ГЛАВА 3. МЫ.

Май, 2621 г.

Авианосец “Три Святителя”

Траверз Земли, Солнечная система

Я бы хотел, чтобы они не постеснялись назвать меня своим другом. Но мне хватало честности признать: это случится не скоро. Не сегодня и не завтра.

Даже если меня поставят в боевое расписание, даже если мне повезет выжить в воздушной свалке над фиолетовыми помидорами Наотара, если мои ракеты отыщут врага и спасут жизнь ведущему — они скажут: “Это всего лишь удача новичка. Приятная, но случайность”. И они будут правы.

“Они” — пилоты эскадрильи И-02 19-го отдельного авиакрыла Военно-Космических Сил. Больше похожие на вольнонаемный сброд из охраны корпоративной колонии, чем на офицеров регулярной армии. Не признающие промеж себя ни чинов, ни уставной формы одежды, но притом готовые драться за честь мундира до последнего вздоха — хоть в смертельном хороводе космического сражения, хоть на дуэли, хоть в пьяном угаре офицерской кантины, схватившись с каким-нибудь непочтительно ухмыльнувшимся сапером из мобильной пехоты. Их было шестеро.

Леонид Фрайман — подвижный, стриженный почти наголо, скорый на улыбку. Улыбался он, впрочем, как-то зловеще — даже в тех случаях, когда к тому не было видимых причин.

“Фрайман. Лейтенант Фрайман”, — представился он и зловеще улыбнулся.

Сергей Цапко — долговязый, с двумя серьгами в левом ухе, на первый взгляд нелюдимый и малоприятный субъект. “Свежих жмуров привезли”, — так он прокомментировал наше появление в эскадрилье. В тот день я больше не услышал от него ни слова.

Братья Фрол и Егор Кожемякины — уроженцы Большого Мурома. По-моему, этим все сказано. Известно ведь, что такое Большой Муром.

Да-да, именно. Фрол и Егор расхаживали по жилому отсеку в красных рубахах-косоворотках, носили на шее обереги, а их русые бородки курчавились исконно русскими кольчиками.

Честно говоря, поначалу они показались мне самыми сумасшедшими во всем этом летучем дурдоме. И только позже, познакомившись накоротке с людьми Клона, я понял, что ретроспективная эволюция, сорвавшая крышу населению Большого Мурома, была очень умеренной и, пожалуй, благотворной вариацией на темы того, что случилось с колонистами на Вэртрагне двести лет назад.

Пятым был могучий азиат Ибрагим Бабакулов: широкоскулое лицо, кулаки размером с мою голову, волосатые лапищи и… изящные старомодные очки в металлической оправе. Смотрелись они на нем, как галстук на быке. Галстук, кстати, был таким же неотъемлемым атрибутом Ибрагима, как и очки.

“Ты похож на юного Вагнера! — восхитился он, разглядывая Быстрова поверх очков. — У тебя в роду немцев не было?”.

“Вроде не было, — ответил Быстров. — А кто такой Вагнер?”.

“Кто такой Вагнер? — переспросил Ибрагим, нахмурившись. — Чему вас на Новой Земле вообще учат? Как люди, не знающие Вагнера, могут называть себя истребителями?”.

“Вагнер — это такой немецкий композитор”, — пояснил Коля Самохвальский.

И хотя до большой дружбы с лейтенантом Бабакуловым Коле было еще далеко, этот эстетствующий киргиз, знаменитый на весь авианосец меломан и интеллектуал, посмотрел на Самохвальского как на человека. А не как на говорящую вошь из кунсткамеры, которой в тот момент представился Бабакулову ограниченный Быстров.

Командовал эскадрильей капитан третьего ранга Василий Готовцев. Будь я редактором еженедельника “Небесная гвардия”, лепил бы его на обложку каждого второго выпуска. Не человек, а готовая статуя героя. Глаза стальные, взгляд пронзительный, зубы крупные и ровные… Впрочем, уставной формой одежды манкировал и он.

Наша эскадрилья по штату должна была насчитывать двенадцать одноместных истребителей РОК-14 “Горыныч”. Но пилотов с офицерским званием в ней почему-то обнаружилось всего лишь шесть. С нами, недоделанными, получалось десять.

Куда девались остальные? Почему пришлось разбавлять профессионалов недоучками?

На все вопросы мы получили исчерпывающие ответы, когда после ужина вместе с прочими потащилась в пятый ангар принимать новые флуггеры.

Авианосец бодро пожирал миллионы километров пустоты, разделяющие Землю и Флору, а мы грустно рассматривали пару потрепанных и несколько свеженьких “Горынычей”. На которых — как показывали элементарные арифметические выкладки — кое-кому из нас полетать не светит. Флуггеров в пятом ангаре оказалось еще меньше, чем нас.

На вертикальном оперении одного флуггера был нарисован напружинившийся, злющий котяра. На другом — щекастое лицо-солнце в обрамлении лучей-лепестков. Этот флуггер имел позывные “Ярило” и принадлежал Фролу Кожемякину.

На флуггере “Кот” летал командир эскадрильи. Об этом свидетельствовал дополнительный красный шеврон на фюзеляже под кабиной.

Остальные шесть флуггеров были только что извлечены из транспортных контейнеров и смонтированы трудами авиационных техников. Никакие художества их не отягощали, если не считать стандартных опознавательных знаков Объединенных Наций и Военно-Космических Сил.

Меньше недели провел авианосец в боях за Наотар, а Егор Кожемякин, Бабакулов, Цапко и Фрайман уже стали “безлошадными”.

Егор Кожемякин и Фрайман катапультировались из своих поврежденных машин и были подобраны на поверхности планеты службой поиска и спасения, оснащенной специальными флуггерами “пятачковой посадки”.

Бабакулов дотянул до авианосца на последних килограммах горючего, но так неделикатно грохнул израненную машину на полетную палубу, что ее оставалось только отправить в заводской ремонт.

Цапко пришлось совсем туго. Катапульта отказала. В каждый миг мог грянуть взрыв. Ему не оставалось ничего другого, кроме как попрощаться с друзьями и повести свой флуггер в открытый космос.

Кое-как выкарабкавшись на низкую орбиту, он прихватил из истребителя газовый огнетушитель и покинул пышущую жаром машину через стыковочный кессон. Использовав огнетушитель в качестве одноразового реактивного движка, Цапко умудрился отлететь от истребителя на несколько километров, прежде чем машина взорвалась.

Но всего удивительнее было то, что Фрол Кожемякин засек его радаром и, проявив чудеса прецизионного пилотажа, подобрал товарища через стыковочный кессон. И очень вовремя: прилета спасателей Цапко не дождался бы. В его скафандре от близкого — по космическим масштабам — взрыва родного флуггера стремительно скисала термоизоляция.

В итоге Цапко отделался легким, бодрящим обморожением. Его даже не пришлось госпитализировать. Меня потом уверяли, что характер у счастливчика после того случая заметно улучшился. Если это называется “улучшился”, не берусь вообразить, какой же он был до Наотарской операции.

Остальным пилотам эскадрильи повезло меньше.

Четверо погибли вместе со своими машинами на глазах у товарищей.

Еще один пошел на вынужденную посадку над Сумеречными Лесами в субэкваториальном поясе Наотара. Ни летчика, ни следов падения флуггера обнаружить не удалось.

И, наконец, шестой пилот подвел разваливающийся на глазах флуггер к авианосцу, катапультировался, был спасен и… отправлен в реанимацию. Судьба-злодейка влепила его спасательную капсулу аккурат в борт выползающего из-за авианосца эскортного фрегата.

Но все это нам потом рассказали. А тогда мы глазели на истребители, как бараны на новые ворота, и до нас постепенно доходило, что вместо большой победы нас ждет большая бойня.

— А почему флуггеров так мало? — разочарованно спросил Коля у комэска.

— Потому что перпендикуляр. Вам “мало”, а нам в самый раз.

— Чтобы вас, сопляков, поберечь, — предположил Фрайман. — По-моему, тут даже два лишних.

— Спасибо, товарищи офицеры. Объяснили. — Коля был готов расплакаться. — Только не пойму, зачем было нас из Академии вынимать? Чтобы на прогулку за казенный счет свозить?

— А я пойму?! — взорвался Готовцев. — Я пойму?! Командование обещало нам, что на Колчаке нам выделят тридцать машин, укомплектованных опытными людьми с офицерскими патентами! Вместо этого исправных флуггеров на космодроме оказалось в два раза меньше. И ни одного экипажа! Ваше появление здесь — идиотская импровизация…

— Командир, зачем такое крещендо? — вмешался Бабакулов. — Ребята не виноваты, что Генштаб двинул с Колчака три укомплектованных эскадрильи за день до нашего прилета.

— Вот-вот, — поддержал его Фрайман. — Между прочим, это уже не первый случай в мировой истории. Когда Цезарь воевал с галлами, сенат задолжал ему целый легион. И что ты думаешь?..

— Думаю, мы узнаем это в следующий раз, — проворчал Готовцев. Он был по-прежнему зол, но уже не орал. — А сейчас поделим флуггеры. Егор, имея в виду твои, м-м-м… традиционалистские убеждения, тебе предоставляется право выбирать первым.

Егор Кожемякин, как я уже сказал, родился и вырос на Большом Муроме. Поэтому я не удивился, когда этот крепкий и с виду психически нормальный мужик принялся по очереди разговаривать с каждым флуггером.

Он шептал что-то в правую бортовую дюзовую пару, дул туда и даже, кажется, тихонечко подвывал. Затем прикладывал ухо и выслушивал мнение истребителя.

При этом все прочие пилоты хранили абсолютное молчание.

Власик — парень простой, уроженец незатейливого города Зеленограда (Земля, Солнечная система) — хмыкнул и криво ухмыльнулся.

Лейтенант Цапко внушительно потряс кулаком перед носом у невежды.

После этого все мы начали старательно делать понимающий вид. Дескать, сами со своими флуггерами на короткой ноге. Болтаем о девчонках на досуге, пиво вместе пьем…

Наконец Егор Кожемякин, “спознавшись”, как он это называл, со всеми флуггерами, сделал свой выбор. К нему подбежал авиационный техник.

— Значит, так, — сказал Егор, поглаживая носовой обтекатель флуггера. — Сделай все, как на старом было. На перед ему нарисуй такого же Сирина. Вязанку чеснока и красного перчика я тебе поднесу. Прикрутишь вокруг приборной доски. Дам еще тебе…

Мне было интересно, какие еще овощи Кожемякин намерен противопоставить рентгеновским лазерам джипсов, но тут “безлошадные” Бабакулов, Фрайман и Цапко одновременно набросились на другие флуггеры и техников, каждый со своими требованиями по украшательству. А к нам обратился комэск:

— Кадеты, вас четверо, а флуггеров два. Варианты вроде “летать по очереди” не рассматриваются. Дай бог успеть слетаться с нами хоть двоим. Поэтому придется что-то решать. Прямо сейчас.

— Вопрос… можно? — робко спросил Коля.

— Первый и последний. — Готовцев гордо вздернул подбородок и поиграл желваками.

Нет, жаль, решительно жаль, что я не собкор “Небесной гвардии”! Какие кадры пропадали! Матерый космический волк делится военной премудростью с молодым пополнением…

— Те, кто не попадет в летный состав, что будут делать?

— Ни-че-го.

— Совсем ничего?

— Абсолютно ничего. В остальных эскадрильях та же ситуация — перебор добровольцев, недобор флуггеров. Вас нельзя использовать как техперсонал. Вы не годитесь в бортстрелки и летнабы на спасательные машины. Вы — всего лишь дорогостоящие заготовки. Какой-то прок из вас будет через пару лет. Но сегодня вы бесполезны. Итак, решайте: кто будет летать, а кому валяться на койке брюхом кверху и жрать казенный харч.

И вот тут произошло нечто не для печати. Не сговариваясь, Коля, Быстров и Власик одновременно отказались:

— Значит, не судьба.

— Не драться ж теперь из-за них.

— Запишите меня в запасные.

— То есть как это? — Готовцев, кажется, не был готов к подобному повороту событий. Он небось думал, что мы сейчас устроим вокруг этих проклятых флуггеров громкую свару.

Впрочем, то же думал и я. Сообразительные у меня однокашники, один я туповат вышел!

— Вот так. Я не лечу. — Коля вздохнул. — Уступаю товарищам. И заметьте: я первый отказался.

— Что значит “первый”? — возмутился Быстров. — Я сразу осознал, что мне не хватает летного мастерства. И отказался не позже твоего. Так что бери флуггер, дружок.

— Именно так, кадет Самохвальский, — официальным тоном подтвердил Власик. — Вам с кадетом Пушкиным выпала большая честь. Дело будет важное, серьезное. А потому и летать вам, как лучшим нашим пилотам.

— Вы совершенно правы, кадет Власик, — встрял я. — Кадет Самохвальский больше любого из нас достоин этой чести.

Оттащил я Колю в сторонку за рукав и говорю ему на ухо:

— Ну хоть ты не позорься. Давай скажи, что пошутил. Пойдем в бой вместе, мы же сколько об этом мечтали!

— Я боюсь, — отвечает Коля, отличник боевой и теоретической подготовки. — Не знал я, что в военфлоте у нас такое творится. В штабе бардак, в эскадрилье бардак, психи кругом, потери астрономические, как джипсов бить будем, сдается, никто не знает…

— А нам что с того? Наше дело — отвечать за себя. Если мы вместе с эскадрильей пойдем в бой и погибнем — значит, судьба была со смертью повстречаться. Но если эскадрилья погибнет без нас, а мы в Академию вернемся доучиваться, нам потом всю жизнь ходить как обоссанным. Все равно через год, или через два, или через пять нам придется встретить тех же джипсов. Или кого похуже. Но только отвечать мы тогда будем уже не за себя одних, а за ведомых, а может, и за целую эскадрилью.

— Плевать. Тогда у нас будет опыт. А вот так, глупо, пойти в бой зеленым новичком и…

— Каким еще новичком? У тебя сколько часов налета на учебной спарке? Двести, верно?

— Двести пятнадцать.

— Тем более. И одиночного налета, на настоящем “Горыныче”, часов сорок будет. Да мы, может, по высшему пилотажу еще кого-нибудь из здешних волков сделаем!

— Как же, сделаешь ты их…

— Верняк. Их же учили еще на “Беркутах”.

— Черта с два. “Беркуты” даже из учебных частей давным-давно списаны. Я как раз недавно читал…

— Спорнем?

Коля — человек умный, положительный. Любит кошечек. И котиков. Знает больше, чем весь наш учебный курс. И, по-моему, даже больше, чем некоторые преподы. Однако есть и в нем червоточинка. Азартен не в меру. Взять его на слабо — легче легкого.

— Спорнем.

— Но только уговор. Если выиграю я — ты войдешь в летный состав. Вместе со мной.

— Это нечестно!

— Честно!

— Н-ну… х-хорошо… допустим. А что будет, если выиграю я?

— Нет, не “допустим”, а точно. Зато если выиграешь ты, я отдам тебе свою счастливую зажигалку.

— Ту самую?!

— Ту самую.

— Слушай… А она с тобой?

— Разумеется.

— Покажи. Я показал.

— Плохо. — Коля снова погрустнел. — Видишь ли… Ты только не обижайся… Но тут вот какое дело. Если вдруг тебя собьют, она ведь вместе с тобой… Пропадет.

— Коля, ты с перепугу совсем плохой стал. Если выиграешь ты, я ее сразу, вот прямо сейчас и здесь тебе отдам!

— А ведь точно! — Он мгновенно просиял. Я так и знал, что его это утешит.

— Ну что — по рукам?

— По рукам!

— Товарищ капитан третьего ранга! Скажите пожалуйста, у вас какие учебные спарки в Академии были?

— “Горыныч”, РОК-14У2… Но это уже второй вопрос, кадеты! — спохватился Готовцев. — Вы разобрались, наконец, кому на войну, а кому на койку?

Я выматерился. Очень и очень грубо. Но очень и очень тихо. Хорошо, что телепатов в природе не существует. Не выявлены, выражаясь армейским языком.

— Решили, товарищ капитан третьего ранга! — откликнулся Коля.

— Ну все, давай сюда свою красавицу, — прошипел он мне, протягивая раскрытую ладонь.

Я молча отдал зажигалку и поплелся к авиационным техникам. Насколько я понимал местные традиции, мне нужно было определиться с позывными и соответственно с художествами на киле.

Кем я буду? “Тигром”? Претенциозно и избито. “Кометой”? Уже лучше, но вызывает неприятные ассоциации с подбитым флуггером. “Черепом”? Снова ассоциации не те…

— Так кто второй пилот, кадеты?! — рявкнул Готовцев. — А то сейчас будете жребий тянуть. Или устроим между вами бой на мечах за право от боевых вылетов отвертеться!

На его командирский рык обернулись все, кто был в пятом ангаре. И пилоты, и техники смотрели на Колю с презрением.

— Я. Я беру последний флуггер. Можно мне котенка на киле?

Коля! Все-таки Коля! Нет, недаром называю я его своим другом.

— “Кот” у нас уже есть. Это я. — Готовцев был горд своими позывными и не скрывал этого.

— Вот и хорошо. А я буду “Котенком”, можно? Чтобы сильнее отличалось — нарисуем сиамского. Или персидского.

— “Котенок” звучит не по-боевому. Но, принимая во внимание… — комэск крепко задумался над формулировкой, — … принимая во внимание… Короче, “котенок” так “котенок”. Традиции сильны преемственностью.

— Благодарю, товарищ капитан третьего ранга!

— Идите знакомьтесь с техниками. А вы, — Готовцев обратился к Власику и Быстрову, — свободны. Надеюсь, до конца операции.

Группа Флоры — это огромное скопление астероидов в пресловутом поясе между Марсом и Юпитером. Именно возле Флоры концентрировались эскадры, которым предстояло стать ударным ядром Экспедиционного Флота “Наотар”.

Туда же подтягивались и отдельные корабли, потрепанные в боях с джипсами и вышедшие теперь из баз Солнечной системы после неотложного ремонта и спешного пополнения личным составом. Одним из таких кораблей был наш “Три Святителя”.

Группа Флоры, по мнению командования, была в общем и целом похожа на караван джипсов. Перед сражением за Наотар командование собиралось провести здесь учения по отработке взаимодействия двух эскадр: российской и германской.

Планировалась массированная ракетная атака, стрельбы главным калибром и прочие полномасштабные увеселения с уничтожением здоровенного астероида, по структуре и габаритам близкого к флагману джипсов.

Несмотря на то, что многим из нас предстояло сражаться не в открытом космосе, а в атмосфере Наотара, атакуя укоренившиеся на планете домны и прикрывая ударные флуггеры, именно здесь, среди астероидов, наше авиакрыло готовилось провести серию учебных вылетов. Сколько именно — никто не знал.

В Экспедиционный Флот, кроме русских кораблей, вошли немецкие, а сверх того — отдельные отряды и дивизионы других наций-комбатантов. Наконец, в районе Наотара Флоту предстояло взаимодействовать еще и с вооруженными силами Конкордии.

Поэтому в придачу к штатным автоматическим переводчикам, входящим в состав аппаратуры связи наших истребителей, нам выдали еще небольшие наручные трансляторы модели “Сигурд”. Это железо свободно работало со всеми языками Великорасы и других гуманоидных рас.

Кроме стандартного набора функций “Сигурды” имели еще одну фирменную изюминку: декодировали языки нескольких сотен видов животных. Конечно, в той степени, в какой инфра-, ультра— и просто звуки, издаваемые канарейками и воронами, собаками и дельфинами, можно считать “языками”. И не только декодировали, но при необходимости и синтезировали соответствующие “фразы”.

Производители “Сигурда” уверяли, что это очень полезная бонус-функция. Скажем, совершивший аварийную посадку посреди океана пилот мог позвать на помощь дельфинов или послать по матери надоедливых акул.

Солдат, атакованный комарами, в теории получал возможность вызвать “комариных истребителей” — стрекоз или летучих мышей. И так далее.

Весь этот бред представится вдвойне бредом, если учесть, что “Сигурд” пока что работал с одними только земными животными. А воевали-то мы отнюдь не на Земле. И катапультироваться в случае чего нам предстояло не над Тихим океаном, а над Сумеречными Лесами, населенными, как гласил справочник по Наотару, промежуточными растительно-животными формами жизни. Весьма необщительными, я полагаю.

Слетать на учебу “в условиях, приближенных к боевым”, пришлось пять раз за двое суток. Такая интенсивность полетов на флуггерах приближалась к пределу человеческих возможностей.

Когда б не кое-какие плюсы — комбинированный душ, отличное питание, комфортабельные кровати с гидроматрасами, — я бы не выдержал. В каждом вылете наша эскадрилья получала новую учебную миссию. И при этом все они были спланированы так, чтобы использовать ресурс наших “Горынычей” на полную катушку. И человеческий ресурс тоже.

Мы прикрывали свои линейные корабли — многочасовое изматывающее барражирование на ближних и дальних подступах к эскадре. В один прекрасный момент по нашим радарам вмазали полосной помехой, а из группы Флоры вынырнули ударные флуггеры, поднятые с авианосцев наших коллег из Европейской Директории.

Их задачей было прорваться к российской эскадре и торпедировать наши авианосцы учебными фототорпедами. Нашей задачей — расстрелять паршивцев из фотопушек.

В грандиозной свалке наши истребительные эскадрильи перебили много флуггеров условного противника, а остальных заставили с позором ретироваться. Я даже понадеялся, что и на мою долю выпала удача. Вернулся на авианосец довольный, как слон, и готовился принимать поздравления от Кольки Самохвальского.

Увы, во время разбора полетов на Большом Полетном Парсере (в служивом народе — Прокрутчике) было отчетливо видно, что я, как самый распоследний чайник, вместо торпедоносца азартно расстрелял фантом — ложную цель. А настоящий, разукрашенный геральдическими единорогами “Фульминатор” красиво срезал Фрайман, Колькин ведущий.

За это комэск Готовцев не преминул устроить мне показательный разнос.

— Что ж ты, кадет, селекцию ложных целей не включил? Спишь в пилотском кресле?! Так ведь можно и посадку проспать! Думаешь, на учениях насмерть не бьются? Да я таких, как ты, схоронил больше, чем ты палок девкам кинул! Джипсы сопеть в две дырки не дадут!

— Осмелюсь доложить, товарищ капитан третьего ранга. Вводная не предполагала информационного противодействия со стороны противника. Не имея приказа старшего начальника на изменение режима радара и следуя Тактическому Уставу…

— Отставить, кадет! Ты видел полосную помеху, которой противник прикрывал свое развертывание?

— Так точно!

— То есть ты обнаружил информационное противодействие, но выводов не сделал?

Я обреченно повторил:

— Не имея приказа старшего начальника…

На самом деле проступок мой был вполне невинный. Точнее даже, не было никакого проступка. Действительно, Тактический Устав запрещает ведомым истребителям менять режимы радара без приказа ведущих или комэска. Формально я действовал правильно. Но и Готовцев не зря собачился.

— Пушкин, я тебе такую помеху из обычных маневровых дюз могу сообразить, у тебя такой треск по наушникам пойдет, что ты собственного голоса не услышишь. Приказы — это хорошо. Приказы надо выполнять. Но если они не поступают, это еще не значит, что голова тебе дана пилотку поддерживать. В бою надо действовать не по уставам, а по обстановке.

— Есть действовать не по уставам, а по обстановке!

— Ну-ну, не воспринимай это как руководство на все случаи жизни… Иначе зачем нужны уставы?.. — пошел на попятную Готовцев.

На том инцидент был исчерпан.

На следующую миссию я отправился в препаршивом настроении. Кроме того, было страшновато: нам приказали держаться к ведущим впритирку. Это значило, что носовой обтекатель моего флуггера нависал прямо над хвостовым оперением машины Бабакулова.

При этом дистанции между звеньями тоже были сокращены до минимума. Получалось, что вся наша эскадрилья — четыре звена по два флуггера — ломится в группу Флоры эдаким свальным цугом.

Не приведи господь головному флуггеру резко сбросить скорость — и вся эскадрилья рискует поцеловать его в маршевые дюзы. Страшное дело!

Обычно такой боевой порядок — по науке, “тесная колонна звеньев” — на больших дистанциях позволяет обмануть противника. Каждое звено на радарах выглядит как один флуггер, да и в оптике сгоряча пару “Горынычей” можно принять за один двухкорпусный торпедоносец типа “Фульминатор”. А если противник неправильно оценил вашу численность — считайте, половина победы у вас в кармане.

Однако в том учебном вылете тесная колонна звеньев былая применена нашими эскадрильями, чтобы отработать сверхбыстрый прорыв внутрь группы астероидов. Разумеется, прорыв осуществлялся после подавления неприятельской воли к сопротивлению главным калибром наших линкоров.

О-о-о, это было что-то!

Линкоры выбили из астероидов тучи пыли и щебенки. Этот мусор разлетелся во все стороны. По космическим масштабам, не очень далеко — где-то посередине между астероидами проход оставался. Но широким я его не назвал бы. Нет.

Наша задача была простой — протиснуться в этот проход и атаковать ракетами “космос—поверхность” группу учебных целей, которую построил для нас космоинженерный батальон мобильной пехоты на одном из астероидов. Этот астероид, разумеется, линкоры своими снарядами не лопатили.

Ну что же…

Прорвались.

Атаковали.

Целей, увы, никто так и не увидел — наша сторона астероида была “ночной”, мы работали только по данным радаров. Взрывы ракет тоже показались совсем бледными. В общем, никакого удовольствия.

А на обратном пути выяснилось, что проход вконец затянуло пылью. И вроде бы не очень густо, а все ж для истребителей смертельно. При космических скоростях такая пылища вызывает стремительную эрозию корпуса и бронеколпака, буквально пожирая любой самый прочный материал.

Не знаю — таков был замысел этой тренировочной миссии или просто адмиралы не рассчитали мощи бризантного действия 800-мм силумитовых снарядов. Так или иначе, пришлось поворачивать коней.

А подробных-то карт остальной части группы Флоры у наших автопилотов не было! С точностью до метра в наши истребители прошили только боевой маршрут: выход через вход, так сказать. А лоцию всей группы Флоры — огромного скопища летающих скал — задали только в самых общих чертах. Готов спорить: сугубо из-за лени штабных операторов.

Кажется, даже Готовцев перетрухнул.

— Ничего, звери крылатые, звери могучие, прорвемся… — пробормотал он в микрофон. — Все радары на ближний режим… принять интервал три… ведомым следовать строго за ведущими… Давайте самый малый, десять “эм”… за мной… полегонечку…

Что в итоге?

В итоге выбрались. Все живы остались. Только флуггер Фрола Кожемякина немного камешками побило. Ремонтабельно.

Но горючки нам не хватило — слишком долго блуждали. Какую скорость успели набрать, вырвавшись из группы Флоры, — с такой, безо всякого ускорения и торможения, по инерции и поплелись домой.

Разумеется, курс мы взяли точно на “Три Святителя”. Но из-за гравитационного дрейфа Экспедиционного Флота прилетели мы не домой, а, на посмешище немчуре, в аккурат к линкорам “Кенигсберг” и “Лотарингия”. Им еще уклоняться пришлось, чтобы мы их не протаранили.

Тут уже комэску Готовцеву по шее надавали. Ни за что в общем-то. Думаю, в те дни нагоняи летали сверху донизу от главкома Пантелеева до последнего сержанта техперсонала. Адмиралы материли капитанов, те — лейтенантов, лейтенанты — мичманов.

Чтобы никто не расслаблялся.

Остальные учебные миссии — полный мрак. Массовые вылеты. В составе всего авиакрыла. Еще раз — в составе всего авиакрыла! И на закуску — массовый вылет всех москитных сил Экспедиционного Флота. Совместно с немцами и итальянцами. Ух, налетались!

А налетавшись, мы бухнулись в свои кровати и провалились в сон. Прямо в летных комбинезонах. Провалились, как и летали, — все вместе. Всеми москитными силами.

Проснулись мы только во время Х-перехода. Как всегда, ощущения были не из самых приятных. Но после блужданий по астероидным лабиринтам Флоры пресловутое “липкое безвременье” Х-матрицы воспринималось как ужастик для самых маленьких. Про то как в черной-черной комнате черный-черный кот крадет у детишек черную-черную шоколадку.

А пробуждение номер два состоялось уже в районе концентрации Экспедиционного Флота, на траверзе Наотара.

Офицерская трапезная авианосца производила неизгладимое впечатление. Никогда не подозревал, что на военных кораблях возможен такой шик. Одно название чего стоило: не какая-то вшивая “столовая”, а “трапезная”!

И это еще скромно. Ей-ей, она заслуживала и более громких имен. Великое Святилище Пищи или, может быть, Олимп Гурманов.

Начать с того, что пилоты, расхаживающие по жилым отсекам в чем угодно, но только не в кителе, к обеду в трапезной обязательно переодевались по-уставному. И даже не ленились пристегнуть оружейные перевязи.

У входа всегда несли караул два мичмана с мечами наголо и в полной парадной форме с аксельбантами. Мичманы буравили взглядом воображаемую точку прицеливания на противоположной стороне коридора, но при этом бдительности не теряли.

Когда мы с Колей, следуя в кильватере за нашими новыми сослуживцами, впервые намеревались перешагнуть порог Великого Святилища Пищи, меч в руках одного из мичманов лег шлагбаумом поперек моей груди.

— Только для офицерского состава, — запорным голосом робота из фильма семисотлетней давности сообщил страж еды.

— Мы новые пилоты из эскадрильи И-02, — сказал я как можно громче.

— Почему не в форме? — осведомился мичман.

— Нам не успели выдать. Мы только-только из Северной Академии! — Я почти кричал.

Расчет оправдался. На мой голос обернулся уже зашедший в трапезную Егор Кожемякин.

— Пропусти этих двоих. Они вроде как тоже офицеры. Хотя и без патентов.

— Без формы не положено, — не повел бровью мичман.

— Да они, может, убьются завтра. Пусти, Володимир, а не то порчу наведу. Ты меня знаешь.

Все это Кожемякин пробасил добродушнейшим тоном. Но что-то в лице “Володимира” дрогнуло. Он молча взял меч “на караул”. Проход был свободен.

Тогда, во время первого обеда на борту “Трех Святителей”, я понял, что у службы во флоте есть кое-какие плюсы помимо общественного почета, романтики Дальнего Внеземелья и работы для настоящих мужчин. Например, работа для настоящих челюстей и желудков.

Но когда “Три Святителя” прилетел в систему Дромадера и нас пригласили завтракать, стало ясно, что я рано радуюсь. Так кормить они нас долго не смогут. Значит, наш славный завтрак — для многих заодно и прощальный ужин.

Как обычно, трапезная была сервирована по принципу шведского стола. На многоэтажных стеллажах, вытянувшихся вдоль стен, громоздились блюда с сыром и балыком, цыплятами табака и ростбифами, стейками и отбивными. Салаты овощные и фруктовые, жареную картофельную соломку, печеные баклажаны и прочие мелочи жизни я даже не упоминаю.

Это все было как обычно.

Но в придачу к “как обычно” имелись: икра севрюжья и белужья, осетрина копченая и жареная, лобстеры, печень налима, свежие ананасы и манго, радужные фиги с Андобанда и оранжевые дули с планеты Махаон, какие-то немыслимые паштетики, коньяки, традиционные вина, саке и даже…

— …Мороженое! — радостно взвизгнул Коля. — С вишенкой!

“Что ж они дитев понаприсылали-то”, — читалось на лицах братьев Кожемякиных.

— Это не завтрак… О нет, это не завтрак… — возбужденно потирал ладони Бабакулов. — Это просто полет валькирий какой-то!

— “И поднялся ветер от Господа, и принес от моря перепелов, и набросал их около стана, на путь дня по одну сторону и на путь дня по другую сторону около стана, на два почти локтя от земли”, — торжественно продекламировал Фрайман. — “Числа”, глава одиннадцать, тридцать один.

— Жратва, конечно, славная, — согласился Фрол Кожемякин. — Да вся не наша, не славянская. Ни тебе груздя моченого, ни зелена вина…

— И ни одного орешка, — подхватил Егор. — Непорядок!

— Можно подумать, раньше давали вам груздей с орешками, — вполне резонно заметил Цапко.

— Муромцы всегда чем-то недовольны, — подал голос Готовцев, и все почтительно замолчали. — Когда я еще в Академии учился, был у нас один муромец, Евлампий. Так он считал, что “Горыныч” название для истребителя вредное. Каждый год писал докладную на имя Генерального Инспектора: “В соответствии с вековыми традициями великого русского народа увещеваю Вас отменить поганое имя нашего славного летающего корабля, известного как РОК-14, и ввести правильное поименование. На выбор: “Сокол”, “Ястреб”, “Семаргл”, “Жар-Птица”, “Конек-Горбунок”. А в Академию из Инспекции — ответная цидула: “Просим принять дисциплинарные меры воздействия на кадета такого-то”. Евлампий наш с губы не вылазил, а все-таки от слов своих не отступался. Уважаю, настоящий мужик. За что и выпьем, — сделав этот неожиданный вывод, Готовцев хлопнул стопку коньяку.

Мы поддержали начинание славного комэска. С коньяком здесь не церемонились и глушили его по-водочному. Я осадил жгучий нектар остреньким печеным баклажаном. Интеллигентный Коля скривился, как от соляной кислоты, и сразу после первой стопки загрузился осетриной. Кожемякины степенно занюхивали андобандскими фигами.

— Товарищи, минуточку внимания! — из центра трапезной донесся звон вилки о хрусталь.

Там сидели наши отцы-командиры — Тоцкий, Шубин и прочие старшие офицеры: командир корабля контр-адмирал Канатчиков, его замы и помы, старшие диспетчеры полетной службы, инженеры, навигаторы. Не хватало только нескольких вахтенных офицеров, которые несли дежурство на главных постах “Трех Святителей”. Но и без них за центральным столом цвел пышным цветом оазис флотского величия: окладистые бороды, бакенбарды, высокие адмиральские фуражки, золотое шитье погон, украшенные каменьями ножны именного оружия…

Сжимая потный бокал шампанского, слово держал всеобщий любимец Шубин. Трапезная погрузилась в тишину.

— Товарищи! Только что пришла ориентировка из штаба оперативного соединения “Тиштрия”. Пока мы проводили тренировки возле Флоры, действия джипсов на Наотаре вошли в следующую фазу. Так называемые “домны”, вероятно, насытились сырьем, начали его переработку и теперь они… растут. То есть увеличиваются в размерах и ветвятся словно обычные деревья. Кроме этого, к противнику идут подкрепления: несколько новых астероидов вышли из Х-матрицы и направляются на соединение с первым караваном. Битва предстоит жаркая. Прямо скажем, нелегкая будет битва. Но проиграть ее мы не имеем права. Если сегодня джипсы заподозрят нас в слабости, завтра их караваны могут появиться не только в других колониях Конкордии, но и в Объединенных Нациях: над Махаоном и Муромом, над Каталиной и даже Землей. Кроме того, не можем мы ударить в грязь лицом и перед нашими конкордианскими союзниками…

Шубин прервался. Помолчал. И закончил:

— … Я поднимаю свой бокал за встречу, товарищи. За встречу с вами, мои дорогие пилоты. На этом же корабле. В этой же трапезной. После победы!

Пилоты бешено зааплодировали.

— Ура!

— Браво!

— Ура командиру!

— Слава человечеству!

— Смерть гадам!

— Даешь Наотар!

Какой-то верткий субъект за соседним столом перещеголял всех. Он выплеснул в зал целую цистерну энтузиазма:

— На каждый удар агрессора ответим двадцатью! Слава Флоту! Слава Российской Директории!

Конечно же, это был мой однокашник Белоконь, приписанный к первой эскадрилье.

— Слава жратве, — пробубнил Цапко с набитым ртом.