ГЛАВА 20. ТЕСТ НА БОЖЕСТВЕННУЮ СПРАВЕДЛИВОСТЬ.

Январь, 2622 г.

Необитаемый полуостров

Планета Фелиция, система Львиного Зева

— Вот уж не ожидал, что проведу на этом растреклятом полуострове еще хоть одну ночь. Под конец моего здесь пребывания я его почти возненавидел, — с ухмылкой заметил Эстерсон. — А переночевал девять раз — и ничего…

— Этот полуостров на карте назван Лавовым. Оригинальностью наши консульские картографы не блистали, — сказала Полина.

— Зато я блистал, — усмехнулся Эстерсон. — Я дал ему название Необитаемый.

— А что, действительно оригинально. Вот я бы назвала его совсем просто: Грибным. В здешнем лесу полно грибов.

— Я знаю. Мой воздушный шар взлетел именно благодаря грибам. Представьте, их сердцевина содержит огромное количество гелия!

— Чему же удивляться? Эти грибы, когда приходит их время, а оно наступает раз в три года, раздуваются как детские воздушные шарики и, подхваченные ветром, взлетают! Именно благодаря гелию. А потом взрываются! Этим они обеспечивают свое распространение по поверхности планеты. У них нет спор, вместо этого прорастают обрывки их “оболочки”.

— То есть в смысле вегетации эти грибы — нечто среднее между бешеным огурцом, пушинкой одуванчика и бегонией? Не удивлюсь, если узнаю, что сирхи научились употреблять в пищу даже их.

— Ты плохо знаешь сирхов! — воскликнула Полина. — В отличие от нас, людей, они очень консервативны в своих вкусовых привязанностях. Они могут питаться качей круглый год. Кача обеспечивает их организмы всем необходимым! Список продуктов, которые они в принципе способны протолкнуть в пищевод под влиянием голода, занял бы пунктов двадцать, не больше…

— Но как же Качхид?! Он, по-моему, ест что попало!

— Качхид — особый случай. Он сильно отличается от своих собратьев широтой мышления. Но даже Качхид всякой капусте предпочтет качу.

— Вот и позавидуешь, бывало, сирхам с их требовательностью и консерватизмом, — проворчал Эстерсон. — А то у меня от этой консервированной фасоли уже скулы сводит.

— А меня от ананасов тошнит. И от галет тоже, — вздохнула Полина. — Вот бы свежего салата из огурцов и помидоров!

Бегство со станции, которое они предприняли сразу же после того, как получили от лейтенанта конкордианских сил специального назначения “Скорпион” Сиявуша Мадараспа приказ оставаться на месте, было стремительным. Можно сказать, паническим. И как все паническое, оказалось довольно дурно спланировано.

Пока Эстерсон вывозил на стартовую позицию скаф (на котором они, собственно, и собирались бежать), Полина, как угорелая, носилась по кладовой, набивая пластиковые мешки галетами, сигаретами, фильтрами для воды, спичками и специями, столовыми приборами, салфетками, а также прокладками для критических дней.

Затем пришел черед спальных мешков и пледов, чашек и кастрюлек, одежды и обуви. Полина хватала все, что только могло им пригодиться в жизни под открытым небом, без особого разбора и толка. Вот папку со своими научными результатами она, конечно, выволокла к месту сбора в первую очередь. Полина даже фотографию группы Валаамского со стены сняла, чтобы врагу не досталась.

Когда Полина стащила все собранное на берег, Эстерсон понял: в грузовое отделение скафа не поместится и трети этого добра. Под протестующие выкрики Полины он уполовинил количество мешков. А потом уполовинил еще раз оставшуюся половину, чтобы не перегружать капризную машину.

Скаф нырнул ровно в тот момент, когда из-за деревьев на мысу показались хищные носы клонских вертолетов.

Задержись они со сборами на чуть — и лагерь для военнопленных, который стал первым нововведением на Фелиции с начала войны, пополнился бы еще двумя заключенными.

Но они успели. Аквамариново-черные воды залива надежно укрыли их от посторонних глаз.

Эстерсон и Полина практически не дискутировали насчет того, куда им направиться — времени на дискуссии у них просто не было. Поэтому когда Полина предложила укрыться на Лавовом полуострове — том самом, где когда-то приземлился Эстерсон, инженер сразу согласился. Тем более что аргументы Полины были очень убедительными.

Во-первых, там имелся вместительный грот, где можно было оставить скаф без боязни, что его засекут с воздуха.

Во-вторых, Лавовый полуостров находился в приятной близости к “Лазурному берегу” и в разумной близости к конкордианской базе.

Такое положение сулило сразу два плюса: с одной стороны, при необходимости можно будет тайком наведываться на биостанцию. А с другой — осторожным и суперпредусмотрительным клонам скорее всего никогда не придет в голову, что беглецы скрываются под самым их носом!

Кроме того, здесь был родник. И, наконец, в лесу на Лавовом полуострове имелась целая роща опуров, земля которой была устлана спелой, разве что чуток подгнившей, пурикой. Правда, приготовление ее по сирхским рецептам занимало несколько часов. (А других рецептов не было: малейшее отклонение от строгой кулинарной технологии превращало яства из этого плода в то, чем пурика являлась изначально: несносное дерьмо.). Поэтому пурику они заготовили впрок, а пока решили довольствоваться консервами.

Они поселились в той же землянке, что некогда соорудил для себя Эстерсон. Она располагалась в непролазной чаще и обнаружить ее с воздуха было невозможно, что пример Эстерсона доказал со всей убедительностью. Так они и жили, как Адам с Евой.

Полина перечитывала свои исследовательские заметки, Эстерсон — пересчитывал облака, а в свободное от этого в высшей степени познавательного занятия время готовил из консервов (которых, как назло, оказалось ровно два вида: фасоль с мясом и ананасы) что-то похожее на рагу.

После сытного обеда они вдвоем ходили на могилу к Станиславу Песу и за водой, прислушиваясь к далекому гудению конкордианских флуггеров, и говорили о всякой ерунде.

— Как ты думаешь, нам еще долго тут сидеть? — каждый вечер спрашивала Полина, заползая в свой спальный мешок на лебяжьем пуху.

— Думаю, совсем недолго. Эта война будет короткой. Очень короткой. На стороне Объединенных Наций — несомненное техническое превосходство. Это я говорю тебе как конструктор!

— Нет, ты не подумай… Мне здесь ужасно нравится! — заверяла Эстерсона Полина. — Если бы только не было так холодно…

Прошло еще два дня, похожих на предыдущие как пурики, снятые с одной ветки. А утром третьего Полину и Эстерсона разбудили раскаты далеких взрывов.

Спустя минуту инженер и Полина уже выбрались из своей землянки на вольный воздух.

Серело. Но хотя до настоящего рассвета оставалось еще около часа, все небо было исчерчено желто-красными сполохами.

Оранжевые и малиновые ленты падали из поднебесья, словно серпантин, прямо на базу клонов, над которой играло переливчатое зарево.

— Что за фейерверк? — поежившись, спросила Полина.

— Думаю, час возмездия настал.

— ???

— Кажется, это наши пытаются уничтожить базу клонов ракетным обстрелом из космоса.

— Серьезно?

— Думаю, совершенно серьезно. Хочешь, пойдем на берег посмотрим?

— Давай. Только куртку надену. А то зябко…

— А не боишься?

— Не боюсь. Думаю, сейчас клонам не до нас… Можем хоть на биостанцию вернуться — уверена, никто не заметит, да и темно еще…

Спустя четверть часа Эстерсон и Полина были практически на месте. Правда, у самой кромки леса конструктор споткнулся и довольно неловко упал на живот — боль в ребре была такой оглушительной, что он едва-едва удержался от того, чтобы не заорать благим матом на пол-Фелиции.

Каково же было его удивление, когда, уже поднявшись на ноги, он обнаружил, что споткнулся вовсе не о корягу или пенек, а о стойку шасси, запрятанную им еще вначале своей фели-цианской робинзонады…

— Что это за железяка? — спросила Полина, привычным жестом вынимая из кармана инъектор с обезболивающим.

— Да так… Кое-какие запчасти от затонувшего “Дюранда-ля”, — усмехнулся Эстерсон.

По иронии судьбы, они вышли на берег совсем недалеко от того места, где конструктор впервые углубился в леса Фелиции.

Эстерсон даже нашел импровизированную скамеечку, которую он соорудил из подручных материалов в кустах под раскидистым “платаном”. Со скамеечки открывался прекрасный вид на Лазурный берег. Дальше, за мысом, лежал залив Бабушкин Башмак. Непосредственно космодром клонов отсюда не просматривался, но зато огненное пиршество на небесах было видно во всех подробностях.

На этой-то скамеечке они и обосновались. Эстерсон даже нашел в себе смелость приобнять Полину за плечи — под предлогом защиты от холода.

Зрелище, ради которого они покинули спальные мешки, оказалось не столь уж интересным. “Серпантин” давно закончился. Один раз взлетели высоко над мысом дымные кометы — крупные обломки, поднятые в воздух мощнейшим взрывом. Да пару раз промелькнули огненные стрелы — похоже, взлетали уцелевшие клонские флуггеры.

— Скучновато, — зевнула Полина.

— Вот бы наши сейчас высадку начали… — мечтательно протянул конструктор.

— А может, пойдем досыпать? — предложила Полина. — И без нас справятся.

— Давай посидим еще немного. Мне кажется, обязательно должен появиться десант!

Ожидания конструктора сбылись — но не совсем так, как он надеялся. В сине-сером предрассветном небе на фоне пожарища проявился абрис флуггера.

Он снижался. Эстерсон присмотрелся: машина была уже недалеко. И очертания у нее были до боли знакомыми.

Спустя минуту он понял: перед ним истребитель “Дюрандаль”!

Но как — не приснилось ли? Откуда здесь “Дюрандаль”? Мыслимо ли это?

Реальность хотя и хранила молчание по поводу первых двух вопросов, охотно отвечала на третий. “Дюрандаль” летит над Фелицией и его можно наблюдать невооруженным взглядом. А значит, это очень даже мыслимо.

Эстерсон вскочил на ноги и во все глаза уставился на приближающуюся машину.

Истребитель… заходил на посадку! Конечно, на вынужденную!

В качестве посадочной полосы пилот, со всей очевидностью, облюбовал тот же участок лавового плато, который некогда приглянулся самому Эстерсону. Правда, в отличие от Эстерсо-на, пилот “Дюрандаля” имел вполне профессиональные представления о том, как именно следует приземляться в таких условиях.

Когда “Дюрандаль” под управлением неизвестного героя коснулся земли и покатил по едва припорошенному песком плато, Полина, тревожным взглядом следившая за флуггером, повернула к Эстерсону заспанное лицо и спросила:

— Это наши?

— Наши. Представь, перед тобой — тот самый “Дюрандаль”, про который я тебе рассказывал. Моя машина. Мое детище.

— А он красивый, — одобрительно отозвалась Полина, следя взглядом за флуггером, который грозил вот-вот скрыться из виду за выступом лесной опушки. — Только не пойму, почему он садится.

— Видимо, его подбили.

— Но почему тогда за ним не волочится дымный хвост, как в кино?

— Потому что мы не в кино, — снисходительно улыбнулся Эстерсон. — А впрочем, к чему гадать? Пойдем к нему, узнаем все сами…

— А если клоны уже там? Они ведь тоже видели, как он садится.

— Могли и не видеть, им сейчас не до того… И потом, вдруг пилоту требуется помощь?

Они шли быстрым шагом почти четверть часа, пока настигли сбежавший “Дюрандаль” — истребитель застыл у самого леса, на дальнем краю плато. Недвижимый и величественный. С опознавательными знаками Российской Директории на фюзеляже под кабиной. Кроме стандартного орла, окруженного концентрическими кругами цветов национального флага, истребитель был украшен игривым белым котенком. Что выдавало в его пилоте натуру сентиментальную и добросердечную.

Рядом с ним суетился пилот, одетый в белый с красным скафандр без шлема — шлем валялся поодаль, на песке.

Пилот занимался чем-то совершенно несусветным — Эстерсон и Полина это сразу отметили. А именно: в темпе расторопного официанта он бегал к леску и обратно, благо было недалеко.

Но если туда он бежал с пустыми руками, то возвращался он, держа в руках охапку кургузых сучьев.

— Он что, погреться решил? — спросила Полина. — Или шашлыка захотелось? Чтобы нервишки расшалившиеся успокоить?

Эстерсон лишь пожал плечами.

Когда они подошли еще ближе, конструктор увидел, что сучья пилот складывает не где попало, а во вполне определенном месте — в аккурат там, где зеленела испещренная предупредительными надписями боеголовка подвешенной под правым крылом ракеты.

Эстерсона осенило.

— Я понял, что он делает. Он пытается уничтожить истребитель.

— При помощи охапки дров?! Да костер разве что кусочек крыла этой дуре в состоянии подкоптить!

— Но вот если взорвется боеголовка, даже нас осколками достанет, — мрачно заметил Эстерсон.

— А зачем ему это?

— Проще простого, — кивнул Эстерсон. — “Дюрандаль” — машина совсем новая. Я же говорил тебе, что сбежал сюда с Цереры на первом опытном образце? Конечно, мой побег никакого существенного урона компании “Дитерхази и Родригес” не нанес. Хоть я и угнал единственный готовый прототип, многотомный свод чертежей и расчетов остался. Остались специалисты и технологическая оснастка. Мой заместитель Грузинский к концу проекта ничем не хуже меня в этих материях разбирался… Так вот: не сомневаюсь, что через месяц “Дюрандаль” поставили в массовое производство. Наштамповали их наверняка уже не меньше двух сотен. Продали флотам Объединенных Наций. Тем, что побогаче, конечно. Не сомневаюсь, что половину первой партии тут же скупила Россия! Через два-три месяца новые истребители поступили на вооружение. А что полагается делать пилотам, когда новому; новейшему истребителю угрожает опасность попасть в руки врага? Правильно. Им полагается уничтожить машину. Чтобы враги как можно дольше пребывали в неизвестности относительно того, что же это такое у Объединенных Наций появилось и, главное, как оно устроено.

— А не проще было присобачить к каждому “Дюрандапю” по какому-нибудь блоку самоуничтожения?

— Проще. Но кто даст гарантию, что этот блок не сработает в самый неподходящий момент? Конструктор Роланд Эстерсон таких гарантий никому не давал. Вообще, после нескольких неудачных экспериментов от блоков самоуничтожения в боевой технике отказались.

— Тогда понятно, — вздохнула Полина. — Называется, выкручивайся пилот как хочешь. Но разве не жалко уничтожать такую красоту?

— А вот мы у молодого человека спросим…

“Молодой человек” встретил появление Эстерсона и Полины не очень-то дружелюбно. А именно выхватил из кобуры на скафандре пистолет и, нацеливая его попеременно то на Эстерсона, то на Полину, заявил:

— Стой, стрелять буду!

Парень был совсем молоденьким. Взгляд его, открытый и вдумчивый, сразу же навел Эстерсона на мысль о том, что мальчишка — вчерашний кадет. У бывалых летчиков взгляды редко бывают вдумчивыми, не до того им… А брови парня были не то растерянно, не то испуганно вздернуты на лоб. “Разве может такой славный парень кого-нибудь убить? А впрочем, почему, собственно, не может?” — пронеслось в голове у Эстерсона.

— Руки вверх! — неуверенно добавил летчик на русском.

— Мы свои! — сказал Эстерсон. “Сигурд” послушно транслировал эту фразу на язык Толстого и Достоевского.

— Вдобавок мы тоже русские. Мы биологи с научной станции. Меня зовут Полина Пушкина, а его Андрей Рогожин… — сказала Полина, однако руки подняла.

— А почему русский Андрей не говорит по-русски? — Парень подозрительно покосился на Эстерсона.

— Потому что он всю жизнь прожил в Швеции.

— Господи, да какая мне разница! — вдруг вспылил летчик и опустил пистолет. — Русские вы или какие еще. Я вас прошу по-человечески: оставьте меня в покое. Разве не видите, что случилось?

— Видим, — согласился Эстерсон. — Вы собираетесь уничтожить истребитель “Дюрандаль”, следуя инструкции об уничтожении новых машин.

Наконец-то летчик удостоил Эстерсона первого осмысленного взгляда. И в этом взгляде явственно читался вопрос: откуда ты, бородатый хмырь, знаешь название истребителя, которое я сам, младший лейтенант москитного флота, узнал только несколько дней назад? Однако этого вопроса летчик Эстерсону не задал.

— Правильно, собираюсь, — сказал он. — И если вы такой грамотный, да еще вдобавок и мой соотечественник, ваш долг — помочь мне в этом деле. Я буду также признателен, если вы, Полина, тоже к нам присоединитесь… Кстати, меня зовут Николай. Николай Самохвальский.

— Собственно, за этим мы сюда и явились, Николай. Я имею в виду, чтобы помочь вам, ведь все-таки мы же патриоты… — сказала Полина и посмотрела на Эстерсона, ища одобрения своим словам. Но лицо конструктора было скорее омрачено раздумьями, нежели озарено светом деятельного патриотизма.

— Послушайте, а что, собственно, у вас случилось? — спросил Эстерсон, придирчиво оглядывая “Дюрандаль”.

— В каком смысле, “что случилось”? — с трудом скрывая раздражение, спросил Николай. Ему явно не терпелось снова отправиться за дровами.

— Я имею в виду, что за неполадка привела к вынужденной?

— А какая вам разница?

— Предположим, что разница есть, — серьезно сказал Эстерсон. — Мы с Полиной — биологи широкого профиля. В истребителях разбираемся не хуже, чем в головоногих. Особенно я.

— Господи, я же сказал вам: у меня нет времени на разговоры! — Николай страдальчески закатил глаза. — С минуты на минуту сюда могут явиться клоны. Вы что, не видите — скоро совсем рассветет!

С этими словами летчик опрометью бросился к леску. Полина вяло потащилась за ним, помогать в дровозаготовке, повторяя про себя русскую народную мудрость: назвался груздем — полезай в кузовок. Но Эстерсон и не подумал последовать за ними.

— Послушайте, Николай, вы не будете возражать, если я брошу один взгляд на приборную панель вашего чуда техники? — громко спросил он, глядя в удаляющуюся спину летчика.

— Бог в помощь, — не оборачиваясь, бросил тот.

По его тону чувствовалось: он уверен, что Эстерсону не удастся залезть в пилотское кресло. Да что в кресло! Даже и на третью ступеньку лестницы, ведущей к бортовому люку!

Каково же было удивление пилота, когда, возвратившись, он обнаружил, что не говорящий по-русски русский Андрей уже что-то вынюхивает в кабине истребителя.

Бросив на свою добровольную помощницу Полину недоуменный взгляд, Николай свалил дрова в кучу и вновь поспешил к лесу.

А когда они в очередной раз возвратились с добычей, Эстерсон уже стоял на нижней ступеньке и на его лице читалось: пищи для размышлений он нашел себе более чем достаточно.

— Да-а, — хмуря брови, мрачно заметил Эстерсон. — Так я и думал…

— Что именно вы думали? — иронично поинтересовался летчик.

— Что из-за вынужденно кретинской компоновки носовой части в истребителе “Дюрандаль” система бортовой диагностики станет самым уязвимым местом в условиях реального боя…

— Не понял?

— Чего тут понимать?! У вас интерфейс системы бортовой диагностики полетел?

— Ну… да, — кивнул Николай. — Помимо прочего…

— Это неудивительно. Трансформатор и контроллер нужно было поменять местами… В целом же, согласитесь, машина чудесная.

— ЧУДЕСНАЯ?! — взревел пилот, стремительно краснея от возмущения. — И этот летающий гроб вы называете “чудесной” машиной? Маневренность — низкая. Устойчивость — так себе. Управление рассчитано на дебилов, с ай-кью в одну цифру ровно. И это плохо. Нет никакого ресурса критического пилотирования, эта идиотская тварь либо вообще не позволяет ничего сделать, либо тут же начинает орать “так нельзя”! Что ни говори, а наши “Горынычи” куда лучше! Эх, “Горыныч” нужно было требовать…

Николай вошел в такой раж, что даже не удержался и пнул ногой колесо передней стойки шасси. Эстерсон с виду остался невозмутим:

— Будь вы, Николай, на своем “Горыныче”, то небось с нами бы тут сейчас не препирались. Ведь правда?

Судя по всему, вопрос Эстерсона ударил не в бровь, а в глаз. Потому что летчик тут же сник.

— Ну… врать не буду. Тут вы правы…

— И потом, разве наличие защитного поля не искупает низкую маневренность? — не отставал Эстерсон, испытующе глядя в глаза собеседнику. Под таким взглядом трудно врать даже профессиональным шулерам.

— Ну… в каком-то смысле, конечно… искупает, — замялся летчик. — Но ведь щит спасает только от лучевых, электромагнитных видов оружия…

— Называть машину “летающим гробом” только потому, что она не является полным совершенством, это… это… несправедливо! — Эстерсон гневливо поднял в небо указательный палец.

— В принципе вы, конечно, правы, — вздохнул летчик. — Если бы не та злополучная ракета, я бы, может, и не возводил напраслину на этот истребитель…

— Ракета?

— Ну да, класса “космос—космос”. “Пайкан” четвертой модификации, если быть точным… Осколки пробили центроплан в нескольких местах. Интерфейс бортдиагностики отказал. Сразу же начали перегреваться двигатели… Тяга падала катастрофическими темпами…

— … И вот, — продолжил за летчика Эстерсон, — скорость быстро упала до такого значения, что вы оказались захвачены гравитационным полем Фелиции. Вы больше не могли заступить за вторую космическую и вернуться на авианосец…. Верно?

— Но откуда вы все это знаете! По-моему, для биолога вы слишком… слишком…

— Ничего не слишком. В самый раз, — осклабился Эстерсон.

— Был и еще один вариант — катапультироваться в открытом космосе… — добавил Николай. — Но он меня совсем не устраивал. И вот я решил сесть на планету — а там будь что будет.

— Сели вы прекрасно! Поверьте… Я, конечно, не бог весть какой специалист… Но это лавовое плато — ужасно коварное в смысле посадки. Тут имеются и неприятные выбоины, и валуны… Но вы мастер! Снимаю шляпу!

— Спасибо, конечно… Но… знаете… — Николай стеснительно прищурился. — С вами, конечно, очень приятно поговорить… Я вижу, вы знающий человек… Но мне, кажется, все-таки пора приступать к выполнению инструкции…

— Об уничтожении секретных и новых машин?

— Именно, — кивнул Николай.

— Он дело говорит, Ро… То есть Андрей, — подала голос Полина, сидевшая, заложив ногу за ногу, на валуне поодаль. — Уже совсем светло!

— Сжечь… — насупился Эстерсон. — А что, устранить неполадку самостоятельно вы даже и пытаться не станете? — Он с вызовом посмотрел на летчика.

— Неполадку? Но я даже не знаю, в чем неполадка… Интерфейс-то сдох, бортовая диагностика, стало быть, невозможна, — развел руками Николай.

— Но есть ведь еще и резервный интерфейс. Для техников и ремонтников. Разве вам не объясняли?

— Конечно, он должен быть! Теоретически! Но только…

— Что?

— Но только я понятия не имею, как с ним обращаться, с этим резервным… “Дюрандаль” ведь машина совсем новая… На ознакомление с ним нам дали пять дней. Клянусь, всего пять дней!

— Ну и барда-а-ак, — протянул Эстерсон.

— Когда война — всегда бардак, это я понял еще из чтения военных мемуаров, — махнул рукой Николай. — Так вот: как следует изучить матчасть истребителя нового поколения за пять дней мне не удалось. Наверное, я просто тупица.

— Самокритично, — отозвался Эстерсон. — Но где расположен лючок доступа к резервному интерфейсу системы бортовой самодиагностики вы по крайней мере знаете?

— Догадываюсь. Вероятно, на нижней поверхности центроплана.

— Верно. Так, может, имеет смысл его открыть?

— Может, и имеет. Но здесь есть два “но”. Во-первых, у меня, то есть у нас, нет времени. Во-вторых, даже если я узнаю характер повреждений, что толку? Ну, даже если произошло чудо и полетел всего лишь какой-нибудь электроразъемчик. Где я возьму такой же на этой проклятой планете?

— И все-таки попробовать стоит, — веско сказал Эстерсон. — В конце концов, чтобы у костра были шансы раскалить боеголовку до критической температуры, вам в лес еще бегать и бегать! Отвертка есть?

— Н-нет… То есть в кабине должна быть…

— А впрочем, зачем мне отвертка? Скажите просто ваш идентификационный код — и все дела.

Николай внимательно посмотрел на Эстерсона. Разглашение идентификационного кода посторонним лицам было строжайше запрещено. Равно как и допуск посторонних лиц ко всяким техническим люкам… А в желающих до люков доступиться самостоятельно, согласно инструкциям, нужно стрелять на поражение. Впрочем, продырявить черепные коробки двум симпатичным обитателям планеты Фелиция Николаю почему-то совершенно не хотелось.

— Я знаю, вы думаете: а вдруг я шпион. Ведь верно? — с издевкой спросил Эстерсон.

Николай молчал. Однако в его взгляде явственно читалось: он колеблется.

— Ну, в таком случае открывайте лючок сами. И вообще, мне это надоело… Набиваешься вам тут в техники-ремонтники битый час, а вы только носом крутите и истребитель поносите, который, между тем… А-а, впрочем, мне-то какая разница?!

С этими словами Эстерсон сделал вид, что уходит.

— Постойте! Пожалуйста, постойте!

— Что?

— Андрей, я прошу вас, посмотрите этот резервный интерфейс. Посмотрите. Даже если шанс починить “Дюрандаль” — один из тысячи, я не хотел бы упустить этот шанс.

— Вот это разговор, — одобрительно сказал Эстерсон и, пригнувшись, юркнул под крыло.

Эстерсон увлеченно общался с резервным интерфейсом на птичьем языке перемигивающихся светодиодов, а Полина и Николай, натаскавшие целый завал сухого валежника, сидели в полном молчании и пожирали инженера глазами, как Мессию. Ну или по меньшей мере как Волшебника Изумрудного города.

Николай курил, а Полина время от времени прикладывалась к фляге с ананасовым компотом, разведенным родниковой водой.

Движения Эстерсона были быстрыми и уверенными. И хотя ни Полина, ни Николай не могли видеть, над чем именно колдует Роланд, было очевидно: колдовать он умеет.

Полина втайне гордилась Эстерсоном.

Николай же был на грани тяжелого ментального шока. Конечно, война — на то и война, чтобы попирать теорию вероятностей на каждом шагу. И все-таки полностью отменить теорию вероятностей она не в силах!

Но тогда, какова вероятность того, что первый же встреченный на безлюдной планете человек окажется в состоянии перейти на “ты” с резервным интерфейсом системы бортовой диагностики сверхнового истребителя, с которым он, Николай, сам сладить не в состоянии, даже после трех с половиной лет, проведенных в лучшей военно-космической академии России?

— Полина, если ваш муж биолог, почему он так хорошо разбирается в технике? — не выдержал Николай, когда Эстерсон, вполголоса ругаясь по-шведски, извлек загадочного назначения блок, который, по-видимому, счел “лишним”.

— Он… Он ведь только по второму образованию биолог… А по первому — инженер… Инженер-механик. Но когда я собралась сюда в экспедицию, он сказал, что поедет со мной, подучил кое-что, и теперь мы работаем вместе.

— Не пойму, зачем такому дельному инженеру было переучиваться, — вздохнул Николай.

— Я тоже была против. Но разве меня кто-нибудь спрашивал? — соврала Полина. — И потом любовь! Вы забываете про любовь!

— А-а… Любовь, — вяло отозвался Николай, прикуривая новую сигарету.

Когда Львиный Зев уже поднялся над горизонтом на три пальца, Эстерсон тоже соблаговолил сделать перекур.

— Ну как? — в один голос спросили Полина и Николай, одновременно вскакивая на ноги.

— Могло быть гораздо хуже, — тихо сказал Эстерсон. — Главная неполадка: раздатчик фризера. Головка контроллера пробита осколком, собственно раздатчик полностью обуглился и починке не подлежит. Фризер остается в накопителе. Поэтому и двигатели у вас, Николай, перегрелись и потеряли мощность. Остальное — мелочи. По преимуществу электроника. Но если не ставить целью всенепременно воспользоваться услугами автопилота, то взлететь очень даже можно… Если, конечно, заменить раздатчик фризера.

— Я так и думал, — замогильным голосом сказал Николай. — Спасибо вам за помощь, уважаемый Андрей… В таком случае не будем тратить больше времени… Помогите мне зажечь костер, что ли… А потом я, пожалуй, приму предложение Полины, мы вместе направимся в вашу землянку и я попытаюсь выйти на связь со своими… Хотя какая, к черту, связь? Зеркальцем сигналить буду? Э-э-эх…

Эстерсон бросил на “Дюрандаль” жалостливый взгляд. Какая чудовищная несправедливость: машина, прекрасная, совершенная машина, созданная для победы в неравном бою, обречена погибнуть на этом далеком берегу от принудительного подрыва собственной ракеты…

И этот идиотский костер, исчадие каменного века — каким неуместным смотрится он рядом с истребителем, творением гения сотен людей века нынешнего!

Чувство мировой несправедливости было таким острым и таким пронзительным, что Эстерсон даже в лице изменился.

— Андрей, да не принимайте вы так близко к сердцу этот летучий гроб! — сказал Николай. — Все равно ведь отвечать за него не вам, а мне… Вы ведь только за своих головоногих отвечаете…

Эстерсон выдержал длинную паузу, а затем сказал:

— Знаете, Николай, у меня есть одна идея насчет починки вашего “Дюрандаля”.

— ???

— Но только обещайте мне… Обещайте в присутствии Полины, что больше не будете называть этот прекрасный истребитель “летающим гробом”! Никогда больше!

Скаф с Полиной и Эстерсоном на борту успешно покинул мрачные своды грота, служившего ему ангаром все дни после бегства, и устремился в холодные глубины океана.

Русский пилот был оставлен на берегу — в скафе имелись только два штатных места, третий акванавт путешествовал бы на правах селедки в бочке. Да и сам Николай категорически отказался бросить “Дюрандаль” на произвол судьбы, поскольку это очевидным образом противоречило инструкции.

— Только бы успеть… Только бы успеть… — шепотом приговаривала Полина.

Эстерсон уже заметил: стоило им вывести скаф из грота, как хладнокровие Полины улетучилось. Создавалось впечатление, что железобетонная стена самоконтроля, не позволявшая страху хлынуть в сознание, рухнула в одночасье, стоило Полине надеть гидрокостюм.

— Успеем… Должны успеть! — успокаивал ее Эстерсон, выводя скаф на максимальную скорость — до места, где, по его расчетам, затонул “Дюрандаль”, плыть было не так уж долго, но и времени ведь в обрез! — Ты лучше скажи: манипулятор работает или что?

— Ты же его чинил, тебе лучше знать…

— Я двигателями занимался. Так что в последний раз вроде бы ты манипулятором пользовалась…

— И правда, пользовалась, — сразу согласилась Полина. — Нужно было взять пробу скальной породы в районе колонии придонных раковин-метелл… Только, по-моему, там что-то заедало… А вдруг не работает?

— Лучше не думать об этом раньше времени, — рассудительно заметил Эстерсон.

— Без него нашему плану крышка! — в отчаянии сказала Полина. — Не будешь же ты собственноручно ковыряться в затонувшей железяке на глубине сто двадцать метров!

— Ну… попробовать можно…

— Лучше и не думать! В мягком костюме на такой глубине не выдюжит даже матерый профессионал! Ты мне дороже какого-то чертова раздатчика фризера!

— Меня это радует, моя дорогая госпожа Пушкина. Честное слово, радует!

Солнце уже щедро позолотило океан, но в толще вод царила вечная ночь.

Время от времени прожектор скафа выхватывал из кромешной тьмы очередной занимательный фрагмент подводного мира — то гигантскую пятнистую рыбину, каждый зуб которой был величиной с палец Роланда, то колонию-пара-медузу, кочующую по своим загадочным делам, а то затонувший древесный ствол. Чтобы как-то успокоиться, Полина принялась рассматривать окрестности — благо в кресле навигатора сидел Эстерсон.

— Ну что за твари?! — вдруг вскричала она, экспрессивно шлепнув себя ладонями по коленкам.

— Кто? Дварвы? Ты видишь дварвов? — испуганно спросил Эстерсон. — Или ты имеешь в виду своих любимых капюшонов?

Полина расхохоталась.

— Н-нет, — сказала она, отсмеявшись. — Я имею в виду клонов! Вот уже двадцать минут, как мы под водой, а я еще не засекла головоногих! Ни дварвов, ни капюшонов, никого… Ни одного сигнала! И усилитель вроде бы в порядке…

— При чем же здесь клоны?

— Да при том, что чужеродные вибрации их проклятого космодрома заставили головоногих покинуть свои исконные территории! И это, между прочим, очень грустно! Каждый день пребывания войск Конкордии на Фелиции наносит экосфере планеты непоправимый урон!

— Ну… если честно, даже если бы все дварвы в одночасье взяли и исчезли с Фелиции, у меня язык не повернулся бы назвать это “непоправимым уроном”, — сказал Эстерсон.

— Роло, ты неисправимый расист! — всплеснула руками Полина. — Ты делишь головоногих на угодные тебе расы и неугодные! Если бы ты знал, к чему такая позиция может привести здесь и к чему она уже неоднократно приводила на других планетах!

Полина набрала в легкие побольше воздуха и приготовилась к поучительной лекции. Эстерсон успел к ним привыкнуть и даже научился получать удовольствие. Однако на этот раз лекция не состоялась: в двадцати метрах от них на желто-сером, лишь слегка оволошенном бурыми водорослями дне, они увидели истребитель “Дюрандаль”.

Да, это его засекли клонские вертолеты, когда сканировали металлоискателями океанские бездны. Его, а не подводный модуль или мифическую разведстанцию чоругов. Эстерсон догадывался об этом со дня беседы с капитаном Мир-Мирое.

— Технический лючок Р-3, через который можно доступиться к распределителю фризера, находится на кокпите…

— А что такое кокпит?

— Это во-он тот выступ, за бронеколпаком кабины…

— А где бронеколпак?

— Бронеколпака нет. Он отстрелился, когда я катапультировался…

— Хороши бы мы были, если б флуггер лежал не на брюхе, а, так сказать, на спине, — резюмировала Полина, влипая в переднее стекло скафа. Эстерсон уже давно заметил: говорить об истребителе ей было трудно, просто не хватало нужных слов. — Ведь всей положительной плавучести скафа ни за что не хватило бы на то, чтобы поднять это корыто. И напряжение аккумуляторов падает…

— Увы, — согласился Эстерсон. — Но на то, чтобы вернуться, нам должно хватить!

— При условии, что возня с твоим блоком не займет больше десяти минут, — грустно сказала Полина, косясь на приборы. — Иначе придется нам добираться до берега вплавь…

Подобная перспектива Эстерсону не улыбалась. Даже думать о купании в стылой воде ему было противно. Поэтому он поспешил сменить тему.

— Как ты думаешь, длины манипулятора хватит, чтобы дотянуться до внутренностей истребителя?

— Ну… Если подойти вплотную… Если как следует притереться… — неуверенно сказала Полина.

Эстерсону потребовались все его пилотские таланты для того, чтобы совершить необходимый маневр сближения с истребителем. За те минуты, что длились его старания, он взмок от пота — тот лил с него буквально ручьями. Но все же скаф удалось “притереть” с минимальной погрешностью.

Теперь наступила партия Полина — как ни крути, а с манипулятором скафа она за годы “полевой” работы научилась обращаться в совершенстве.

Эстерсону требовалось следующее.

Отворить лючок Р-3, под которым находилось много чего полезного, но в частности и блок обеспечения фризера.

Вынуть этот самый блок целиком, положить его в карман скафа и вернуться на берег. А уже там, на суше, извлечь из блока вожделенный раздатчик фризера. А затем установить добытую таким экзотическим образом запчасть на истребитель. Теоретически после этого двигатель перестанет перегреваться и “Дюрандаль” сможет взлететь!

Пятерня манипулятора на телескопической штанге протянулась к дверце лючка Р-3.

На экранчике перед носом Полины появилось изображение с камеры, установленной на “запястье” манипулятора.

Пальцы Полины поползли по сенсорам управления. Из ладони манипулятора выдвинулась крохотная циркулярная пила — попытки открыть лючок иными способами, по мнению Эстерсона, заняли бы слишком много времени.

“В-ж-ж-ж-ж-ж”, — взревела пила, врезаясь в спину “Дюрандаля” — бурую от осевшего на нее ила. Впрочем, этого звука ни Эстерсон, ни Полина не слышали.

Прошла еще минута и вода хлынула в открывшуюся полость. Изображение на экранчике стало мутным — из-за поднятого ила.

Когда картинка наконец просветлилась, Эстерсон смог разглядеть то, ради чего они затеяли это во всех отношениях рискованное путешествие. Блок обеспечения фризера. Он был совсем невелик и мог бы поместиться в ладонях.

— Вот он!

— Тот, с закруглением сверху, на котором маркировка на непонятном языке? — переспросила Полина.

— Это испанский.

— Извини, с языками у меня с самого детства проблемы.

— Теперь видишь вон те оранжевые выступы?

— Да.

— Это крепежные ушки. Ты должна сделать два распила. Один по левому ушку, а второй — по правому. После этого блок можно будет просто вынуть.

— А как же… ну, провода всякие? — с улыбкой абсолютного профана спросила Полина, осторожно подводя пилу к указанной Эстерсоном области.

— Там нет никаких проводов. Только шины. Если быть точным, их две штуки.

— Ну хорошо, а как же эти твои шины? Они что, такие тонкие, что сразу оторвутся?

— “Оторвутся”, — насмешливо повторил Эстерсон. — Шины рвутся только на автомобилях в старинных романах. На профессиональном жаргоне шиной называется вид разъема. Правда, на шинах там есть защелки…

— Хватит морочить мне голову. Говори сразу: что с этими твоими шинами делать?

— Вероятно, придется калечить. Других вариантов я не вижу. Надеюсь, мощности движка манипулятора хватит, — вздохнул Эстерсон.

— Так бы и говорил, что блок мы вырвем с мясом, — проворчала в ответ Полина. — А то скажешь еще — “вынуть”, “аккуратненько извлечь”…

Пила вновь принялась за работу. Если бы дело происходило на суше, из-под ее сверкающего колеса наверняка полетели бы разноцветные искры — оба крепежных ушка были изготовлены из твердого сплава.

— Левое готово! — радостно отрапортовала Полина, когда блок обеспечения фризера чуть-чуть покачнулся.

— Правое гото… — но на этот раз Полина слишком поспешно сказала “гоп”. Потому что за три миллиметра до нижней кромки ушка пила снизила обороты и замерла. А через секунду пропало изображение на экранчике.

— Ч-черт! — вскричал Эстерсон. Он так сильно хватил кулаком о подлокотник своего кресла, что, казалось, затрясся весь скаф.

— Так я и думала, — пессимистично подытожила Полина. — Нужно было его открыть перед тем, как отплывать… Дать ему проветриться… Но, понимаю, понимаю, не до того было…

— А что, если манипулятор проветривать, он лучше работает? — вкрадчиво спросил Эстерсон.

— Именно! — в сердцах воскликнула Полина. — Я уже давно заметила: манипулятор скафа — вещь с характером. И живет она собственной жизнью!

— То есть он может еще заработать, по-твоему?

— В принципе. Но это не значит, что именно сейчас. Может, у него пропало настроение… Перетрудился…

— Значит, подождем?

— Подождать-то мы можем, — тоскливым голосом сказала Полина. — Да только у нас в распоряжении всего шесть-семь минут… Я не шучу.

— Давай хоть минуту подождем!

— Ну…

— Слушай, а что нужно, чтобы манипулятор заработал? Ты же вроде лучше знакома с его… с его характером? Что делать-то?

— По-моему, только молиться.

Эстерсон плотно сжал свои тонкие, бескровные губы и замолчал. Ну почему все так скверно! Когда манипулятор нужен только для того, чтобы срезать актинии редких расцветок для домашней коллекции или подсовывать лакомства капюшонам, он работает безотказно. А когда представляется шанс помочь пилоту, спасти флуггер, внести свой вклад в дело победы Объединенных Наций над клонами…

— Как ты думаешь, Полина, Бог есть? — совершенно серьезно спросил Эстерсон, пристально глядя в ореховые глаза своей подруги.

— Я думаю… Я думаю, да.

— Как ты думаешь, Он… Он справедлив?

— Думаю, когда как, — уклончиво отвечала Полина. — Иногда кажется, что вроде бы справедлив. А иногда кажется, что нет, несправедлив… Библию можно очень по-разному понимать…

— Знаешь, у меня есть идея, — с чумным блеском в глазах заявил Эстерсон. — Сейчас мы узнаем это доподлинно. Давай зададимся вопросом: Он скорее справедлив или скорее все-таки несправедлив? Давай решим: если пила сейчас заведется, значит, Бог скорее справедлив. А если нет — мы с тобой будем знать, что любить его следует несправедливым.

— Хорошо сказано, Роло.

— Тогда включай манипулятор. — Эстерсон кивнул в сторону панели управления и добавил: — Хочу знать правду!

Щелчок. Панель ожила.

— Попробуй еще раз правое ушко, — дрожащим голосом сказал Эстерсон.

Пальцы Полины быстро отстукали на клавиатуре управляющую последовательность.

Манипулятор конвульсивно дернулся. Потом еще раз.

— Ну же! Ну! Мы хотим знать правду! — азартно вскричал Эстерсон, поднимая очи горе — не к небу, нет, а всего лишь к потолку кабины. Впрочем, праотцы народа Израилева во времена первого Завета наверняка поступили бы так же.

В этот миг пила манипулятора сделала один медленный, полусонный оборот. Еще секунда — и она бешено завертелась, алчно вгрызаясь в твердую ткань “Дюрандаля”.

Эстерсон и Полина со значением переглянулись.

Они знали, что будет дальше: сейчас манипулятор, снова превратившись в пятерню, выдернет блок обеспечения фризера. Затем скаф двинется к берегу, где уже, наверное, их заждался славный пилот Николай.

Но в том-то и дело, что теперь все это представлялось обоим совершенно неважным, а точнее, важным, но не очень существенным.

И на лице Эстерсона, и на лице Полины можно было заметить печать сопричастности Великой Тайне.

Оба они чувствовали: только что они приобщились к одному из тех сокровенных секретов Вселенной, каковые Он иногда доверяет смертным через посредство капризного исследовательского оборудования…

— Признайтесь честно, вы наверняка подумали, что мы просто удрали, — со смешком сказала Полина Николаю, когда они с Эстерсоном, мокрые и измотанные, наконец дотащились до “Дюрандаля”.

— Нет. Не подумал, — задумчиво сказал летчик. — Тут другое… Когда вы скрылись из виду, мне вдруг очень отчетливо показалось, что… Что вас никогда и не было. Что все это мне просто…

— Приснилось? — подсказала Полина.

— Ну… да. Что это была галлюцинация. От нервных перегрузок такое бывает, — смущенно улыбнулся Николай.

— Мы — галлюцинация? — удивленно переспросил Эстерсон.

— Именно. Знаете, все это немного странно.

— Да, это действительно немного странно, — согласилась Полина.

— Когда я учился в Академии, я много читал про посмертный опыт… в свободное время, конечно, — попытался объяснить Николай. — Когда люди умирают, бывает, что в последние секунды перед смертью им много чего кажется. Мозг работает в критическом режиме и время начинает тянутся очень медленно, непропорционально медленно, так что кажется, будто прошли годы… Многим, например, представляется, что продолжается жизнь, что с ними по-прежнему происходят какие-то интересные события. Как во сне. Так вот у меня даже возникла такая мысль: а может, я погиб при посадке и вы мне просто привиделись? Но, смею вас уверить, если это и галлюцинация, то очень и очень любопытная, — подытожил Николай, дружелюбно глядя на Эстерсона и Полину.

Николай казался спокойным и даже умиротворенным — словно бы и не думал он о том, что в любой момент его может накрыть клонский патруль. И только опустевшая пачка сигарет, которую Эстерсон из милосердия оставил пилоту перед тем, как направиться в грот за скафом (тогда пачка была почти полной), свидетельствовала о том, что в глубине души Николая бурлят страсти.

— Я вообще-то почти не курю, — извиняющимся тоном сказал Николай и скомкал пачку.

— Я вижу, — криво усмехнулся Эстерсон, стаскивая с плеча рюкзачок, из которого на песок исправно капала вода. — Но… Хоть вы и сомневаетесь в том, что мы с Полиной абсолютно, так сказать, реальны… А совершить реальный подвиг нам это не помешало.

— Реальный подвиг?

— Абсолютно реальный. И теперь в нашем распоряжении еще одна галлюцинация. Хорошая галлюцинация. И называется она… блоком обеспечения фризера! — жестом опытного конферансье Эстерсон раскрыл рюкзачок.

— Ну… даже и не знаю, что сказать… — промямлил летчик.

— А в этом блоке у нас что? — продолжал Эстерсон, скроив интригующую мину.

Николай лишь обескураженно пожал плечами.

— А в блоке у нас распредели… разлив… Ну, в общем, та самая деталь, которая вам, Николай, нужна, — пояснила Полина. — А теперь — аплодисменты!

Но вместо того чтобы зааплодировать, летчик посмотрел на обоих как на буйнопомешанных.

— Не верите? И правильно делаете. Верить таким проходимцам, как мы, можно, только пощупав раздатчик собственными руками!

С этими словами Эстерсон извлек блок, поставил его бочком на ближайший голыш и что было сил огрел камнем побольше. На песок посыпалась всякая техническая мелочь.

— Только бы он не заржавел, а то ведь всякое бывает, — закусив губу, сказала Полина.

— Позор, госпожа Пушкина! — с прежней театральностью провозвестил Эстерсон, бодро расковыривая неразъединимый на первый взгляд конгломерат из железа и пластика. — Любой стоящий астробиолог должен знать, что детали современных истребителей никогда не ржавеют!

Через минуту инженер уже поднес раздатчик фризера, который оказался непредставительным с виду устройством, по форме напоминающим шайбу с выходящими из нее двенадцатью ножками, к побелевшему от неожиданности носу Николая.

— Вуаля!

— Но откуда… Откуда? — только и смог произнести летчик.

— У меня есть два объяснения. Правда, думаю, ни одному из них вы не поверите. Первое: мы нашли этот блок в желудке у гигантского дварва, хищного и абсолютно тупоголового обитателя местных вод. В этот желудок блок попал после того, как над Фелицией потерпел крушение транспортник, доставлявший комплектующие на секретный завод концерна “Дитерхази и Родригес”, производителя истребителя “Дюрандаль”, а этот самый дварв позавтракал содержимым одного из затонувших ящиков…

— А второе объяснение?

— А второе объяснение еще более невероятное. И его я вам рассказывать не буду. Хотя оно является стопроцентной правдой, звучит оно еще более фантастично…

— И все-таки я хотел бы его слышать! — настойчиво сказал Николай.

— В другой раз. — Полина примирительно улыбнулась. — Ро… То есть я хотела сказать, Андрей расскажет вам его в другой раз. А теперь вам, по-моему, пора лететь… А то не нравится мне что-то эта тишина.

Эстерсон и Николай смолкли и прислушались. Действительно, стало как-то умопомрачительно, противоестественно тихо. Был полный штиль. Ни далекой канонады, ни гула космодрома. К чему бы это?

— Не беспокойтесь, Николай. Пара минут — и ваш “Дюрандаль” будет готов к полету. — Инженер опрометью бросился к машине.

* * *

— Это невероятно! Это… Просто нет слов! — прочувствованно воскликнул Николай, удобно устроившись в пилотском кресле. — Вы спасли меня! Вы просто спасли меня и истребитель! Подумать только! Теперь я знаю, все будет хорошо!

— Все будет отлично! Все будет вот так! — Эстерсон выставил вверх большой палец в знак одобрения — этому “русскому” жесту его научила Полина и конструктору показалось, что представился идеальный случай его опробовать.

— Желаю удачи! — Полина послала летчику старомодный воздушный поцелуй. В ее глазах стояли совершенно неподдельные слезы радости.

Крышка кабины уже начала свое плавное падение, когда Николай вдруг раздумал взлетать. И крышка поднялась вновь.

— Эй, постойте, — крикнул пилот. — Я же совсем забыл спросить ваши фамилии! Вас обоих наверняка представят к высокой награде!

— К черту фамилии! К черту награды! Скорее взлетайте! — заревел Эстерсон, указывая на северо-восточную оконечность залива. А про себя подумал: “Совсем ты одурел, братец. Ведь мы, как вежливые люди, сразу представились: и имена назвали, и фамилии…”.

Совсем низко над вершинами деревьев шли два клонских вертолета.

Полина и Эстерсон бросились к спасительной кромке леса. А Николай, вняв голосу разума, пошел на экстренный взлет.

Из зарослей дубков Эстерсон и Полина следили за тем, как изящная крылатая машина набирает скорость, как отрывается она от земли и, высоко задрав свой острый нос, взмывает в небо.

Они так залюбовались, что не сразу заметили вспышку. Потом еще одну.

Очень скоро их ушей достигли раскаты взрывов — это Николай сбил оба вертолета своих несостоявшихся преследователей…

— Накось выкуси! — заорала Полина, подпрыгивая на месте. — Не на того напали!

— И кстати, о дровишках нам теперь беспокоиться не придется, — хозяйственно заметил Эстерсон, указывая в сторону гигантской кучи, что громоздилась на окраине лавового плато, исчерченного следами колес.