись без неё не мог. Ему приходилось время от времени принимать разных людей, не всегда таких, которых можно было привести во Двор Артуса. Случались и мимолетные приключения, и встречи с женщинами самого разного уровня, что он скрывал от жены, а также перед чопорными гданьскими нотаблями, среди которых пользовался с этой точки зрения безупречной репутацией. Правда, и среди них, и особенно среди младшего их поколения, были у него доверенные компаньоны, которые тайком бывали на Холендрах, где при таких оказиях играли в карты и в кости, пили и резвились в обществе девиц. Анна фон Хетбарк умела все устроить и с молчаливого согласия Генриха извлечь из этой процедуры довольно неплохой навар для себя. На её деликатность и умеренность вполне можно было положиться.

С Генрихом они были на «ты» на основе какого-то далекого родства или свойства. Только во время визитов некоторых чужеземцев фрау Анна сходила за его тетку, а для Гданьского сената и солидных обывателей — и за хозяйку поместья на Холендрах.

В Гданьске не поминали её скандального поведения в молодости при великосветских дворах. Она снова была состоятельна, как все полагали, значит ей многое можно было простить, тем более что жила она не в городе и не подлежала формально тамошним законам, предписаниям и обычаям.

Приезжала она в коляске, запряженной парой рослых коней, с кучером в домотканом капоте и гайдуком в кафтане того же материала, часто в обществе экономки или прислуги. Заходила в соборы, делала закупки, проводила немало времени на примерках новых нарядов, любовалась хрусталем и фарфором, золотошвейными и ювелирными изделиями, примеряла дорогие меха, тонкое фламандское и кельнское полотно, венецианские кружева, заморский бархат и шелк, приценялась к винам и ликерам, специям и южным фруктам для украшения стола. Потом заезжала в некоторые мещанские дома, чтобы взыскать ростовщические долги с легкомысленных гданьщанок, либо в тайне от мужей и отцов дать им новые займы под высокий процент. Была деликатна, осторожна, изобретательна и тактична. Ей можно было доверить даже самые интимные и деликатные дела. В её тайных услугах не разочаровалась ни одна из влюбленных парочек и ни одна из красивых женщин или девушек, которые, согрешив в отсутствие мужа или родителей, желали любой ценой скрыть фатальные результаты такого шага, а потом потихоньку от них избавиться.

В некоторых домах, особенно чужеземных, её принимали с почетом, поскольку она знала свет, придворные манеры, прекрасно держалась и бегло владела иностранными языками. Это импонировало и высшим королевским чиновникам, и вельможной шляхте, съезжавшейся в Гданьск с провизией на сезонные ярмарки.

Когда Генрих Шульц вернулся из последнего путешествия, привезя сеньориту де Визелла, как раз начинался августовский съезд, ещё более пышный виду присутствия короля, который со дня на день должен был отплыть со своей «армадой»в Швецию. В замешательстве и при небывалом наплыве народу прибытие гданьского судна из Франции не привлекло особого внимания. Генрих сошел на берег почти незамеченным и отвез Марию Франческу к Анне фон Хетбарк, на Холендры.

Две женщины — старая и молодая — быстро подружились. Несмотря на очень большую разницу в возрасте, у них были общие интересы, а прелестная сеньорита своим темпераментом и склонностью к романам напоминала Анне её молодые годы. Фрау Хетбарк искренне её полюбила и рвалась передать весь свой жизненный опыт по части отношений с мужчинами, причем нужно признать, что попала на весьма благодарную почву.

Мария Франческа в свою очередь была очарована бодрым нравом, остроумием и развеселым образом жизни своей необычной компаньонки и наставницы. Никогда ещё у неё не было приятельницы, с которой постоянно можно было поделиться впечатлениями и которая не старалась бы с ней соперничать. Тем охотнее она раскрыла перед Анной душу, поверяя все сомнения, заботы и печали.

Гданьск сеньорите понравился. Она и не думала, что город так богат, красив и многолюден. Говор, шум. Толкотня на улицах и площадях, разноязыкая пестрая толпа приезжих, склады и лавки, полные заморских товаров, роскошные свиты вельможных панов, сверкающие золотом их одежды с брильянтовыми пряжками, соболиные шапки с пучками черных перьев, сколотых драгоценными аграфами, порт, полный судов, харчевни и трактиры, кипящие веселыми возгласами пирующих под звон бокалов, разодетые горожанки в окнах и на порогах — все это её необычайно развлекало и даже несколько ошеломляло.

При оказии на одном из банкетов в ратуше ей представили нескольких молодых дворян и рыцарей из окружения короля. Среди них был Лукаш Опалинский, наследник княжеского титула, и Станислав Опацкий, родственник Гамратов и Дзерговских, и свояк Анны фон Хетбарк. Оба потеряли головы из-за прелестной сеньориты, и наперегонки старались услужить ей, она же позволяла обожать себя, не уступая впрочем горячей страсти первого, и слегка приободряя второго, который оказался не столь смелым. Она была в своей стихии: морочила голову обоим, пользуясь и прочими, чтобы вызвать ещё большую ревность и неуверенность в сердцах поклонников.

Генрих Шульц со своей любовью особо ей не навязывался. Редко мог найти он время на посещение своей загородной резиденции, а если это и случалось, приезжал в обществе какого-нибудь гостя, обычно чужеземца, которого угощал роскошным обедом, желая привлечь на свою сторону или похвалиться перед ним красотой и обаянием Марии Франчески и жизнерадостностью и остроумием Анны.

Он по-прежнему не жалел денег на удовлетворение капризов сеньориты, что в известной мере смягчало недовольство или холод, с которым принимала та его порывистые ласки.

В глубине души она уже тосковала по Мартену. Когда королевский военный флот вышел в море, а через несколько недельна Святого Гжегожа — кончилась ярмарка и шляхта толпами покинула Гданьск, возвращаясь по своим усадьбам, в сердце Марии надолго воцарилась тоска. И не могли разогнать её ни поездки в город с Анной, ни восхищение множеством знакомств и связей приятельницы, ни развлечения, которые придумывала фрау Хетбарк.

Вот только за азартной игрой в карты Мария Франческа настолько оживлялась, что забывала о Мартене. Эта страсть захватывала её все больше, вот только счастье ей не улыбалось. Пару раз она довольно крупно проиграла Готарду Ведеке, который был хафенмейстером, или старшим над морской стражей порта и Лятарни, и Вильгельму Шульцу, двоюродному брату Генриха. Проигрыши её бесили. Она не хотела соглашаться с таким поворотом судьбы и считала его издевательством, поскольку привыкла, что во всех делах ей уступали первенство. Ведь она была молода и хороша собой; к тому же оба гданьских богача — Готард и Вильгельм — за ней приударяли. Им следовало проиграть, чтобы доставить ей удовольствие. А на самом деле те бесстыдно загребли её денежки, даже глазом не моргнув.

— На их великодушие в игре не рассчитывай, — насмешливо посоветовала ей Анна. — Не требуй слишком многого от судьбы, которая столь благосклонна к тебе по прочей части. Ей просто следует немножечко помочь.

— Каким же образом? — спросила удивленная сеньорита.

— Весьма простым. Садясь играть, выбери соответствующее место за столом.

— Откуда же мне знать, на каком месте повезет?

— Всегда напротив зеркала, — невинно улыбнулась фрау Хетбарк. — Если украдкой ты в него заглянешь, своей хорошенькой мордашки всего скорее не увидишь, но карты Ведеке или Шульца — наверняка, в зависимости от того, кто сядет против тебя. Это намного облегчает выигрыш…

Мария Франческа рассмеялась.

— Теперь я понимаю, почему ты не проигрываешь! Но… где мне взять второе зеркало? — спросила она после минутного раздумья. — И не слишком ли это…это…

— Вульгарно, — закончила за неё Анна. — Ну разумеется! Если хочешь, я научу тебя и прочим способам и станем играть вместе. Нужно только знать меру. Излишнее везение в игре может вызвать ненужные подозрения.

— Ты очень умная! — с искренним уважением заявила Мария. — Мне ещё многому нужно учиться, чтобы с тобой сравняться.

ГЛАВА XI.

«Зефир», загруженный одним балластом, поднял якорь в ЛаРошели 9 октября, и отдав надлежащий салют королевскому флагману «Виктуар», вышел из бухты в открытое море, неся на гротмачте гданьский флаг с двумя равноплечими крестами, увенчанными короной.

Тринадцатого к вечеру миновал остров д'Оссан у северо-западной оконечности Бретани, почти четверо суток боролся с бурными водами Ла Манша, на рассвете проскользнул между Дувром и Кале и девятнадцатого зашел в Шевенинген.

Порт был невелик, зато за ним в глубине суши разрасталась Гаага — утопавший в зелени город прекрасных дворцов и общественных зданий, над которыми возвышался великолепный собор Святого Иакова, построенный в четырнадцатом веке. Да, Гравенхаге, как её тут называли, возбуждала удивление и зависть жителей других провинций, но вот порт… Там не было ни облицованных камнем набережных, ни волноломов, как в Роттердаме или Брейле.»Зефир» стоял на рейде, прикрытом только во время отлива илистой банкой, на которой разбивались волны, и Мартен проклинал Шульца за выбор места погрузки. Якоря скользили по илу на мелководье, пропахивая в нем глубокие борозды, коварная мель выныривала на несколько часов и вновь скрывалась под водой, корабль раскачивался и рвался на цепях, словно предупреждая, что первый же приличный шторм или даже сильный шквал мог выбросить его на берег.

Нужно было спустить шлюпку и попасть на берег, чтобы найти агента, который оформит все формальности и оплатит стоянку, а также сможет доставить зафрахтованные товары, перевезти их барками к борту «Зефира»и погрузить.

Мартен опасался, что предстоит немало возни, но вопреки ожиданиям не встретил никаких трудностей. Портовый чиновник, предупрежденный лоцманом, ожидал его на деревянной пристани; взглянув на сертификат, подписанный Генрихом Шульцем, кивнул, словно уже обо всем знал, и указал дом, в котором помещалось торгово-транспортная и маклерская контора Эрнеста Занделя.

Там Мартена приняли если не как давнего знакомого и приятеля, то во всяком случае как привилегированного клиента, которого надлежит избавить от всяких хлопот. Фамилия Шульца действовала не хуже, чем в иных местах солидные взятки и чаевые, и даже лучше. Мартену не пришлось ни о чем заботиться: и колесный транспорт до пристани, и водный до стоящего на якоре корабля, и погрузка ящиков и мешков, укладка и закрепление их штауэрами было делом агентов-экспедиторов.

— Устроим все за пару дней, — пообещал ему глава фирмы. — Но если вам нужны деньги, — добавил он, — могу уже сегодня выплатить аванс за фрахт.

Мартену деньги были нужны, поскольку почти всю ссуду, полученную от Пьера Каротта, он потратил в Ла-Рошели на неотложные закупки. Правда, «Зефир» благодаря этому был надолго обеспечен провиантом и всеми корабельными материалами, но Гаага наравне с Роттердамом славилась ювелирными изделиями, особенно из жемчуга, он же хотел привезти Марии какой-то сувенир, чтобы не выглядеть в её глазах нищим.

Услужливый агент, прослышав про жемчуг, поехал вместе с ним в город и предложил свои услуги проводника. Его знакомства и бескорыстное посредничество позволили Мартену не только подобрать красивейшую диадему, усаженную белыми жемчужинами несравненного блеска, но и сэкономили ему немало золотых гульденов, поскольку голландец сторговался почти на треть дешевле. Он отвергал какое бы то ни было вознаграждение за услугу, зато охотно принял приглашение отобедать и проводил Мартена в пригородное заведение в Бош ван Хааг, где — как он утверждал — можно отведать лучший во всех Нидерландах суп из бычьих хвостов.

Суп оказался достоин своей репутации, а доббель-квит, который пили под него, напомнил Мартену давно прошедшие времена и первую свою юношескую любовь в Антверпене. Это сентиментальное настроение ещё усилили то надрывные, то снова зажигательные мелодии, которые наигрывал квартет цыган в дальнем углу зала. Зандель заметил задумчивость своего клиента и, проявив большую деликатность, не стал занимать его разговором. Лишь в перерыве, когда цыгане отложили инструменты, спросил, понравилась ли ему их музыка.

Мартен ответил утвердительно и оживился, взглянув на женщину, которая играла на гитаре и теперь обходила столы, собирая деньги. На ней был красный лиф, расшитый цехинами, и грязноватая пестрая цветастая юбка. Худое морщинистое лицо с грустными глазами и слишком светлой для цыганки кожей показалось ему знакомым, или скорее похожим на другое, знакомое много лет назад. Не мог припомнить, чье, и даже не задумался над этим, ведь это мимолетное впечатление едва проникло в его сознание.

Но она его заметила — может быть потому, что ощутила на себе его взгляд, а может только потому, что сидел он с Занделем, который явно был тут частым гостем. Подойдя к их столу, кивнула агенту, а потом, взяв ладонь Мартена, спросила шепотом:

— Forebode, sir? Forebode Vour destiny?17.

— Почему ты говоришь с ним по-английски? — удивился Зандель.

— Потому что он англичанин, — ответила она спокойно и весьма уверенно.

Мартен усмехнулся.

— Если твое гадание так же верно, как то, что я англичанин… — хмыкнул он, но не договорил и не забрал руки.

— Ты иностранец, — поспешно поправилась она. — Но долго жил в Англии. И в других странах тоже. Ты моряк, — теперь она заговорила торопливо. — Был очень богат. Очень, очень богат! Теперь — ох! — уже второй раз потерял почти все. Остался у тебя только корабль.

— Это уже больше похоже на правду, — буркнул Мартен.

— Твой корабль красив и быстр, как ветер, — продолжала она, вглядываясь в линии его ладони. — И ты любишь его больше, чем любил женщин… Может только кроме одной, — добавила гадалка, немного поколебавшись. — Теперь тебе предстоит дальняя дорога. Путь на восток, ибо там твоя возлюбленная, далеко от тебя, на востоке, на берегу восточного моря. Но ты не должен туда плыть. Ничего хорошего там тебя не ждет. Твоя дорога кончится у ворот. Кончится кровью. Много, очень много крови у ворот…

— У каких, черт возьми, ворот? — спросил он, ощутив непонятную дрожь.

— У ворот над водой, — тихо шепнула она. — Ничего больше не скажу. Лучше не говорить об этом. Дай мне гульден. Но лучше — нет! Ничего не возьму я с тебя за такое гадание. Может оно и не исполнится, если ты не заплатишь… Дай мне гульден только на память. Я его не потрачу. Можешь мне верить… Дай мне красивый золотой гульден.

Мартен внимательно смотрел на женщину. Казалось, она немного не в своем уме. Избегала его взгляда, словно боялась его. Ее увядшие губы дрожали, как от сдерживаемого плача.

Достав золотую монету, Ян положил ей в ладонь.

— Спасибо за ворожбу, Джипси Брайд, — сказал он, не спуская глаз с её лица. — Не думал, что когда-нибудь тебя встречу.

Она бросила на него потрясенный взгляд, и теперь он убедился, что это она и есть — та самая Джипси Брайд, которая выставила его на посмешище приятелей и знакомых шевалье де Вере в Дептфорде. Та, что уехала вместе с Генрихом де Вере в собственном экипаже Мартена, в экипаже с четверкой коней, которые Генрих выиграл в пари на победу или поражение своего пса, сражавшегося с волком.

« — Это было одиннадцать лет назад, — подумал Мартен. — Ни судьба, ни годы её не пощадили.».

Он жалел её, как бы жестоко она тогда его не бросила, предварительно посодействовав растрате всего состояния. Но нисколько не собирался углубляться в прежние воспоминания, и не интересовался, как случилось, что она вновь оказалась в положении столь похожим на то, в котором он увидел её впервые.

Сунув ей ещё несколько гульденов, отвернулся к Занделю, чтобы как-то объяснить свой поступок, но Джипси Брайд схватила его за плечо.

— Не плыви туда! — взволновано воскликнула она. — Там смерть твоя! Помни, что я сказала: ты погибнешь за королевскими воротами!

— Ха, надо же! — ответил он с не особо уверенной усмешкой. — Только если твои ворота — единственное место, где мне суждена смерть, рано или поздно все равно мне там погибать!

Джипси хотела ещё что-то добавить, а быть может предостеречь его, но толстяк хозяин, недовольный этой сценой, счел за лучшее избавить своих гостей от слишком назойливых приставаний и велел ей убираться. Мартен поспешил заверить его, что сам, по своей воле разговаривал с цыганкой, но не пытался её удерживать. Заплатив за обед и даже не взглянув в сторону оркестра, он ушел вместе с Занделем, обещавшим подвезти его в порт и доставить своей шлюпкой на корабль.

«Торгово-транспортная и маклерская» контора Эрнеста Занделя весьма умело и пунктуально выполнила свои обязательства. Балласт «Зефира» выгрузили на одномачтовые барки, которые отплыли за отмель, чтобы высыпать его в море, после чего к кораблю подошли две большие плоскодонные баржи, полные ящиков с фаянсом и мешков с пряностями. Двадцать первого октября погрузка была окончена, два лоцмана на своих лодках с помощью шлюпки Мартена отбуксировали корабль с илистого рейда и «Зефир» под всеми парусами двинулся в дальнюю дорогу на северо-восток, к Скагеррату.

Плавание не отличалось особыми событиями или приключениями. Только вот штормовая осенняя погода, холод и пронзительные ветры докучали команде, привыкшей к более мягкому климату. Несмотря на это Мартен был в хорошем настроении. Сертификаты, подписанные Шульцем, имели непререкаемый авторитет для ганзейских и датских сторожевых судов. «Зефир» нигде не досматривали и не чинили трудностей. За шесть дней плавания Мартен миновал Скагеррак и Каттегат, вошел в Зунд и без помех пропущен был через двойной кордон военного флота Христиана IV под Эльсинором и Копенгагеном.

На Балтике он оказался впервые с 1573 года, когда в конвое под командованием капитана Фигенова плыл с отцом, Миколаем Куна, во Францию, чтобы сопровождать французского посла Желе де Ланзака. «Зефир» был единственным судном, которому удалось тогда избежать предательской ловушки датчан и выйти через Зунд в Северное море. С тех пор миновало двадцать пять лет, и многое переменилось на свете, да и на Балтике тоже. Дания была теперь едва ли не союзницей Речи Посполитой и предоставляла убежище кораблям Зигмунта III, сражавшимся со шведским узурпатором.

Правда, известия об этих схватках и экспедиции в Швецию были не из приятных. В Копенгагене уже дошли вести о поражении флота польского короля под Стегеборгом и о разгроме под Стангебро. Но Польша была богата и могуча — намного сильнее и богаче Швеции! Мартен верил, что война закончится победой, а сам он успеет принять в ней участие и компенсировать хоть часть потерь, понесенных за последнее время на службе Генриха Доброго.

Он уже строил новые проекты и планы, не полагая надолго задерживаться в Польше, даже если бы исполнились заманчивые предложения Шульца, даже если бы тут ждала его великая слава и адмиральская должность в королевском флоте.

Марии Франческе наверняка быстро надоест монотонный ритм жизни в Гданьске, да и вообще на суше. Ей захочется новых приключений в необъятном мире, в иных, теплых морях, в незнакомых экзотических краях. И тогда они отправятся вместе — может быть, в Восточные Индии, на Зондские острова и Молукки, или же в Персидский залив, где рождаются самые прекрасные жемчужины.

Жемчужины… Это напомнило ему о драгоценности, купленной в Гааге. Осмотрев её ещё раз, Ян убедился, что благодаря Занделю приобрел её очень дешево. Жемчужины были в самом деле необычайной красоты. Мария Франческа должна прийти в восторг от такого неожиданного подарка. Уж в драгоценностях она разбирается, просто с ума по ним сходит. И он представлял себе её радость. Не только из-за жемчуга, разумеется! Их вынужденная разлука слишком затянулась. Она наверняка скучает по нему, а бедному Шульцу приходится терпеть её скверное настроение и капризы, которым он отчасти сам был причиной.

Ян усмехнулся, представив себе заботы Генриха и его несчастную мину.

« — Нет худа без добра», — подумал он.

И опять с благодарностью вспомнил Эрнеста Занделя. Очень ему понравился этот агент Шульца. В будущем можно на него рассчитывать, особенно если «Зефир» отправится в Восточные Индии, которые адмиралы Хаутман и Уорвик жаждут завоевать для Соединенных Провинций.

Что касается печальных предсказаний Джипси Брайд, то он не слишком обращал на них внимание. Разумеется, она сразу его узнала. Не так уж сильно изменился он за эти одиннадцать лет, и не слишком постарел. Потому она так точно «угадала», что он моряк, что был очень богат и что растратил состояние. Ошибка вышла лишь с национальностью — Джипси могла просто забыть, что он не англичанин.

То, что она сказала о его ближайших намерениях и о «Зефире», могла случайно слышать или в Шевенингене, или даже от Занделя, которого наверняка хорошо знала. Зандель мог и сам инсценировать этот мелкий эпизод просто шутки ради; так или иначе, все это не имело никакого значения.

Из всего предсказания в подсознании Мартена застрял единственный лишь образ: ворота. Каким-то образом соединился он с бредовыми видениями, которые посещали его на грани жизни и смерти после поединка с графом де Бланкфором. Они несли загадку и тревогу, как сон, который оставляет за собой чувство непонятной угрозы.

Мартен эти видения помнил: траурная процессия фигур с опущенными капюшонами в черном, с зажженными факелами, направлявшаяся к распахнутым в стене высоким воротам, и себя во главе этого странного шествия, а потом безбрежную пустоту огромного крепостного двора, мощеного диким камнем, и — кровь, кровь, кровь…

Его просто бесило, что он все ещё подвержен этим воспоминаниям и бредовым видениям — как какая-то глупая мещанка! Ян не придавал им никакого значения, как и смутным предсказаниям, имевшим целью вытянуть из него пару лишних гульденов.

Впрочем, до конца плавания он совсем забыл и о Джипси Брайд, и об её предсказаниях.

Когда «Зефир» бросил якорь на обширном гданьском рейде и вывесил белый флаг, вызывая лоцмана, вся команда высыпала на палубу. Только несколько старших боцманов помнили этот порт, и лишь Томас Поцеха, Герман Штауфль и Клопс были родом из Польши и с самого начала служили на «Зефире» под командой Миколая Куны. Но лишь у Стефана Грабинского, покинувшего Гданьск меньше трех лет назад, тот был ещё свеж в памяти. Он и показывал матросам видные издалека башни и крыши зданий: Старой Лятарни в устье Вислы, Журавля и башни Лебедь над Мотлавой, Знаменных башен, «Яцка», городской ратуши и соборов: Марианского, Святой Катерины, Святого Миколая и Святой Троицы. Стефан был обрадован и возбужден: ведь ему предстояло опять увидеть мать, упасть к её коленям, обнять и выполнить наконец их общую мечту: небольшой дом с садиком возле собора Святой Барбары за Каменной греблей, чтобы до конца жизни иметь свою крышу над головой.

Тем временем со стороны Лятарни уже показался небольшой одномачтовый барк, направляясь к «Зефиру», чтобы указать тому фарватер между песчаными банками. Его шкипер, бородатый кашуб, размахивал бело-красным флажком на коротком древке, требуя таким образом подтверждения своего первенства в проводке корабля. Мартен велел опустить белый и поднять бело-красный сигнальный флаг, чтобы его в этом уверить, после чего вахта Броера Ворста подняла якорь, поставила некоторые паруса и корабль неторопливо направился ко входу в порт.

Они шли за балингером лоцмана вдоль юго-восточного побережья, по обозначенному вешками Остфарвассеру до Вайхзельтифе, а потом, миновав каменный обелиск с гербовым флагом города, свернули влево меж берегов Мертвой Вислы, облицованных огромными валунами и укрепленных сваями, вбитыми в дно.

Русло реки, а скорее портовый канал с ленивым, едва заметным течением, расширялся чуть подальше, там, где начинались стены цитадели и окружающие их глубокие рвы, наполненные водой, и где посередине возносилась башня с огромным фонарем, который зажигали в темноте.

Тут правил пан хафенмейстер, — комендант порта Готард Ведеке, и до завершения формальностей в портовой конторе только сюда допускались суда, приходящие в Гданьск со стороны моря. Один из портовых стражников назначал им временное место стоянки у левого берега, напротив цитадели, после чего шкиперы или их помощники отправлялись в город, чтобы внести портовые сборы.

Управление податной конторы помещалось в городской ратуше, на Длинном рынке, а общий контроль над ведением учетных книг и размером оплат производили трое податных чиновников, подчиненных королевскому податному комиссару, который от имени короля принимал от них присягу на верность.

В 1598 году эту почетную (и весьма прибыльную) функцию исполнял седой старец Зигфрид Ведеке, отец Готарда, а одним из податных чиновников был Вильгельм Шульц, двоюродный брат Генриха.

Непосредственными формальностями занимались два писаря — старший и младший. Они вели учетные книги и оформляли так называемые «судовые роли», или подробнейшие списки всех товаров, находящихся на борту. «Роль» заполнял шкипер либо владелец груза, доставлял её писарям и на её основе оплачивал подати и таможенные пошлины с товаров в пользу города и в королевскую казну, после чего заверенный список роли возвращался в Старую Лятарню. Там в свою очередь проводилась проверка груза на борту на соответствие данных, представленных шкипером. Проводили её представители пана хафенмейстера, а он сам контролировал водоизмещение судна, от которого зависел размер портовых сборов.

По окончании всех этих операций один из портовых стражников забирал подписанную хафенмейстером роль вместе с возможными поправками и дополнениями, поднимался на борт и корабль, отдав швартовы, плыл к Мотлаве, чтобы стать у Длинной набережной в месте, отведенном для выгрузки.

Однако прежде чем можно было приступить к вскрытию люков и опустошению трюмов, шкипер вместе со стражниками ещё раз должен был появиться в податной конторе и получить там соответствующее разрешение, выдаваемое после сличения копии роли с оригиналом, а если опись содержала какие-то дополнения — только после внесения дополнительных податей.

Эта процедура, достаточно обременительная для капитанов и судовладельцев, создавала возможность для злоупотреблений, совершаемых как стражниками (в меньшем масштабе) так и самим хафенмейстером (в гораздо большем), особенно если в этих делах существовал тихий сговор между Лятарней и податной конторой. Шкипер охотно делился разницей в размерах податей с Готардом Ведеке, который сам лично определял водоизмещение судов и всегда мог накинуть или сбавить десяток лаштов в ущерб и кораблю, и городу. Точно также в сговоре со шкипером зарабатывали королевский комиссар и податные чиновники, которые могли применить высшие или низшие тарифы для оценки предъявленных на таможне товаров или даже с помощью ловких комбинаций вообще освободить их от пошлин.

Разумеется, в такого рода сделках надлежало сохранять далеко идущую осторожность, деликатность и умеренность, — качества, которыми — не хуже Анны фон Хетбарк — отличались и отец и сын Ведеке, и Вильгельм Шульц, и оба сотрудничавших с ним податных чиновника.

Стефан Грабинский знал об этих махинациях. Знал он и то, что немногим порядочным капитанам, которые не желали принимать в них участия, приходилось по нескольку дней дожидаться разрешения на вход в порт. Сам он до сих пор никогда не соприкасался вплотную с этими делами, поскольку перед тем, как стать кормчим на «Зефире», плавал на Балтике только боцманом. Теперь его жгло огнем опасение, что Мартен поручит ему заниматься формальностями и придется окунуться в эти грязные и скользкие махинации.

После некоторых колебаний он сказал Яну об этом напрямую. Но Мартен, разделяя кстати его отвращение к взяточникам, вовсе не намеревался заниматься формальностями, результат которых зависел от Зигфрида и Готарда Ведеке.

— Пусть о них заботится Генрих Шульц, — решил он. — Ты его наверняка найдешь либо в конторе, либо на складах на Поврожничей. И пусть сам разбирается с Податной конторой и здесь у нас тоже. Можешь забежать и к матери, только не застрянь там надолго, — добавил он с усмешкой. — Передай от меня привет.

Зигфриду Ведеке было лет семьдесят. За свою активную жизнь он сумел значительно умножить унаследованный капитал, занимая все более высокое положение в городских властях. Уже в 1567 году стал советником и выполнял эти обязанности больше четверти века, занимая за это время и прочие посты. Был главой Податной службы, капитаном Вассербайля, и наконец королевским податным комиссаром. Со временем благодаря своим усилиям в сенате передавал эти посты людям, вышедшим, как и он сам, из семейств гданьских патрициев, и притом имевшим достаточно денег, чтобы подобающе отплатить ему за это. За возлюбленным единственным сыном Готардом сохранил он должность хафенмейстера и кроме того добился для него командования Старой Лятарней.

Больше он уже не занимался Податной конторой. Там его заменил Генрих Шульц, приятель Готарда, которому можно было доверять даже столь деликатные дела, как получение взяток и их справедливый дележ. Но по привычке заседал ещё в ратуше, погруженный в глубокое кресло с поручнями и мягким сиденьем, опустив на грудь трясущуюся седую голову с отвисшей челюстью и неподвижным, остекленелым взглядом слезящихся выцветших глаз. Это придавало ему вид глубоко сосредоточенный и производило впечатление поглощенности какой-то важной проблемой. Но в действительности Зигфрид Ведеке не решал никаких проблем и вообще ни о чем не думал. В нем попросту едва теплились последние проблески жизни.

Известие о прибытии «Зефира»в первый момент не произвело на него ни малейшего впечатления. Казалось, что возвращение Яна Куны его просто не касается. Но однако и это имя, и название корабля не остались ему чужды и принялся вертеть их в уме, словно приглядываясь со всех сторон и пытаясь распознать.

«Зефир»? — Да, с трудом вернувшись в памяти в далекое прошлое, он вспомнил, что это был каперский корабль. Необычайно красивый корабль. Да, да! И принадлежал он Куне. Только не Яну, а Миколаю.

Теперь он вдруг увидел все сразу, словно крупным планом, прямо перед глазами, так что не мог уловить нужных пропорций и зависимостей между людьми и событиями. И с трудом привел в порядок смутную картину.

— Итак, Миколай Куна… Гданьский, а позднее королевский капер. Командовал старым коггом «Черный гриф», принадлежавшим Готлибу Шульцу, отцу Вильгельма и Рудольфа и дяде Генриха. Миколай был женат на Катарине Скоржанке, дочери Винцента, корабела из Эльблага или с Пасленка, который построил «Зефир» на своей маленькой верфи.

Катарина, как и её мать, когда-то сожженная на костре, слыла знахаркой и колдуньей. У них с Миколаем Куной было двое сыновей: Кароль и Ян. Старший из них, Кароль, плавал труксманом на «Черном грифе».

Так-так… Все это происходило ещё в годы правления Зигмунта Августа, во времена бурмистров Фербера и Пройте, году так в 1568; вскоре после того, как он, Зигфрид Ведеке, занял пост советника.

Несколько труксманов адмирала Шарпинга совершили тогда налет на возниц из фольварков, которые везли в Гданьск птицу, яйца, масло и сыр, между прочим пострадал и воз с фольварка Ведеке. Вечные проблемы с этими каперами… Но в тот раз виновных схватили. И по решению советника Зигфрида Ведеке примерно наказали — казнили. Тогда пали семнадцать голов. Среди них — голова Кароля Куны.

Позже, наверно году в 1573, в смутное время междуцарствия, старый Миколай Куна и некий Вольф Мункенбек — оба капитаны каперов — были задержаны в Гданьске со своими кораблями.

Куна тогда уже командовал «Зефиром», а Зигфрид Ведеке был управляющим Вассербайля. Он велел их арестовать, поскольку они нападали на датские суда, от чего страдала морская торговля. И тогда оказалось, что Катарина Куна действительно колдунья: это она вызвала два больших пожара в порту, чтобы облегчить каперам бегство в Диамент. Она сама признала это под пытками, после чего испустила дух. Некий набожный монах видел, как душу её подхватили дьяволы и, проникнув через стены подземелья, унесли с собой, наверняка в ад.

Миколай Куна и его младший сын поклялись отомстить Ведеке — он об этом знал, ибо предостерегали приятели и родственники. Но его угрозы не волновали. В Гданьске он чувствовал себя в безопасности, они же сперва блуждали со своими кораблями между Парнавой и Диаментом в инфляндских водах, и наконец под командой Фигенова отправились во Францию.

С той поры миновали двадцать пять лет. Зигфрид Ведеке слышал, что Миколай Куна погиб в битве с испанцами у юго-восточных берегов Англии, а его сын отправился в Западные Индии. Им не стоило забивать голову и все это дело потонуло бы в забвении, не появись в Гданьске вновь племянник Готлиба Шульца — Генрих.

Тот вернулся в родной город около 1586 года и вскоре развернул оживленную торговую деятельность. Он уже не был бедным родственником наследников Готлиба. За морем добыл вполне приличный капитал, а через несколько лет стал одним из богатейших в Гданьске купцов и банкиров. Начало его состоянию положили небывалые удачи в корсарских экспедициях под командованием Яна Куны, из чего он впрочем отнюдь не делал секрета. Поскольку Шульц происходил из известной семьи, его без труда допустили в высшие слои общества. Наконец он очень выгодно женился и теперь усиливал свое влияние даже на политику Сената.

От него, собственно, Зигфрид Ведеке и узнал о прибытии «Зефира», а упорядочив в памяти все, что касалось Яна Куны, пожелал получить и другую информацию об этом «мальчишке», как он называл его, не учитывая промчавшихся лет.

Получил. И ощутил нависшую над собой опасность. Его охватил испуг перед грозным, неудержимым корсаром, о котором Генрих Шульц выражался со смесью снисходительности, зависти и удивления, описывая его как романтичного авантюриста.

Шульц умел его обмануть и извлекать корысть даже из его недостатков — это правда. Похвалялся этим, издевался над его наивностью, огорчался расточительностью, высмеивал неспособность в делах, но зато верил в его неслыханное счастье и невольно восторгался отчаянной отвагой. Однако над всем этим господствовали опасения. Опасения, которые разделял старый Ведеке, помня обиды, которые по его повелению причинили Миколаю Куне.

— Зачем ты притащил его сюда? — спросил он, всматриваясь в Генриха.

— Он мне нужен, — отрезал Шульц. — И он, и его корабль.

Зигфрид Ведеке немного помолчал, потом кивнул. Из столь лаконичного ответа он сделал вывод, что осторожный, и в то же время прожженный игрок вроде Генриха Шульца не выдаст ему своих планов. И решил, что это могут быть планы очень смелые и рискованные. С некоторого времени он подозревал, что Шульц затевает что-то с пуцким старостой, паном Яном Вейером. Он не мог отгадать и раскрыть, что именно, но это могло угрожать даже власти Сената, да и интересам купечества.

Шульца ни в чем нельзя было уличить или даже просто обвинить. Если он и в самом деле готовил заговор, то делал это исключительно осторожно. Но однако…

« — Для чего ему нужен Ян Куна? — задавал себе вопрос Зигфрид Ведеке. — Как он его хочет использовать? Нет ли у него враждебных замыслов против меня и Готарда?».

За свою жизнь он не боялся — сколько там ему осталось! Но Готард! Единственный сын и опора его старости… Разве не возможно — больше того, разве не правдоподобно, — что этот корсар прибыл отомстить за смерть брата и матери?

Готард смеялся над этими опасениями. Шульц, даже вместе с Вейером и при помощи Яна Куны, не мог бы перевернуть раз и навсегда установленные в гданьском обществе порядки. Если рвался к власти в Совете, то наверняка бы мог её получить. И для этого не понадобилось бы ни угроз, ни насилия, и уж по крайней мере ни «Зефира»с его капитаном. Может быть, он имел в виду создание собственной каперской флотилии, а Мартена наметил в её командиры и об этом вел переговоры с Вейером? Или попросту намеревался купить этот стройный и быстроходный корабль, чтобы перевозить на нем самые ценные товары прямо из далеких стран?

Что касается мести со стороны самого Яна Куны, то разве стал бы он ждать с её исполнением целых двадцать пять или даже тридцать лет? За такое время забываются самые большие обиды и оскорбления. Жар их угасает как огонь, не поддерживаемый свежим топливом. Желай Мартен мстить, прибыл бы в Гданьск гораздо раньше. Такую возможность он имел хотя бы в 1577 году, когда король Стефан Баторий вел войну с Гданьском и осаждал Старую Лятарню.

— Я с ним говорил на палубе его корабля, — сказал Готард отцу. — Он достаточно заносчив и мрачен, но не похоже, что затаил против нас какие-то злые намерения. Не похож ни на человека не в своем уме, ни на скрытого убийцу. О Генрихе говорит как будто с легкой иронией. Сомневаюсь, что Мартен так сильно от него зависит, как представляет это Шульц. Интересует его прежде всего война с Швецией и думаю, что прибыл он сюда для того, чтобы принять в ней участие как королевский капер.

Говоря отцу, что Ян Куна не похож на одержимого или человека не в своем уме, Готард Ведеке утаил одну небольшую деталь своего разговора с капитаном «Зефира». Подробность, которая его поразила и даже в первую минуту пробудила мимолетное сомнение в умственном здоровье Мартена. Дело в том, что когда тому назначили для разгрузки одно из самых удобных мест на Длинной набережной, сразу у конца Длинного рынка, замкнутого Зелеными Воротами, Мартен задохнулся, испепелили его взглядом, после чего гневно заявил, что не хочет даже слышать о Зеленых воротах и не подумает ставить корабль на стоянку рядом с ними. Этот непонятный взрыв правда быстро миновал, но так или иначе хафенмейстер не сумел убедить его в своих лучших намерениях и в конце концов, пожав плечами, оставил в покое.

В результате «Зефир» причалил между Журавлем и Святоянской, в большому неудовольствию Генриха Шульца, до складов которого на улице Поврожничей оттуда было гораздо дальше, чем от Зеленой Брамы.

Мартен чувствовал себя почти счастливым. Встреча с Марией Франческой и первые дни, проведенные с ней в усадьбе на Холендрах, не обманули его надежд, а жемчуга, которые он привез, вызвали её искреннее восхищение. Она скучала по нему — это точно, и теперь они не могли натешиться друг другом.

Ни Шульц, ни его «тетушка» не нарушали этой идиллии. Пани фон Хетбарк удалилась в Гданьск, где у неё хватало разных интересов, а Генрих, снедаемый ревностью, занялся делами «Зефира»и каперских листов для его капитана, стремясь поскорее снова выпроводить его в море.

В буре страстных заверений от внимания Мартена не ушли однако некоторые детали и обстоятельства, которые его удивили и даже немного обеспокоили. Так, например, он случайно обнаружил, что кроме спален, занимаемых Марией и пани Хетбарк, наверху помещались ещё три комнаты поменьше, с широкими ложами, зеркалами и предметами, которыми обычно пользуются женщины. Ян знал, что и Леония, и прочая прислуга живут во флигелях. Тем более, что дорогая обстановка этих альковов явно исключала такое их предназначение. Тогда для кого все это было приготовлено?

Когда он спросил об этом, Мария Франческа пожала плечами.

— Наверху — комнаты для гостей, — ответила она. — Временами там ночует Генрих, иногда — кто-то из его приятелей.

Такой ответ не удовлетворил Мартена. Спальня Генриха и две прилегавшие к ней комнаты выглядели совершенно иначе и находились в противоположном конце дома. Разве Мария об этом не знала?

— Да меня это не интересует! — отмахнулась она с легким раздражением. — Я тут не хозяйка. Размещением гостей занимается Анна. Может эти комнаты сейчас вообще не используют.

Мартен усмехнулся.

— Раньше пользовались, — заметил он. — Похоже на то, что наш святоша Генрих держал тут небольшой гаремчик.

— Ох, не думаю, — недовольно буркнула она, надув губки, после чего перевела разговор на другое, словно эта тема её раздражала.

Мартен не настаивал, хотя в тот же день невольно сделал ещё кое-какие мелкие открытия, утвердившие его во мнении, что Генрих не был ни столь набожен, ни столь занят умножением капиталов, как можно было полагать, зная его прежде. Напротив: тут он явно наслаждался роскошью стола и ложа, как и прочих мимолетных радостей, на что указывали прекрасно снабженные погреба, горы бутылок от вина и ликеров, груды пользованных и запасы новых карт, а также почти выветрившийся, но ещё ощутимый аромат благовоний, розовой воды и пудры, сохранявшийся в альковах наверху.

Когда он опять в шутку помянул об этом, Мария Франческа рассердилась.

Он хотел бы запереть её в монастыре и лишить всяких развлечений? Что ей было, надевать рясу и отбивать поклоны перед распятием, когда Генриха навещали его друзья и знакомые? Не одна же она тут жила! Анна — бывшая придворная дама королевы Боны — тоже принимала участие в приемах и невинных забавах, которые тут случались. Анна тоже играла в монте, в пике и в дурака; ездила вместе с ней в Гданьск, сопровождала её всюду и всегда, опекала словно старшая сестра или приемная мать. Присутствие Анны, её симпатии и опыт, а тем более родство с Генрихом Шульцем составляли достаточную гарантию доброй репутации дома на Холендрах.

— Да я вовсе в этом не сомневаюсь! — воскликнул Мартен. — Нужно признать, что Генрих оказался намного бескорыстнее, чем я предполагал. Я ему на самом деле благодарен за все, что он для нас сделал, и ты должна благодарить и от себя тоже.

Мария Франческа покосилась на него с непроницаемой усмешкой.

— Полагаю, — протянула она словно про себя, — что он получил достаточные доказательства моей благодарности.

ГЛАВА XII.

Во второй половине ноября и начале декабря у плотников, канатчиков, смоляров и кузнецов Брабанции и Ластадии было по горло работы на ремонте королевских и каперских кораблей, вернувшихся из Швеции. Ротмистр Владислав Бекеш, хоть и не моряк, но человек разумный и энергичный, сам следил за этими работами, опираясь на помощь и советы пуцкого старосты, пана Яна Вейера. Он требовал поспешать, так что стук топоров, ухание молотов, хруст пил и скрежет железа от рассвета до темноты разносились над Мотлавой, а шестого декабря, в самый день святого Николая, два транспортных судна и три корабля спустились по Висле и готовые выйти в море стали на якорях в глубокой гавани Старой Лятарни.

В тот же день к ним присоединился «Зефир», снабженный королевским каперским листом, выданным на имя Яна Куны, именуемого шевалье де Мартен, чем тем самым признавалось и подтверждалось его французское дворянство.

Вечером пан Бекеш прислал за Мартеном шлюпку и пригласил его на свой флагманский корабль «Вултур», чтобы вместе с капитаном Хайеном составить план действий.

«Вултур» был большим английским торговым фрегатом, который в Эльблаге переоборудовали в военный корабль. За счет уменьшения весьма вместительных, просторных трюмов на нем оборудовали орудийную палубу и установили тридцать два орудия, доставленные из Торуни. Его прежний капитан после битвы под Стангебро сбежал с частью экипажа к Карлу Зюдерманскому, а Герд Хайен, который в той битве потерял свой хольк, почти без кровопролития отобрал у изменников фрегат и в награду за такой подвиг стал его капитаном.

Хайен был человеком огромного роста и медвежьей силы. Родом он был из Инфляндии и на своем корабле имел с полсотни тамошних матросов, которые пополнили экипаж английского «Сепа», как стали называть его с согласия нового капитана.

Эти полсотни моряков под предводительством Герда Хайена держали в руках не слишком надежную остальную часть экипажа — около ста семидесяти англичан, шотландцев, немцев и голландцев, а сам Герд вызывал в них ужас своей грубостью и сверхчеловеческой силой, которую любил демонстрировать.

Он был светловолос, с густой бородой, которую брил на щеках, оставляя только на нижней части челюсти от уха до уха. Светло-серые его глаза смотрели холодно и невозмутимо, как два булыжника, а сжатые губы и напряженные черты лица с белой, чуть розоватой кожей, выдавали неустрашимую отвагу и холодное безжалостное спокойствие.

Ротмистр Бекеш казался полной его противоположностью. Лицо его было мягким, губы всегда готовы улыбнуться, а глаза — темны, как угли. Говорил он живо, немного с акцентом, поскольку родом был из Венгрии и только в 1593 году получил польское подданство. Наряжался он тоже по-венгерски, богато и нарядно, словно королевич. Он и в самом деле едва не стал королевичем, ибо отец его, Каспер Бекеши де Корниат, когда-то соперничал с Баторием за семиградский престол. Несмотря на это пан Владислав не зазнавался, не заносился, а Мартену с самого начала выказывал откровенную симпатию.

Встретив его у трапа, протянул навстречу обе руки и приветствовал как друга, после чего познакомил их с Хайеном, произнеся о каждом несколько похвальных слов. Капитаны смотрели друг на друга немного исподлобья, словно колебались, подавать ли руки, но в конце концов сделали это почти одновременно, причем у Мартена было ощущение, что берет в руку теплую буханку хлеба, которая вдруг превратилась в железные тиски. Ему пришлось напрячь всю силу своих мышц, чтобы ответить пожатием на пожатие, способное размозжить пальцы мужчины послабее. На свое счастье он сумел охватить огромную мясистую лапу Герда столь же мощно, как тот — его сухую, узкую, но зато более длинную ладонь, и не меняя выражения лица стиснуть её так, что Хайен быстро заморгал своими каменными глазками с бесцветными ресницами.

Бекеш сразу заметил это долгое, лишь с виду сердечное рукопожатие, и впечатление, которое сила Мартена произвела на инфляндца.

« — Нашла коса на камень», — подумал он и усмехнулся, поглаживая висячий ус, а вслух сказал: — Не хотел бы я получить в морду ни от одного из вас.

Мартен рассмеялся, но Герд казался несколько огорченным.

— Упаси Боже, — буркнул он, — чтобы я нечто подобное…

— Пусть вас это не заботит, пан Хайен, — успокоил его ротмистр. — Я ожидаю от вас совсем иных атак, и притом не на мою персону.

Все трое вошли в просторную каюту в кормовой надстройке и уселись за круглый дубовый стол, на котором немедленно появились бокалы и выдержанное венгерское вино. Герд Хайен, который знал всю Балтику пожалуй не хуже, чем палубу своего корабля, по просьбе Бекеша ознакомил Мартена с ситуацией под Кальмаром.

Стены замка, выстроенного на скалистых берегах острова Кварнхольм, вздымались над самой водой небольшого залива, а орудия, установленные в башнях и на бастионах, господствовали над ним, защищая выходы из теснины, отделявшей остров Оланд от берегов суши. Город, тоже окруженный стенами, с барбаканами и тремя башнями поменьше, соединял с замком подъемный мост. Два других моста, подлиннее, хорошо укрепленные, с центральными пролетами, поднимавшимися на цепях при помощи кабестанов, были переброшены над водами, опоясывавшими Кварнхольм. Крепость слыла неприступной; её можно было взять только измором, организовав чрезвычайно плотную осаду с суши и морскую блокаду.

Кальмарский пролив был глубок, но узок — и уже всего именно в районе Кальмара, где расстояние между берегами не превышало трех миль. Плавание там сталкивалось со многими трудностями, особенно в северо-западной стороне, изрезанной шхерами. Остров Оланд, длинной семьдесят миль и только десять миль шириной, правда прикрывал его с востока, так что только северные штормы могли вторгнуться в это узкое горло, но скалистые осыпи побережья, туманы и коварные порывистые ветры создавали немало опасных сюрпризов для пришлых мореходов.

Мартен только раз в жизни, совсем мальчиком, под командованием Миколая Куны преодолевал этот пролив. Тем не менее он полагал, что его необычайная память сможет послужить проводником и в отсутствие карт и подробных описаний. Сейчас его интересовали шведские морские силы и их размещение между Борнхольмом, Готландом и берегами Дании и Швеции.

Об этом, однако, ни Хайен, ни Бекеш толком ничего не знали. Можно было только полагать, что флот герцога Зюдерманского сейчас не слишком велик, и что большинство кораблей находятся в северной части Кальмарского пролива, имея там относительно удобное убежище в заливе Оскарсхамн.

— Очень хорошо, — сказал Мартен, — но если они блокируют Кальмар, то должны тогда постоянно заходить и в южную часть пролива, по крайней мере в Форнхамнзюдде?

— Заходят, — буркнул Герд. — Крутятся даже вокруг Борнхольма, а также между Готландом и сушей, и ещё как!

Мартен взглянул на него, а потом перенес взгляд на Бекеша.

— В таком случае путь в Кальмар тоже нужно прокладывать силой? — спросил он.

Ротмистр приподнял бровь, словно сомневаясь или колеблясь.

— Не обязательно, — после паузы ответил он. — Одиночный корабль может проскользнуть с севера, особенно с попутным ветром. Если он доберется до залива у замка, то будет уже в безопасности под защитой орудий с крепостных стен. Но шесть кораблей…

— Вот именно! — подтвердил Хайен. — В том и суть…

Мартен прекрасно это понимал. Невозможно не заметить шесть парусников, лавирующих между Гданьском и Швецией.

В узком проливе возле Кальмара несколько хорошо вооруженных кораблей могли остановить целый флот. Кроме того, и берег суши, и западное побережье острова Оланд изобиловали глубокими бухтами, весьма удобными для блокады. В них можно было устроить не одну засаду; можно было пропустить транспорт с грузами для Кальмара, а потом взять его под перекрестный огонь и уничтожить парой залпов за несколько минут.

Пан Бекеш думал явно о том же самом, ибо после минуты молчания сказал:

— Туда войти бы нужно с датской стороны, ибо пролив на юге шире и до Кальмара на добрых десять миль ближе. Но плыть не кучно, а выслав вперед один или два корабля, чтобы не дать застать себя врасплох. Что вы об этом думаете? — спросил он, обращаясь к Мартену. — У вас в таких делах больше опыта, чем у других, и ваш совет тут будет очень к месту.

Мартен не был равнодушен к лести; но хотя честолюбие его было польщено, он, не желая выглядеть зазнайкой, ответил осторожно, что план в своей основе хорош.

— Однако, — добавил Ян, — даже столь изощренные предосторожности не гарантируют прибытия конвоя в Кальмар, если в пути мы встретим сильный отпор. И что ещё хуже — даже если Столпе не удастся удержать нас на входе в залив, то наверняка будет караулить нас, как пес, чтобы не дать оттуда выйти.

— Потому, — продолжал он, — скорее нужно думать об атаке, чем обороне. Можно, например, опередить шведов и заманить их в ловушку, вместо того, чтобы избегать их засад.

— У нас всего четыре корабля, — заметил Хайен.

— И среди них только на «Сепе» тридцать два орудия, — добавил Бекеш. — Наши два холька — «Давид»и «Эмма» — несут по шесть легких пушек; всего сорок четыре…

— На «Зефире» их двадцать, значит всего шестьдесят четыре, — добавил Мартен и усмехнулся в усы. — Совсем неплохо.

— Совсем неплохо, пока мы будем вместе, — буркнул Герд Хайен.

— Это правда, — признал Мартен. — Но прежде нам придется разделиться, и лишь потом ударить разом, с двух сторон: с севера и с юга.

— Как это вы полагаете сделать?

Мартен оживился. Только теперь общий тактический план отчетливо обрисовался у него в мозгу.

На южном побережье Блекинга, в двадцати милях от входа в Кальмарский пролив, стояла Карлскрона — датская крепость с военным портом, в котором маленькая польская флотилия могла бы на несколько дней найти убежище. Стоянка кораблей пана Бекеша в этом порту наверняка бы не ушла бы от внимания вице-адмирала Столпе, руководившего шведской блокадой Кальмара, а в результате его флот занял бы оборонительные позиции в проливе, между южным входом в него и Кальмаром. Пер Столпе был, разумеется, достаточно предусмотрителен, чтобы оставить какие-то силы и к северу от осажденного города, быть может, даже и в окрестностях Борнхольма, и даже Готланда. Но он не мог излишне распылять силы, значит операции вдали от пролива будут носить скорее разведывательный характер, причем в достаточно ограниченном районе.

Мартен предлагал, чтобы два транспортных судна под эскортом «Сепа»и обоих хольков с сохранением всех мер предосторожности вошли в условленное время в Кальмарский пролив с юга и поспешили изо всех сил на север, к Кальмару. Тем временем «Зефир» обогнул бы остров Оланд с востока и севера, чтобы зайти в тыл шведской эскадры и внезапно её атаковать. Гром орудий стал бы сигналом атаки и для «Сепа», и для «Давида»с «Эммой», а шведы, оказавшись в западне, скорее бы всего сдались. Если бы даже судьба битвы осталась в этих обстоятельствах неопределенной или обернулась не в пользу польского конвоя (в чем Мартен сомневался), то все равно у транспортных судов хватило бы времени войти в залив и укрыться под зашитой крепостных орудий. Таким образом главная цель экспедиции — доставка припасов гарнизону Кальмара — будет достигнута, что же касается кораблей эскорта, они могли бы отступить или на север, или на юг и вернуться в Гданьск.

Бекеш слушал его речь, напряженно наморщив брови и сверкая глазами, но по мере того, как описываемые Мартеном события проплывали в воображении перед его глазами, лицо его прояснялось. В конце он не выдержал, хлопнул ладонью по столу, сорвался с кресла, которое с грохотом опрокинулось на пол, и схватив знаменитого корсара за шею, расцеловал в обе щеки.

— Чтоб с меня шкуру содрали! — воскликнул он. — Чтоб меня в монахи отдали, если этот план не достоин Цезаря! Почему же среди нас, паны-браты, не было тебя, когда мы под Стегеборгом шведов воевали?

— Не знаю, был бы у меня там такой командир, как ваша милость, — ответил Мартен. — Не каждый сумеет принять добрый совет, или хотя бы даже выслушать его, как вы. Раз вам этот мой план в целом понравился, мы могли бы сейчас обсудить его и уточнить детали.

— И на всякий случай варианты, — ядовито вмешался Герд Хайен. — Что, к примеру, нам делать, если Пер Столпе сразу по началу битвы или ещё раньше отправит «Зефир» на дно? Ведь оттуда капитан Мартен уже не подаст нам доброго совета!

— Но тогда вы останетесь на плаву и наверняка придумаете что-нибудь получше, — не остался в долгу Мартен. — Впрочем, можете сделать это и сейчас, — добавил он уже не столь запальчиво. — Насколько я понял, мы должны обсудить все вместе.

Хайен с ледяным спокойствием медленно кивнул. Его тяжкий, неподвижный взгляд скользнул по лицу Мартена и упал на большой свиток пергамента, лежавший перед ним на столе. Развернув, капитан придвинул его Мартену. Это была прекрасно рисованная вручную копия географической морской карты Герхарда Кремера, по-латински именуемого Меркатором. Знаменитый космограф князя Юлиуса фон Дуйсбурга изобразил на ней всю центральную часть Моря Восточного, или Балтики, от Аландских островов и южного побережья Финляндии до Пруссии и Поморья, и от заливов Ханьо и Стокгольма до курляндских и эстонских берегов. Гданьск, Пуцк и Колобжег, Карлскрона, Кальмар и Стокгольм, острова Борнхольм, Оланд и Готланд — вся огромная арена будущих морских сражений лежала перед Мартеном как на ладони.

— Ничего подобного я в жизни не видел! — восхищенно воскликнул он. — Все тут сходится и ничего не упущено!

— Разве только что корабли Столпе, — усмехнулся Бекеш.

— Они нас сами найдут, — буркнул Хайен.

Они втроем склонились над картой и просидели так до ужина, а потом ещё почти до полуночи утрясали все детали намеченной экспедиции.

Когда Мартен возвращался на свой корабль, легкий морозец осадил ночной туман на рангоут «Зефира», который в лунном свете выглядел кованым из матового серебра и опутанным паутиной. Стража на стенах Лятарни протрубила полночь. Начиналось седьмое декабря года от Рождества Христова 1598.

На рассвете конвой со снабжением для гарнизона Кальмара отошел от Старой Лятарни, возглавляемый «Сепом», которого буксировали четыре гребные лодки. Выход через западный рукав Вайхзельтифе был особенно труден из-за быстро усиливавшегося северо-западного ветра, который даже тут поднимал гривастую волну и гнал её навстречу шлюпкам, словно силясь не пустить корабли в море. Высокий корпус «Сепа»с двухэтажными надстройками на носу и корме представлял прекрасную парусность, буксирные лини содрогались, раз за разом вылетая из воды, у гребцов немели плечи, а результат их усилий был так ничтожен, что в конце концов Мартен, не вытерпев ожидания своей очереди, велел спустить ещё две шлюпки и отправил их на помощь Хайену.

Только около полудня «Сеп», а за ним «Давид», «Эмма»и оба транспортных судна добрались до рейда за мелководьем и стали на якоря. Тогда же на палубу «Зефира» вернулись изнемогшие гребцы, в робах, тяжких и застывших, как из олова, истекавших водой, словно ледяные изваяния, тающие и парящие от тепла вспотевших тел, которые теперь охватил пронзительный озноб и неудержимая дрожь.

Хафенмейстер Ведеке, который тем временем приехал из Гданьска, чтобы собственными глазами увидеть небывалое событие, каким был выход в море шести кораблей зимой (когда каждый рассудительный шкипер, и даже самый смелый рыбак сидели дома у печки) наблюдал за этими стараниями, обмениваясь едкими замечаниями со своим заместителем, капитаном Эриком Сассе. Похвалил его за отказ открыть восточный рукав фарватера, служивший трассой для входа в порт, хотя было совершенно очевидно, что там королевская флотилия могла бы пройти быстро и без усилий, не пересекая курса никакому кораблю, входящему в порт, поскольку судов таких тут не видели уже несколько недель.

— Пусть немного помучатся, — заявил он со злорадной ухмылкой. — Это их научит уважать наши законы и порядки.

Сассе уважительно кивнул.

— Если бы это зависело от меня, — заметил он, — я бы не впускал их даже в устье Вислы. Есть свой порт в Пуцке — пусть сами и углубят его так, чтобы могли туда заходить. Прежде…

— Смотри! — перебил его Ведеке. — Этот верно ошалел!

Касалось это Мартена, который видимо решил выйти под парусами, ибо на реях «Зефира» затрепетали белые полотнища, а два треугольных кливера поехали вверх на штагах между фокмачтой и бушпритом.

— Сейчас он окажется на мели, если ветер не выбросит их на берег, — заметил Сассе. — Ого! Уже срывает буи! — воскликнул он, когда корабль слегка сдрейфовал, пока реи перебрасывали на бейдевинд.

Но ни буи не были сорваны, ни маневр не подвел Мартена. Как только ветер наполнил и разгладил нервно подрагивавшие паруса, «Зефир» стал слушаться руля и направился на середину потока, а потом, набирая ход, миновал Лятарню, обогнул каменный столб у края правобережной набережной Вислы, выполнил быстрый поворот, взял ещё круче к ветру и помчался через Вестфарвассер, словно его буксировала колесница самого Нептуна, запряженного конями о коралловых копытах и золотых гривах, вместе с пятьюдесятью нереидами.

Готард Ведеке и Эрик Сассе, стоя на палубе сторожевого корабля «Йовиш», взирали на это с удивлением и завистью. Даже «Йовиш» явно не способен был на такие штуки. «Йовиш» — гордость гданьского порта, шедевр немецких корабельных мастеров, все год как спущенный на воду в Любеке…

— Ну и что же, Дюнне? — спросил наконец Готард капитана, который затаив дыхание следил за последним маневром «Зефира», не в состоянии оторвать глаз от его возносящихся в небо мачт. — Вы сумели бы таким вот образом выйти из порта на нашей каравелле?

Фридерик Дюнне скривился с деланным презрением.

— Я не рискую ради аплодисментов, — ответил он, кося то вправо, то влево, словно не мог или не хотел задержать взгляд на хафенмейстере. — Я не цирковой канатоходец, и не сын и внук колдуний, как он.

— При чем тут это? — спросил Ведеке.

— Как это — при чем? — буркнул Дюнне. — Разве вы не видели? Ни один истинно христианский корабль не мог бы идти так круто к ветру, как этот. Ян Куна не бывает в церкви — можете спросить Шульца. У него на парусах нет ни одного креста, как у прочих кораблей. Вот потому его и пули не берут. Мать его научила своему чародейству, а в Индиях тамошние колдуны ещё добавили. Тьфу! — сплюнул он и набожно перекрестился, добавив: — Плохо дело кончится, если король Зигмунт против своего дядюшки собирает такую публику.

— Ба! Герцог Зюдерманский тоже давно покумился с дьяволом! — вмешался Сассе.

Ведеке пожал плечами: он в колдовство не верил.

— Я слышал, — сказал он, — что Мартен был тяжело ранен, и причем именно пулей. И едва от этой раны оправился. Так что уверен, что прицельный залп с «Йовиша» смел бы его стройный кораблик с поверхности воды, как мыльный пузырь. Должно быть, он тоже это хорошо знает, раз не пытался пройти через Остфарвассер.

— Пусть бы попробовал! — буркнул Дюнне. — Черти в пекле сразу бы порадовались его черной душе!

Тем временем Мартен, понятия не имевший об этих рассуждениях и замечаниях Готарда Ведеке и капитана Дюнне, с нетерпением ожидал сигнала Хайена поднять якоря и строиться в походный порядок. Произошло это лишь после двух часов, когда ветер несколько приутих, словно приглашая в путь. «Сеп» снова двинулся вперед под зарифленными парусами, за ним гуськом два одномачтовых когга, по бокам и чуть сзади — «Эмма»и «Давид». Весь этот конвой двигался неторопливо, со скоростью, не превышавшей трех морских миль в час, хоть шли они теперь вполветра, чтобы миновать невидимый с такого расстояния мыс Хеля. Даже тут, в заливе, приземистые когги переваливались с борта на борт, словно гданьские торговки со Старомястской ратушной площади, безмерно чему-то дивящиеся.

« — А что будет в открытом море? — думал Мартен. — Почему же Гданьск не заставили предоставить королю другие корабли, получше этих? Почему» Йовиш» бесполезно торчит под Лятарней, вместо того, чтобы принять участие в экспедиции со своими тридцатью четырьмя орудиями и сорока картечницами на борту?

Он закусил ус. Гданьск прежде всего заботился о собственных интересах, как всегда. Видно, даже Шульц не смог изменить этой политики, хотя и строил столь смелые проекты перемен, которые так и не произошли.

« — Тут ничего не изменилось, — подумал он. — И пожалуй нескоро изменится, если такие как Зигфрид и Готард Ведеке будут оставаться у власти.».

При воспоминании об этой паре кровь бросилась ему в лицо. Правда, он не видел старика, но прекрасно его помнил, а Готард был необычайно похож на отца. И выглядел он точно также, как Зигфрид тридцать лет назад. Та же самая слегка сутулая фигура, выдвинутая вперед голова с редкими рыжеватыми волосами, что заставляло вспомнить старую цаплю, хоть выступающие скулы и короткие носы с широкими ноздрями отнюдь не делали их похожими на птиц. Глаза у обоих были серыми, маленькими, подвижными, легко наполнявшимися слезами, с пожелтевшими белками. Губы бледные и тонкие, липкие, с презрительно опущенными уголками, где зачастую поблескивали пузырьки слюны. Зигфрид всегда одевался в черное, с маленьким кружевным воротником вокруг шеи. Сын следовал ему, но позволял себе темно-фиолетовые кафтаны из самого дорогого бархата; на шее под воротником носил толстую золотую цепь с усаженным гранатами крестом, а на пальцах — два-три драгоценных перстня.

Оба были одинаково заносчивы и оба при необходимости способны на преувеличенную любезность или даже униженную покорность. Готард в отличие от отца до сих пор не был женат и вел весьма разгульную жизнь, не ограничивая себя в наслаждениях и не слишком это скрывая. Несмотря на это он был расчетлив и умел прекрасно постоять за свои интересы; охотно развлекался и пил за чужой счет, а если сам и тратил деньги, то требовал за них первейшего товара и лучших услуг, никогда ни за что не переплачивая.

Мартен испытывал к нему отвращение, главным образом из-за сходства со старым Зигфридом Ведеке, который вместе с бурмистрами Фербером и Пройтом вынес смертный приговор Каролю Куне.

« — До сих пор я за него не отомстил, — думал он, вспоминая любимого брата. — Ни за него, ни за мать…».

Он клялся отомстить, будучи десятилетним ребенком, а позже повторил эту клятву над телом отца, приняв после него командование «Зефиром». И вот уж тридцать лет этим детским обещаниям, а Зигфрид Ведеке был все ещё жив, хотя безжалостные судьи Кароля и Катарины Куна давно уже в могиле.

Фербер, Клеефельд, Пройте, Зандер и Гизи… Их настигла карающая рука правосудия ещё в царствование Зигмунта Августа. Только Ведеке — главный преступник — избежал позорной смерти.

Но сегодня он был уже стариком. Мартен знал, что не способен предстать перед ним и высказав все то, что когда-то твердил себе, проткнуть его рапирой или выстрелить в сердце из пистолета. При одной мысли о таком сведении счетов с этим человеком он содрогался от отвращения. Нет, на такое он способен не был, и пока не видел иного способа сдержать клятву.

Эти мысли возвращались к нему каждый раз, когда видел он Готарда. Да, с ним стоило посчитаться. Но — за что? Готард Ведеке не имел к тем делам никакого отношения. Тогда он был подростком и вполне мог даже не знать, за что приговорили к смерти Кароля Куну и почему его мать умертвили под пытками. Впрочем, все это было пустыми размышлениями.

По счастью, у Мартена не оставалось на них лишнего времени, особенно сейчас, когда его захватили текущие дела и в сознании всплывали иные воспоминания детских лет, проведенных в Гданьске и на палубе «Зефира»в те далекие времена, когда им командовал Миколай Куна.

Вот и сегодня в багровом зареве заката он вновь увидел Хель, что золотистой косой лежал в море, прикрывая Пуцкий залив. При виде столь знакомого пейзажа ему пришло в голову, что Хайен — осторожный балтийский шкипер — наверняка задержится на ночь в рыбацком порту на самом конце полуострова.

Это его несколько нервировало. В Атлантике он привык к иным кораблям и к иному темпу плавания. Но с другой стороны он смотрел с неким сантиментом и снисходительностью на старые одномачтовые когги с обшивкой внахлест и огромными пузатыми парусами, и одновременно в глубине души отдавал должное отваге и выносливости экипажей, которые на этих неуклюжих судах пускались в открытое море.

Ему вспомнился «Черный гриф» — каперский корабль, когда-то принадлежавший Готлибу Шульцу. Тот был совсем такой же, как эти два, которые теперь везли припасы для Кальмара; может быть даже меньше. Командовал им Миколай Куна, пока в Эльблаге не спустили на воду «Зефир». «Черный гриф» был вооружен только несколькими шестифунтовыми октавами и двумя четвертькартаунами, а ведь ходил под Ревель, защищал Магнуса Датского от атак шведов в Озилии, и брал на абордаж шведские корабли!

Кароль Куна, тогда пятнадцати — или шестнадцатилетним юношей принимал участие в этих экспедициях под командой отца. Ян прекрасно помнил любимого брата. Он гордился им перед ровесниками, чистил ему серебряные пуговицы на моряцкой куртке и пряжки на сапогах, затаив дыхание слушал его рассказы о битвах и штормах, учился от него фехтованию на шпагах и владению топором, под его опекой взбирался на марсы, когда «Черный гриф» стоял в порту.

По счастью он не стал свидетелем его казни, хотя знал о ней и многократно её себе воображал. И Кароль оставался в его памяти полным жизни и энергии — таким, каким был дома и на палубе каперского когга: прямой и стройный, как молодой дубок, с милым юношеским лицом и уверенными ловкими движениями.

И тут, взглянув вдоль палубы на нос «Зефира», он увидел его под гротмачтой.

« — Мерещится», — подумал он, взволнованный до глубины души.

Протер глаза и глянул снова, но привидение не исчезало. Кароль Куна стоял посреди палубы в своей обычной позе, широко расставив длинные ноги, уперев руки в бедра, оттопырив локти. Он смотрел наверх, на розовеющие облака, которые ветер гнал к востоку, и на белых крикливых чаек, словно предсказывал по их полету погоду.

Это продолжалось с минуту, и Мартен боялся даже перевести дух, чтобы не вспугнуть видение. Наконец юноша обернулся, словно ощутив его напряженный взор, и направился прямо к нему.

Только тогда Ян осознал, что перед ним Стефан Грабинский. Глубоко вздохнув, он машинально расстегнул воротник кафтана, пережавший горло.

Не впервые замечал он это поразительное сходство между Стефаном и Каролем, но никогда ещё так глубоко не обманывался.

« — Может потому, что последнее время я его почти не видел,» — подумал он с ощущением какой-то вины и жалости.

Когда Стефан стал рядом, обнял его и прижал к себе в приливе сердечных чувств.

— Ты хорошо присматривал за «Зефиром», — тепло заметил Ян. — Никому другому я бы не решился его доверить.

— А я никому другому не хотел бы служить, — отозвался Грабинский, отвечая столь же крепким объятием.

Так они и замерли, сплетя руки, словно не находя слов выразить все переполнявшее их сердца.

— Мать велела передать тебе привет, — сказал Стефан. — Хотела поблагодарить тебя за все, но… — он вдруг умолк, чувствуя неловкость ситуации.

Мартен тут же его понял и устыдился. Будучи три дня совсем рядом, на Холендрах, он так и не нашел свободной минуты для Ядвиги; не зашел к ней, хоть прекрасно знал, где та живет. И она могла подумать, что он сознательно избегает встречи.

Когда-то, лет в двенадцать, своей ангельской красой она походила на образ святой Агнешки Салернской; сердце юного Янка Куны забилось тогда первой детской любовью и нашло взаимность. Но пути их разошлись, а через несколько лет Ядвига стала женой Яна из Грабин. Теперь она могла решить, что Мартен потому и не хочет её ни знать, ни видеть. Он же попросту забыл в суматохе, хоть не раз вспоминал её с милой грустью.

— Не хватило времени, чтобы с ней увидеться, хотя и очень хотелось, — соврал он. — Как только вернемся из Кальмара, ты меня к ней обязательно проводишь.

— Правда? — спросил Стефан, словно удивленный таким ответом.

Мартен взглянул ему в глаза и усмехнулся.

— Понимаешь, нам с ней есть что вспомнить…

— Она рада будет это услышать, — заметил Стефан, оглядел небосклон и добавил: — Пора, пожалуй зажигать огни.

— Стояночные, — уточнил Мартен, — не похоже, что мы сегодня выберемся за Хель. Командуй.

Его предвидения оправдались: в сгущавшейся тьме Герд Хайен направил «Сеп»в мелководный залив и первым бросил якорь, а за ним, немного ближе к берегу, стали на якоря оба когга, с «Давидом»и «Эммой» со стороны моря.

«Зефир» бросил якорь ещё правее, чтобы на всякий случай сохранить свободу маневра, после чего на мачтах засветились подтянутые наверх стояночные фонари.

ГЛАВА XIII.

Дальнейшее плавание польского конвоя от Хеля до Карлскроны заняло почти две недели. Потрепанные временем когги нещадно протекали и каждой вахте приходилось надрываться на помпах по крайней мере по два часа, чтобы удержать эти старые корыта на поверхности бушующего моря. Море плевалось пеной, как кипящее молоко, под темно-серым тяжелым покровом туч. Ветер день за днем дул с запада, пронизывающий до костей, упрямый и безжалостный. Не только плоскодонные когги, но и оба холька дрейфовали, теряясь в глубоких провалах между волнами, заливаемые водой, которая разгуливала между надстройками словно бурная горная река, срывая найтовы и устраивая бурные водовороты у порогов.

Люди, не привыкшие к условиям зимнего плавания, мерзли в промокшей одежде, теряли силы и заболевали. Невозможно было приготовить горячую пищу и соснуть хоть пару часов в сутки, потому что корабли и суда метались, как сумасшедшие, и матросам, лежа на койках, приходилось непрерывно держаться за что попало, чтобы не свалиться оттуда из-за невероятной качки.

Вскоре к этим физическим мучениям прибавились опасения по причине полной невозможности определить местоположение конвоя. Много дней и ночей не было видно ни солнца, ни звезд, ни какой-нибудь суши. Заплутавшие корабли все больше рассеивались и лишь «Зефир» ещё поддерживал какую-то связь между ними, чтобы шкиперы знали, что они не предоставлены самим себе.

На десятый день после выхода конвоя из Хеля шторм достиг своего предела. Оба протекавших грузовых судна лишились парусов и почти лежали на боку, растянув на наветренных бортах парусиновые заслоны, через которые поминутно переливались гривастые валы. За этими заслонами люди — скорее призраки, привязанные линями к мачтам и стучащие зубами — подползали к рычагам помп и качали их, сколько хватало дыхания, а вода заливала их по пояс, по грудь, выше голов… У них было только два выбора: качать в этой ледяной купели — или идти на дно.

И они качали. По четыре часа поочередно.

Потом тащились в кубрик, чтобы выжать промокшую одежду, натянуть на отощавшее тело влажное, ещё не просохшее тряпье, сброшенное предыдущей вахтой, и вновь ждать своей очереди у помп.

Немногим легче приходилось экипажам «Давида»и «Эммы». Последнюю шквал снес далеко на восток, а штормовые волны сорвали шлюпки и повредили кормовую надстройку, причем одно из размещенных там орудий сорвалось с лафета и принялось сокрушать все вокруг, давя и калеча людей, разбивая перегородки, уничтожая мебель и отделку капитанской каюты, пока не вылетело за борт сквозь пробитую обшивку борта.

«Сеп» держался лучше, но Герд Хайен не осмеливался вести его иначе, чем поставив носом к волне и ветру, чтобы противостоять дрейфу, избегая одновременно ужасной бортовой качки.

Лишь «Зефир» отважно противоборствовал ветру и волнам, кружа вокруг конвоя, разбросанного на пространстве в несколько миль вдоль и поперек, что наполняло гордостью его молодого кормчего. Стефан Грабинский переживал этот нескончаемый шторм в состоянии патетического возбуждения. Почти не сходил с палубы, чтобы не лишаться ни на миг вида бушевавшего моря и грозно нахмуренного неба. Борьба с обезумевшей стихией возбуждала его, как великолепное зрелище, где он был и зрителем, и актером не из последних. Ни за что на свете он не отказался бы от участия в этом приключении, которое, казалось, испытывает запас его духовных и физических сил. И чувствовал, что выходит из него победителем.

Дрожь, которая его пробирала, когда «Зефир» накренялся на поворотах так лихо, что ноки рей почти касались гривастых гребней волн, вызывалась не страхом, а восторгом кораблем и его командой. Ему доставляло огромную радость, что он сам, стоя за штурвалом, способен на такой маневр. А когда уверенным движением рулевого колеса направлял нос корабля на гребень рушащейся волны или в мгновение ока ловко избегал её коварного удара, на себе он чувствовал беспокойные взгляды молодых матросов, завербованных в Гданьске, замечал дружелюбные усмешки старых боцманов и полный одобрения взгляд Мартена. Он всегда был первым у шкотов и на вантах, хотя это и грозило быть смытым за борт во время безумных атак ветра и бушующих валов; вел за собой менее отважных, заставлял их бороться, смеялся над опасностью, с улыбкой шел туда, где отступали другие, и юношеский задор стучал в его сердце и висках, как вино.

Этот экстаз не оставлял его до конца десятидневного шторма. Только когда темной ночью ветер вдруг утих, к утру море несколько успокоилось и из-за разбегавшихся облаков выглянуло бледное декабрьское солнце, ощутил себя обессилившим и сонным. Мартен запретил ему показываться на палубе, пока сам не вызовет, и Стефан, рухнув как был в промокшей одежде на койку, проспал весь день до захода солнца.

Разбудил его Тессари, принеся миску парящего густого супа. Это была первая горячая пища с выхода из Хеля.

— Знаешь, куда нас загнало? — спросил тот, с трудом сдерживая явно докучавший ему кашель и присев на край влажной постели. — Почти к самой Дании! Мы дальше от Карлскроны, чем десять дней назад. Еще двое суток такого шторма, и весь конвой лежал бы на берегу.

Он опять захлебнулся кашлем, а Грабинский перестал есть и бросил на него благодарный взгляд.

— Но мы же не возвращаемся в Гданьск? — обеспокоенно спросил он.

— Нет, — покачал головой Цирюльник. — Правда, шкиперы «Давида»и «Эммы»с удовольствием вернулись бы в Крулевец или в Эльблаг, но венгерский ротмистр отучил их от этого намерения, а вид наших расчехленных орудий довершил дело. Правда, осуждать их трудно, — продолжал он. — А тем более экипажи тех дырявых скорлупок, которые мы эскортируем. Они там все вымокли, как селедки. Я и сам забыл, что такое сухая одежда, и только сейчас почувствовал себя скорее человеком, чем угрем. Да, — вдруг вспомнил он, — я и твои вещи тоже высушил. Сейчас их принесут с камбуза.

Стефан усмехнулся.

— Спасибо, амиго. Ты меня опекаешь, как родной брат.

Тессари поморщился. У него слегка кружилась голова, но такой эффект он приписывал действию нескольких глотков рома, которыми его угостил корабельный кок.

— Не слишком расчувствуйся, — буркнул он. — У Абеля тоже был брат.

— Это верно! — рассмеялся Грабинский. — Только тот совсем иначе выказывал ему свои чувства. Значит идем прямо на Карлскрону? — переспросил он.

Цирюльник кивнул.

— Ветер — чистый фордевинд, с юго-востока. Даже когги делают под ним до пяти узлов! Если ничего не случится, послезавтра будем в Карлскроне.

Грабинский поел и, стянув мокрую робу, переоделся в сухую, ещё хранившую тепло печи, потом пригладил волосы и вместе с Тессари вышел на палубу.

Сухой морозный ветер дул от прусского побережья. На востоке засияли первые звезды, а на противоположной стороне горизонта опускавшийся багровый щит солнца опирался на стальной край моря, словно задержанный в своем вечном движении массивным и неподатливым запором. Но всего через минуту в той стороне широко растеклось пурпурное зарево, и огромный, тяжелый, наполовину уже посеревший диск начал вдавливаться в стальную плоскость и наконец целиком в неё погрузился, оставив за собой только угасающее зарево, которое с пурпура перешло в багрянец, а потом растаяло во тьме.

Все больше звезд загоралось в вышине, все гуще темнело небо между ними, пока откуда-то, из-за литовских и курляндских боров не вынырнула ослепительно белая луна, вознеслась ввысь и вырвала из темноты на море серебряные паруса шести кораблей, бросая черные колышущиеся тени на раскачивавшиеся палубы. Восточный бриз постепенно усиливался и в конце концов стал настолько резок, словно дул прямо из заледеневших полярных краев.

Тессари закашлялся и на этот раз долго не мог справиться с приступом болезненного удушья.

— Ты простудился, — заметил Грабинский. — Колет в груди?

Цирюльник легкомысленно взмахнул рукой.

— Немного, — прохрипел он. — Этот наш кок так мне подгадил. Напоил горячей водой с ромом и примешал туда какую-то горькую мерзость. У меня до сих пор дерет в глотке, словно проглотил горсть крапивы с песком, и потею как мышь, ведь он вынул из своего рундука толстенную шерстяную рубаху и велел мне надеть. Никогда в жизни ничего подобного я не носил — и вот результат! Сейчас сниму, пока не задохнулся. Наверно у меня в голове помутилось — нечего было слушать его дурацкие советы.

— Похоже, что в голове у тебя до сих пор не прояснилось, — сказал Грабинский, видя, что Тессари собирается выполнить свои намерения. — Хрипишь ты, как упырь, которого щекочут пьяные ведьмы, но это не от рома и теплой рубахи. Ты болен; теперь мне пора тобой заняться. В наших краях с этим не шутят.

Тессари возмутился. Еще недоставало, чтобы с ним кто-то возился!

Но Стефан был суров и неумолим. Он зашел так далеко, что вынужден был напомнить о своей власти на «Зефире»и лично присмотрел за исполнением своих приказов. Вот таким образом Тессари — тоже впервые в жизни — был вынужден отлеживаться под слоем одеял, и причем не в боцманском кубрике, а в каюте шкипера на запасной койке, как джентльмен какой или вовсе сухопутная крыса, не имеющая ни малейшего понятия, как переносить холода и неудобства, как переломить болезненную усталость и собственную слабость, и как бороться со смертельной болезнью, не обременяя других хлопотами и не отнимая у них времени.

Он чувствовал себя униженным, задетым за живое, едва не оскорбленным. Поначалу пытался протестовать, но это ни к чему ни привело: сильнейшая горячка затуманила ему разум, казалось, голова вот-вот расколется, кровь стучала в висках, то пробирал озноб, то снова заливал пот, после которых он лишался сил, словно осенняя муха.

И Цирюльник сдался. Позволял себя кормить и поить, и терпеливо переносил растирание плеч и груди скипидаром, причем процедурой этой занимался сам главный боцман Томаш Поцеха. По счастью на «Зефире» не было других лекарств, а средство, примененное поваром, оказалось невинной смесью мяты с перцем. Потому существовали некие шансы справиться с болезнью и Цирюльник наверняка быстро бы встал на ноги, если бы не драматические обстоятельства, которые склонили его к поступкам, по меньшей мере не рекомендующимся больному воспалением легких.

Двадцатого декабря конвой при помощи датских лоцманов счастливо миновал многочисленные островки, окружавшие Карлскрону с юга, и причалил к каменной набережной порта. Пан Бекеш собрался задержаться тут на два-три дня, чтобы исправить повреждения, понесенные во время плавания, и получил на то согласие коменданта крепости, вице-адмирала Лауридсена. От него же он узнал, что слабый гарнизон Кальмара продолжает мужественно обороняться, хотя его командир, Ян Спарре, не имея достаточно солдат для защиты стен и шанцев, вынужден был отступить из города в замок. Несмотря на это шведам не удалось продвинуться вперед, и город ими не был занят, поскольку над тем господствовали крепостные орудия. У Спарре было в достатке ядер и пороха; ему недоставало только провианта и солдат, которых осталось не больше сотни против двух тысяч пехоты и конницы Кароля Карлсона Гилленхельма, родного сына герцога Зюдерманского.

К несчастью Бекеш только в небольшой степени мог подкрепить людьми мужественный гарнизон. Правда, отправляясь из Гданьска, он имел на борту трех кораблей около ста пятидесяти наемников — немцев и швейцарцев, а также горстку шведов, которые поклялись быть сторонниками истинного короля, но в первую же ночь стоянки в Карлскроне все эти «верноподданные Зигмунта» сбежали вместе со своим предводителем, неким Форатом, который заодно уговорил перейти на сторону Гилленхельма большинство наемников, пообещав им двойное жалование. Так что осталось всего с полсотни неподкупных да ещё несколько поляков-добровольцев.

Впрочем, бегство предателей имело и свою хорошую сторону: ведь Карлсон наверняка узнал от них о прибытии конвоя к пограничным со Швецией датским берегам, и разумеется, уже стягивал свои корабли к Кальмару, запирая южную часть пролива, как и рассчитывали Мартен и Бекеш, составляя план действий.

По данным, которые получил Лауридсен, шведский флот адмирала Столпе состоял из трех больших кораблей, нескольких шестидесятилаштовых краеров и точно неизвестного количества балингеров, именуемых тут пинками или эспиньями. По мнению датского вице-адмирала этого было более чем достаточно, чтобы воспрепятствовать польскому конвою проникнуть вглубь пролива и пробиться к Кальмару.

У порывистого Бекеша, услышавшего это мнение, высказанное бесстрастно, и даже скорее дружелюбно, с языка едва не сорвалось, что ведь Столпе придется сторожить оба входа в Кальмарский пролив, но Мартен вовремя остановил его многозначительным взглядом.

— Когда план битвы известен слишком многим, это не способствует успеху, — предостерегающе шепнул Ян. — Но из того, что наговорил тут датчанин, ясно следует, что план наш неплох.

— Почему же это? — спросил Бекеш.

— Потому, что Столпе тоже не придет в голову запереть северную часть пролива, как не пришло это в голову Лауридсену. Он оставит там только небольшой отряд, как мы и предвидели. И уже мое дело, чтобы шведы никак не смогли его использовать.

Ротмистр признательно взглянул на него.

— Если мы с божьей помощью доберемся на помощь Спарре, это будет главным образом вашей заслугой, — сказал он. — Можете мне поверить, что Их королевское величество милостивый наш государь от меня об этом узнает.

В преддверьи Рождества Господня наступила оттепель. День был туманным, легкий ветер дул с юго-запада, почти не поднимая волны, перламутровое море с шелковистыми ласковыми бликами лежало гладким и тихим, незаметно сливаясь с пепельным небом, на котором низко висящее утреннее солнце проступало светлым размазанным пятном.

«Зефир», подобрав паруса, медленно скользил за двумя шлюпками на коротком буксире. Силуэты островов и островков, рассеянных между Роннеби и Торхамнсюдде, выныривали из мглы как темные духи, стоящие на страже залива, и так же бесследно исчезали. В воздухе плыл запах елового дыма из рыбных коптилен; издалека, словно через слой мягкой ткани, доносился приглушенный собачий лай, которому вторили при каждом движении весел короткие монотонные скрипы уключин.

Когда корма корабля впритирку миновала последний мысок, раздались окрики и команды, лоцманы отдали буксир, шлюпки ушли влево, к высокому берегу, «Зефир» медленно проплыл мимо них, и оказавшись в открытом море, тут же поднял паруса.

Мартен, отдав последнюю команду « — Так держать!»с облегчением перевел дух. Лучших условий для плавания нельзя было и желать. Туманная погода как нельзя лучше отвечала его намерениям: оставляла ему достаточное поле зрения, и вместе с тем скрывала корабль от взглядов нежелательных случайных наблюдателей. Если повезет, «Зефир» должен за десять часов миновать остров Оланд с востока и в наступившей темноте войти с севера в Кальмарский пролив, никем не замеченным.

Только таким образом можно было застать врасплох главные шведские силы, собранные в районе Кальмара, и взять их под перекрестный огонь, одновременной атакой по фронту «Сепа»,»Давида»и «Эммы», — с юга, и «Зефира» — с тыла, с севера.

Это было ясно и просто. И все-таки Мартену пришлось немало потрудиться, чтобы склонить Герда Хайена и капитанов обоих хольков к согласию на одновременное начало действий. Даже Бекеш долго колебался, прежде чем стал на его сторону.

Причиной этих колебаний были приближающиеся праздники. По мнению шкиперов, не подобало сражаться и проливать кровь в сочельник. Они хотели подождать до двадцать седьмого декабря, и ротмистр, казалось, разделял их сомнения.

Но Мартен упирался. Сочельник не был праздником, а оттепель и туман могли быстро миновать, подвергая всю затею опасности провала, зато в случае успеха они успели бы к торжественной службе в крепостной церкви Кальмара.

Его аргументы, и даже угрозы, что начнет в одиночку, наконец взяли верх и после согласования всех деталей, сигналов и времени начала битвы, «Зефир» поднял якорь, чтобы якобы вернуться в Гданьск за подкреплением, как объяснили датским лоцманам.

В действительности только очень недолго он плыл на восток, после чего, миновав траверз Седра Удде, свернул на северо-восток и перебрасопив реи на фордевинд, тихо как призрак двинулся меньше чем в трех милях от берегов Оланда.

Сразу после захода солнца они обогнули северный мыс острова, под зарифленными парусами вошли в пролив и, пользуясь вечерним бризом, до поздней ночи лавировали почти в слепую в направлении Кальмара, чтобы наконец бросить якоря в какой-то маленькой бухточке с крутыми берегами, поросшими сосновым лесом.

Светало медленно, рассвет запаздывал, словно солнце увязло во мгле, которая за зимнюю ночь загустела и зависла над проливом тяжким слоем. Ленивые порывы ветра, словно сонные вздохи земли, раз за разом вздымали её, и тогда можно было на краткий миг разглядеть крутые, темные и таинственные берега, глядящиеся в спокойные воды бухточки, и её узкий выход, открытый к юго-западу. Высокие сосны и ели росли по обе стороны, взбираясь по обрывистым склонам вверх, а туман скрывал их вершины наподобие огромного волнистого балдахина из серого развевающегося газа. Дальше, за этими темно-зелеными распахнутыми воротами ничего видно не было. Могло показаться, что за минувшую ночь весь мир растворился и исчез, и только крошечный ободок земли, обрамлявший зеркало темной воды, остался нетронутым среди наплывавшего отовсюду тумана. Зеленые ворота никуда не вели, разве что в некую бездонную пустоту, тянувшуюся в бесконечность…

Мартен смотрел туда, как зачарованный, пока новая волна тумана с изморосью не скрыла их от его взора. Глубоко втянул в грудь влажный воздух, пропитанный соленым запахом моря и легким ароматом смолы.

« — Становлюсь суеверен, как старая баба, — раздраженно подумал он. — Это всего лишь туман и деревья!».

Оглянулся на Грабинского, стоявшего за ним в ожидании распоряжений.

— Медленно подтянемся на якорной цепи, — вполголоса бросил он. — Потом спустим шлюпку. Возьмешь несколько человек и малый запасной якорь на канате. Завезешь его дальше линии берега и там бросишь в подходящем месте, так чтобы мы могли выйти в пролив, к нему подтягиваясь.

— Понимаю, — кивнул Стефан.

Мартен смотрел на него странно рассеянным взглядом, словно ещё не вполне уверившись в верности своих распоряжений.

— Нельзя рисковать выходить под парусами, — буркнул он наполовину про себя. — Тут наверняка есть какие-то местные течения, о которых я ничего не знаю. В этом дьявольском тумане трудно ориентироваться, а ветер ещё не установился. Да, нужно оказаться в проливе как можно дальше от берега, прежде чем поставим паруса. Может, за это время немного разойдется.

Грабинский не был уверен, счесть ли эту реплику приказом к действию. Он привык к коротким командам без всяких комментариев.

— Начинаем? — спросил он, когда Мартен умолк, и не получив ответа, взглянул вначале на него, а потом на выход из бухты, куда всматривался Ян, нахмурив брови.

Ничего особенного он там не увидел. Ползущий над водой холодный и мокрый туман быстро рассеивался под напором какого-то резкого порыва ветра, открывая оба берега овальной бухты. Серый клубящийся туман поднимался все выше, зацепился за верхушки огромных стволов и повис на них, пока новый порыв ветра не прогнал его оттуда дальше.

Мартен, казалось, только того и ждал, ибо вдруг снова обратился к своему кормчему.

— Начинайте. Поцеха проследит за кабестаном, а Ворст приготовит шлюпку. Постарайтесь потише. Мы не дальше трех миль от Кальмара; тут могут крутиться балингеры Столпе.

Грабинский кинулся на бак, к главному боцману, ждавшему там, а Мартен встал за плечами Клопса у штурвала. Скоро стал слышен приглушенный, напоминающее монотонное воркование голубей рокот цепи, навиваемой на вал лебедки, и «Зефир» начал медленно продвигаться вперед, к середине бухты, где лежал якорь.

Стефан, распластавшись на самом краю носовой надстройки, смотрел вниз. Продолговатые железные звенья поднимались из воды одно за другим, роняя светлые капли, все дальше и дальше перед носом корабля, который плыл следом за ними, а потом ползли наискосок вверх, с легким скрежетом исчезая в отверстии клюза. Когда «Зефир» покрыл таким образом около двадцати саженей, Грабинский дал знак рукой и кабестан остановился, а цепь повисла вертикально. Теперь корабль двигался по инерции, но постепенно замедлял ход, пока его движение вперед не стало почти незаметным.

— Давай! — скомандовал Грабинский, покрутив поднятой ладонью.

Заскрипел кабестан. Теперь он шел легко, ибо цепь лежала на дне. Только через минуту она дернулась и натянулась.

— Стоп! — скомандовал вполголоса Грабинский. — Хватит.

Вскочив на ноги, он помчался обратно на шкафут, где Броер Ворст приготовил шлюпку с огромной бухтой каната и запасным якорем, привязанным к его концу, в то время как другой протянули через шпигат и закрепили на валу ручной лебедки для подъема рангоута.

— Поторапливайтесь, — бросил Мартен. — Вашего возвращения мы ждать не будем; начнем выбирать канат, как только увидим, что вы поворачиваете назад. По дороге возьмем шлюпку на буксир, а на палубу поднимем её потом, в проливе.

— Понимаю, — кивнул Грабинский, садясь на руль.

Ворст уже спускал шлюпку. Скоро плоское дно шлепнуло о воду, и шесть гребцов по очереди соскользнули в неё по канату.

Длинные весла прогнулись дугой и вспенили воду. Канат начал раскручиваться и сползать с кормы в такт их ритмичным движениям. Шлюпка рвалась вперед, оставляя за собой два ряда мелких водоворотов, расходящихся в обе стороны, и белесую не тонущую полосу между ними. Вскоре она оказалась у выхода из бухты, уже едва видная во мгле. Потом её силуэт затерялся и исчез совсем.

Мартен все ещё стоял за плечами Клопса, не отрывая взгляда от того места, где рассчитывал заметить возвращающуюся шлюпку. Слишком долго все тянулось и он уже терял терпение. В тишине, охватившей одинокий корабль посреди залива, слышен был только легкий скрежет цепи, трущейся о борт возле клюза, да несущийся из кормовой надстройки грудной кашель Тессари. Люди у кабестана и лебедки, у закрепленных брасов, у фалов и шкотов, молчали, застыв в ожидании. Герман Штауфль и Броер Ворст, каждый при своей вахте, а также Перси Барнс, заменявший Цирюльника, переглядывались, готовые при первых словах команды раскрепить лини и тали, поставить паруса, перебрасопить реи. Томаш Поцеха следил за свисающим из шпигата манильским канатом, который плавными извивами распрямлялся в воде. Неприметное течение сносило его вправо, пока на поверхности бухты не образовалась длинная плавная дуга между носом «Зефира»и выходом в пролив, где исчезла в тумане шлюпка под командой Грабинского.

Все напряженно прислушивались, не донесется ли оттуда какой-то шум либо знакомый скрип уключин и плеск весел.

Но ничто не нарушало тишины, и могло казаться, что никаких громких звуков здесь просто не может быть.

Шлюпка исчезла и не возвращалась, словно её поглотила какая-то бездна, разверзшаяся за зелеными воротами выхода в пролив.

Мартен терял терпение. Ему пришло в голову, что Грабинский попросту неверно понял его приказания и ждет в проливе вместо того, чтобы возвращаться. Ян велел выбрать до отказа цепь и поднять якорь, а потом медленно подтягиваться на канате. Если его замысел был верен, тот должен держать.

Поцеха выполнил его команды быстро и ловко. Якорь встал, пошел вверх, под клюз, а потом четверо матросов начали проворачивать шестерни лебедки, на которую медленно, виток за витком накручивался истекающий водой манильский канат.

— Держит, — буркнул Поцеха, глядя на морщинки, побежавшие от бортов и кормы корабля, и дал знак, что можно прибавить обороты. Канат напрягся, задрожал, морща поверхность воды, и «Зефир» тронулся вперед, прямо к выходу в пролив.

Все это происходило почти в полной тишине, сопровождаемое только слабыми отзвуками, приглушаемыми туманом, как толстым слоем ваты. Тишина даже не дрогнула, не замечая их возни меж крутых берегов.

И тут её пронизал далекий крик, а вслед за ним короткий резкий шум и вдруг один за другим — два выстрела.

Дрожь пробежала по спинам матросов, а Мартен громко выругался.

« — Наткнулись на шведов,» — подумал он.

— Живее! — крикнул он. — Крутите поживее!

Но торопить не было нужды: лебедку крутили как сумасшедшие, корабль ускорял ход и уже миновал устье бухты.

— Если не успеем поднять якорь, рубите канат! — приказал Мартен. — Бросайте его Грабинскому, как только появится возможность.

Оглянувшись на Томаша Поцеху, Ян как обычно убедился, что главный боцман сам знает, что делать, его пушкари и канониры уже бежали к орудиям.

Тем временем шум в теснине стих; выстрелов больше не было слышно, что Мартену показалось странным.

« — Не потопили же они шлюпку парой выстрелов из мушкетов, или пусть даже из картечниц! — думал он. — Может, наши сумели ускользнуть в этом проклятом тумане…».

Почти в тот же миг увидел шлюпку прямо перед носом «Зефира»и принял чуть влево, чтобы разойтись с ней правым бортом.

— Перси, внимание! — крикнул он. — Шлюпка!

Славн тоже заметил шлюпку, которая теперь притормозила и развернулась на месте, чтобы поравнявшись с кораблем на ходу принять буксир. Гребцы ждали, пригнувшись вперед, готовые вспенить воду веслами. По громкой команде Грабинского рванули раз и два, не давая себя опередить. Славн замахнулся и бросил им тонкий линь, а юнга, сидевший на носу, подхватил его на лету и накрутил на крюк на форштевне.

— Якорь в полукабельтове прямо перед вами! — прокричал Грабинский.

— Кто в вас стрелял? — нетерпеливо перебил его Мартен.

Стефан уже взбирался по толстому канату, который подали с кормы.

— Какой-то маленький краер, — ответил он, переводя дух на палубе. — Хотели задержать. Наткнулись на нас в тумане совершенно неожиданно, и уже миновав шлюпку, подняли крик, а потом дважды пальнули почти вслепую, потому что мы уже исчезли из виду.

— Якорь уже совсем близко! — крикнул он, повернувшись к матросам у кабестана.

— Я начеку! — успокоил его Штауфль.

— В какую сторону плыл краер? — спросил Мартен.

— На юг, — ответил Грабинский. — Им пришлось лавировать и они как раз меняли галс, очень круто к ветру. Во всяком случае я не видел, чтобы они развернулись.

Мартен огляделся. Плавание в таком тумане уже само по себе было слишком рискованно. Его к тому же затруднял хотя и слабый, но неблагоприятный юго-западный ветер и близость берегов в узком проливе. Здравый смысл подсказывал в таких условиях стоять на якоре, пока видимость не улучшится. Но это могло продолжаться с одинаковым успехом и час, и несколько часов, к тому же в пятнадцати или двадцати милях дальше к югу в сторону Хане и Седра Удде, туман не мог быть столь густым и — что ещё важнее — корабли пана Бекеша наверняка давно уже вышли в море.

« — Может они уже приближаются к Кальмару? — думал Мартен. — И с минуты на минуту наткнутся на главные силы Столпе?».

Он велел поставить паруса и держать курс поперек пролива, наискось к противоположному берегу, под которым намеревался выполнить поворот и лечь на противоположный галс. Отправил на бак ещё двух матросов, чтобы те вовремя разглядели сушу и предупредили о её приближении.

Сейчас он не слишком волновался по поводу тревоги, вызванной выстрелами с патрульного крайера. Его шкипер не мог разглядеть «Зефир»и наверняка не понял, что за шлюпку обстрелял. Если даже и доложит об этом адмиралу Столпе, или капитану какого-то из линейных кораблей, вероятно патрулирующих вблизи Кальмара, известие это вызовет в худшем случае некоторое недоумение и замешательство, но наверняка не склонит шведов покинуть якорные стоянки и заняться розысками неопознанной шлюпки. Обстановка затрудняла действия как одной, так и другой стороны. Столпе рассчитывал на появление конвоя с юга, так что мог в конце концов послать для игры в кошки-мышки на север какие-нибудь вспомогательные пинки, без особой надежды найти подозрительную шлюпку.

« — Если удастся перехватить хоть одну, вот мне будут и проводники,» — подумал Мартен.

— Э-гей! — раздался протяжный крик с носа. — Берег! Три кабельтовых по носу берег!

Темный низкий берег проступал в тумане, — намного раньше, чем можно было рассчитывать, и у Мартена промелькнула мысль, что «Зефир» находится гораздо ближе к Кальмару, чем он полагал, ибо судя по всему пролив сужался именно здесь.

Белесый туман, клубившийся прямо по курсу корабля, уносился под напором ветра, но дальше влево, над самой поверхностью воды, разливалась густая бесформенная молочная пелена, непроницаемая для взгляда.

« — Может быть, развеется, пока мы сменим галс, — думал Мартен, тянувший с командой к повороту. — Если мы действительно так близко от Кальмара, где-то тут неподалеку должен быть чертовски коварный мысок, торчащий почти перпендикулярно береговой линии. Еще не хватало на него нарваться… Что за проклятый туман! Если теперь перебрасопить реи, влипнем прямо в эту мерзость, она ослепит нас окончательно, и кто знает, не тут ли тот мысок?.. Пройдем или не пройдем? Эх, все бы отдал за порыв свежего бриза!».

Но бриза не было. Напротив: ветер стих почти совершенно, берег приближался, а толстый вал тумана стоял на месте, словно собираясь стать свидетелем решения капитана и сам его провоцируя.

Выбора у Мартена не было; он мог лишь тянуть до последнего в надежде на спасительный порыв ветра.

— Э-гей, впереди берег! — надрывался на носу матрос срывавшимся от возбуждения голосом. — Один кабельтов до берега!

« — Максимум через минуту придется поворачивать, — думал Мартен. — Тут всюду достаточно глубоко, и насколько я помню, нет рифов. Но если эта стена тумана стоит над мысом… Ба, так или иначе придется в неё входить. При таком ветре не удастся повернуть на фордевинд, так что придется рассчитывать только на удачу.».

— К повороту стоять! — скомандовал он обычным спокойным тоном.

— Полкабельтова до берега! — орал с носа перепуганный моряк. — Полкабельтова!!

Его тут же заглушили команды и свистки старших боцманов. Топот ног раздался на палубе, брасы заскрипели в блоках, реи развернулись вокруг мачт, и «Зефир» неспешно повернулся влево, всего на расстоянии броска камнем от берега, после чего его слегка напрягшиеся паруса стали расплываться в непроницаемой мгле, которая постепенно закрывала их сверху вниз, пока не затопила носовую палубу и не окутала весь корабль от носа до кормы.

Почти в тот же миг гущу белого тумана озарило двойной багровой вспышкой, долгий басовитый грохот сотряс воздух, целая стая картечи с дьявольским визгом пролетела за кормой корабля и рассыпалась где-то под самым берегом.

Через десять секунд Поцеха ответил с правого борта залпом в то место, с которого — как ему казалось — прилетел этот поток огня и свинца. Одновременно со стороны суши сорвался первый порыв долгожданного бриза и приоткрыл заслону тумана, смешанного с дымом. Большая четырехмачтовая каравелла с двумя орудийными палубами приближалась по ветру, пересекая курс «Зефира». В её кормовой надстройке видна была свежая пробоина, явно от удачно пущенного ядра.

ГЛАВА XIV.

«Зефир» оборонялся. Его команда, изрядно поредевшая под убийственным огнем картечниц и мушкетов адмиральской каравеллы «Вестерос», героически противостояла непрестанно возобновляемым штурмам шведской морской пехоты, которую Столпе бросал в атаку через борта сцепившихся кораблей, и Мартен прекрасно отдавал себе отчет, чем это кончится, если корабли Бекеша максимум через полчаса не придут на помощь.

Он призывал свою команду к стойкости, поднимал их боевой дух, стоя под пулями и с рапирой в руке возглавляя отчаянные вылазки из-под прикрытия надстройки на открытую палубу, которую раз за разом заливали волны шведских солдат, но сам уже терял надежду: Бекеш не появлялся. Наверно осторожный Герд Хайен объяснил ему, что «Зефир» тоже не решится на слишком рискованное плавание в проливе, затянутом мглой, и что пока та не рассеется, нужно воздержаться с началом боевых действий.

Правда, туман изрядно поредел, но если даже конвой уже миновал Седра Удде, все равно его не стоило ждать ещё пару часов. Тем временем могучий гром орудийных залпов и густой оружейный огонь должен был насторожить шведские корабли, сторожащие вход в Кальмарский залив в неполных трех милях дальше к югу и привлечь сюда как минимум один из них. Это означало бы окончательный конец «Зефира», да быть может и крах всей экспедиции.

« — Нет, такого я никогда не допущу,» — подумал Мартен.

Он знал, что сумеет решиться на последний отчаянный поступок, который однако обеспечит Бекешу победу. У него хватало пороха, чтобы «Зефир» взлетел на воздух, уничтожив и корабль, сцепленный с ним борт к борту.

Казалось, миг принятия столь самоубийственного решения приближается: бросив взгляд на юг после отражения очередной атаки шведов, он вдали заметил едва видные в тумане силуэты двух кораблей. С первого же взгляда Ян распознал в них шведские линейные галеоны, и последняя надежда в его неустрашимом сердце угасла. Конец неумолимо приближался. Нужно было, однако, приготовить губительный сюрприз для адмирала Столпе.

Ян решил доверить эту задачу главному боцману. Оглянулся, где он, и заметив его укрывшимся за основание фокмачты, дал знак, что хочет с ним поговорить.

Томаш Поцеха, покинув разряженные и бесполезные в такой обстановке орудия, уже давно во главе своих канониров, вооруженных мушкетами, прикрывал их со стороны носовой надстройки. Теперь он и сам разглядел шведские галеоны, под всеми парусами летящие по ветру, и впервые всерьез обеспокоился. Такого оборота дела он не ожидал; по простоте душевной Поцеха до сих пор неколебимо верил в тактический гений Мартена, в его непогрешимость и воинское счастье, свидетелем которого был уже четверть века. Да, он рассчитывал увидеть в той стороне паруса и мачты, но никак не ожидал, что те окажутся шведскими. Однако так и вышло! У него не оставалось ни малейших сомнений…

Заметив, что его зовет Мартен, боцман отдал мушкет ближайшему матросу и, выждав подходящий момент, сразу после внезапного затишья в беспорядочной пальбе, бегом пустился в сторону кормы. Не раз то справа, то слева слышал он короткий и пронзительный свист пуль, едва его не задевавших, но невредимым добрался до трапа, взлетел по крутым ступеням наверх и уже почти успел укрыться за стеной рулевой рубки, когда ощутил один за другим словно два удара тяжелой железной палкой в бок и плечо. Правда, Поцеха не упал, но от пронзившей его грудь жестокой боли замер на мгновенье, и нащупав под рукой опору — полированную рукоятку штурвала, невольно оглянулся. Это его погубило. Следующая пуля пронзила ему горло и раздробила позвоночник. На краткий миг палуба, мачты, небо и море бешено завертелись в его меркнущих глазах. А потом он рухнул навзничь у ног своего онемевшего от жалости капитана.

Мартен второй раз в жизни оказался перед лицом смерти любимого и близкого человека во время битвы, которой поневоле должен был продолжать руководить. В семнадцать лет он потерял отца, который пал с разможженной головой, когда ядро сорвало рею в битве у юго-западного побережья Англии, поблизости от мыса Норт Фарленд.

И сегодня, как тогда, нечеловеческим усилием воли сумел он одолеть пронзительную боль утраты. Как тогда, так и теперь — в таких похожих обстоятельствах — не впал в отчаяние.

Но на этот раз задача перед ним была ещё труднее, и притом нужно было встряхнуть Грабинского, вырвать его из остолбенения и ужаса и вдохновить на роль, которую ему пришлось назначить, заглушив голос собственного сердца.

— Не время плакать, — сказал Ян, тряхнув парня за плечо. — Осталось слишком мало времени, так что слушай меня внимательно. У нас есть два выхода: либо сдаться, либо погибнуть. Пока я жив, белого флага не вывешу. Ни за что не отдам «Зефир» шведам. Даже ценой жизни. Если удастся отразить штурм, к которому они опять готовятся, хочу сразу после этого воспользоваться замешательством, обрубить лини и абордажные крючья, выпутать реи и ванты из их такелажа и разделить корабли так, чтобы можно было отойти вперед, развернуться и дать залп левым бортом. Если ничего не получится, прежде чем любой из подходящих галеонов разнесет нас своими ядрами или навалится на «Зефир», чтобы взять его на абордаж с другого борта, приказываю тебе заложить фитиль под бочки с порохом и поджечь его. Подходящий момент выберешь сам, чтобы взрыв мог уничтожить и каравеллу, и корабль, пришедший к ней на помощь. Не думаю, чтобы капитаны галеонов отважились стрелять по нам из пушек, пока мы сцеплены с «Вестерос», — пояснил он. — Их ядра могут поразить свой корабль и его команду. И потому мне кажется, что они скорее решатся на абордаж с двух бортов одновременно. Тогда ты ещё сможешь стрелять.

Стефан слушал его молча, до глубины души проникшись драматизмом ситуации, смысл которой лишь теперь дошел до его сознания. Вокруг свистели пули, осколки стекол рулевой рубки с дребезгом вылетали на палубу, крик и стоны возносились и опадали как волна, грохот мушкетов и аркебуз заглушал отдельные слова, дым плыл густыми клубами в воздухе, пропитанном серой и порохом.

— Могу дать тебе в помощь только двух пушкарей, — поспешно добавил Мартен. — Остальные мне нужны будут здесь. Если что-то получится, пришлю всех остальных, чтобы обслужить всю батарею.

Он взглянул Стефану прямо в глаза.

— Рассчитываю на тебя, как на себя самого. Помни: пока я жив, «Зефир» не сдастся; если я погибну, поступай как знаешь.

— Я — как ты, — ответил Стефан, и Мартен стиснул его в объятиях.

Леонардо Тессари, прозванный Цирюльником, напрасно силился выбраться из каюты, которую несколько дней делил с Грабинским, потому что Стефан, уходя, как обычно опустил железную щеколду, чтобы двери не распахивались и не хлопали при качке корабля. Он беспокоился о спокойствии больного и никому не доверял ухода за приятелем, делая исключение только для Томаша Поцехи, который каждый день утром и вечером заглядывал к Цирюльнику, чтобы растереть того скипидаром.

Этого незаменимого средства от всех проблем с легкими было в кабельгате «Зефира»в достатке, поскольку пользовались им для растирания и разведения масляных красок. В каюте шкипера стояла теперь большая банка, из которой доносился острый живичный, а по мнению главного боцмана — укрепляющий здоровье запах.

Двери не поддавались; Тессари был слишком ослаблен горячкой, чтобы их выломать. После нескольких бесплодных попыток он почувствовал ужасное головокружение и присел, проклиная свое бессилие. Начался приступ болезненного, разрывающего грудь кашля; давился им он долго, не в силах перевести дух, а тупая мучительная боль разрывала череп.

Когда наконец Цирюльник немного успокоился, на палубе опять поднялся шум и вспыхнула торопливая и беспорядочная мушкетная пальба, которая вместе с орудийным залпом пробудила его ото сна. И теперь он содрогался в горячечном ознобе и бессильном гневе, что его заперли здесь, когда снаружи шел бой.

Он догадывался, как складывается ситуация, хоть немногое мог видеть через окно каюты, которое распахнул, не обращая внимания на пронизывающий холод и сырость. Напротив его окна, всего в нескольких локтях, раз за разом сталкиваясь с кормой «Зефира», колыхалась корма шведской каравеллы с её названием — «Вестерос», составленным из бронзовых букв. Она нависала могучей надстройкой, в которой виднелась свежая пробоина от прицельного орудийного залпа. Ядро влетело туда в упор и наверняка произвело немалые опустошения, но к сожалению не вызвало пожара.

Пожара?

При этой мысли Тессари содрогнулся, словно впервые осознав её значение. Вспыхни на шведском корабле пожар, Мартен наверняка не преминул бы воспользоваться такой оказией. Видимо, сам он не мог добраться до пробоины, или не заметил такой возможности.

«Вестерос» был втрое больше «Зефира». На нем была многочисленная команда и мощное вооружение. Он обладал подавляющим преимуществом и несомненно атаковал неожиданно, раз Мартену пришлось принять неравный бой, лишившись свободы маневра и обреченный только на отчаянную оборону.

Тессари всегда действовал столь же быстро, как и думал. Но на этот раз он едва волочил ноги. Неверным шагом подойдя к окну, он выглянул наружу. Между ним и разбитой надстройкой «Вестерос» то расширялась, то сужалась пропасть ярдов в десять-двенадцать, на дне которой поблескивала взбаламученная вода. За кормой «Зефира» дрейфовала забытая шлюпка со сложенными веслами. Пеньковый буксирный канат, накрученный на крюк у её носа, слегка покачивался, дугой свисая с палубы корабля в нескольких футах ниже окна каюты.

Цирюльник высунулся, чтобы подхватить его, но не дотянулся. Снова безумно закружилась голова, но он не сдался — ждал момента, когда лодка ткнется носом в борт «Зефира», тяня за собой канат, и возобновил попытку. На этот раз удачно. Зажав его в руке, выбирал дюйм за дюймом, пока не почувствовал сопротивления. Потянулся за ножом, отрезал так низко, как только мог, и стал завязывать петлю на конце.

Он спешил, подгоняемый громом выстрелов, криками и воплями шведских пехотинцев, которые снова пошли на штурм. Руки его тряслись, но он сумел затянуть петлю и, высунувшись в окно, забросил её на конец перебитой балки, торчащей из пробоины в надстройке.

Главное было сделано: теперь он мог добраться туда по этому обезьяньему мосту, лишь бы хватило сил преодолеть расстояние, разделявшее корабли. Были все шансы, что никто не заметит его отчаянной затеи. Разбитая надстройка каравеллы казалась опустевшей. Схватка шла дальше, главной её ареной стали средняя и носовая палуба «Зефира», вплотную прилегавшие к пузатому корпусу «Вестерос».

Тессари уже перебросил ногу через оконную раму, когда ему пришло в голову, что оказавшись на борту неприятеля, он вряд ли быстро подожжет корабль одним кресалом. И вовремя припомнил, что под рукой есть банка скипидара. Попробовал её поднять, но та показалась ему слишком тяжелой. Она была почти полна. И с ней ему не справиться, не удержать на веревке, даже привязав к поясу. Немного подумав, Цирюльник принялся разыскивать какую-нибудь тряпку, чтобы подвесить банку на канат и подтянуть на ту сторону, когда переберется сам. Под руки ничего не попадалось, тогда в безумной спешке, помогая себе ножом и зубами, он распорол на полосы простыню из тонкого льняного полотна, связал их концами, потом подвесил жестянку на канат и через её ушко протянул импровизированный шнур.

Это стоило ему немалых усилий, и заняло уйму времени. Но отдых он себе позволить не мог. Инстинктивно чувствовал, что за стенами каюты разыгрывается едва ли не последний акт упорной обороны. Сердце колотилось у него как бешеное, струи пота заливали лицо и текли по груди, кровь стучала в висках, а сквозь болезненный шум в ушах до него долетали отзвуки схватки, крики, лязг оружия, грохот выстрелов, проклятия и стоны раненых.

Но на них Тессари уже не обращал внимания. Уцепившись за линь и перебросив на него ноги, он полз над пропастью между кормой «Зефира»и каравеллой, продвигаясь фут за футом, стиснув зубы, страшным усилием воли распрямляя онемелые плечи. Над собой он видел только однотонное серое небо, перечеркнутое колышущимся канатом, с которого он свисал спиной вниз, как несчастный жук в паутине.

Добравшись до середины каната, он задрал голову, чтобы взглянуть, сколько ещё осталось. Перебитая балка выступала на фоне темного провала высоко наверху, гораздо выше, чем он надеялся. Свободно висевший канат теперь провис под его тяжестью, образовав тупой угол, в вершине которого он находился. И в довершение неприятностей от натяжения каната корабли медленно стали сближаться, и угол становился все острее.

Цирюльник на миг усомнился, удастся ли ему когда-нибудь преодолеть такое препятствие. Вперед он мог продвигаться лишь очень медленно, и каждое очередное усилие вызывало судорогу в мышцах плеч и бедер. Он с трудом разгибал пальцы, немевшие от холода, а когда снова сжимал их на несколько дюймов дальше, порою терял надежду удержаться, ибо канат выскальзывал из израненных ладоней.

В конце концов, однако, он добрался до края пробоины в надстройке и, собрав остатки сил, сумел туда взобраться.

Кожа на его руках была содрана, ногти обломаны и окровавлены, он истекал потом и одновременно дрожал от холода. Но зато распирала гордость, что он нашел силы и одолел собственную слабость. Теперь оставшееся представлялось легким и простым.

Тессари заглянул во тьму. Как он и предвидел, там царил хаос и разрушение от двадцатичетырехфунтового ядра из полукартауна. Разбитые переборки зияли черными проемами среди свежих обломков и щепок, отщепленных от сосновых балок и досок, разбитая посуда завалила пол, какие-то окровавленные лохмотья свисали с разбитой койки.

« — Это прекрасно будет гореть,» — подумал Тессари.

Он вынул из-за пазухи конец полотняного шнура и перетянул к себе банку со скипидаром, после чего втащил её внутрь. И тут услышал чьи-то быстро приближавшиеся шаги. Присев за грудой досок у остатков переборки, Тессари затаил дыхание. Но в ту же самую минуту подступил приступ кашля. Сквозь навернувшиеся на глаза слезы он разглядел в темном проеме фигуру какого-то офицера с огромной рыжей бородой. Задыхаясь, выхватил из-за пояса пистолет и выстрелил тому прямо в грудь.

Результатов выстрела он не видел, ибо дым заполнил каюту, вызвав новый приступ удушья, но услышал грохот падающего тела. Полуослепленный, волоча за собой тяжелую банку, задыхаясь, кашляя и блюя, он подполз к койке, кое-как поднялся на колени и вылил живичный экстракт на разбросанную постель. Скипидар впитался в тряпки и подушки, струей потек по полу, заполняя щели и дыры, собираясь лужей между опрокинутыми табуретками.

Теперь высечь огонь — раз, другой, третий. Ободранные, изувеченные пальцы не слушались, кресало не давало искры. Снова чьи-то близкие шаги раздались за стеной или, может быть, в соседнем коридоре. Кто-то возбужденно перекликивался.

Тессари понял, что должен взять себя в руки. На счастье кашель перестал его терзать, и он смог наконец вздохнуть спокойно. Снова высек огонь, на этот раз сноп мелких искр посыпался из-под стального молоточка, полотно, пропитанное скипидаром, вспыхнуло, и пламя начало распространяться с невероятной скоростью.

Цирюльник вскочил и отступил назад. Огонь загудел прямо перед его лицом, опалил волосы на голове, скользнул вдоль переборки, жадно облизнул её, вознесся ввысь, затрещал, охватил сухие доски, на которых пузырилась краска, прорвался сквозь дыру в стене в соседнее помещение. Тем временем другой его язык полз по полу, выбрасывая тонкие дрожащие щупальцы по следу потеков, пока не добрался до лужи, разлитой под огромной грудой хлама. Ее поверхность словно взорвалась, дерево занялось немедленно, и горячий столб пламени пролетел сквозь пустые внутренности корабля, гоня перед собой клубы дыма, которые словно длинные черные хоругви тянулись сквозь пролом в боковой стене надстройки.

Вопль потрясения и ярости взметнулся над палубой каравеллы. Ветер раздувал пожар, который уже перебросился на другой борт и угрожал кормовой батарее. Над головами пушкарей дымило и трещало, и тут и там взметались языки огня. Людей охватила паника, начался переполох на главной орудийной палубе.

Тессари лишь короткий миг приглядывался к делу своих рук, испытывая при этом переполнявшее больную грудь чувство гордости и триумфа. Адский жар заставил его поспешно выбраться из пылавшей надстройки, а мысль об единственном пути спасения холодом обдала его мужественное сердце.

Со смешанным чувством отвращения и жалости взглянул он на свои искалеченные, окровавленные ладони. Да, те явно не годились для новых подвигов на жестком, слишком тонком канате… Но как иначе мог бы он убраться отсюда?

Ему пришло в голову, что можно бы снять петлю с балки, опоясаться ею и рискнуть прыгнуть вниз. Но если даже не переломать при этом кости, ударившись о борт «Зефира» над самой поверхностью воды, то все равно собственными силами ему ни за что не взобраться потом на палубу, а призывы на помощь сейчас никто не услышит. Подумал он и о шлюпке, но тут же убедился, что ту отнесло течением на несколько десятков ярдов и она все дальше дрейфовала по ветру. Вплавь её уже не догнать; к тому же в ледяной воде долго не продержишься.

Нет, иного выхода не было. Он мог лишь обмотать ладони обрывками разорванной простыни, которая уже послужила для буксировки жестянки со скипидаром, и как раз этим занялся, когда тройной могучий грохот потряс воздух.

— Полукартауны «Зефира»! — промелькнуло у него в голове.

Высунувшись, он взглянул поверх задранной кормы, заметив вдалеке верхние реи, паруса и верхушки мачт с развевающимися по ветру голубыми флагами. На каждом из них были изображены три золотые короны и лев, держащий топор святого Олафа.

« — Шведы! — подумал он. — Если Томаш не собьет им мачты, или не продырявит борта ниже ватерлинии, они нас раздавят, как пустой орех.».

Он поспешно добинтовал несчастные ладони и, уцепившись за свой «обезьяний мост», как прежде, полез обратно.

Дело шло легче, хотя силы давно были на исходе. Но теперь ему предстояло одолеть большую дорогу, до самого фальшборта «Зефира», где в нескольких ярдах над окном каюты был закреплен линь.

Он раз за разом оглядывался, откидывая назад голову и выкручивая шею. Оказавшись на половине пути, услышал ещё два орудийных выстрела и ощутил сотрясение, которое едва не сбросило его в море. Корма корабля подалась от отдачи орудий, канат провис ниже и дернулся, когда «Зефир» ткнулся в корпус «Вестероса».

Тессари выругался по-итальянски, перехватил руки и снова огляделся. На это раз он на миг узрел за низким фальшбортом чью-то фигуру с занесенными над головой топором.

— Перси! — завопил он что было сил.

Перси Барнс услышал окрик, но так и не понял, откуда, да и не мог уже сдержать размаха — острие топора с глухим стуком обрушилось на край борта, перерубая канат.

Цирюльник, все ещё судорожно хватавшийся за него, понял, что летит вниз, как камень. Перед его глазами ещё мелькнула выкрашенная белым лаком корма, изгиб руля «Зефира», после чего он врезался головой в борт каравеллы, отлетел и рухнул в воду, которая с плеском расступилась, чтобы принять его содрогавшееся в агонии тело.

Заверив Мартена, что поступит, как он, Стефан Грабинский именно так в тот момент и чувствовал. Он желал сохранить верность и капитану, и кораблю. Но даже представляя серьезность угрожавшей им ситуации, он не отдавал отчета в ответственности данного обещания.

Он был отважен; смело сражался и никому не позволял опередить себя в атаке. Готов был даже погибнуть, идя на штурм, хотя мысль о смерти и не посещала его в запале битвы.

Но теперь ему предстояло не принимать участия в бою, а только ждать его исхода, чтобы в случае неудачи корабль взлетел на воздух.

Он воображал себе этот миг, как осужденный — свою казнь. Ему самому предстояло привести приговор в исполнение. Себе, Мартену, всей команде и «Зефиру»… И вдобавок всего за несколько секунд решить, настал ли этот последний миг!

Ведь он мог ошибиться! Мог преждевременно привести в исполнение приговор им всем и самому себе! Мог, наконец, принять решение слишком поздно и пасть от пули или оказаться обезоруженным, не успев ничего сделать.

Стефан покосился на канонира и пушкаря, которых прислал ему Мартен. Он хорошо их знал — толковые, испытанные люди, но не с кем ему было разделить ответственность, командовать предстояло самому.

Велев им спуститься на орудийную палубу и с горящими фитилями ждать у орудий, он вздохнул:

— Был бы со мной Тессари!

Стефан подумал, нужно бы предупредить Цирюльника, что может произойти с минуты на минуту, но тут же передумал. Если Тессари суждено погибнуть, как всем прочим, лучше ему об этом не знать. Да к тому же было уже поздно пробираться — точнее, пробиваться — на корму, в каюту, где лежал больной.

Это была каюта, соседняя с занятой когда-то Марией Франческой. Каждый раз, минуя её дверь, он невольно ускорял шаги, а сердце стискивало, как при сеньорите де Визелла.

Мучительные воспоминания. Особенно последние, после ареста Мартена в Ла-Рошели.

Первая любовь часто бывает неудачной или несчастной. Но эта оказалась жестокой, и не только по вине особых обстоятельств. Грабинский был влюблен без всякой надежды. С самого начала он сражался с этим чувством, упрекая только себя и никому его не выдавая. Мария Франческа однако заметила, что с ним что-то происходит. Поначалу её это забавляло, потом, когда она убедилась в несокрушимой верности Стефана Мартену, — прискучило, а потом стало раздражать. Имея для того немало возможностей, она ему мстительно докучала, стараясь выставить на всеобщее посмешище его тайну. Тессари, который обо всем понемногу догадывался, неоднократно был свидетелем этой забавы, и хотя они об этом не заговаривали, Стефан знал, что в нем имеет молчаливого союзника, который ему сочувствует, хотя помочь не в силах.

Да, Тессари многое понимал и часто парой слов, одним многозначительным пожатием руки, усмешкой или просто взглядом умел ему помочь, как делал это с самого начала их дружбы, когда Грабинский ещё не стал кормчим и помощником Мартена.

Усилившийся огонь картечниц и мушкетов с палубы «Вестероса» дал знать о подготовке нового штурма. Грабинский, укрывшись за толстым парапетом из дубовых балок, видел шведских офицеров в кирасах и шлемах, ровнявших строй.

« — Сейчас начнется, — мелькнуло у него в глове. — А может быть, сейчас все кончится?..» Он глянул в сторону приближавшися галеонов. Те были пока слишком далеко, но ближний вскоре мог попасть в зону обстрела с правого борта «Зефира». Стефан надеялся, что так или иначе сумеет послать в него хотя бы несколько ядер. Надежда эта несколько скрашивала ему мучительное ожидание.

Теперь он подумал о матери и о том маленьком домишке с садиком, который присмотрел для неё в Гданьске за Каменной плотиной.

— Куплю его, как только все закончится и можно будет вернуться в Гданьск, — сказал он себе, упрямо пытаясь чем-то заполнить нескончаемые минуты ожидания. — Да, вот вернуться бы, сойти на берег, хотя бы на несколько дней.

Но Стефан знал, что сам себя обманывает. Ведь никогда уже ему не видеть матери, «Зефиру» не вернуться в Гданьск, — все ясно!

« — Ну нет, так невозможно! — сокрушался он в душе. — Это слабость. Держись, парень. Не плачься над собой. Бывало ведь и хуже и сходило с рук! Хуже? По правде говоря, хуже не было. Хуже быть просто не могло.».

« — Но все равно не в этом дело, — подумал он. — Нельзя подаваться сомнениям. Нельзя рассчитывать на возвращение; нельзя вспоминать маму, не стоит размышлять о крыше над её головой. Он должен быть решителен и хладнокровен. Ведь дело только в том, чтобы не струсить в последнее мгновенье.».

Нет, он не трусил. Знал, что пока не трусит, хоть был почти уверен, что не доживет до полудня.

« — Нужно быть начеку,» — подумал он.

Громкие команды и воинственные крики, донесшиеся с палубы шведской каравеллы, прервали его размышления. Густые шеренги солдат двумя волнами ринулись вперед к сцепившимся бортам кораблей, взобрались на них, полезли на надстройку и шкафут «Зефира».

« — Штурм!» — подумал Стефан.

Он услышал голос Мартена, перекрывший общий шум, а потом залп нескольких мушкетов. Заметил пролом, образованный картечью в наступавшем строю, который смешался и заклубился, как стремительный поток, налетевший на препятствие, пока его не зальют и не прикроют спокойные воды.

« — Нет, их ничем не удержать,» — подумал он.

Но в ту же самую минуту за его спиной раздался громкий топот и три десятка корсаров, вооруженных топорами, клином ворвались в этот прорыв, отбрасывая в стороны наступавших шведов, как острый лемех отворачивает ломти вспаханной земли.

Грабинский на мгновение заметил Мартена, который мчался во главе своих людей, и Клопса с Броером Ворстом по его бокам. Почти одновременно с носа началась контратака, возглавляемая Германом Штауфлем, и рассеченные пополам шведские силы дрогнули и подались обратно к борту «Вестероса».

Стефан затаив дыхание следил за кровавым зрелищем. Сердце стучало у него в груди как молот, подступало к горлу, на миг словно останавливалось и вновь безумно билось. Тут он почувствовал, как кто-то дергает его за рукав, и пришел в себя. Канонир его о чем-то спрашивал. Стефан разобрал только одно слово: галеон.

— Галеон! — промелькнуло словно молния.

Он оглянулся. В полумиле от них шведский корабль сбавлял ход, перебрасывая реи — наверняка чтобы развернуться и подойти к левому борту «Зефира».

Нельзя было терять ни минуты. Стефан скатился вниз по поручням узкого трапа, увлекая за собой канонира.

— Наводить низко, под ватерлинию, — велел он обоим артиллеристам. — Я буду целить в гротмачту.

Присев у пушки, стал рихтовать её короткое дуло, прислушиваясь к нараставшему крику на палубе.

« — Увидели корабль! — подумал он. — Теперь пойдут в последний штурм.».

Глядя вдоль дула полукартауна, сквозь орудийный порт в борту «Зефира», он видел маневрировавший галеон. Слабый ветер не способствовал повороту, паруса беспомощно полоскали, темный силуэт, казалось, неподвижно застыл прямо перед орудийными дулами, которые готовились к залпу.

— Огонь! — скомандовал Грабинский.

Сам отодвинулся, приложил дымящийся фитиль к запалу, и отскочил в сторону.

Могучий грохот ударил по ушам, орудие отлетело назад, и сразу прогремели два других.

Едкие клубы дыма поплыли по галерее и улетели сквозь открытый люк.

Стефан метнулся ближе к носу, желая видеть результаты залпа. Действительно, через тамошние порты он уже мог разглядеть шведский корабль. Дым относило к корме, и из-за черного расплывавшегося облака медленно выплывали высокий корпус, бизань, грот, и фокмачта — все неповрежденные!

— Промазали! — в отчаянии воскликнул он.

— Да где там! — раздался за спиной его голос канонира. — По крайней мере два попадания — смотрите!

И в тот же миг средняя пирамида парусов над шкафутом галеона медленно наклонилась, как крона срубленного тополя, и рухнула за борт.

— Ну наконец-то! — выкрикнул Грабинский.

Канонир что-то говорил, хотел о чем-то спросить, но дикий вопль над головами заглушил его слова.

— Штурмуют! — воскликнул Грабинский и бросился к люку, чтобы выглянуть на палубу.

Но это был не штурм. Клубы дыма вздымались над кормовой надстройкой «Вестероса». На каравелле царила паника, абордажный отряд поспешно отступал, растерянные офицеры отдавали противоречивые приказы, а разъяренные, истекающие кровью и потом люди Мартена рубили топорами канаты, крушили кованые багры и абордажные крючья, которые удерживали «Зефир»у борта шведского корабля.

Грабинский едва мог верить собственным глазам. Неизбежное поражение, весь последний час нависавшее над «Зефиром», вдруг совершенно неожиданно сменилось разгромом неприятеля, во всяком случае поражением адмиральской каравеллы, охваченной губительным пожаром. Это казалось почти чудом.

« — Но чудеса случаются лишь раз,» — мелькнула мысль.

Он подумал о двух галеонах — о том, который от его залпа лишился гротмачты, но мог ещё использовать свои орудия, и о другом, который в любой момент мог двинуться на перехват.

Стефан огляделся. И то, что увидел, чудом ему уже не показалось — быть может потому, что было делом рук его и двух его помощников — но все равно превосходило все мыслимые ожидания.

Галеон, видимо, получил ещё одно прицельное двадцатичетырехфунтовое ядро пониже ватерлинии, ибо заметно кренился на левый борт и медленно тонул.

Тонул!!! Его орудия молчали, глядя в воду, словно промеряли глубину, прежде чем в ней скрыться. Команда спускала плоты и шлюпки, а паруса на уцелевших мачтах беспомощно полоскали.

— Стоять к повороту! — раздался крик Мартена и Грабинский вновь очнулся от задумчивости и помчался на свое место, чтобы командовать маневром.

— Неплохо поработал! — крикнул ему Мартен. — Пусть Ворст немедленно займется заряжанием орудий!

Плотник «Зефира» поспешил выполнить это распоряжение, хотя едва держался на ногах. Он был дважды ранен, в голову и в левое плечо, кровь заливала единственный глаз. Но такие же или даже более тяжкие раны получили почти все члены команды, отражавшие последний штурм. Выглядели они как банда смертников, которым удалось вырваться из дьявольской камеры пыток, где их подвергали адским мукам. Но несмотря ни на что орудия срочно должны быть заряжены и подготовлены к бою. Мачты и реи второго галеона все отчетливее проступали сквозь туман. Корабль шел по ветру и приближался все быстрее. Не было времени перевести дух и перевязать раны: битва под Кальмаром ещё не кончилась.

Мартен безжалостно подгонял свою едва живую команду. Когда наконец ему удалось развернуться между пылающей каравеллой и лишившимся хода галеоном, который все более кренясь дрейфовал по течению среди плававших вокруг плотов и переполненных шлюпок, он привел «Зефир»к ветру и с непоколебимой верой в свою счастливую звезду помчался навстречу третьему противнику.

Его вдохновляла гордость от победы над шведским адмиралом. Он победил его сам, без помощи кораблей Бекеша, хотя «Зефир» был втрое меньше флагманской каравеллы Столпе, не говоря уже о галеоне с его тридцатью с лишним орудиями, которые так ни разу и не выстрелили! Теперь со свойственной ему отвагой он бросился навстречу новой схватке, хотя осталось на борту едва с полсотни изувеченных людей, только частично способных к бою.

Об этом он не думал. Ян рвался поразить Бекеша и Хайена. Жаждал одним махом завоевать себе на Балтике такую же славу, какая окружала его до сих пор в чужих морях. Он уже заплатил за неё гибелью Томаша Поцехи, но боль утраты старого боцмана, который верно служил ему больше двадцати лет, только толкала его к действию. Поцеха должен быть отмщен. По мнению Мартена, только разгром всей флотилии Столпе мог удовлетворить его жажду мести. И потому пятьдесят измученных матросов должны были ещё раз померяться силами с командой шведского галеона, насчитывавшей минимум двести человек, а двадцать орудий «Зефира» — заставить замолчать вдвое превосходившую числом артиллерию неприятеля.

Но на этот раз первыми заговорили другие орудия — не шведские, и не те, которые поспешно заряжали пушкари под командой Броера Ворста.

Далекий грохот донесся из южной части пролива и эхом заметался между берегами, а Мартен, подняв к глазам свой люнет, разглядел сквозь волшебные стекла целую стаю парусов, разбросанных у входа в Кальмарский пролив.

Конвой пана Бекеша прибыл наконец с запоздавшей помощью.

ГЛАВА XV.

Последняя фаза битвы под Кальмаром была короткой и закончилась победой эскорта польского конвоя. Ротмистр Владислав Бекеш так писал о ней в своем рапорте королю:

«Наскитавшись почти две недели по морю, в ужасных непереносимых штормах изнывая, стояли мы на якорях в Карлскроне, военном порту короля датского. После чего, по совету каперского капитана Яна Куны, которого как французского дворянина Мартеном именуют, я его корабль к стокгольмскому входу в пролив направил. Этот Ян Куна, Мартеном именуемый, корсар весьма славный, весь остров Оланд обогнул, и с севера в Кальмарский пролив вошедши, сам в одиночку вначале с азартом великим каравеллу адмирала Столпе спалил, tandem18 второй корабль Каролуса затопил, а в конце под Кальмар направился. Tempore opportuno19 мы также вышли из Карлскроны навстречу, и у самого Кальмарского залива уже только один большой шведский корабль застали, который к тому же не к нам, а как раз к Стокгольму развернулся, на помощь Столпе устремившись. Так что против нас вышли семь пинков и эспингов, об армаде которых я уже был осведомлен. Имея попутный ветер, направились мы прямо к ним, ударив в бубны и трубы, распустив хоругви и зарядив орудия, что узревши, они кто куда по морю разбежались, путь нам освобождая. Tandem тогда огонь из картечниц по оному галеону открыв, причинили ему немалые уроны, и наконец in communi20 со шкиперами обоих хольков и при помощи орудий» Зефира» затопили мы этот шведский корабль у самого берега Оланда на небольшой глубине.

Eo modo21 c помощью Господа нашего всемогущего вместе с остальными кораблями и двумя коггами 24 декабря в полдень перед замком на якоре стали. Какую радость у людей Вашего королевского величества, в замке пребывавших, это вызвало, Ваше величество, милостивый государь мой, вообразить может; ведь князь Каролус своего бекарта22 с пехотой и конницей под городом оставил, и тот наших настолько потеснил, что оставив город они принуждены были в замок отступить, ибо их и сотни не осталось, чтобы защищать то и другое.».

Радость в замке и среди экипажей кораблей в самом деле была огромной. Только на» Зефире» царило траурное настроение. Из семидесяти матросов и боцманов полегло пятнадцать. Их тела, зашитые в парусину и утяжеленные орудийными ядрами, по очереди соскользнули в море, ещё прежде чем «Зефир» вошел в Кальмарский залив.

Недоставало ещё и Тессари. Никто не видел его на палубе во время битвы, а Грабинский, который первым заметил, что Цирюльник исчез, был совершенно уверен, что нашел двери своей каюты запертыми снаружи, как и оставил их выходя. Осмотревшись обстоятельнее, обнаружил, что исчезла и жестянка со скипидаром, и льняная простыня, от которой осталось несколько лоскутьев.

Остальное можно было домыслить: раскрытое окно, внезапный пожар в надстройке «Вестероса»и шлюпка, которую несмотря на самые тщательные поиски вдоль обоих берегов пролива найти не удалось…

« — Это он нас спас, — думал Стефан. — А сам погиб в огне… Почему, однако, никто его не видел и не слышал в тот момент, когда» Зефир» высвобождался из плена у борта шведской каравеллы?».

Вопрос этот не давал ему покоя. Он припомнил, что на корме у бизаньмачты Тессари заменял Славн. Мог он его не заметить? Их разделяло всего несколько ярдов. Достаточно было подать багор или бросить линь, чтобы Цирюльник мог с их помощью вернуться на палубу» Зефира «. Даже если бы на это не хватило сил, можно было перебросить трап и вынести его из пылающей надстройки.

Наверняка можно было. Но отважился бы Славн на такой поступок при немалой опасности, поскольку корабли каждую минуту могли разделиться?

« — Спрашивать не стоит, — думал Грабинский. — Перси все равно соврет. Его трусость не докажешь, даже если так все и было. Да и что это даст?».

Что касается самого Барнса, то он весьма недолго испытывал растерянность и что-то вроде угрызений совести. Все прошло, ещё прежде чем он успел вместе со своей вахтой перебрасопить реи.

Ведь он не был виноват в смерти Цирюльника! Он действовал впопыхах и уже не мог удержать фатального удара топором, когда услышал окрик и увидел того висящим на канате.

Не мог? Наверняка не будь это Цирюльник, может и сумел бы отклонить удар немного вправо или влево и миновать канат. Может сумел бы, а может нет. Но тогда и не пытался. Тессари никогда не пользовался его симпатией, и сам не выказывал к нему склонности. Напротив: относился к нему скорее презрительно, свысока, словно считая себя лучше.

Перси за семнадцать лет службы добился боцманской должности, но до сих пор не стал старшим боцманом вахты. Функции эти выполнял он только на подмену, и притом по очереди с Клопсом. А Цирюльник, пришедший на» Зефир» вместе с ним, издавна командовал третьей вахтой и сейчас, после гибели Томаша Поцехи, снова получил бы повышение. Разумеется — если поборол бы болезнь, что представлялось весьма сомнительным.

« — Все равно бы он откинул копыта, — подумал Славн. — Нечего жалеть.».

Ему светила перспектива принять третью вахту после Тессари, но опять постигла неудача: во время вечернего построения Мартен назначил старшим боцманом вахты Мартина Кноха, прозванного Клопсом.

Ротмистр Бекеш по совету Мартена хотел поскорее воротиться в Гданьск или лучше в Пуцк, где новый командующий силами побережья, Ян Вейер, приготовил зимние стоянки королевским кораблям. Гданьский сенат уже не раз протестовал против их длительной стоянки у Лятарни, а Зигмунту III приходилось считаться с советниками, у которых он постоянно получал займы. Сенаторы же считали, что его конфликт со Швецией — частное дело династии, и кроме того предпочитали нейтралитет войне, которая не способствовала торговым интересам.

Король уступил. Остатки его «армады» были переведены в Пуцк и стали там на якорях, а Вейер занялся их ремонтом.

Немного он мог сделать, не получив на эти цели денег, но по крайней мере хоть как-то сохранил суда от окончательной гибели и теперь ожидал возвращения Бекеша.

Бекеш однако не смог выйти из Кальмара сразу после выгрузки припасов для крепости, ибо в море снова бушевал декабрьский шторм. Корабли стояли на якорях под стенами замка и только «Зефир» выходил из залива, чтобы патрулировать пролив.

Во время первого такого патрулирования Мартен убедился, что адмирал Столпе сумел справиться с пожаром на «Вестеросе»и спасти каравеллу, после чего, видимо, отогнал её в Стокгольм или Норркопинг. В то же время галеон, потопленный Грабинским, сел на мель и торчал там с покосившимися мачтами и реями, с которых свисали разодранные паруса.

С «Зефира» спустили шлюпки, чтобы проверить, не найдется ли на останках чего-нибудь ценного. Результаты проверки оказались совершенно неожиданными. Грабинский привез корабельную казну с приличной суммой денег и четыре кованых сундука, содержавших богатые одежды, драгоценности, дорогое столовое серебро и художественное ручное оружие, разукрашенное дорогими каменьями. Вероятно, это была часть трофеев, захваченных шведами под Стегеборгом. Ее стоимость с лихвой перекрывала все потери и повреждения, понесенные кораблем, и заодно обеспечивала неплохие наградные команде и выплату пособий семьям погибших.

Столь нежданная добыча в немалой степени способствовала подъему боевого духа команды, тем более у той теперь было в достатке еды и напитков, которые также забрали из прекрасно оснащенной и не пострадавшей каптерки галеона. Раны быстро заживали, а скорбь от потери товарищей и друзей запивали крепкой шведской водкой, празднуя начинающийся пост.

Только после недели подобных праздненств, в первый день нового года господня 1599, конвой, провожаемый всем гарнизоном Кальмара, двинулся в обратный путь.

И опять в открытом море бушевала буря, на этот раз захватившая всю Балтику, от Ботнического и Финского заливов до Щецина и Колобжега. Снежная круговерть, ледяные брызги волн и клочья пены, несомые ветром, заполнили воздух. Длинные сосульки свисали с вант и штагов, вода замерзала на палубах, ледяная корка покрыла ванты, сковала якоря в клюзах, нарастала на бортах. Ветер выл, свистел, срывал паруса и запутывал снасти, а море рычало, швыряя корабли как щепки.

Длилось это четыре дня и ночи. Пятого января под утро ветер стих, после чего перешел на умеренный северо-западный. Небо очистилось и ударил мороз. На западе стал виден гористый силуэт острова Борнхольм.

Мартен подумал, что если такая погода продержится хотя бы сутки, конвой назавтра должен миновать мыс Хель. Это вдохнуло в него надежду, что вечер Трех Королей он проведет с Марией Франческой, но тут же напомнил себе, что причалить они должны в Пуцке, а не в Гданьске.

Это ему совсем не нравилось. Не стоило даже мечтать о какой-нибудь оказии из Пуцка в праздничный день, и к тому же до Гданьска оттуда было почти восемь миль.

« — Я поставлю корабль под Лятарней, — решил он. — Ведеке не осмелится протестовать. Все равно это только на одну ночь.».

Он уже тешил себя катанием на санях, позабытым с мальчишеских лет. Мария наверняка никогда не каталась в санях. У него на этот случай был для неё сюрприз: роскошная соболья шуба из добычи, взятой на вражеском галеоне. Поистине королевский подарок. Ян горел желанием поскорее увидеть её в этих бесценных мехах, разрумянившуюся от радости, с глазами, горящими счастьем.

Решил проводить конвой только до Хеля и, не спрашивая даже позволения, плыть в Гданьск. Полагал, что после совершенных им подвигов осуждать его никто не посмеет. В заливе корабли конвоя будут в безопасности, а «Зефир» пересечет его с попутным ветром меньше чем за час.

Конвой миновал Хель на следующий день около половины четвертого, незадолго до захода солнца. Весь Пуцкий залив, казалось, наполнился кровью; безоблачное небо набрякло багрянцем, а над самым горизонтом сияла огромная ослепительная луна.

Северо-западный ветер нес мороз, однако его порывы, встречая отпор Даржлубской и Верщуцинской пущи, несколько ослабели.

Кораблям пана Бекеша теперь приходилось нудно лавировать, меняя галс с правого на левый и наоборот. Строй рассыпался. Каждый капитан маневрировал на свой страх и риск, чтобы до ночи добраться в порт или по крайней мере бросить якорь поближе к Пуцку.

Мартен, воспользовавшись этим, незаметно повернул на юг и — как намеревался — вполветра помчал прямо в Вислоуйсце.

Туда он прибыл уже в сумерках. Несмотря на формальное закрытие порта и рейда для движения судов, застал зажженными огромный фонарь Лятарни и освещенные створы юго-западного входа на рейд. Однако не воспользовался ими, зная заранее, что в праздничный день в эту пору ни один лоцман не выйдет ему навстречу. Решил войти с северо-запада, вопреки всем предписаниям, зато по ветру, и исполнил этот рискованный маневр в полной темноте, после чего свернул направо к каменным набережным Мертвой Вислы, миновал стены крепости и, спустив все паруса, бросил якорь в южной бухте, которая до недавних пор служила королевским кораблям гаванью и военным портом.

Теперь в конце небольшой гавани, у разводного моста, который соединял маленький форт с сушей, торчал плоский черный корпус крепостного парома, а за ним стоял у причала только один корабль и два одномачтовых портовых балингера. Свежая тонкая пленка льда сковала стоячую воду в бухте у самых берегов, слабо поблескивая отражением смольных каганцов, пылавших у ворот за мостом.

От Вислы всю ширину бассейна перегораживал поднимаемый с обеих сторон барьер. Тот был заперт и никто не спешил его убрать.

Только когда «Зефир» под напором ветра развернулся на якоре и стал носом к бастионам форта, на стенах засверкали фонари и показались фигуры людей. В одной из них Мартен узнал бурграфа Лятарни, Эрика фон Сассе. Не дожидаясь его вопроса, Ян сам представился.

Сассе уже успел сообразить, что это за корабль. Он как раз собирался в Гданьск, когда в сгущавшихся сумерках были замечены паруса «Зефира». Велев ждать запряженным саням, готовым к отъезду в город, он внимательно следил за маневрами Мартена.

Сориентировавшись, что «Зефир» входит через Вестфарвассер, забушевал от возмущение и в первую минуту готов был дать перед ним по курсу предостерегающий выстрел, но удержался от такого шага.

Нет, пусть входит. Сенат и хафенмейстер получат дополнительные доводы нарушения закона. Глупец! Сам ставит на себя ловушку. И заплатит за это.

Услышав окрик Мартена, спросил о причине вторжения в гданьские воды вопреки запрету.

— Ночь застала меня в заливе, — отвечал Мартен. — Не хотел рисковать входом в Пуцк, ибо не знаю толком тех берегов. Не мог лавировать под ветер, а поскольку не было лоцмана, который мог бы провести меня в порт, прошел с северо-востока.

— Все это вас нисколько не оправдывает, — заорал Сассе. — Нисколько! Другой дело, был бы ваш корабль в опасности!

Мартена охватило нетерпение и гнев, но он старался их сдержать, чтобы не взорваться.

— Да бросьте, пан бурграф, — возразил он. — Полагаю, я и моя команда заслуживаем уважения к себе. Если вы этого не знаете, тем хуже для вас. Завтра об этом будет говорить весь Гданьск. Сейчас я требую впустить «Зефир»в гавань под Лятарней на одну ночь. Не позднее полудня мы уйдем отсюда.

— Вы что, завоевали Швецию? — спросил Сассе, несколько сбитый с толку его самоуверенностью.

— Я предпочел бы вам ответить с меньшего расстояния, — заявил Мартен. — Откроете барьер, или нам послать своих людей это сделать?

— Не советую даже пытаться, — повысил голос Сассе. — За мной закон и воля Его королевского величества. И заряженные орудия, — добавил он.

Мартен рассмеялся.

— Его королевское величество велит укоротить вас на голову, если вы откроете огонь. Я жду ещё две минуты. Думайте сами, стоит ли прибегать к помощи ваших пушек.

Фон Сассе был готов на это, но удержали его три соображения. Во-первых, уверенность в себе, а может просто бессовестная похвальба Мартена произвели на него некоторое впечатление. Прогневить короля — слишком рискованно… Во-вторых, если бы оказалось, что у Мартена нет никаких заслуг или поводов для укрытия в Вислоуйсце, комендант Лятарни сам предпочитал иметь его корабль в ловушке, чтобы взять под арест и получить полное удовлетворение. В третьих он знал, что старые крепостные пушки по крайней мере не заряжены, а их огонь в темноте немного стоит.

Правда, в конце военной гавани стоял «Йовиш», но половина экипажа сошла на берег, а капитан Дюнне поехал в Торунь и должен был вернуться только завтра. Мартен мог решиться на что угодно, а затея битвы с этим безумцем вряд ли пришлась бы по вкусу сенату, особенно когда её исход был так неопределенен.

Сассе решился.

— Я уступаю насилию, — заявил он. — Но вы ответите за это, капитан Куна.

— Не я грожу вам заряженными пушками, а вы мне, — возразил Мартен.

Велел спустить две шлюпки и подать буксир с носа. Когда длинные плечи барьера поднялись вверх, отворяя вход, «Зефир» подтянулся на якорной цепи и поднял якорь, а потом медленно вошел за шлюпками между высокой стеной южного бастиона и внутренним земляным валом, за которым лежал плоский песчаный берег.

Тут он развернулся носом к выходу и наконец причалил к сваям, укреплявшим крепостные валы.

Сассе молча приглядывался к этим маневрам, прикидывая в уме, что ему делать. Он с удовольствием немедленно арестовал бы Мартена, заманив под любым поводом во двор цитадели. Но это явно вызвало бы схватку с его командой, сейчас совсем не нужную.

« — Время есть, — думал он. — Раз он хочет отплыть только завтра днем, времени у меня хватает. Пусть им займется Готард.» Сассе допускал, что «Зефир» просто загнало ветром к Гданьску, в чем Мартен не хотел признаться. Возможно, были какие-то повреждения, которые следовало устранить перед дальнейшим плаванием. Это бы объясняло упорство капитана, и до известной степени послужило для него смягчающим обстоятельством.

« — Хорошо бы он не ночевал на борту, — вновь подумал Сассе. — Тогда уверен, им от меня не вырваться.».

И он решил склонить Мартена поехать в город, и даже предложить ему ночлег в конторе порта.

Ждать пришлось не меньше часа, сходя с ума от злости на неповоротливость корсара. Люди на пароме мерзли, кони в санях трясли гривами, нетерпеливо рыли копытами утоптанный снег, возница притопывая расхаживал взад-вперед, факелы догорали, гасли и приходилось посылать за новыми.

— Ну, вы там когда-нибудь соберетесь?! — заорал Сассе, снова увидев фигуру корсара у борта.

— Заканчиваем! Сейчас я переправлюсь к вам, — ответил Мартен, добавив: — Не знал, что вы меня ждете.

Шлюпка перевезла его на другой берег бухты, и вскоре он уже стоял на набережной.

— Я жду, чтобы подвезти вас в город, — рискнул заметить Сассе, избегая его взора.

— О, в самом деле? Я даже не рассчитывал. Вы приняли нас так негостеприимно, что не хотелось и просить вас о такой услуге, — сказал Мартен, пораженный переменой в его поведении.

Бурграф ехидно ухмыльнулся.

— Раз уж вы здесь… Могли бы даже переночевать… — протянул он с некоторой надеждой, что и это пройдет.

Но Мартен поблагодарил: ночевать он собирался в Холендрах.

— В таком случае я туда вас доставлю в санях, — заявил Сассе. — Собираетесь на гулянку к тетушке Анне?

Тон его вопроса насторожил Мартена, показавшись слишком фамильярным. Настолько фамильярным, словно домик на Холендрах укрывал под своей крышей нечто, о чем не говорят вслух; что-то неприличное, подозрительно двусмысленное.

« — Видимо, люди знают о маленьких грешках нашего почтенного Генриха, — подумал он. — Было бы куда лучше, если бы Мария согласилась поселиться в Пуцке.».

В Пуцке! Ян-то знал, что она не согласится. Что бы ей там делать целыми днями?

Сассе, не дождавшись ответа, сел в сани и предложил ему место рядом с собой.

— Мы в момент переправимся на другой берег Вислы, — сказал он. — Садитесь.

Кони тронули шагом, копыта громко застучали по помосту, потом по палубе парома.

— Abstossen!23 — скомандовал бурграф.

Его люди, замерзшие и злые, что пришлось столько ждать, в понуром молчании тянули буксирный канат. Паром прошел под барьером, вышел в рукав Вислы, а потом, начиная от последнего столба, поддерживавшего канат, начал медленно плыть поперек русла с ленивым, едва заметным течением. Противоположный берег приближался, вырастал из воды черной массой, пока снова не показались столбы с натянутым канатом, за который ухватились баграми, чтобы подвести неуклюжую платформу к помосту.

Сани легко въехали на подъем хорошо наезженной дорогой и свернули на тракт. Кони перешли на рысь, дружно фыркали, комья снега с шорохом сыпались на выгнутый облучок, на котором сидел кучер.

Сассе только теперь стал распрашивать о судьбе экспедиции в Кальмар.

— Мы полагали, что оттуда никто не вернется, — заметил он.

— Не вернутся в Стокгольм два тяжелых шведских линейных галеона, — ответил Мартен. — Ибо лежат на дне. Только Столпе как-то вырвался на своей полусожженной каравелле. Мы вернулись все, за исключением погибших.

— Невероятно! — воскликнул бурграф. — Как же это случилось?

Мартен не заставил себя упрашивать. Он гордился победой и геройством своей команды, так что изложил подробности битвы, описывая подвиги каждого из этих неустрашимых людей по отдельности.

Сассе чувствовал, что это не пустая похвальба. И теперь усомнился, станет ли Сенат связываться с этим сорвиголовой. Рад был своей осмотрительности. Лучше не задираться с человеком, которому король был стольким обязан.

Тем не менее он не хотел принимать на себя ответственность за любое решение в связи в незаконным вторжением «Зефира»в гданьские воды. Надлежало уведомить об этом Готфрида Ведеке — и чем раньше, тем лучше. Решил ехать прямо к нему, к Староместским Валам, а лишь потом отвезти на Холендры Мартена.

Когда сани миновали Древний Тарг и влетели на площадь Доминиканцев, велел остановиться.

— Я мог бы прислать за вами лошадей завтра утром, — любезно предложил он.

Мартен поблагодарил, но заявил, что сам доберется в Лятарню. Намерен поехать на Стоги и там переправиться через Вислу.

— Во всяком случае завтра в полдень «Зефир» уйдет в Пуцк, — добавил он. — Долго занимать у вас место я не буду.

— Как хотите, — пожал плечами Сассе. — Езжайте с Богом. Доброй ночи и веселой забавы!

— Доброй ночи, — ответил Мартен. — Спасибо что подвезли!

Возница прикрикнул на лошадей и, развернувшись на месте, снова пустил их рысью.

Дорога из Гданьска на Холендры была худой, едва протоптанной; лошади уже устали от трехчасовой езды.

— Дайте им немного отдохнуть, прежде чем возвращаться, — сказал Мартен вознице, когда из-за деревьев блеснули огни в окнах усадьбы Генриха Шульца.

— Ну, — буркнул кучер. — Все в мыле. Со двора заедем или как?

— Со двора, — согласился Мартен.

Сани миновали распахнутые ворота, проехали мимо низкой привратницкой и живой изгороди, отделявшей хозяйственные постройки от двора, и остановились у калитки, через которую можно было войти в парк.

Мартен вылез, забрал у кучера пакет с соболиной шубой, и огляделся. Через окно в большом флигеле прислуги заметил несколько фигур вокруг уставленного стола. Из конюшни доносилось фыркание и ржание лошадей. Двое больших распряженных саней стояли перед конюшней. Какой-то парень или гайдук показался там на пороге, и приветствовав ворчливого кучера с Лятарни, завел с ним вполголоса разговор.

« — У Генриха гости, — подумал Мартен. — Гулянка у тетки Анны», — вспомнил он слова бурграфа, которые показались ему столь двусмысленными.

Ян испытал какое-то неприятное чувство, что его выставили на посмешище или попросту дурачат. Никто тут не рассчитывал на его прибытие. Никто его не ждал. Он почувствовал себя просто чужаком, причем нежелательным.

Сделав пару шагов в сторону парадного подъезда, он заколебался. Можно ведь пройти через калитку и попасть на террасу со стороны сада, чтобы заглянуть через застекленную дверь внутрь.

Перед таким искушением он не устоял. Повернув и утопая в глубоком пушистом снегу, добрался до ступеней лестницы, ведущих на террасу.

И снова заколебался.

Зачем, черт возьми, ему туда подкрадываться? Что он рассчитывал увидеть? Пожал плечами, злой на самого себя. И уже хотел отступить, когда услышал неестественно высокий смех Марии Франчески. В тоне этого смеха — скорее хихиканья — было нечто столь чувственное и одновременно возбуждающее, что дрожь пробежала у него по спине.

В два прыжка он оказался у запертых дверей. Изнутри их заслоняли тяжелые плюшевые шторы, но между ними была узкая щель, через которую пробивался свет.

Мартен окинул взглядом обширный зал, пол которого покрывал толстый турецкий ковер. Там царил беспорядок, говоривший, что гости пани фон Хетбарк и Генриха Шульца уже разошлись после обильного ужина, напившись до упада, как это бывало вдали от почтенных городских властей, в теплой компании или в обществе нескольких девиц, которые наверняка больше ценили веселую гулянку и золото, чем скромность и честь.

Ни развеселых дам, ни их кавалеров уже не было в ярко освещенном зале. Пары, сложившиеся за время пирушки, рассеялись, наверняка в поисках более укромных уголков, оставив перевернутые кресла, разлитое вино, опорожненные бутылки под столом, рассыпанные сласти и закуски, брошенные веера и чью-то забытую туфельку.

Не было там и «тетушки Анны». Зато её племянник, амфитрион этого пиршества, совершенно отключившийся, сидел под стеной у подножья часов и бормотал что-то сам себе, кивая в такт движениям маятника. На голове его был шутовской колпак с бубенчиками, а в руке бутылка, из которой он изредка потягивал, разливая вино на кружевной воротник и заляпанный шелковый кафтан.

Мартен искал взглядом Марию Франческу, и не находил — вид на большую часть комнаты и противоположный конец стола заслоняли ему складки портьеры. Но он слышал смех сеньориты, и время от времени видел склонявшуюся в ту сторону рыжую голову и округлые сутулые плечи Готарда Ведеке, вторившего этому несносному хохоту низким горловым похрюкиванием.

Тут сквозняк пошевелил портьеру. Ее края несколько раздвинулись и Мартен почувствовал, что вся кровь, собравшаяся в сердце, яростной горячей волной ударила ему в голову. Он заметил стройную фигурку Марии, охваченную рукой Готарда, и её голову, склоненную к нему на грудь. В тот же миг двери в глубине зала приоткрылись, в них заглянула пани фон Хельтбарк и тут же деликатно удалилась. Шульц, видимо, уснул: голова его упала на измятый воротник, а шутовской колпак съехал на глаза. Ведеке склонился, а потом с известным усилием поднялся с места и, повернувшись спиной к окну, двинулся в сторону спальни Марии Франчески. Ступал он осторожно, обходя перевернутые кресла, поскольку нес в объятиях роскошный и сладкий груз.

Мартен увидел на мгновение его пухлые плечи и белые руки Марии, обнимающие толстый багровый затылок. Сеньорита болтала ногами, прижималась к Готарду, щекотала его за ухом и смеялась, хохотала как нимфа, уносимая сатиром.

Треск разбитых дверей, звон стекла и яростный окрик Мартена заставил их замереть на месте. Ведеке обернулся, глянул через плечо и окаменел, разинув рот, из которого сочилась слюна. Мария вырвалась из его объятий, отступила к стене.

Шульц очнулся, отбросил прочь колпак, вытаращил глаза и силился встать, что ему удалось не сразу.

Мартен, ослепленный гневом, на миг застыл неподвижно, с напряженными мышцами и страшным смятением в мыслях. Сквозь кровавую мглу видел он только побледневшее, искаженное ужасом лицо Готарда Ведеке. И метнувшись к нему, как тигр, схватил за плечо, развернул к себе, врезал наотмашь по челюсти, добавил по другой, выхватил из-за пояса пистолет. И тут почувствовал, как чьи-то руки обнимают его колени, хватают за рукав.

Услышал высокий пронзительный крик и немного придя в себя Ян узрел у ног своих Марию Франческу. Резко вырвался, и она упала между ним и Готардом, не переставая кричать и взывать на помощь.

Ведеке, оглушенный, залитый кровью из разбитого носа, оступал шаг за шагом, и с порога спальни кинулся назад, к окну, распахнул его, выскочил наружу и помчался, спотыкаясь, налетая на кусты и цепляясь за ниркие ветки деревьев.

Удирал вслепую, подгоняемый безумным страхом, но вскоре вынужден был остановиться, ибо не хватило дыхания. И тут убедился, что никто его не преследует. Присев за толстым пнем и тяжело переводя дух, попытался понять, что же все-таки произошло.

Это было нелегко. В голове у него мутилось, на губах ощущал вкус крови, а лицо опухало и горело, как ошпаренное. Ему показалось, что сквозь распахнутое окно и выбитые стекла долетают звуки драки.

« — Этот бешеный пес всех нас перебьет, — с ужасом подумал он. — Что делать?».

Огляделся кругом и теперь, освоившись с темнотой, разглядел живую изгородь и распахнутую калитку. Готфрид кинулся туда и вбежал на двор. Лакеи и гайдуки высыпали из избы для прислуги и с любопытством заглядывали во двор. Он уже собирался позвать их, когда заметил и узнал запряженные сани. Это была упряжка бурграфа Лятарни.

Значит Мартен прибыл оттуда! В таком случае его корабль стоит в Вислоуйсце. Может быть, «Зефир» поврежден?

Времени задумываться над этим не было. Надлежало действовать. Быстро! Немедленно!

Ведеке кликнул кучера.

— Быстро в город! — бросил он, падая в сани.

Неуклюжий парень торопливо снимал с конских голов мешки с зерном, поправлял хомуты, подтягивал упряжь. Остальные несмело приближались, окружая упряжку полукругом.

— Люди добрые! — обратился к ним Ведеке. — Бегите в дом! Там дерутся. Тот, что только что приехал, охвачен приступом безумия. Он вооружен. Его нужно связать и запереть!

Слишком поздно он заметил, что перепугал прислугу. Никто не горел желанием умереть от руки безумца.

Но сани уже рванули с места. Ведеке выругался и укрылся пологом.

— Гони! — крикнул он. — Лети во весь опор!

Тем временем Мартен, потеряв его из виду, несколько остыл.

— Встань, — велел он Марии. — Перестань кричать и собирайся. Едем на корабль.

Сеньорита умолкла и уставилась на него расширенными от страха глазами. Взяв её за локти, поставил на ноги.

— Даю тебе две минуты, — тихо сказал Ян. — Забирай то, что под рукой, и возвращайся, ибо дольше я ждать не намерен.

Подтолкнул её легонько к дверям спальни и повернулся к Шульцу, который стремительно трезвел от холодного ветра из разбитого окна.

— Тебя стоит проучить и наградить приличным пинком, скотина, — презрительно процедил Мартен. — Или пустить пулю в лоб, как паршивому псу. Тебе и тому хряку, которому ты её подсунул.

Шульц заморгал, словно ему сыпанули песком в глаза. Ему становилось ясно, что и он остался в дураках.

— О ком ты говоришь? — выдавил он. — Кому я… я — Марию?

— Кому! — повторил Мартен. — Если бы не видел собственными глазами, сам бы не поверил! Сколько тебе заплатил Ведеке за то, чтобы ты споил её в собственном доме, чтобы мог с ней… как с первой попавшейся… Тьфу! — сплюнул он под ноги.

Шульц наконец пришел в себя.

— Ведеке?! — возвопил он.

Его потрясение было таким очевидным, что Мартен даже усомнился в правоте своих подозрений.

— Только не делай виду, что ты ни о чем не знал, — сказал он уже спокойнее.

Шульц тут же понял, что пока ему ничто не грозит.

« — Ведеке! — поспешно размышлял он. — Все можно свалить на этого престарелого Адониса. А она? Ее нужно задержать. С ней я разберусь позднее, — облизал он пересохшие губы. — Хватит у Анны ума выпроводить тех гостей и женщин? Мартен их, пожалуй, не видел… — он покосился на стол и приборы. — Ладно, как-нибудь объясню, — думал он. — Самое главное, чтобы он уехал один, без нее. С Готардом я улажу, но нужно избавиться от Мартена. Только как? Пока нужно сделать все, чтобы Мария осталась здесь.».

Тут он услышал тихий звон бубенчиков саней. И облегченно вздохнул. Мартен даже не взглянул в сторону окна. Казалось, он ждет дальнейших объяснений.

— Я был пьян, — сказал Шульц. — Готард все время пил со мной, шельма. Бог мне свидетель, — ударил он себя в грудь, — я его не заподозрил!

— Оказалось, голова у него куда крепче твоей, — буркнул Мартен.

Подойдя к столу, налил себе кубок вина и выпил залпом. Генрих наблюдал за ним исподлобья.

— Наверняка, — подтвердил он, деланно сокрушаясь. — Если бы я только мог допустить, что он с тайным умыслом…

— Знал, с кем имеешь дело, — прервал его Мартен уже почти без гнева. Налил снова и пил не спеша, косясь на Шульца с усмешкой сожаления.

— От меня он так получил по морде, что с неделю не сможет показаться людям на глаза, — сообщил Ян. — Не причаль я под Лятарней. — начал он и умолк на полуслове, наморщив брови, ибо при мысли, что бы тогда могло случиться, кровь опять ударила ему в голову.

Шульц содрогнулся.

— Ты причалил под Лятарней?! — воскликнул он.

Мартен удивленно взглянул на него.

— Да, — протянул он и тут же сообразил, что «Зефиру» грозит опасность.

После того, что тут произошло, Ведеке сделает все, чтобы отомстить. Бежал через окно и потом прямым ходом во двор, значит должен был наткнуться на сани Сассе… Узнал от кучера… Погнал в город или прямо в Лятарню!

— Я советовал бы тебе поскорее туда вернуться, — заметил Шульц, — Мария…

— Вели запрягать! — прервал его Мартен.

Оглянулся на полуоткрытые двери, за которыми исчезла Мария Франческа. Там стояли темнота и тишина.

— Поехали, Мария! — крикнул он.

Никто не ответил, потому он схватил со стола канделябр и, отодвинув Шульца в сторону, вошел в спальню.

Пламя свечей колебалось от ветра, тени прыгали по стенам. Пришлось закрыть окно, чтобы её увидеть.

Сеньорита стояла на коленях у широкой кровати, с лицом, укрытым в ладонях. Ян решил было, что она молится, но его поразила беспомощность и полная неподвижность её фигуры. Коснулся плеча и тут же вынужден был её подхватить, ибо она повалилась назад. Была смертельно бледна, на лбу выступили капли пота, закатившиеся глаза холодно сверкали белками.

Он перепугался. Мороз пробежал по коже. Знал, что она не расставалась с маленьким, острым стилетиком, который носила на поясе в складках юбки. Дрожащими руками попытался его нащупать, поставив канделябр на пол.

— Она в обмороке, — услышал он за спиной голос Анны Хетбарк. — Бедняжка! Как можно быть таким жестоким!

Мартен испытал безмерное облегчение, благодарно посмотрев на эту женщину, которую ещё минуту назад презирал и готов был оскорбить самыми грубыми словами.

— Прошу положить её на постель и дать мне кувшин с водой, — велела она. — Он на умывальнике в алькове.

Ян покорно выполнил все распоряжения. Когда вернулся с кувшином, пани фон Хетбарк сидела рядом с вытянувшейся навзничь Марией Франческой и натирала ей виски водкой, крепко пахнувшей травами.

Веки Марии дрогнули, она глубоко вздохнула, легкий румянец медленно окрасил щеки.

— Жива, — шепнул Мартен.

— При виде диких скандалов не умирают, — ядовито заметила придворная дама королевы Боны, и добавила: — К счастью.

Мартен чувствовал себя униженным её словами. Но земля уже горела у него под ногами.

— Я должен забрать её на корабль, — заявил он.

— Вы и в самом деле ошалели, капитан Мартен? — спросила Анна, смерив его презрительным и гневным взглядом. — Прошу немедленно убираться отсюда и оставить нас одних. Видите, до чего вы её довели?! Вы хотите её убить?

— Мне нужно срочно ехать в Лятарню. — начал Мартен.

— Скатертью дорога! — заявила та решительно и безапелляционно. — Мария останется тут под моей опекой.

— 323 —

— Но я приеду за ней завтра из Пуцка, — сказал он. — И пусть уж ваша милость стережет её получше, чем до сих пор.

Отвернулся и выбежал из спальни, а потом тем же путем, каким ворвался сюда, выбрался на террасу. Уже хотел перескочить балюстраду, чтобы поскорее очутиться на дворе, когда обо что-то споткнулся. Это был сверток с собольей шубой. Его он швырнул в опустевшую столовую через выбитое стекло.

ГЛАВА XVI.

Готард Ведеке мчал сломя голову, лишь бы поскорее оказаться в Гданьске. Знал, что Сассе вылез из саней перед его домом на площади Доминиканцев, значит наверняка хотел его видеть. Может быть, оставил какое-то известия?

Велел ехать туда, открыл замок входных дверей собственным ключем, но убедился, что те заперты изнутри. Его охватила ярость. Принялся грубо ломиться в дверь, ругаясь на чем свет стоит, но поначалу разбудил только соседей, которые приняли его за разбушевавшегося пьяницу и тоже наградили проклятиями. Кто-то вдобавок ещё плеснул из окна ведром помоев, и только немного промахнулся, обрызгав впрочем ему сапоги.

В конце концов, однако, его собственная прислуга разобралась, с кем имеет дело, и в великом замешательстве с извинениями впустила внутрь.

Там он узнал немного. Правда, старый Зигфрид Ведеке разговаривал с Эриком фон Сассе, но бурграф, не желая того беспокоить, просил только, чтобы Готард изволил приехать в Лятарню завтра утром.

Наутро! Уже давно миновала полночь — пробило третий час.

Хафенмейстеру нельзя было терять время. В нескольких словах он уведомил отца о нарушении Мартеном свежезаключенного договора Гданьска с королем, умолчав при этом о своем немилом приключении. Был возмущен и не хотел слушать предостережений, которые тот пытался высказать.

— Я должен ехать туда немедленно, — заявил он. — Чертову корсару нужно преподать примерный урок.

Оставив Зигфрида, охваченного тревогой, выбежал, велев ехать на Святоянскую, к Сассе.

Там повторилось точно то же самое, что перед его собственным домом. Снова прошло не меньше получаса, прежде чем его впустили, а заспанный бурграф одевался бесконечно медленно, задавая при этом множество излишних и весьма нескромных вопросов, которые приводили в ярость его начальника.

Наконец они добрались до Длинной набережной и под Журавлем обнаружили пришвартованный портовый балингер, на котором решили спуститься по течению до самого Вислоуйсця. Идея принадлежала бурграфу — в целом верная, ибо измученные кони едва волокли ноги. На практике же и тут произошла непредвиденная задержка. На балингере ночевал лишь один из гребцов; шкипера и остальную команду пришлось разыскивать по складам и сараям, где те укрывались от холода.

И вдобавок лишь одна Мотлава была свободна ото льда. Висла начинала замерзать; им пришлось огибать образующиеся на ней заторы, что весьма затрудняло плавание.

Только на рассвете миновали они Холм и издалека увидели приземистые башни Лятарни. И тотчас же Сассе, одаренный особенно острым взором, с безграничным разочарованием воскликнул:

— Выходят! Господи ты Боже, выходят под парусами!

Хафенмейстер Готард Ведеке кипел от ярости в ожидании, пока отчалит «Йовиш», чтобы на его борту броситься в погоню за «Зефиром». Никому из офицеров «Лятарни» не пришло в голову задержать Мартена силой. Никто не протестовал против открытия барьера и выхода корсаров из гавани. Из орудий, установленных на стенах, не прогремело ни выстрела!

Заместитель бурграфа и начальник артиллерии капитан Вихман оправдывался, что не получал никаких распоряжений на сей счет. Он узнал сани и упряжку Генриха Шульца, когда меньше часа назад Мартен прибыл сюда со стороны переправы на Висле под Стогами. Факт этот ещё больше убедил Вихмана, что все в порядке. Ведь если бы дела обстояли не так, бурграф не выказывал бы Мартену любезности, поджидая его и отвозя в своих санях в город, а Шульц, приятель хафенмейстера, один из самых уважаемых жителей Гданьска, не ссудил бы тому свой собственный выезд!

— Капитан Мартен спешил, — продолжал рассказ Вихман. — Сообщил, что виделся с вашей милостью и уладил все текущие расчеты, а что касается прочих… что касается прочих… — повторил он и вдруг умолк, ибо Ведеке пронзительно заскрежетал зубами и взорвался потоком яростных проклятий, от которых в конце концов у него перехватило дыхание.

Тяжело дыша, он метался по берегу от нетерпения.

— Он со мной виделся! Заплатил по счету! Он спешил! — раз раз за разом выкрикивал он, объятый яростью. — Ха! А теперь он уже не спешит!

В самом деле, «Зефир», выйдя на внешний рейд за Вайхзельтифе, спустил большую часть парусов и лег в дрейф, словно Мартен колебался, плыть ли ему в Пуцк или остаться здесь, или словно хотел раздразнить своего врага, зная о его намерениях.

Но причина этого маневра была совершенно иной. Перси Барнс, который вечером перевозил Мартена с корабля на крепостную набережную, не поднял потом шлюпку на палубу, рассчитывая, что утром она снова понадобится. Но Мартен прибыл со стороны суши, перешел земляной вал и попал на корабль по трапу. Впопыхах Барнс забыл о шлюпке, привязанной за кормой, и «Зефир» буксировал её до внешнего рейда, где небрежно завязанный узел разошелся и шлюпку, подгоняемую ветром, отнесло далеко на мелководье. Только тогда потерю заметили колышущуюся на волнах в полумиле от корабля.

Мартен, видя, что находится за пределами досягаемости крепостных орудий, решил её подобрать. Но поскольку «Зефир» подойти туда не мог, спустили другую шлюпку и Перси с шестерыми гребцами пустился в погоню.

Догнали они её легко, но возвращение против ветра оказалось гораздо труднее; буксировка тяжелой шлюпки на короткой крутой волне было нелегкой задачей и заняло немало времени. Так долго, что прежде чем Перси с гребцами преодолели половину обратной дороги, у выхода на Вайхзельтифе показался «Йовиш», торопливо поднимающий все паруса…

Сассе и Вихман попытались отговорить хафенмейстера от намерения пуститься вдогонку за Мартеном. Капитан Дюнне отсутствовал. Половина команды — на берегу, главная палуба — без орудий, поскольку те собирать заменить на новые, заказанные в Торуни.

Ведеке легкомысленно отмахнулся от этих аргументов. На «Йовише» было сто двадцать матросов — более чем достаточно, чтобы управлять им, а штурман Адам Крафт, замещавший капитана, лично заявил, что разделается с «Зефиром»в два счета, если только получит на то дозволение.

Готарду понравился этот молодой, уверенный в себе человек, который казался энергичным и отважным. Конечно, ему было не сравниться опытом с Фридериком Дюнне и Мартеном, но ведь даже без шести легких орудий они располагали куда более мощной артиллерией, не говоря уже о сорока картечницах и стольких же мушкетах. Прежде всего, однако, Крафт рвался отличиться, завоевать симпатии хафенмейстера и сената. Подворачивалась возможность, которой под командой Дюнне можно было и не дождаться.

Первый маневр удался ему на славу, главным образом благодаря попутному ветру, с которым «Йовиш» проскользнул Остфарвассер не хуже «Зефира». Готарду, который стоял на мостике рядом с молодым штурманом, это показалось однако исключительной заслугой его ловкости и умения. Ведь даже Дюнне считал выход из порта под парусами чародейскими штуками!

Но то, что последовало потом, подорвало и самоуверенность Крафта, и доверие к нему Ведеке.

Оба сходились в том, что не следует оставлять Мартену время на бегство, предостерегая его или вступая в переговоры. Куда лучше было сразу сбить мачты «Зефира» первым же залпом, пока тот лежал в дрейфе, поднимая из воды свои шлюпки. «Йовиш» был от него всего в полумиле, значит залп всем бортом должен был снести все, что находилось на палубе.

Крафт скомандовал:

— Огонь!

Семнадцать орудий грянули с левой артиллерийской галереи, каравелла содрогнулась от могучего удара, туча дыма взлетела над водой, закрывая вид и уносясь по ветру.

Но ни один парус на «Зефире» не рухнул, ни одна щепка не отлетела от его надстроек… Стая ядер пролетела с адским воем высоко над мачтами и подняла семнадцать серебристых фонтанов воды в четырех кабельтовых за ним.

— Не умеешь стрелять, скотина! — взревел Ведеке.

Крафт был слишком удивлен, чтобы отвергать незаслуженное обвинение. Только после паузы он ответил, что так позорно сплоховали канониры, а не он.

Теперь Ведеке пожалел, что не приказал Вихману принять командование артиллерией «Йовиша». Передумал он в последний момент, не желая оставлять Лятарню без единого старшего офицера.

Тем временем штурман, желая исправить ошибку, в которой его обвинили, скомандовал к повороту, чтобы дать залп с другого борта.

— Целить ниже! — скомандовал он.

Но когда «Йовиш» развернулся, «Зефира» перед ним не было.

Мартен только раз позволил застать себя врасплох. Имея обе шлюпки уже на палубе, теперь он мог и подразнить противника, неловкость которого проявилась столь выразительно.

Напрасно Крафт раз за разом менял курс, разворачивался, приводился в ветру и описывал циркуляции. По окончании каждого маневра «Зефир» неизменно появлялся по его левому борту. Был быстр и изворотлив, как угорь. Мог уже с десяток раз обстрелять «Йовиша», и с такой малой дистанции, что наверняка тут же лишил бы хода. Но Мартен огня не открывал. Играл с ним, как кот с мышью, приводя в отчаяние штурмана, который совершенно потерял голову.

Ведеке попросту обезумел. Эта забава, продолжавшаяся уже около часа, выставила его насмех не только в глазах Сассе с Вихманом и гарнизона Лятарни. На берегу начала собираться толпа зевак, привлеченных громом того злосчастного залпа, который должен был смести «Зефир»с поверхности воды. По Висле подплывали ладьи и лодки с любопытными, а весть о небывалом зрелище, передававшаяся из уст в уста, разлеталась как стрела и явно добралась уже до города.

Тем временем Мартен повел себя совсем нахально. «Зефир» подходил все ближе, зарифливал паруса и уменьшал ход, скользя вдоль каравеллы, а с его палубы летели шуточки и издевательства, увеличивая ярость Ведеке и отчаяние Крафта, но теперь уже впрочем вызывая и сдавленный смех среди их собственной команды.

— Продайте ваши пукалки огородникам! — вопил чей-то пронзительный голос. — Они их приспособят грядки поливать!

— Нет-нет, — перекрикивал его другой. — Поставьте из них клизму хафенмейстеру! Это ему пойдет на пользу!

— Дайте его нам!

— Кидайте его в воду на канате! Мы отбуксируем его в Пуцк, чтобы подостыл!

Слышно это было на милю — возможно и на берегу тоже.

Ведеке был сыт всем по горло. Лучше было признать поражение и вернуться, чем и впредь нарываться на такой позор.

Он уже открыл было рот, чтобы дать команду опозоренному штурману, когда «Зефир» вдруг взял курс прямо на корму «Йовиша», а потом поравнялся с ним бортами буквально на расстоянии броска камнем.

Хафенмейстер онемел. Неужели корсар готовился к абордажу? Не похоже…Он отчетливо видел рослую фигуру Мартена, который стоял на мостике за штурвалом, положив ладонь на плечо своего помощника. Оба смотрели в его сторону. Мартен бросил какую-то реплику, и Грабинский рассмеялся.

Ведеке подумал, что они удивительно похожи, и что каждый из них напоминает ему ещё кого-то. Но кого? Когда он порылся в глубинах памяти, на поверхность всплыли вначале черты лица, а потом и имя того человека: Кароль Куна!

Он содрогнулся. Все опасения отца, его предостережения, которые он высмеивал, показались ему вдруг верными и весомыми. Ведеке окинул взглядом палубу «Зефира». Две шеренги отборных стрелков с оружием у ноги стояли вдоль борта.

Маневровые вахты быстро и ловко подбирали паруса, равняя ход корабля со скоростью каравеллы. Среди отборной, прекрасно обученной команды не было заметно ни малейшего замешательства или суеты. Но спокойствие и молчание, царившие там, показались ему от того лишь ужаснее.

« — Спасаться! — промелькнуло у него в голове. — Защищаться! Отстреливаться!».

Оглянулся на стоявшего за ним Крафта, совершенно отупевшего и беспомощного.

— Картечницы! — прохрипел он. — Где картечницы и мушкеты?

Штурман совершенно позабыл о них. Те стояли на стеллажах в кубрике, вычищенные, сверкающие, новые, никогда до той поры не пользуемые, кроме редких учений.

Кинулся к носовой надстройке, но громкий окрик с «Зефира» осадил его на месте.

— Стоять! — рявкнул Мартен. — Если кто из вас шевельнется, велю стрелять!

— Я не собираюсь вас атаковать, — продолжал он, обращаясь ко всему экипажу «Йовиша», — хотя мог бы потопить ваш корабль одним залпом. Но я не держу на вас зла и не считаю неприятелями, хоть вы и открыли по мне огонь без предупреждения, как по бешеному псу. Знаю, что сделали это по приказу хафенмейстера и только он ответит за такое поведение, но не передо мной, а перед королевским судом. Потому хочу его забрать в Пуцк и — видит Бог — сделаю это немедленно, а кто осмелится стать мне на пути, тому пуля в лоб!

Ведеке слушал эту возмутительную речь, и, казалось, кровь вскипала у него в жилах. Он знал, чувствовал, что никто из стада бесстыжих матросов и боцманов, разжиревших на доброй еде и получавших немалое жалование из гданьской казны, не захочет рисковать головой за его свободу и жизнь.»Йовиш» действительно отдавался на милость Мартена. На разряженные орудия каравеллы смотрели готовые к стрельбе жерла его полукартаунов, и каждый мог детально видеть, что наведены те были ниже ватерлинии. На палубе же два десятка мушкетеров скалили зубы в издевательской ухмылке, и казалось смотрели они только на полумертвого от страха хафенмейстера.

— Спустить все паруса! — крикнул Мартен. — Живо!

Ведеке охнул. Бесстыдный приказ был немедленно исполнен его собственными людьми! Значит он погиб… Если этот сын и внук колдуньи велит его обезоружить и связать, они это сделают!

Отчаяние заставило его действовать. Подскочив к окаменевшему от потрясения штурману, вырвал у него из-за пояса пистолет и выстрелил в Мартена через десятиярдовую полоску воды, разделявшие борта кораблей.

Тишину разорвал грохот выстрела, звук падения тела и стон смертельно раненого человека. Мартен обернулся. Стефан Грабинский лежал у его ног с разбитой пулей головой.

То, что последовало через мгновение и разыгралось в следующих несколько минут, носило все признаки отчаянной мести. Канаты с четырехзубыми крюками как взбешенные змеи рухнули на «Йовиша», зацепили ванты и стянули вплотную борта кораблей, а Мартен во главе толпы головорезов ринулся вперед, разметал онемевших матросов и ворвался на мостик.

Ведеке не успел даже крикнуть. Его огрели обухом по голове, а потом едва не разорвали на части. Он был ещё жив, когда почувствовал затягивавшуюся на шее веревку, но это был последний проблеск его сознания. Петля затянулась, и тело хафенмейстера, которое волокли по палубе к фокмачте, содрогалось в агонии.

Ни один человек из команды каравеллы не двинулся с места. Люди Мартена отбрасывали их с дороги, как мешавшие пни, они же в немом ужасе смотрели на происходящее, словно страх и потрясение лишили их возможности двигаться.

Мартен, вне себя от жалости и отчаяния, не обращал на них ни малейшего внимания. Только когда изувеченные, ободранные останки Готарда Ведеке повисли у верхней марсареи фокмачты, обвел взглядом покорно замершие фигуры, словно задумавшись, что с ними делать. Гнев в нем прогорел и угас, оставив пронзительную боль и ничем не утолимую жажду мести.

Ему пришло в голову потопить «Йовиш», но тут он вспомнил, что обещал не мстить его команде.

— Дарую вам жизнь, — выдавил Ян чужим, хриплым голосом. — Можете спустить шлюпки и плоты. Чем скорее это сделаете, тем лучше для вас.

Матросы не сразу поняли, что он имеет в виду, ибо стали переглядываться, словно ожидая четкого приказа.

Мартен поискал взглядом штурмана.

— Слышали? — спросил он, повышая голос. — Шлюпки на воду! И прочь с моих глаз, пока я не передумал!

Теперь все наперегонки кинулись в шлюпкам и плотам. Но Крафт ещё задержался.

— Что вы собираетесь сделать с «Йовишем», капитан Мартен, — спросил он, заглядывая в окаменевшее от боли лицо корсара.

— Отведу его в порт, — ответил Мартен. — Хочу отдать Зигфриду Ведеке сына, чтобы тот мог его похоронить.

Толпа, собравшаяся на самом берегу моря по левому берегу Вислы глазела на два корабля, маневрировавших на внутреннем рейде. Первый из них плыл под парусами и буксировал всем хорошо известную каравеллу, которая весь последний год несла стражу под Лятарней. Ее паруса был зарифлены или взяты на гитовы, а на верхней рее болтался обнаженный труп. Это жуткое зрелище возбуждало всеобщее любопытство и ужас, а также бесчисленные измышления по поводу особы повешенного. Распознать его было невозможно, и когда корабли свернули по ветру в устье реки, толпа стала напирать к набережной, сталкивая в воду тех, кто стоял в первых рядах. Среди воплей и проклятий замечено было, что теперь на реях «Йовиша» поставлены паруса. Оба корабля набирали ход, но все ещё плыли один за другим, соединенные буксирным канатом. Только оказавшись в нескольких сотнях шагов от каменного столба, воздвигнутого в конце вала над Вислой, первый из них круто принял влево и развернулся. Другой продолжал лететь вперед, волоча за собой перерубленный буксирный канат. У его борта танцевала на волнах гребная лодка, в которую по канату спускались поочередно с десяток людей.

Толпа, замерев в немом изумлении, смотрела на эту азартную демонстрацию ловкости и отваги. Шлюпка черпала воду то одним, то другим бортом, раскачивалась, виляла и подскакивала, прыгая по волнам. Казалось, она в любой миг может перевернуться вверх дном или зарыться носом и затонуть. Но первый из безумцев уже сидел за рулем и с неслыханной ловкостью держал её на курсе; другие подхватили весла; уже спрыгнул и последний, отпустив петлю каната! Шлюпка осталась позади, весла вспенили воду и погнали её к меньшему кораблю, который, описав дугу, приближался, зарифив паруса.

Тем временем каравелла мчалась дальше с попутным ветром. Влетела между каменными валами, окружавшими с обоих сторон русло Вислы, проскочила под стенами Лятарни, едва не раздавив какую-то рыбацкую лодку, и не снижая хода мчалась вверх по течению, к Холму.

Толпа двинулась следом. Люди мчались вдоль берега, толкались, топтали тех, кто упал, споткнувшись в суматохе. Погоня эта была подобна половодью, срывающему плотины. Со стороны Вжеща, с Брабанции и Ластадии текли бурлящие людские потоки, сталкивались с главной волной бегущих, клубясь и перекатываясь среди растущих криков, разносившихся по предместью.

У Святого Якуба и Бартоломея, а сразу после этого в костеле Святой Екатерины ударили в колокола. Тревога уже долетела до ратуши, на Длинный рынок и Побрежье. Кружили слухи о налете шведского флота, о штурме Лятарни, о какой-то резне или бунте и волнениях среди населения.

Их отмело сообщение старосты из Холма, который переправился в челне через Вислу, чтобы донести советникам, что видел собственными глазами.

Он утверждал в частности, что сторожевой корабль «Йовиш» под всеми парусами, но без команды, плывет к городу, управляемый не иначе как нечистой силой, причем на его верхней рее болтается труп хафенмейстера Готарда Ведеке.

Не будь он известен трезвостью и рассудительностью, никто бы ему не поверил, но все равно в правдивости его сообщения сильно сомневались. Несмотря на это все поспешили к реке, к барьеру, замыкающему вход в Мотлаву.

Там уже воцарилась такая давка, что пришлось вызвать городскую стражу, чтобы освободить место для советников. «Йовиш» увязал в заторах, прорывался, цеплялся за барки и баржи, стоящие у левого берега, срывал их со швартов и снова мчал вперед, подгоняемый ветром. Три портовых балингера с Лятарни напрасно пытались его догнать. Перед самым устьем Мотлавы течение снесло его на средину русла, а мощный порыв ветра понес прямо на барьер. Раздался треск, толстая сосновая балка поддалась, лопнула посередине как жалкая щепка и каравелла влетела в порт.

Теперь она плыла зигзагом, направляясь то к левому, то к правому берегу, носимая ветром и течением, а тело хафенмейстера колыхалось над носовой надстройкой, словно в непрестанных колебаниях и сомнениях указывая дорогу.

Ужас охватил зрителей. Можно было в самом деле поверить, что какой-то злой дух завладел опустевшим кораблем. Как иначе он мог бы попасть сюда? Кто ещё мог им управлять?

Люди осеняли себя знаком креста, церковные колокола били набат, ветер свистел, выл, сметал с крыш тучи снега и раскачивал труп повешенного. Наверняка целый хоровод дьяволов и упырей окружал тело Готарда Ведеке, а на палубе «Йовиша» ими так и кишело. То один, то другой горожанин с опасением поглядывал на снежную дымку, высматривая в её завихрениях ведьм и демонов, которые собрались здесь из адских узилищ.

Тут ветер на короткий миг утих, а потом вдруг с удесятеренной силой налетел на каравеллу с северо-востока. Корабль склонился под его внезапным ударом, пролетел вдоль Оловянки и со страшным грохотом врезался в Длинную набережную.

Мощный удар сотряс мачты, и верхняя марсарея сорвала крепления и вместе со своим грузом рухнула на каменный парапет.

ГЛАВА XVII.

Ян Куна, прозванный Мартеном, был захвачен сильным отрядом городской стражи и ротой солдат с Лятарни неподалеку от Оливы, по дороге из Пуцка в Гданьск. Во вторых санях он вез тело своего помощника, Стефана Грабинского, которое — как признал позднее — хотел передать его матери, проживающей в доме Генриха Шульца на улице Поврожничей. Сопровождали его только двое молодых боцманов; оба полегли в схватке, которая завязалась в лесу неподалеку от монастыря цистерцианцев, а он сам, многократно раненый, в конце концов сдался и был доставлен в Катовню.

Там некий жалостливый монах из монастыря доминиканцев перевязал ему раны, и на просьбы его, подкрепленные приличным вознаграждением, согласился уведомить ротмистра Бекеша или пуцкого старосту о том, что произошло.

Господа эти уже знали о развитии событий на рейде под Лятарней, поскольку Мартен, не застав никого из них в Пуцке, поручил Ворсту доложить им о происшедшем. Сам он, тревожась за жизнь и здоровье Марии Франчески, решил немедленно отправиться на Холендры, чтобы забрать её оттуда. При этом он рассчитывал на помощь Генриха Шульца, особенно по части передачи Ядвиге Грабинской известия о смерти сына.

Не имея возможности показаться в городе, Ян ещё намеревался просить его озаботиться доставкой тела Стефана и его погребением.

Но Генрих его предал — на этот раз открыто и окончательно. Ведь именно он уведомил советников, что убийца Готарда Ведеке наверняка в тот же день попытается приехать в усадьбу пани фон Хетбарк, якобы для подписания некоего соглашения.

— Его ничто не удержит, — заявил Шульц в ответ на сомнения, высказанные членами Сената. — Во-первых, верит в свою безнаказанность, как капер Его королевского величества. Во-вторых, нуждается в деньгах, которые ему обещаны.

Упредив таким образом приезд Мартена, Шульц однако твердо потребовал, чтобы уважался покой дома его тетушки и подал мысль устроить засаду в лесу под Оливой.

И злодейский план полностью удался. Одним махом он добился доверия советников и — как полагал — навсегда избавился от Мартена, перед которым испытывал непрестанные опасения. А поскольку и Готард Ведеке заплатил смертью за свое заигрывание с Марией Франческой, сеньорита теперь оставалась в его полной власти.

Что касалось «Зефира», Генрих не терял надежды, что тот ему достанется, как только голова Мартена падет под топором палача. У Яна Куны не было наследников, его имущество наверняка будет конфисковано в пользу семьи Готарда и на покрытие убытков, понесенных портом. Тогда и можно будет недорого купить корабль, а потом переделать его в торговое судно.

С Шульца было уже довольно рискованных затей, и в их числе каперства, которое ещё до недавнего времени его так привлекало. Правда, его соблазняли богатые трофеи (а прекрасная шуба, попавшая ему в руки после скандальной сцены на Холендрах, казалось, свидетельствовала, что последняя экспедиция Мартена принесла их немало), но даже как арматор каперских судов он сыт был приключениями по горло.

Потому после долгих колебаний признал свои прежние проекты и амбициозные мечты нереальными и открыто стал на сторону Гданьска, против нерасчетливой морской политики короля. А выражением этой новой политики и стала передача Мартена в руки Сената.

Сеньорита де Визелла после пережитых потрясений, которые показались ей исключительно волнующими и необычными, проспала до самого полудня. Ее вчерашний обморок был настоящим лишь наполовину, хотя она и в самом деле испытывала сильнейшее головокружение от выпитого вина. На эту уловку она пустилась, не видя другого выхода из ситуации. Не могла же она в несколько минут сорваться из Холендр, оставив тут свои драгоценности, деньги, наряды, да ещё и Анну, ближайшую подругу, к которой откровенно привязалась. К тому же у неё вовсе не было охоты к каким-то переменам, особенно если те означали обитание в Пуцке или на «Зефире», и разрыв с прежним образом жизни.

Генрих обещал в середине января забрать её в Варшаву. Она заранее предвкушала радости этого путешествия и добилась, что Анна тоже поедет с ними.

В Варшаве — королевский двор, да и прочие дворы поменьше вельможных панов, польских и чужеземных. Как Шульц, так и Анна фон Хетбарк были вхожи во многие из них.

Мария Франческа надеялась встретить в столице немало видных кавалеров, которые летом прошлого года сопровождали короля в Гданьске. И особо её интересовал молодой и красивый, хотя немного несмелый, Станислав Опацкий, близкий родственник Зигмунта, подкоморного варшавского и управляющего королевским замком, и Лукаш Опалинский, наследник многочисленных поместий и хозяин Лежайска. Оба эти видные вельможи добивались её благосклонности, а первый из них влюбился не на шутку, слагал цветистые мадригалы и письма, в которых просил не забывать, повторяя, что epistola non erubescit24.

Под влиянием этих писем и по совету Анны фон Хетбарк, которая строила для своей прелестной приятельницы амбициозные брачные планы, Мария Франческа все чаще подумывала о расставании с Мартеном и избавлении от Генриха Шульца.

Если бы Лукаш Опалинский был в неё влюблен так, как молодой пан Опацкий, если бы так же жаждал встать с ней под венец, её бы долго уговаривать не пришлось. Его огромное состояние, богатство и поместья, а также воспитание и светский лоск, обретенные за время пребывания в Париже, с избытком окупали вспыльчивость характера и некоторые дефекты внешности. Но Опалинский был слишком горд, чтобы взять в жены сеньориту де Визелла, хотя бы учитывая её авантюрные приключения, которые полностью скрыть не удалось.

Опацкий не был ни так неслыханно богат, ни так высокороден, как соперник. Слишком молодой, наивный и независимый, он был готов даже порвать с ересью Фаустуса Социна, которую исповедовал, лишь бы Мария согласилась за него выйти.

Все эти обстоятельства были ещё не раз взвешены в поместье на Холендрах, пока Генрих Шульц, приняв решение по поводу Мартена, с обычными безоглядностью и решительностью продолжал свою игру, готовясь использовать в борьбе за голову королевского капера свое влияние, закулисные связи и капиталы.

Борьба уже началась, и вовсе не казалась легкой. В Сенат обратились Владислав Бекеш и Ян Вейер с требованием выдать Мартена, который по их мнению не подлежал гданьскому суду, тем более что схвачен был на королевской территории. Сенат мог требовать для него кары, но судьей мог быть только король или назначенные им чиновники.

Советники ответили на это, что многочисленные преступления, в которых уличен Мартен, были совершены в их порту или в их территориальных водах. И потому они сами вправе его осудить и покарать.

Спор тянулся до позднего вечера, и ход дискуссии был настолько горяч, что едва не дошло до грубости со стороны пылкого ротмистра, который наверняка бы выхватил саблю, не удержи его более рассудительный и сдержанный пан Вейер.

Наконец советники согласились на королевский арбитраж в деле компетенции суда, но за собой оставили проведение следствия, и притом без представителя короля.

Эта уступка последовала по совету Шульца, который впрочем не принимал непосредственного участия в переговорах, а лишь терпеливо к ним прислушивался, укрывшись за портьерой.

Когда Бекеш с восторгом расписывал воинские подвиги Мартена, Шульц всерьез обеспокоился возможной их весомостью в судебном зале, но потом решил, что запальчивый ротмистр слишком рано раскрывает свои козырные карты.

Пан Вейер видимо был того же мнения, ибо напрасно силился его прервать, и наконец непонимающе пожал плечами. Сам он воспользовался иным аргументом, который произвел куда больше впечатление. Он напомнил советникам дело о казни одиннадцати каперских труксманов в 1568 году и его последствия. Почти всех членов Сената настигла тогда карающая рука Зигмунта Августа. Такое могло бы повториться и сейчас, при Зигмунте III.

Да, Вейер был во многом прав. Правда, нельзя было сравнивать мелкие провинности тех труксманов с преступлениями, совершенными Мартеном, но и его заслуги в битве под Кальмаром, и обстоятельства, в которых произошло убийство Готарда Ведеке, могли говорить в его пользу. Потому надлежало действовать осторожно, сохраняя всю видимость легальности. Надлежало так приготовить и представить это дело, чтобы именно королевский суд и приговор стали рукой мести гданьского Сената.

— Я сделаю для этого все возможное, — заявил Шульц озабоченным советникам. — Поеду в Варшаву. Дойду до Его королевского величества. Представлю наши жалобы его доверенным советникам. Подамся к отцам иезуитам. Добьюсь поддержки его святейшества нунция Маласпина. Если понадобится, позабочусь о таком составе судейской комиссии, которая будет к нам благосклонна. Будьте спокойны: ручаюсь головой, что этот корсар и еретик подставит шею под меч палача. А ваше дело так провести следствие, чтобы бесспорно и неоспоримо выявить его вину.

На Холендрах все ещё напряженно ожидали прибытия Мартена, не зная о его захвате, хотя и сюда уже дошли слухи о битве под Лятарней. Мария Франческа не сомневалась, что это именно он вызвал какой-то скандал, но ни она, ни Анна фон Хетбарк не отдавали себе отчета в трагичности событий, не зная их подробностей. Вечером один из гайдуков принес им новость о якобы разбойном нападении на путников под монастырем цистерцианцев по дороге в Оливу. Но и при чем тут был Мартен?

Женщины терялись в догадках, но поскольку Мартен до ночи не появился, не оставалось ничего другого, как пойти спать, заперев предварительно двери и окна и закрыв их ставнями.

Ночь прошла спокойно. Мнимые бандиты видимо ничего не знали о драгоценностях сеньориты и деньгах её приятельницы. А с самого утра приехал на Холендры Шульц. Был хмур и молчалив не только от глубокой обиды на Марию, но ещё и потому, что не имел понятия, несколько глубоко прониклась она судьбой Мартена. Генрих однако быстро сориентировался, что та ничего ещё толком не знает, и решил не раскрывать ей правды.

Она была крайней расстроена и ни о чем не распрашивала, потому он сам начал рассказ, не слишком, впрочем, близкий к правде, что Мартен бежал из порта неведомо куда и что погоня за «Зефиром» оказалась бесполезной.

— Одно ясно, — добавил Шульц, — что нет его ни в Пуцке, ни в Хеле.

Обращался он исключительно к Анне, давая таким образом понять, что его чувствам к Марии был нанесен удар и рана заживет нескоро.

— Ян может вообще отказаться от королевской службы и податься под опеку электора или присоединиться к Христиану Датскому, — добавил он как будто про себя, словно развивая эту мысль.

При этом искоса поглядывал на сеньориту, желая убедиться в произведенном впечатлении, однако был разочарован: Мария Франческа не выказала ни малейшего интереса.

« — Прикидывается или что-то знает? — подумал он. — Но что? Так или иначе, нужно её отсюда забирать. Нельзя предвидеть, что ударит ей в голову, если откроется вся правда.».

Решил рискнуть. Облизнул кончиком языка пересохшие губы и с равнодушной миной заявил, что срочные и важные дела призывают его в Варшаву; ещё сегодня должен тронуться в путь, чтобы до ночи добраться по крайней мере до Квидзина.

— Если вы не отказались от мысли меня сопровождать и если успеете уложить вещи до полудня, можете ехать со мной.

Эти слова произвели желаемое впечатление. Анна с Марией переглянулись и тут же заговорили обе сразу.

Разумеется, они требовали отложить отъезд. По крайней мере на следующий день. Ведь они просто не готовы к столь спешному отъезду. Еще не получили всех платьев, заказанных в Гданьске. А у Марии даже не было шубы…

Именно этого аргумента Генрих и ждал. Не меняя выражения лица, потянулся за связкой ключей, выбрал нужный, шагнул к окованному серебром сундуку, открыл его и извлек роскошную соболью шубу.

— Об этом я подумал заранее, — сказал он. — Это для тебя.

Король Зигмунт III, отстояв святую мессу в костеле Святого Яна, возвращался в замок с многочисленной свитой панов и дворян, имея по левую руку папского нунция, его святейшество Германика Малапспина, которого пригласил позавтракать в узком кругу. За ними шел надворный казначей королевский, ксендз ректор Петр Скарга Павенский, в сопровождении другого иезуита, бывшего испанского миссионера, а позднее резидента Сьюдад Руэда в Западной Индии, Педро Альваро, который служил при нунции секретарем по политическим вопросам. Далее шагали Лукаш Опалинский и краковский епископ, ведя между собой четырехлетнего королевича Владислава, недавно лишившегося матери, а на известном удалении шествовала остальная свита.

Процессия медленно и солидно двигалась по крытому переходу над Деканией, соединявшему замковые покои с костелом. король вел оживленную, хоть и негромкую беседу с нунцием, приостанавливался, хмурил брови, казалось что-то решая или наоборот колеблясь принять решение, на котором настаивал Маласпин.

Альваро, явно весьма заинтересованный этой беседой, насторожил уши. Немногое он смог понять, но все-таки перехватил несколько названий и имен, которых ожидал. Речь шла о компетенции судов — городских и трибунальских, а также войтовских, или общинных, которые рассматривали дела простолюдинов. И раз за разом звучали имена Мартена, Шульца, Вейера, и гданьских советников. Король качал головой, словно не соглашаясь с мнением нунция.

— Я пошлю туда на разбирательство двух делегатов трибунала из Петркова, — сказал он уже громче. — Человек этот, правда, не имеет польского подданства, но как бы там ни было, он дворянин. И Вейер с Бекешем не могут нахвалиться его отвагой и подвигами.

— Но ведь не только на службе Вашего величества он проявил себя убийцей и насильником, — заметил Маласпин. — Альваро был когда-то пленником Мартена. И готов свидетельствовать о его пиратских разбоях, о нападениях на католические города и резне их жителей, об осквернении Божьих храмов, о связях с идолопоклонниками, о том, как он якшался с дьяволом и пользовался колдовскими чарами против христианских рыцарей…

От возбуждения у него перехватило дыхание. Откашлявшись, нунций вновь понизил голос.

— Гданьск оплакивает одного из своих лучших сыновей. Заслуженного горожанина знатного рода, который стоял на защите прав этого города. Его убийца не заслуживает снисхождения, и Ваша королевская милость должна согласиться с суровой карой, если не желает новых осложнений с сенаторами, которые доказали свою полную лояльность, обратившись к своему монарху, прежде чем покарать преступника.

— Это правда, — согласился король. — Но этот Куна или Мартен, как его кличут, — мой капер. потому последнее слово принадлежит мне, а не гданьскому суду. Я хочу иметь подробный отчет о процессе. Пусть в нем примут участие асессоры трибунала Речи Посполитой.

Маласпин счел себя в выигрыше. Чувствовал, что сейчас большего он не добьется, а такое компромиссное разрешение спора о юрисдикции суда показалось ему вполне приемлимым.

Он тут же перевел речь на другое, но оказавшись в покоях, где сенаторы и вельможи ожидали короля, чтобы его приветствовать, воспользовался задержкой, отошел к своему секретарю и в нескольких словах сообщил ему о решении Зигмунта.

— Теперь нужно воспользоваться нашим влиянием на надворного маршалка коронного и варшавского подкоморного, чтобы те посоветовали королю выслать в Гданьск на процесс депутатов духовного звания, а не из светских, — сказал он. — Их королевское величество очень ценит их мнение, и особенно часто соглашается с паном Зигмунтом Опацким. Нужно будет заодно проследить за этим делом у коронного инстигатора, а также в петрковском трибунале, чтобы асессоров выбрали в наших интересах.

Педро Альваро уважительно склонил голову.

— Если ваше святейшество позволит, я сейчас же этим займусь.

— Хорошо, — кивнул нунций. — Действуй с Божьей помощью осторожно и осмотрительно. Посоветуйся с ксендзом ректором Павенским насчет подбора председателя трибунала. И пусть Господь тебе поможет, — осенил он Альваро знаком креста.

Генрих Шульц добился своего. Его старания в Варшаве увенчались успехом. Суд над Яном Куной должен был пройти в Гданьске с участием делегатов коронного трибунала из Петркова, которым, однако, досталась лишь роль наблюдателей с совещательным голосом, без права вето.

Король таким образом обеспечил себе наблюдение за ходом процесса, и предупредил, что приговор не может быть исполнен без его утверждения, но по мнению Педро Альваро эти предостережения делались скорее для приличия, чем всерьез.

Шульц знал, что пуцкий староста и Бекеш встретили у короля холодный прием. Их упрекнули в защите безбожника и убийцы, на совести которого смерть не только видного гражданина Гданьска Готарда Ведеке, но и сотен или даже тысяч добрых католиков — испанцев, погибших и потопленных в Западных Индиях, или в битвах, которые вел Мартен под знаменами еретических владык. Двора тоже был настроен против Мартена; не только Его величество король брал взаймы у гданьских купцов и банкиров…

Поскольку судебное разбирательство должно было состояться ещё до конца января, Шульцу приходилось спешно возвращаться в Гданьск. Но Мария Франческа с Анной и слышать не хотели о возвращении. Напротив — они уже послали за остальными своими вещами и решительно собирались оставаться в Варшаве до самого великого поста.

Несмотря на продолжавшийся при дворе траур по королеве, во дворцах магнатов возобновились забавы и даже танцы. Куда разгульней и свободней веселились за городом, в поместьях богатой шляхты и в великопанских дворах, у Казановских и Радзейовских, у Собеских, Годебских и Милановских. Охоты, балы, приемы, гулянья и маскарады затягивались на несколько дней, перемещались вместе с гостями со двора на двор и из дворца во дворец. Анна фон Хетбарк без особого труда возобновила прежние знакомства, представляя сеньориту де Визелла своей воспитанницей, и как придворная дама королевы Боны, по протекции варшавского подкоморного Зигмунта Опацкого, который был её свойственником, была принята в лучшем обществе. Ее остроумие, шарм и знание иностранных языков наравне с красотой и очарованием Марии Франчески распахнули перед ними двери магнатских салонов, и сеньориту окружал целый рой поклонников.

Шульца это всерьез беспокоило, тем более что его карман уже основательно отощал, а Мария просила о новой, весьма значительной «ссуде». Но времени на борьбу с женским упрямством у него не было. Он даже подумал, что лучше, если женщины вернуться в Гданьск только после исполнения приговора, на который он рассчитывал.

И Генрих сдался. Обещал проследить за отправкой багажа, вручил Марии тяжелый кошель с дукатами и с ещё более тяжелым сердцем сел в огромные почтовые сани, выражая надежду, что Мария будет ему верна и что к посту он увидит её в Гданьске.

Тем временем Мартен все ещё томился с темнице, с той разницей, что получил отдельную, сухую и достаточно приличную камеру и что к нему допустили лекаря, менявшего повязки.

Раны, полученные в схватке под Оливой, не были впрочем тяжкими и быстро заживали. О них он особо и не думал. Больше досаждало ему полная бездеятельность, прерываемая лишь редкими допросами. Под сильной охраной его отводили к ведшему следствие судье Иоахиму Штрауссу, который восседал за высоким пульпитом в обществе двух заседателей и секретаря, после чего начинались все те же самые, бесконечно повторявшиеся вопросы. Мартен поначалу отделывался молчанием; в лучшем случае поддакивал или возражал. Но следственная комиссия отличалась похвальным терпением и выдержкой, стремясь раскрыть правду во имя справедливости. Такая выдержка присуща людям, расставляющим юридические крючки и ловушки в полной уверенности, что сами никогда не подвергнутся их смертельной хватке.

Ян Куна не разбиралося в уголовном праве. И через несколько дней он начал говорить. Он возмущался, дерзил, угрожал, высказывал немало такого, что тщательно записывалось в дело.

Когда из Петркова прибыли два духовника — представители коронного трибунала, один из них как бы между прочим спросил, прибегал ли Ян к колдовству или к помощи сатаны, сражаясь со своими врагами.

Мартен лишь рассмеялся и пожал плечами, заявив, что не верит ни в колдовство, ни в существование такого дьявола, который захотел бы ему помочь.

— Это плохо, — сказал асессор. — Мать наша церковь допускает одержимость, а святая инквизиция сжигает колдунов и ведьм на кострах. Так что неверие в колдовство противоречит церковной науке.

Еще его спросили, чем руководствовался он, поступая на службу королевы Елизаветы и почему сражался против испанцев.

— Я был и есть корсар, — ответил Ян. — Это мое ремесло.

— Мы это знаем, — кивнул асессор. — Но хотим все же понять ваши побуждения.

Мартен подумал о своей бурной судьбе. О смерти матери и брата. Об Эльзе Ленген, убитой испанскими солдатами. О романтических приключениях в царстве Амаха, которое он защищал от насилия завоевателей. О предательстве Энрикеса де Сото в заливе Тампико. О резне в Нагуа. Об утраченной любви Иники, дочери Квиче-Мудреца. О трусливых и коварных происках Бласко де Рамиреса и Лоренцо Запаты…

Да, у него было достаточно причин сражаться против испанцев, но он не собирался объяснять их.

— Я над этим не задумывался, — ответил Ян.

— Жаль, — вздохнул асессор. — Каждый христианин обязан задумываться над побудительными мотивами своих поступков. Это завещали все отцы нашей церкви.

— А может быть, вам эти заветы кажутся неверными? — спросил другой из депутатов.

Мартен заколебался; вопрос был коварен.

— Я не теолог, — сказал он. — Мои познания в таких вещах слишком ограничены, чтобы я мог о них судить и высказывать свое мнение.

Потом потребовал себе патрона и дозволения поговорить с Яном Вейером и ротмистром Владиславом Бекешем.

Судья согласился лишь с первым из этих требований. Вейеру и Бекешу предстояло выступать свидетелями защиты, и невозможно было допустить их сговор с обвиняемым до вынесения приговора.

С поисками патрона было немало хлопот. Никто из гданьских палестрантов не хотел впасть в немилость Сената, защищая убийцу Ведеке. Наконец принял на себя защиту некий Киприан Бачинский из Торуни, заурядный юрист, имевший небольшую практику по мелким преступлениям простонародья.

Процесс начался 29 января года от Рождества Христова 1599. Первым взял слово обвинитель и в долгой вступительной речи заявил, что Ян Куна, именуемый Мартеном, а также шевалье де Мартен, во-первых без всякой уважительной причины, грозя применить силу, вторгся вечером со своим кораблем в гавань под Старой Лятарней, не придерживаясь при этом правил входа и выхода из порта, а затем вышел оттуда на рассвете, не объяснившись с городскими властями и не оплатив штраф, положенный за такое нарушение. Преследуемый по этой причине сторожевым кораблем «Йовиш», не подчинился требованиям сдаться, а когда был произведен предупредительный залп, взял его на абордаж, во главе своих людей вторгся на палубу и жестоко убил безоружного хафенмейстера Готарда Ведеке, который там находился, после чего велел нагое его тело повесить на рее. И наконец заставил всю команду «Йовиша» покинуть корабль, и отбуксировал его на Вислу, а потом колдовскими чарами направил до самого порта на Мотлаве, где корабль тот разбился о Длинную набережную, повредив перед тем немало барок и прочих судов.

В поддержку обвинения инстигатор представил результаты следствия и потребовал заслушать около двадцати свидетелей.

После него держал речь делатор со стороны Зигфрида Ведеке, поддерживая выводы обвинения. Его цветастая, полная патетических возгласов и словес речь была ораторским шедевром в честь убитого, и должна была растрогать судей и всех слушателей судьбой старика — отца, который лишился на старости лет единственной опоры.

Патрон Мартена ограничился поправками к некоторым утверждениям обвинения и потребовал пригласить нескольких свидетелей по этим обстоятельствам, оставив главную защитительную речь на потом.

На второй и третий день разбирательства были выслушаны свидетели, указанные инстигатором и делатором, а на третий — только паны Вейер и Бекеш, и больше никого из команды «Зефира» суд в свидетели не допустил из-за якобы их заведомой небеспристрастности, как подчиненных Мартена. Столь явная несправедливость вызвала протест защитника Бачинского, но тот судом был отклонен.

Немалую сенсацию среди присутствующих вызвали показания испанского иезуита Педро Альваро, личного и политического секретаря Его святейшества папского нунция Маласпина. Этот испанец утверждал, что в 1581 году был захвачен Мартеном на судне, на котором совершал путешествие из Сьюдад Руэда в Вера Крус в Западных Индиях. Мартен два года держал его в неволе в стране Амаха, языческим владыкой которой был некий Квиче по прозвищу Мудрец. Дочь этого царька до такой степени околдовала Мартена, что тот хотел её взять в жены, и хотя поначалу не запрещал миссионерской деятельности Альваро среди туземцев, но укрепляя их столицу, Нагуа, велел возвести между батареями каменного истукана их омерзительного бога Тлалока, которому даже приносили кровавые жертвы.

Далее Педро Альваро показал, что Мартен восемнадцать лет приносил особый вред католическим городам в Западных Индиях и в Европе, а также испанским кораблям и судам, пользуясь при этом либо помощью дьявола, либо колдовскими чарами, хранившими его от всех ранений. Приняв во внимание, что был он сыном колдуньи и что среди язычников усовершенствовался в науке, унаследованной от матери — доказывал почтенный иезуит — надлежит признать его виновным в сговоре с дьяволом против церкви и всех верующих. Последним доказательством его вины служит хотя бы факт, подтверждаемый тысячами людей, когда корабль «Йовиш» без команды, а лишь с помощью чар преодолел путь от Лятарни до Длинной набережной, как повелел ему Мартен.

Что же касается старосты пуцкого Яна Вейера и ротмистра Владислава Бекеша, те дали Мартену самые лучшие характеристики, превознося его необычайные военные заслуги и указывая, что не он первый атаковал «Йовиш», а напротив, избегал с ним столкновения, хотя и был обстрелян без предупреждения. Только когда Готард Ведеке выстрелом из пистолета убил его кормчего, весьма толкового молодого моряка, Стефана Грабинского, Ян был настолько охвачен жалостью и гневом, что желая захватить хафенмейстера как убийцу с поличным, в запале допустил его убийство.

Примерно то же говорил патрон Мартена, адвокат Бачинский, приводя дополнительно ряд аргументов в оправдание его поступков, после чего последовали реплики инстигатора и делатора и ответные доводы обороны.

На пятый день чрезвычайного судебного заседания был вынесен приговор. Ян Куна, именуемый Мартеном, был признан виновным во вменяемых ему преступлениях и убийстве и осужден на смерть через отсечение головы, после чего его имущество подлежало конфискации для удовлетворения претензий Сената и Зигфрида Ведеке по гражданскому делу.

Через две недели из королевской канцелярии и трибунала пришли письма, не выносящие протеста и отклоняющие апелляцию, внесенную патроном. Приговор вступил в законную силу.

В понедельник 24 февраля огромные толпы собрались на Длинной набережной, на Оловянке, где началось строительство королевских стапелей, между Каменной Греблей и правым берегом Мотлавы до самого Зеленого моста, который заперли перед напором толпы, и прежде всего на Длинном Рынке, где напротив Зеленых ворот установили сколоченный из досок teatrum, или помост для экзекуции. Крупные отряды наемного войска, солдаты с Лятарни и городская стража поддерживали порядок, образовав кордон вокруг места казни и растянувшись двойной шпалерой от Журавля до самого Зеленого моста. В окнах Зеленых ворот со стороны Длинного Рынка восседали видные горожане, советники, чиновники и их семьи. Все окна частных домов вокруг площади заполнили лица их обитателей. На мостовых, на ступенях ратуши и Двора Артуса толпилось простонародье.

В десятом часу прибыли советники с бургомистром и Зигфридом Ведеке, и сразу после этого в соборе Девы Марии зазвонил колокол. Он бил одиночными, редкими ударами с долгими паузами, в знак траура по хафенмейстеру, чтобы напомнить его убийце, что близится час смерти.

Одновременно от Святоянской по Длинной набережной двинулось печальное молчаливое шествие, похожее на погребальную процессию. Во главе его шли три барабанщика, заполнявшие паузы между ударами колокола медленной и однообразной барабанной дробью. За ними, под охраной десяти стражников, вооруженных чеканами и алебардами, выступал закованный в кандалы приговоренный в сопровождении священника-капуцина. Одет он был красиво и богато, как удельный князь. Шагал с гордо поднятой головой, и даже дерзко усмехался. Далее вышагивали в строгом порядке инстигатор, который его обвинял, патрон, которые его защищал, делатор, судья Иоахим Штраусс, и несколько других членов палестры, а также начальник тюрьмы и двое его сотрудников. И наконец — бурграф Эрик фон Сассе, капитаны Фридерик Дюнне и Вихман, а за ними рота солдат и толпа, которая прорывала кордон и смыкалась сразу за процессией, напирая следом.

На мосту перед Зелеными воротами возникло короткое замешательство, поскольку Мартен, который до того не оказывал ни малейшего сопротивления, вдруг остановился, словно ноги его вросли в землю. Он стоял и смотрел сквозь пустой проход под аркой ворот на Длинный рынок, заполненный толпой.

Тем временем барабанщики удалились на несколько десятков шагов, и большая часть стражи последовала за ними, так что с приговоренным остались только двое стражников с чеканами и монах.

Нетерпеливые зеваки напирали сзади, так что командир роты, замыкавшей шествие, задержал двоих своих солдат и велел им разогнать напиравшую толпу, причем едва не дошло до драки. Мартен же, не замечая, что творилось за его плечами, не трогался с места. Обеспокоенный капуцин потянул его за рукав.

— Пойдем, брат… Никто не избежит своей судьбы.

Мартен взглянул на него и тряхнул головой.

— Похоже, ты прав, святой отец. Мне это не пришло в голову ни в Гааге, ни тем более в Ла-Рошели, хотя уже там дано мне было видеть то, что должно сейчас случиться. Ну что же — пойдем. Без меня там, к сожалению, не обойдутся.

И он снова бодро двинулся вперед, так что удивленный монах, который ничего из его слов не понял, едва поспевал следом.

Миновав ворота, они вошли на площадь. Говор стих, а когда барабанщики со стражей остановились перед помостом и Мартен начал не спеша на него подниматься, воцарилась мертвая тишина.

Палач в красном кафтане приблизился к осужденному, собираясь надеть на него рубаху смертника и завязать глаза, но Мартен отказался. Вместо этого отцепил кошель от пояса и, звеня цепями кандалов, подал ему со словами:

— Руби только раз, но покрепче, чтобы не пришлось добавлять.

Он оглядел забитые людьми окна вокруг, потом толпу простолюдинов, словно ища там чью-то фигуру. Не увидев её, уже собрался отвернуться, когда какая-то заплаканная женщина, стоявшая в первом ряду зрителей, воздела руки, словно пытаясь обратить его внимание или дать знак прощания. Она была вся в трауре, с седыми волосами, выбивавшимися их-под атласного чепца, с бледным, исхудалым лицом, похожим на лик страдающей Мадонны.

Ян не узнал её, в чем не было ничего удивительного, потому что не виделись они двадцать пять лет. И все же улыбнулся ей и отвечал поклоном. Был тронут, что с ним кто-то прощается.

Еще раз взглянул в небо, по которому плыли небольшие белые облака, и упал на оба колена перед низким чурбаком. Капуцин дал ему поцеловать черный крест с вылитым из серебра изображением Христа, после чего отступил на шаг и стал читать Requiem.

Мартен склонил голову, палач замахнулся и изо всех сил рубанул его поперек шеи, так что гордая горячая голова отлетела от туловища и упала в приготовленную корзину, а кровь хлынула на эшафот.

Вздох ужаса как шум огромной волны прокатился по толпе. Женщина в черном, потеряв сознание, осела на землю. Когда её привели в себя в тени соседнего дома, выяснилось, что зовут её Ядвига Грабинская и живет она неподалеку, на улице Поврожничей. Жалостливые люди хотели уже проводить её туда, но она поблагодарила и отказалась. Немного поднабравшись сил, отправилась в Ратушу, чтобы по протекции своего благодетеля и кормильца Генриха Шульца получить разрешение забрать тело Мартена и похоронить его по-христиански.

Генрих Шульц не отказал в этой услуге бедной вдове бунтовщика Яна из Грабин, которая недавно потеряла единственного сына и осталась на свете одна-одинешенька. Только предостерег её, чтобы тело убийцы похоронено было по-тихому.

Так и произошло. В сопровождении лишь одного священника оно было положено в могилу рядом с телом Стефана Грабинского, а за гробом на кладбище шла только она одна.

Вскоре после этого случилось таинственное происшествие. В соответствии с постановлением суда корсарский корабль «Зефир» ещё до выполнения экзекуции следовало отбуксировать из Пуцка в Гданьск и продать с публичных торгов. Новый хафенмейстер, Эрик фон Сассе, использовал для этих целей три портовых балингера. Но едва среди заторов замерзающего льда с трудом сумели отбуксировать «Зефир» на рейд, как ударил такой сильный мороз, что вся Вайхзельтифе покрылась льдом и корабль прочно в нем увяз, а балингеры едва добрались до Лятарни.

Покинутый, одинокий и недоступный неделю стоял он посреди фарватера в ожидании оттепели. Но мороз крепчал, торги должны были состояться назавтра, и сенат не собирался переносить срок. Несколько арматоров, которые надеялись приобрести галеон, ввиду таких дел отказались от торгов, зато остался наиболее решительный их них, Генрих Шульц, который и купил его за бесценок.

Но недолго тешился он приобретением. Уже на следующую ночь по необъяснимым причинам на корабле вспыхнул пожар. Поглотив палубу и обе надстройки, огонь добрался до пороховых погребов, после чего произошел взрыв и останки «Зефира» пошли на дно.

Повсеместно происшествие это приписывали могуществу чар, которые Мартен перед смертью наложил на свой верный корабль. Но когда через пару недель лед растаял и море выбросило на берег тело какого-то моряка, при котором нашли две пары тяжелых ножей, какими пользовались когда-то для метания, Шульц осмотрев их сообразил, кто был виновником пожара на «Зефире».

Затеянное им расследование лишь подтвердило эту мысль. Среди членов команды корсарского корабля только двое не нанялись на службу во флоте под командованием Вейера. Одним из них был старый плотник «Зефира» Броер Ворст, который решил вернуться в родной Роттердам. Другим — парусный мастер, Герман Штауфль, который исчез бесследно…

Потеря корабля больно задела Генриха Шульца. Он ощутил её как незаслуженную обиду, притом обиду моральную. В мечтах, которым он предавался с детских лет и которые с таким успехом шаг за шагом претворял в жизнь, обладание «Зефиром» имело некое символическое значение. Оно могло бы стать наградой за бесчисленные самоотречения, исполнением одного из немногих желаний, лежавших в стороне от избранного им пути. Да, видимо нельзя было с него сворачивать… Провидение назначило ему единственно практические, материальные успехи. Приходилось согласиться с его приговором.

Но едва он оправился от горя, последовал новый удар.

В последнюю неделю перед постом сеньорита Мария Франческа сочеталась браком с ясновельможным паном Станиславом Опацким, пултусским старостой, и отправилась с ним в путешествие в Испанию.

Шульц был настолько потрясен этим известием, что уехал в Гданьск и заперся в своем опустевшем поместье на Холендрах. Там он провел три дня в муках и размышлениях, которые в конце концов привели его к таким же выводам, что и потеря «Зефира». Провидение бдело над ним, не позволяло сбиться с пути и направило его шаги вновь на путь благочестия. Он смирился в душе, и желая дать выход своему смирению, пожертвовал дом и все поместье на Холендрах — это гнездо греха и порока — ордену братьев доминиканцев под сиротский дом,

Это был истинно христианский поступок — явление отнюдь не не повседневное в католической стране.