ГЛАВА 11. В ВЕРШИНЕ ЛЮБОВНОГО ТРЕУГОЛЬНИКА.

Июнь, 2621 г.

Оздоровительный центр “Чахра”

Планета Ардвисура, система Вайу

Ясное дело, за завтраком, который нам доставили прямо в номер, мы с Колей устроили “разбор полетов”.

— Ну как тебе… м-м… фильм? — обтекаемо поинтересовался Коля.

— Фильм — говно. Исса — прелесть! — промычал я сквозь бутерброд.

Коля не отставал.

— Коротко и внятно. И что?

— В смысле, как это — “что”? — Я включил дурака, будто и впрямь не понимал, что именно интересует Колю.

— Ну я имею в виду… — Щеки Самохвальского слегка покраснели, и он опустил взгляд. — Я имею в виду… чем кончилось?

— Фильм кончился полной и окончательной победой вооруженных сил горячо любимой Родины над несметными полчищами чоругов. В последнем кадре знамя Конкордии гордо вьется над штабным блокшивом захватчиков, а на заднем плане братаются боевые друзья…

— Да я не про фильм, собственно…

— Да уж ясно, что не про фильм, — озорно улыбнулся я. — Если ты, кадет Самохвальский, хочешь знать, были ли мы с Иссой близки, то я честно отвечу тебе: нет. К сожалению, нет!

— Я так и думал, — с каменной миной резюмировал Коля. — Ну хоть поцеловать — было?

— Вот это было. И не раз. И не только в губы. И не только поцеловать, — самодовольно отвечал я.

— И так я тоже думал. В смысле, ты меня не удивил.

— Подумаешь, проницательный какой нашелся! — фыркнул я. Меня уязвила бесстрастность Самохвальского. А может, я просто хотел, чтобы он не прекращал своих расспросов. Бравада из меня в то утро так и перла.

— Не в проницательности дело. Просто тебе с бабами всегда везет, это я уже давно знаю, — с тоскливой миной сказал Коля и взялся за очередное — наверное, за четвертое в то утро — заварное пирожное.

Тут вдруг меня заела скромность.

— Это мне-то везет? Это мне, что ли, везет? Побойтесь Бога, кадет Самохвальский! Вечно так получается, что либо мне девушка нравится, а я ей — нет. Либо наоборот. Исса — можно сказать, первый случай, когда вроде бы все в порядке!

— Странная она какая-то, эта твоя Исса, — вдруг поднял на меня свои раздумчивые голубые глаза Коля.

— Не понял?! — сказал я довольно агрессивно.

— Да я не в обиду. Я просто говорю, что странная. Правильная слишком.

— Кто бы говорил! Сам-то небось не разгильдяй, а? Не отстающий? Отличничек! Паинька! По практическим у тебя всегда пятерки, а в теории и шестерки были бы, если б такая оценка при аттестации допускалась! А кого в пример нам ставят по три раза на дню? Не подскажешь, а, кадет Самохвальский?

— Да меня, меня… — сразу согласился Колька. — Я тоже правильный. Но понимаешь, Саша, если я правильный, то она — суперправильная. Мой секрет простой. Делай что сказали как можно точнее. И не выеживайся перед начальством. Мне легко так жить. У меня характер покладистый. Мне когда-то еще наш школьный психолог Екатерина Евлампиевна сказала: “В твоей, Николай, голове живет Идеальный Ученик…” А у Иссы…

— Что там еще у Иссы? — поинтересовался я, подозрительно заламывая бровь.

— А у нее мало того, что Идеальный Ученик, так еще и Идеальный Учитель в голове. И оба никогда не ссорятся, что подозрительно. Понимаешь?

— И что тут плохого?

— Да плохого ничего. Я же не сказал, что Исса плохая. Просто — странная, — пожал плечами Коля.

Повисла напряженная пауза.

— Можно подумать, твоя Ириша не такая, — наконец процедил я недовольно.

Я был готов спорить с Колей до посинения. Так обычно бывает со мной в тех случаях, когда я в глубине души согласен на сто десять процентов. Только боюсь себе в этом признаться.

— Во-первых, Ириша никакая не моя. А во-вторых, она совершенно не такая!

— Как это Ириша не твоя? — От этого известия я чуть кофе не поперхнулся. Откровенно говоря, я надеялся, что у них с Риши тоже пошло на лад.

— А с чего это ей быть моей? Мы просто друзья. И ничего больше. Целоваться мы с ней не целовались. Не говоря уже о чем-то большем.

— А чем же вы занимались там, в парке? И на танцах? Я, может, и не очень внимательный человек. Но не слепой же! Я собственными глазами видел, как вы там на танцульках нежничали!

— Да какое нежничали! Так, поговорили о том, о сем…

— И о чем же вы говорили, интересно знать?

— Да так… Квантовый выход приборов разных обсуждали… Она в детекторах излучений просто профессор!

— А еще? — поморщился я.

— Про гамма-всплески почирикали…

— А еще? Я имею в виду что-нибудь неспециальное? Что-нибудь человеческое!

— А что, гамма-всплески это тебе не человеческое? — окрысился Самохвальский. — Ну поговорили, конечно, и про жизнь. Она про тебя много расспрашивала. Произвел ты, видать, на Иришу впечатление. Ну и про меня спрашивала тоже. Немного. Но, знаешь, когда она заговорила о новой теоретической интерпретации дисковой аккреции межзвездного газа, которую клонские ученые недавно выдвинули…

— Ну ты и ботаник, Коля! — не выдержал я. — В кои-то веки судьба тебя свела с хорошей девушкой! А ты вместо того, чтобы взять быка за рога, с ней теории обсуждаешь!

— Ну не нравится она мне, не нра-вит-ся!

— Не верю!

— И правильно не веришь! — взорвался Коля и вскочил со своего стула. — Дело вовсе не в том, что она мне как-то уж сильно не нравится. Нравится. Но не более того. И потом, она ко мне тоже равнодушна. В этом плане… ну ты понял в каком… Хотя друг она хороший, врать не буду…

— Ну вот видишь! Сам же признал, что нравится! Чего тебе еще нужно?

— Что мне нужно?

— Да!

— Смеяться не будешь?

— Зуб даю!

— Мне нужно, чтобы была любовь. Понимаешь? — тихо, почти шепотом сказал Коля.

И я сразу заткнулся. Сразу видно — человек с недетскими запросами. Романтик!

Впрочем, он всегда такой был — слишком чуткий, слишком внимательный. Кажется, Коля все мерял по гамбургскому счету и никак не иначе. Идеалист, в общем. И неудивительно, что за время нашей совместной учебы все его влюбленности были чисто платоническими…

В душе я Колькой восхищался. Но только все равно хотел, чтобы и ему привалило счастье в личной жизни.

Хотя бы маленькое. Денечка на три.

До конца увольнения то есть.

А потому я решился на последний приступ этой цитадели мировоззренческого целомудрия.

— Но если ты уверен, что это не любовь, какого же ляда ты с ней шлялся ночью по берегу? Танцы с ней танцевал? А? Может, ты что-то темнишь, кадет Самохвальский?

— Что мне темнить, Саша? Гулял я с Иришей, во-первых, потому что интересно с ней гулять, если по-честному. Она не меньше наших преподов знает. А во-вторых, не хотел, чтобы вы с Иссой переживали, что с Риши нас вдвоем бросили. Чтобы не думали, что нам скучно.

— Вот это великодушие, я понимаю…

В двусмысленном молчании мы допили кофе. За окном шелестели кожистой листвой розовые олеандры и словно бы нехотя шумел прибой.

Я посмотрел на часы — до встречи с Иришей и Иссой оставалось десять минут. Девчонки как раз заканчивали занятия своей чокнутой акробатикой, коим они предавались в обществе сотни других отдыхающих-клонов на пляже. Мне кажется, даже потели они в унисон — слаженно и вдохновенно.

Десять минут. Теперь девять. А до пляжа еще нужно добраться! Ведь не ровен час обидятся и уйдут! А на вопли о прощении скажут что-нибудь вроде: “Мы-то вас, мальчики, прощаем. Но наша Родина вас простить не может”.

Я поднялся из-за стола и испытующе посмотрел на Колю. Тот ковырял ложкой в кофейной гуще с самым что ни на есть отмороженным видом.

— Ты идешь? Не то смотри, я могу сказать Ирише, что ты приболел… Или что тебя срочно куда-нибудь вызвали.

— Ага. В Генштаб. Медаль получать. “За отвагу на пожаре”, — угрюмо хмыкнул Коля, не двигаясь с места.

— Так что — не пойдешь?

— Почему не пойду? Целоваться с Иришей — это, пожалуй, без меня. А вот про гамма-всплески я с удовольствием послушаю…

Говорят, ко всему в этой жизни привыкаешь.

И к подъему в пять тридцать утра. И к ананасам в шампанском.

Эта истина известна вроде бы еще со времен каменного века.

А может, и динозавры ее уже знали. И друг другу в мезозойской тиши доверительно пересказывали, отгоняя мух своими бронированными хвостами.

Да только мы, люди, так устроены, что все бородатые истины приходится переоткрывать на собственной шкуре. Своей корявой рукой переписывать учебники.

Короче, к счастью или к сожалению, но к красотам оздоровительного центра “Чахра” я привык быстро. Даже чуть быстрее, чем к ранним подъемам в Академии.

А привыкнув, вдруг стал замечать то, что мне замечать совершенно не положено было.

Вот, например, я обнаружил, что у моей Иссы ровно два комбинезона. Один парадный, а один — повседневный. И что никакой другой одежды у нее просто нет.

Ни платьев в горошек. Ни юбочек в шотландскую клетку. Ни блузок с кружевными воротничками. Ну или со стоячими воротничками, как у них, на Клоне, модно.

Как же это получается, люди?

Исса твердит мне про сплошное изобилие, которое-де если и не достигнуто пока народом Конкордии, то, по всем признакам, вот-вот свалится на голову клонам и воссияет неземным светом. А самой и одеть-то нечего?!

И ведь мы не в бою, а на отдыхе! Между тем Исса моя не дем какой беспросветный. Офицер из касты энтли!

Или вот, например, мыло. В ванной нашей с Колей комнаты над умывальником привинчена емкость с жидким мылом перламутрово-розового цвета.

Довольно большая, пузатая такая емкость. И кнопочка на ней, как обычно. Нажимаешь — мыло снизу льется. Отпускаешь — мыло течь прекращает.

Так вот: я обнаружил, что мыло исчезает с какой-то катаетстрофической быстротой. Словно кто-то его втихаря пьет, высасывает.

Сначала я думал, что просто где-то протекает. Посмотрел — ничего подобного.

Потом грешил на Колю — дескать, боится какую-нибудь инфекцию местную подхватить, вот и моет руки с хирургической тщательностью. Раз по шесть и седьмой для верности.

Так я пригляделся. Ничего подобного! Сполоснул руки и побежал — как всегда.

И в душевой кабинке та же ситуация с мылом. Уровень все падает и падает. Словно в наше отсутствие туда слон приходит поплескаться. А слону, ясное дело, мыла нужно много.

Нет, я все это не к тому веду, что мне казенного добра жалко. Видит Бог — плевать мне на него. Просто интересно. Загадка природы какая-то!

Однажды, отправляясь с Колей на хоккейную площадку, я замерил уровень в емкости (на боку у нее была даже соответствующая шкала). Когда мы вернулись, изрядно потрепанные офицерами-пехлеванами, оказавшимися отменными хоккеистами, мыла стало меньше на четыре отметки!

И кто мог им мыться? Кто? Конечно, никто, кроме Мидрахи, сорокалетней женщины, что убирала нашу комнату — бесцветного существа откровенно демского вида с затравленным взглядом жертвенного животного.

Но только Мидрахи им не мылась. Она его просто воровала. Сливала в пузырек и уносила домой.

За руку хватать я ее не стал. Но бдительность моя повысилась. И тогда я обнаружил, что Мидрахи обладает множеством странных повадок. Например, она тщательно собирает в бумажный кулек оставшиеся после меня бычки (Коля-то не курил), прежде чем опорожнить пепельницу в мусорный контейнер.

Она по-детски радуется, когда мы не доедаем чего-нибудь за завтраком.

Когда я однажды оставил ей свои малиновый пудинг целиком она благодарила меня так горячо, словно это был слиток золота 999-й пробы.

А уж когда я подарил ей свои ни разу не пользованные джинсы цвета электрик, чей фасон был в пух и прах раскритикован Колей как “морально устаревший” и “эстетически омерзительный”, она была на седьмом небе…

После наблюдений за Мидрахи я стал относиться к изобилию, явленному нам в “Чахре”, как-то более критично.

Сразу обнаружилось, например, что это только мы с Колей воспринимаем “Чахру” как роскошь, обыкновенную роскошь.

А вот Риши и особенно Исса относятся к “Чахре” как к сказке, волшебной стране, где исполняются заветные желания.

Хотя, если вдуматься, какие там в “Чахре” заветные желания исполняли (кроме, конечно, нашей с Колей академической мульки отоспаться)? Только и всего, что чистота, пляж, бесплатный пансион и милые пейзажи.

Кстати о заветных желаниях. Я вот, например, давно мечтаю покататься на чистокровном жеребце-верховике, желательно вороной масти. Проехаться так вот, по лугам, со стеком в руке, на вышколенной лошадке. Поскакать играючи через канавы, пронестись лесными тропинками, или хотя бы просто покрасоваться, побродить по холмам с криками “э-ге-гей!” или “твою мать!”. И чтоб сбруя была красивая, новая. А конь — резвый, не спотыкливый, пусть не артачится и во всем мне, Александру Пушкину, будет послушен.

Вот что у меня в душе “заветного”. И кто нам давал вороных жеребцов?

Нет, жеребцов в “Чахре” не было. Не было и подводного плавания (которым я тоже не возражал бы заняться на досуге). Не было даже элементарного стриптиза, которым пичкали нас, сексуально встревоженных кадетов самой северной на Земле военной академии, в поселке Медвежий.

В свете всего этого, наверное, уже стало очевидно: до сказки в моем понимании оздоровительному центру “Чахра” было как от Земли до Омеги Лисички.

Но Исса и Риши думали совсем по-другому. Это очень отчетливо ощущалось, хотя обе девушки старательно придерживали свои то и дело отвисающие челюсти. Случалось, правда, что они попадали впросак.

* * *

Мы сидели в ресторане класса “люкс” со странным названием “Мировая гора”.

Ресторан этот был бесплатным и располагался на территории “Чахры”. Естественно, на всех бесплатной икры и бесплатных копченых фазанов не напасешься. А потому поход в ресторан осуществлялся по специальной карточке, которую, как выяснилось, давали далеко не всем, а только таким героям, как мы с Колей. (По крайней мере у Иссы и Риши никаких карточек не было.).

Наши карточки обещали каждому из нас по два посещения. Но мы, как джентльмены, предпочли пойти туда единожды, но с нашими дорогими дамами.

И не пожалели. Официанты были хоть и демами, но улучшенной, “показательной” модели. Все как один — красавцы и красавицы. Девушки — с упругими попками. Парни — со стальными бицепсами и квадратными подбородками. (Правда, от мысли, что у них, в Конкордии, таких же, с точностью до последней завитушки ДНК, кралечек, как эта — с осиной талией и в синем передничке, — миллион штук ровно, становилось немного не по себе.).

А уж блюд в меню “Мировой горы” было раз в десять больше, чем в нашей столовой, где и самих меню-то имелось ровно два — “Стол Четного Дня” и “Стол Нечетного Дня”. А поскольку все числа месяца, к сожалению, делятся только на четные и нечетные…

В общем, воспользовавшись пультом просмотра, мы с Колей сразу же развернули голографическую картинку местных яств. Увы, к загадочным экзотическим картинкам никаких описаний не прилагалось. Мы, естественно, тут же полезли к девочкам за советами. “Что такое бурмес-видук?” “Что кладут в салат “Три искушения”? “А суп “Сердитое сердце” едят горячим или холодным?” И тут мы, о ужас, выяснили, что девушки не в курсе. Исса и Риши краснели и бледнели, стеснялись и мычали. Но было ясно: что такое бурмес-видук ни одна из них не знает.

Что же это такое? Заведение заявлено как ресторан народной кухни. А девушки, самые что ни на есть представительницы народа, не знают даже, какие у этого народа блюда?

Получается, они ничего подобного никогда не ели? Или что они иностранные шпионки, да вдобавок еще и шпионки-недоучки?

Не успел я как следует обдумать обе этих гипотезы, как возле моего правого плеча материализовался детина-официант с лицом культуриста, в душе которого нежданно проснулось трепетное религиозное чувство.

— Встаньте на путь солнца, братья и сестры! — возвышенно провозвестил официант.

— Аналогично, — ответил Коля.

— Что это у вас? — спросил я.

Дружелюбно улыбаясь, официант держал в руках хромированный поднос. На нем стояла черная, в дымчатых разводах пыли, бутыль, запечатанная, как в древности, сургучом.

— Гамза урожая 2595 года. С южного берега реки Локози, что на планете Михр, — отрапортовал официант. — Наш ресторан приветствует героев Объединенных Наций, несгибаемых борцов с нечистыми джипсами! Эта гамза — подарок коллектива “Мировой горы” несгибаемым борцам с нечистыми джипсами!

Мы с Самохвальским криво улыбнулись. С одной стороны, нам было приятно, что к нам вот так, со всей душой. Героями кличут. Угощают.

С другой стороны, откуда вот этот конкретный дем с интеллектуальным развитием десятилетнего ребенка знает, что мы “несгибаемые борцы с джипсами”? Ведь операция-то была секретная!

Конечно, сами собой в голову лезли мысли об “информационном равенстве” — демагогическом слогане Конкордии, согласно которому “каждый член общества имеет право знать все о других членах общества”.

Хорошее правило, наверное. В теории.

Но на практике некоторые члены общества Конкордии, судя по всему, знали о своих согражданах гораздо больше, чем им полагалось. По крайней мере смысл демонстрации официантом своей информированности сводился примерно к такой декларации: “Вы тут, ребята-кадеты, расслабляйтесь пока, оттягивайтесь душевно. Но имейте в виду: мы все-все-все про вас знаем и каждый ваш шаг отслеживаем. А этот болтливый биоробот специально нами проинформирован. Чтобы вы не зазнавались. И имели в виду”.

Я гадливо поморщился. Ох и не люблю же я такие подходцы!

У нас, в Объединенных Нациях, тоже есть спецслужбы. Одно только ГАБ чего стоит! Но наши спецслужбы никогда не дразнят тебя. Не играют с тобой в идиотские кошки-мышки…

— Я хотел бы разлить гамзу по вашим бокалам, бойцы, — с тем же пафосом продолжал официант. — Пусть Наотар будет свободным!

Мы с Колей переглянулись. Просто бред какой-то! И тогда Исса, видимо, уловив наши с Колей настроения, сказала:

— Гамза? Что ж, прекрасно! Обожаю коньяки хорошей выдержки!

— Да-да… Кажется, мы на прошлый День Идеологии этот коньяк пили, — неуверенно поддержала ее Риши.

— Мальчики, а вы что заскучали? — спросила Исса. — Ведь все хорошо!

Мы с Колей сколь могли дружелюбно осклабились. Ибо все и впрямь было хорошо. Вот только гамза никакой не коньяк. А просто вино. Красное и сухое.

А потому, когда официант окончил разливать рубиновую, с мелкими серебристыми пузырьками воздуха гамзу по бокалам и наконец удалился, мы с Колей не удержались от смеха. К чести наших понтярщиц Иссы и Риши, они тоже захохотали.

Вот за это-то я и любил Иссу! Несмотря на все ее странности. За ее умение посмеяться над собой.

За легкий нрав, соседствующий, правда, с некоторой душевной тяжеловесностью. За девиз “прорвемся!”, который невидимыми буквами был начертан на ее высоком челе.

Ну а еще, конечно, за ее ненавязчивую, строгую красоту. И не какую-нибудь красоту лица или тела (хотя и фигурка, и лицо у нее были что надо). А за то, что она была прекрасна как личность, как человек.

Исса была соблазнительна в своих двух несменяемых комбинезонах. При полном отсутствии декоративной косметики. С непроколотыми ушами и без маникюра. С длинной черной косой, затянутой на конце непритязательной черной резинкой. Потому что глаза ее были одухотворены волей. Потому что она не знала эгоизма и духовной серости.

Нет, таких девушек у нас в Объединенных Нациях просто не было. По крайней мере мне они не встречались.

Как следует осознав все это, я понял также и то, что в случае с Иссой традиционные пути завоевания женского расположения мне следует обходить десятой дорогой.

Я догадался, что схема “поцелуи — гулянки — постель — спасибо, до свидания”, по которой строятся обычно любовные интрижки, здесь категорически не пройдет.

Исса не такая. Использовать с ней легендарный запас музыкальных и комических презервативов, который я притащил в нагрудном кармане из самой Академии, никак не получится. Да и не нужно это, в сущности.

Я чувствовал сердцем: Исса общается со мной не потому, что ей хочется сексуально развлечься в увольнении. А потому что…

— Скажи, ты меня любишь? — спросил я Иссу на пятый день нашего знакомства. Была глубокая ночь. Мы сидели, обнявшись, на берегу фосфоресцирующего моря. Завтра Иссе и Риши нужно было отбывать обратно на свой линкор “Видевдат”, и это прискорбное обстоятельство снабдило меня запасом дерзости.

— Мне сложно отчитываться в моих чувствах, — рассудительно как всегда сказала Исса. — Но скорее “да”.

— Так, значит, мы скоро встретимся снова? — обрадованно взвился я.

— Если это возможно, то пускай.

— Что значит “возможно”? — насторожился я.

— Это значит, если мне будет предоставлена такая возможность, то мы встретимся.

— Постой, Исса, но как ее может не быть, этой возможности?! Ведь у тебя же должны быть увольнения? Такие, как это, в “Чахре”?

— Следующее увольнение мне положено не ранее, чем через год.

— Через год?! — в отчаянии взвыл я. — Но, послушай, разве твоя Родина не понимает… разве Родина не чувствует, что у ее бойцов должна быть личная жизнь?

— Родина это понимает. И чувствует, — спокойно кивнула Исса.

— И что? — Я, честное слово, чуть не заплакал. Ведь несколько минут назад я строил сладостные планы нашего с Иссой совместного отдыха. Ведь в Академии скоро каникулы!

— У нас все по справедливости. У кого личная жизнь есть, те имеют право на более частые увольнения. У кого нет — не имеют.

— Постой, но кто это определяет — есть личная жизнь или нет? — нахмурился я, предчувствуя очередной подвох. — У вас там что, прибор специальный есть? “Личнометр” такой себе?

— Для энтли это определяет КПДЛ.

— Это что? Конкордианский Полуправдивый Детектор Лжи?

— Не правильно, Александр. КПДЛ — это Комитет по Делам Личности. Если девушка и юноша решают пожениться, им дается испытательный срок в полтора года. В эти полтора года они считаются женихом и невестой. И в эти полтора года они имеют право на утроенное количество увольнений, — голосом устава проговорила Исса.

— Так что если, допустим, мы станем женихом и невестой, тебе разрешат поехать со мной куда-нибудь?

— Если станем, то разрешат. Должны разрешить, — бесстрастно сказала Исса.

И тут меня пробило:

— В таком случае я… предлагаю тебе… стать… моей… невестой, — выпалил я, даже толком не веря, что это я, Александр Пушкин, торжественно клявшийся товарищам-кадетам не жениться до сорока лет (а на первом курсе даже действительный член клуба “Умру холостым!”), говорю эти слова.

— Я согласна, — сказала Исса. И, поразмыслив, добавила: — Теперь бы еще собрать соответствующие документы…

В тот день мы с Колей проснулись очень рано. В десять Исса и Риши отбывали на “Видевдат” с главного космодрома Ардвисуры, Гамеш. А на восемь мы назначили прощальную “стрелку” у ворот санатории. Что может быть хуже прощания с друзьями? Только прощание с любимыми.

Головы у нас с Самохвальским были тяжелые, лица — кислые, разговоры — упаднические. Из серии:

— Ну что?

— Да ничего.

— Чего это ты?

— А сам?

Причины для такого декаданса, конечно, имелись. Например, половину той ночи мы с девчонками провели в “прощальном” загуле. И маленько перебрали.

А главное… главное, мы чувствовали, что без них, без наших красавиц и умниц, “Чахра” утратит девяносто процентов своих достоинств. И станет скучной ююнской фабрикой по переработке свободного времени в здоровье.

И хотя до конца нашего с Самохвальским отдыха оставались одни сутки, каждый из нас думал об одном: как бы убить оставшееся время поэффективнее?

Да, красота санатория “Чахра” нам приелась. И это неудивительно. Ведь красота эта была слащавой, синтетической и, откровенно говоря, фальшивой. Как леденец, на котором написано “ежевичный”, но который на самом деле состоит из жженого сахара с уксусом и химической вкусовой эссенции, имитирующей вкус настоящей лесной ягоды.

Вся эта сусальная позолота… Весь этот стиль “плюс-барокко”, почему-то ассоциирующийся у клонских архитекторов с процветанием и умонепостижимым изобилием.

И среди всех этих мраморных портиков, среди стриженных под шар кустиков самшита плохо одетые люди воруют мыло и радуются забытому бутербродному огрызку… И между прочим, чтобы свободно выезжать за ворота этого рая, необходимо обладать такими полномочиями, которых даже у лейтенанта Риши из касты пехлеванов нету и в помине. Что же там — за воротами этого рая? Ядерная зима?

Я как раз гадал, имеет ли такое понятие, как “ядерная весна”, некое конкретное геоклиматическое наполнение, когда в дверь нашей комнаты постучали.

Стучать так робко умела только Мидрахи. Но какого ляда ей надо, ведь до завтрака еще полтора часа?

— Войдите! — не оборачиваясь, бросил я.

— Встаньте на путь солнца, Николай и Александр!

— Взаимно, Мидрахи.

— Александр, — вдруг сказала Мидрахи, перейдя зачем-то на шепот. — Одна девушка попросила тебе кое-что передать…

— Исса? — оживился я.

— Нет. Девушку звали Риши, — простодушно отрапортовала Мидрахи.

Самохвальский бросил на меня ревнивый взгляд, но я жестом остановил его — дескать, спа-акойно, кадет!

— Просили передать — значит передавай! — поощрил я уборщицу.

— Но мне сказали, что это секретно, — замялась Мидрахи, взглядом указывая на мрачно чаевничающего Колю.

— Говори уже. У меня нет секретов от моего лучшего друга!

— Девушка просила передать, что она ждет вас возле фонтана, — сообщила Мидрахи. — И еще она сказала, что собирается поговорить с вами о чувствах. Она сказала, это очень срочно.

Бросив в сторону Кольки извиняющийся взгляд, я схватил свою куртку и бросился к выходу.

Я сразу увидел Риши — бледную и печальную, как всегда.

Она стояла возле бездействующего фонтана, художественной изюминкой которого была отлитая из бронзы пара борющихся мужчин — видимо, спортсменов. Оба борца казались подчеркнуто мужественными, не без легкой печати зверства на лицах, и имели комплекцию секс-идолов из земных гомоэротических журналов.

В “Чахре” я, кстати, сделал по этому поводу одно наблюдение: эстетика изображения мужчин у клонов ближе всего к эстетике наших родных секс-меньшинств. Впрочем, самих клонов это не смущает. Наверное, потому что меньшинств у них в принципе нет. Уничтожены как класс, хотя сами клоны врут про “отсутствие социальных корней”.

Риши напряженно крутила головой, высматривая, видимо, меня.

Обеими руками она держала перед собой тугой вещмешок с эмблемой линкора “Видевдат”. Словно надеялась защититься им от шальной пули.

Глаза у Риши были на мокром месте — это я сразу понял. И, конечно, перспектива послужить девчонке жилеткой в восторг меня не приводила.

Именно потому я нарочито широко улыбнулся и напустил на себя непринужденности.

— Что случилось, Риши? — спросил я, тяжело дыша. — Что-то с Иссой?

— Нет, с Иссой все в порядке. Что-то со мной, — тихо сказала Риши и отвела взгляд.

— Мидрахи сказала мне, ты хочешь со мной поговорить?

— Да. Хотела. И хотя теперь понимаю, что весь этот разговор — ошибка…

— Что ж, значит, я пришел зря? — спросил я таким тоном, который подразумевал только один ответ: утвердительный. Откровенно говоря, в тот момент я очень не возражал смыться. — Наверное, будет лучше, если я уйду…

— Нет, не уходи! — с мольбой в голосе сказала Риши и схватила меня за руку.

В этом детском жесте было так много трогательной искренности, что мне вдруг стало стыдно. “Ну как можно быть таким черствым?” — усовестился я.

— Конечно, я не уйду, если ты этого не захочешь, — заверил я Риши, утешая себя тем, что даже в случае если разговор будет наискучнейшим, дольше двадцати минут он не продлится. Потому что лишнего времени в распоряжении Риши нет. Не станет же она динамить отправку на свой линкор из-за каких-то чувств? Нет, Родина такого поведения не поощряет.

— Я хочу, чтобы ты меня выслушал, Александр. Потому что мне кажется, будто мы никогда больше не увидимся. — Риши трагически шморгнула носом.

— Почему не увидимся? Мы же теперь друзья! — бодренько сказал я, хотя знал: вероятность нашей встречи действительно возле нуля, судя по количеству нулей в ценах на билеты от Земли до Вэртрагны (да простится мне этот каламбур).

— Мы, конечно, друзья. Но все равно: надежды мало. Поэтому я решила, чтобы ты знал: я люблю тебя, Александр.

В первый момент я просто не поверил своим ушам.

А во второй, когда смысл сказанного Риши дошел до моего сознания, у меня пересохло во рту и закружилась голова.

Верите? Никто и никогда не говорил мне этой заигранной в фильмах и книжках фразы. Ни разу в моей жизни! Даже когда я был маленьким мальчиком с разбитыми коленками и вибросачком для ловли бабочек, мне этой замечательной фразы почему-то не доставалось.

С отцом вообще все ясно: он был высечен из кремня и стали.

Но и моя покойная мать по части любви не очень-то преуспевала. Она была астробиологом, до маниакальности влюбленным в свою работу. Идеологию “настоящего мужества” она воспринимала близко к сердцу. Считала, что с “настоящими мужчинами”, даже когда они маленькие, миндальничать не следует. Вот она со мной и не миндальничала.

И Полина, моя старшая сестра, погибшая вместе с матерью на какой-то Богом забытой планете Фелиции, тоже так считала. Полинка вообще стремилась во всем походить на мать. Жаждала быть такой же собранной, целеустремленной, дисциплинированной. Получалось у нее это плохо, и к своим шестнадцати она стала скорее нелепой карикатурой, чем копией нашей мамы.

Место дисциплины в душе Полинки занимала жесткость, место целеустремленности — догматизм. Мы часто ссорились, ей слишком нравилось меня наказывать и поучать. Неудивительно, что на ее любовь я особо не претендовал. Хотя когда она погибла, конечно, расстроился…

К чему это я все веду?

Ну уж точно не к тому, что меня, такого бедненького, следует пожалеть. А к тому, что признание Риши меня ошарашило. Еще бы не ошарашить! Ведь у Иссы я фактически выцыганил ответ “да” на мой вопрос, любит ли она меня. И еще неясно, хватило бы Иссе смелости сказать такое, не будучи крепко уверенной во взаимности?

Короче, я засмущался и застеснялся. Тем временем Риши продолжала:

— Но я говорю это не для того, чтобы ты чувствовал себя неловко. А потому, что больше не могу держать это в себе. Мне было бы очень трудно жить, если бы я не сказала тебе о своей любви. Потому что есть вещи, о которых не получается молчать.

— Понимаю, — сказал я.

Риши очень волновалась. То и дело она запиналась и дышала часто-часто. Контраст с ее всегдашним молчаливым, олимпийским спокойствием получался ужасный. Пожалуй, тогда, возле фонтана, я впервые за долгие шесть дней нашего знакомства подумал о ней не как о подруге Иссы и потенциальной Колькиной пассии, но как о самостоятельной, сложной личности с таинственным внутренним миром.

Воспоминание о Самохвальском словно бы током меня ударило. Я посмотрел прямо в ореховые глаза Риши и спросил:

— А как же Коля?

— Коля хороший человек, но…

— Что “но”?

— Но я не люблю его. Я всегда буду любить одного тебя. И хочу, чтобы ты знал это.

— Спасибо, Риши. Не знаю даже, чем я заслужил, — сказал я после долгой, мучительной паузы. — Знаешь, из всех неожиданностей Ардвисуры, ты — самая большая.

Тут Риши посмотрела на свои часики и подняла на меня встревоженные глаза:

— Вот и все, Александр. Мне пора идти. Желаю вам с Иссой большого счастья. И, пожалуйста, не говори ей об этой встрече. Сделай вид, что ничего не было.

— Клянусь, — пообещал я.

Тут вдруг какой-то чертик во мне активизировался. А может, восхищение чистотой порыва и самоотверженностью симпатичной девушки Риши были всему виной. Только я сказал:

— Риши, а хочешь я поцелую тебя? Просто так, на прощание?

Щеки Риши зарделись, как калина. С секунду в ней боролись желание и долг. Наконец она опустила ресницы и дрожащим голосом сказала:

— Нет, Александр. Это совершенно лишнее. Прощай. Конечно, через пятнадцать минут мы увидимся снова, возле ворот. Но тогда, при Иссе, я не смогу сказать тебе это слово так, как мне бы хотелось. Поэтому — прощай.

В этот миг Риши, более не глядя на меня, развернулась на сто восемьдесят градусов, да так резко, что ее темно-каштановые, с рыжим отблеском волосы хлестнули меня по лицу, и зашагала, а затем и вовсе побежала прочь от фонтана.

Ее стройная фигурка уже скрылась за туями, а я все стоял там и думал.

О том, что услышал. О том, что, конечно, мог бы заподозрить Риши в неумеренных симпатиях к своей персоне и раньше, если бы правильно проинтерпретировал ее поведение, ведь взгляды никогда не обманывают. Да и Коля на что-то подобное намекал…

На душе у меня было светло и грустно.

В воздухе еще стоял смешавшийся с утренней росистой свежестью нарциссовый запах Иришкиных духов, и я некстати подумал о том, что пользоваться духами женщинам-офицерам Клона запрещено (так мне говорила Исса).

Что же это получается, Риши нарушила строгие правила только для того, чтобы доставить мне мгновения обонятельного удовольствия?

Выходит, если бы времени у нас с Риши было больше, если бы девчонки не уезжали сегодня на свой растреклятый линкор, я мог бы воспользоваться благосклонностью Риши вполне определенным образом? И никакие правила не удержали бы Риши от того, чтобы отдаться мне?

Нет, я никогда бы не воспользовался ее чувствами ради того эфемерного “хорошего траха”, которым бредит по ночам половина кадетов нашей Академии. Почему? Да потому что ПРИКУРИВАТЬ ОТ СВЯЩЕННОГО ОГНЯ КАТЕГОРИЧЕСКИ ЗАПРЕЩАЕТСЯ. Так гласила табличка, которую я видел у входа в Святилище, каковое в “Чахре” очень даже имелось, а как же без него? Пояснить аналогию? Надеюсь, не нужно. И еще: я был совершенно уверен в тот момент, что мы с Риши непременно встретимся. Может быть, в раю для пилотов?