Глава IV. ПОСЛЕДНИЕ СОВЕТЫ ГОСПОДИНА МАНУЭЛЯ АСОМПСЬОНА.

Нужно ли говорить о чувствах, которые испытывал Жак Эллок с того дня, когда Жан уступил место Жанне. С того дня, когда спасенная из вод Ориноко дочь полковника де Кермора уже больше не могла скрываться под маской племянника сержанта Марсьяля.

Само собой разумеется, что эти чувства не остались тайной для двадцатидвухлетней девушки, хотя в мужской одежде она выглядела лет на семнадцать.

Да и Жермен Патерн, который, по словам Жака, «ничего в этом не понимал», заметил, что творилось в сердце его друга. Но скажи он: «Жак, ты любишь мадемуазель Жанну де Кермор», тот наверняка бы ему ответил: «Мой бедный друг, ты ничего в этом не понимаешь». И Жермен Патерн ждал случая сказать Жаку, что он по этому поводу думает, ну хотя бы для того, чтобы в лице собственной особы реабилитировать натуралистов, ботаников и прочих ученых и доказать, что им уж не настолько чужды тонкие душевные переживания, как это обыкновенно принято считать.

А какие мысли посещали сержанта Марсьяля, когда он размышлял обо всех этих событиях, о неосуществившихся намерениях? Об этом проклятом чубаско, из-за которого, несмотря на все его предосторожности, был раскрыт их общий с Жанной секрет? О том, что теперь он уже окончательно перестал быть родственником Жана де Кермора, поскольку племянник оказался племянницей, а он даже и не приходился ей дядей?

В глубине души он был в ярости, в ярости и на себя, и на всех остальных. Жан не должен был падать в воду во время урагана... А ему следовало самому броситься в реку, чтобы не позволить другому вытащить ее оттуда... Что до Жака Эллока, ему незачем было оказывать ей помощь... Это ведь его не касалось! И тем не менее он правильно сделал, потому что, если бы не он, она... она бы наверняка погибла. К тому же, и сейчас можно было надеяться, что никто ничего не узнает. Все по-прежнему сохранялось в тайне... Спаситель Жанны вел себя на редкость сдержанно, и сержант не замечал ничего подозрительного. Его полковник, когда он наконец-то увидит его, не сможет ни в чем его упрекнуть...

Бедный сержант Марсьяль!

Рано утром его разбудил Жан, которого уже поджидали господин Мануэль и его сыновья. Вскоре к ним присоединились Жак Эллок и Жермен Патерн. После взаимных приветствий Жак Эллок сообщил, что ремонт «Гальинеты» идет хорошо и что завтра лодка будет уже готова. Затем все отправились в поля, где уже собрались сборщики каучука. Эти поля было бы правильнее называть лесами, где деревья были предварительно помечены, как во время рубки. Но их не рубили, а надрезали кору, чтобы «выдоить», как здесь говорят, «молочные деревья».

Господин Мануэль и его гости пришли в эти странные каучуковые заросли, когда работа уже началась. Самым любопытным из посетителей, само собой разумеется, оказался наш ботаник. Жермен Патерн хотел все как следует рассмотреть и узнать, а алькальд с удовольствием отвечал на его вопросы.

Операция была очень простой. В распоряжении каждого сборщика каучука была площадка с сотней деревьев. Он начинал с того, что очень острым топориком делал надрез на коре.

— А число надрезов ограничено? — спросил Жермен Патерн.

— Оно колеблется от четырех до двенадцати, в зависимости от толщины дерева, — ответил господин Мануэль. — Причем очень важно не прорезать кору глубже, чем нужно.

— Стало быть, — закончил Жермен Патерн, — это не ампутация, а просто кровопускание.

Из надрезов сок стекал вдоль ствола в маленький горшочек, подвешенный так, чтобы не пропало ни единой капли.

— И сколько времени будет течь сок? — спросил Жермен.

— Шесть-семь часов, — ответил господин Мануэль.

Жак Эллок и его спутники довольно долго оставались на плантации, в то время как сборщики каучука, по выражению сержанта Марсьяля, откупоривали деревья. Семьсот деревьев были подвергнуты этой операции, что сулило богатый урожай каучука.

Домой наши путешественники вернулись только к обеду. После прогулки аппетит у них был отменный. Все им казалось необыкновенно вкусным: и дичь, подстреленная в лесу сыновьями господина Мануэля и приготовленная их матерью, рыба, наловленная этим утром пеонами у берегов Ориноко... Хороши были овощи и фрукты, а особенно ананасы, обильно уродившиеся в этом году.

Наблюдение за начальной стадией сбора каучука не могло полностью удовлетворить любопытство Жермена Патерна, и он попросил господина Мануэля рассказать ему о следующих этапах этой операции.

— Если бы вы остались в Данако на несколько дней, вы увидели бы, что в первые часы после надреза сок течет довольно медленно. Поэтому проходит не меньше недели, прежде чем деревья отдадут весь свой сок.

— Значит, сок будет собран только через неделю...

— Нет, господин Патерн, сегодня вечером каждый сборщик каучука принесет то, что натекло за день, и незамедлительно приступит к окуриванию, необходимому для коагуляции[117] сока. Вылитый на дощечку сок подвергается воздействию густого дыма сырых дров, в результате чего образуется первый загустевший слой, на который затем наносится следующий. Так получается нечто вроде каучукового хлеба, готового для продажи. Вот и вся операция.

— А до прибытия нашего соотечественника Трюшона, — спросил Жак Эллок, — индейцы не занимались сбором каучука?

— Практически нет. Индейцы даже не догадывались о его ценности. Никто тогда не мог предположить, что в будущем каучук приобретет такое большое торговое и промышленное значение. И только Франсуа Трюшон, обосновавшийся сначала в Сан-Фернандо, а затем перебравшийся в Эсмеральду, открыл им значение культуры каучука, пожалуй, одной из самых значительных в этой части Америки.

— А стало быть, да здравствует господин Трюшон и да здравствует страна, давшая ему жизнь! — воскликнул, а точнее пропел Жермен Патерн.

Все с энтузиазмом выпили за господина Трюшона, а потом за Францию.

После непродолжительного послеобеденного сна алькальд предложил своим гостям пойти в маленький порт, где ремонтировалась их пирога. Он хотел сам посмотреть, как продвигается работа.

Все направились к берегу реки, слушая, как господин Мануэль со вполне законной гордостью рассказывает о своем владении. Придя в порт, они увидели, что матросы уже готовятся спустить полностью отремонтированную «Гальинету» на воду рядом с «Мориче».

Алькальд был очень доволен и нашел, что обе лодки находятся в прекрасном состоянии и могут продолжить плавание. Оставалось только подтащить «Гальинету» к берегу, спустить на воду, установить навес и мачты и загрузить багаж. Уже вечером сержант и Жан смогут снова перебраться на свою пирогу и, едва забрезжит рассвет, отправиться в путь.

Пурпурный закат сулил на завтра западный ветер, и необходимо было воспользоваться этим благоприятным обстоятельством.

Пока матросы и пеоны готовились к спуску на воду «Гальинеты», господин Мануэль Асомпсьон, его сыновья и пассажиры пирог прогуливались по берегу. Наблюдая за спуском пироги на воду, алькальд обратил внимание на Хорреса, сильно отличавшегося своей внешностью от других матросов.

— Что это за человек? — спросил он.

— Один из матросов «Гальинеты», — ответил Жак Эллок.

— Он не индеец?

— Нет, испанец.

— Где вы его наняли?

— В Сан-Фернандо.

— Он постоянно плавает по Ориноко?

— Нет, но у нас не хватало одного матроса, а так как этот испанец, намеревавшийся добраться до Санта-Хуаны, предложил нам свои услуги, то Вальдес нанял его.

Хоррес догадался, что речь идет о нем и, не бросая работ, стал прислушиваться к разговору.

— А вы знаете этого человека? — обратился Жак Эллок к алькальду.

— Нет, — ответил господин Мануэль. — Он что, уже бывал в верховьях Ориноко?

— Индеец Баре утверждает, что встречал его в Кариде, Хоррес же говорит, что никогда там не бывал.

— Я вижу его в первый раз, — сказал алькальд, — но обратил на него внимание именно потому, что его не спутаешь с индейцем. И вы говорите, что он направляется в Санта-Хуану?

— Этот матрос хочет поступить на службу в миссию. Прежде чем отправиться странствовать по свету и плавать по морям, он был послушником в монастыре. По его словам, лет двенадцать назад он встречался с отцом Эсперанте в Каракасе, и, похоже, матрос говорит правду, так как его описание миссионера точь-в-точь совпадает с вашим.

— В конце концов, если он действительно умелый моряк, то все это не имеет значения. Только в этих краях лучше не слишком доверять всяким авантюристам, появившимся неизвестно откуда и направляющимся неизвестно куда...

— Я учту ваш совет, господин Мануэль, — ответил Жак Эллок, — и буду следить за этим испанцем.

Слышал ли Хоррес то, что было сказано? Если и слышал, то не подал виду, лишь в глазах его вспыхнул огонь, который ему не удалось притушить. И хотя алькальд и путешественники подошли к пришвартованной рядом с «Мориче» «Гальинете» и о нем больше не было речи, Хоррес продолжал незаметно прислушиваться к разговору.

Речь шла о том, что лодки должны быть в очень хорошем состоянии, чтобы преодолевать мощное течение в верховьях реки.

— Вы там встретите пороги, — объяснил господин Мануэль, — конечно, не такие опасные, как на Апуре, но пройти которые все-таки очень непросто. В одном месте лодки придется тащить волоком по рифам, и они должны быть очень прочными, чтобы выдержать эту операцию. Я вижу, что пирога сержанта хорошо отремонтирована, а ваша, господин Эллок?

— Не беспокойтесь, господин Мануэль, я приказал матросам все проверить. Парчаль говорит, что днище у нее крепкое. Так что можно надеяться, что наши лодки благополучно преодолеют пороги и выдержат атаки чубаско, которые, как вы говорите, одинаково свирепы как в нижнем, так и в верхнем течении.

— Совершенно верно, — ответил алькальд, — только очень опытные моряки могут справиться с этими опасностями. Впрочем, это не самое страшное, существуют и другие опасности...

— Какие? — с тревогой спросил сержант Марсьяль.

— Присутствие индейцев на берегах Ориноко...

— Господин Мануэль, — спросил Жан, — вы имеете в виду индейцев гуахибо?

— Нет, дитя мое, — улыбаясь ответил алькальд, — эти индейцы совершенно безобидны. Я знаю, что раньше их считали опасными. И в тысяча восемьсот семьдесят девятом году, как раз в то время, когда полковник де Кермор, по всей вероятности, направился к истокам Ориноко, им приписывали разрушение многих деревень и истребление их жителей.

— Значит, моему отцу пришлось отбивать атаки этих гуахибо, и, возможно, он попал к ним в руки? — воскликнул Жан.

— Нет... нет! — поспешил ответить Жак Эллок. — И господин Мануэль наверняка никогда не слышал...

— Никогда, господин Эллок, никогда, дитя мое, и я вам повторяю: ваш отец никак не мог стать жертвой этих индейских племен, потому что вот уже пятнадцать лет, как о них не слышно ничего дурного.

— А вы имели с ними контакты, господин Мануэль? — спросил Жермен Патерн.

— Да... много раз, и могу вас уверить, что господин Шафанжон говорил истинную правду, когда по возвращении рассказывал мне, что эти индейцы — жалкие существа, маленького роста, хилого сложения, очень боязливые. Они обращаются в бегство при малейшей угрозе и, следовательно, их нечего опасаться. А потому я не стану вам говорить: «Остерегайтесь гуахибо», но я вам скажу: «Остерегайтесь авантюристов, какой бы они ни были национальности, которые бродят по этой саване... Остерегайтесь бандитов, способных на любые преступления». Правительству давно следовало бы очистить от них край, отправив на их поимку полицию.

— Но ведь эти авантюристы — бич не только путешественников, — заметил Жермен Патерн, — они также представляют опасность для ранчо и их владельцев.

— Конечно, господин Патерн. Но мои сыновья, мои пеоны и я, мы всегда настороже. Если эти бандиты приблизятся к ранчо, они будут тут же обезоружены, врасплох они нас не застанут. Мы их встретим оружейными выстрелами, и это отобьет у них охоту еще раз совать сюда нос. Впрочем, они знают, что в Данако живут отважные марикитаре, а потому вряд ли осмелятся нападать. А вот путешественники, которые плывут по реке выше Касикьяре, ни в коем случае не должны терять бдительности: берега ненадежны.

— Да, нас предупреждали, что здесь бродят банды кива.

— К несчастью, это верно! — подтвердил алькальд.

— Говорят даже, что их главарь — беглый каторжник.

— Да... очень опасный человек!

— Мы уже не первый раз слышим об этом каторжнике, бежавшем из Кайенны, — заметил сержант Марсьяль.

— Он действительно бежал из Кайенны.

— Значит, он француз? — спросил Жак Эллок.

— Нет... испанец, но приговор ему был вынесен во Франции.

— И как его зовут?

— Альфанис.

— Альфанис? Может быть, это прозвище? — спросил Жермен Патерн.

— Да нет, похоже, это его настоящее имя.

Хоррес, делая вид, что рассматривает разбросанные на песке предметы, медленно шел вдоль берега, чтобы лучше слышать разговор, и, если бы Жак Эллок взглянул на него в тот момент, он увидел бы, что лицо испанца исказила злобная гримаса.

— Альфанис? — воскликнул сержант Марсьяль, обращаясь к алькальду. — Вы сказали, Альфанис?

Услышав это восклицание, Жак Эллок обернулся к сержанту.

— Да... Альфанис, — ответил алькальд.

— Ну что ж, тогда вы правы... это действительно настоящее имя этого негодяя.

— Вы знаете Альфаниса? — спросил Жак Эллок, удивленный словами сержанта.

— Еще бы мне его не знать! Жан, расскажи, каким образом мы его узнали. Я слишком плохо говорю по-испански, господин Мануэль ничего не поймет.

Жан рассказал историю, известную ему от сержанта, которую старый солдат не раз вспоминал, когда в своем доме в Шантене они говорили о полковнике де Керморе.

В 1871 году, незадолго до рокового для Франции окончания войны, полковнику де Кермору, командовавшему тогда пехотным полком, довелось выступить свидетелем на процессе, где подсудимый обвинялся одновременно в воровстве и в измене. Подсудимый был не кто иной, как Альфанис. Этот предатель не только занимался шпионажем в пользу пруссаков, но еще и воровал из военной канцелярии вместе с одним несчастным солдатом, которого лишь самоубийство избавило от наказания.

Измена Альфаниса была обнаружена, но схватить его не удалось, он успел скрыться. Арестован он был только благодаря случайному стечению обстоятельств два года спустя, в 1873 году, за шесть месяцев до исчезновения полковника де Кермора. Он предстал пред судом присяжных департамента Нижняя Луара и, благодаря показаниям полковника, был приговорен к пожизненной каторге. Альфанис воспылал к полковнику де Кермору лютой ненавистью и, будучи не в силах отомстить, осыпал его чудовищными угрозами.

Испанца отправили на каторгу в Кайенну, откуда он бежал девятнадцать лет спустя в начале 1892 года, вместе с двумя каторжниками, скованными с ним одной цепью. Арестован он был в двадцать три года, следовательно, в момент побега ему было уже сорок два. Он считался одним из опаснейших преступников. Его пытались поймать, но безуспешно. Альфанис сумел покинуть Гвиану, и след беглого каторжника затерялся в бескрайних просторах венесуэльских льяносов.

Достоверно известно лишь то, что этот каторжник возглавил банду кива, изгнанных из Колумбии и переселившихся на правый берег Ориноко. После смерти своего главаря Меты Саррапиа эти индейцы, которых считают самыми опасными среди аборигенов, объединились вокруг Альфаниса. В течение целого года банда предавалась грабежам и убийствам в южных провинциях Венесуэлы.

Волею судьбы Альфанис оказался именно там, куда на поиски полковника де Кермора прибыли Жанна и сержант Марсьяль. Можно было не сомневаться, что каторжник безжалостно расправится со своим обвинителем, попади тот ему в руки. Девушка не могла сдержать слез при мысли, что ее отцу, кроме всех прочих опасностей, грозит еще и месть смертельно его ненавидящего беглого каторжника.

Жак Эллок и господин Мануэль постарались ее успокоить. Как мог бы Альфанис обнаружить местонахождение полковника, если этого до сих пор никому не удавалось сделать. Нет! Не было никаких оснований опасаться, что он попал в руки каторжника.

Но, во всяком случае, следовало поторопиться с поисками, нигде не задерживаться и не останавливаться ни перед какими препятствиями. Впрочем, все было уже готово к отъезду. Матросы Вальдеса, в том числе и Хоррес, грузили багаж на «Гальинету», так что завтра можно будет отправиться в путь.

Господин Мануэль вернулся на ранчо, чтобы провести там последний вечер с гостями, от души благодарившими его за сердечный прием, оказанный им в Данако.

После ужина беседа стала еще более оживленной. Путешественники внимательно слушали господина Мануэля и приняли к сведению все его советы.

Наконец пришло время расставаться. Все члены семьи Мануэля Асомпсьона пошли провожать гостей до маленького порта.

Прощальные слова, последние рукопожатия, обещания остановиться в Данако на обратном пути. А напоследок господин Мануэль сказал:

— Кстати, господин Эллок, и вы, господин Патерн, когда вы увидите ваших попутчиков, оставшихся в Сан-Фернандо, передайте привет господину Мигелю и мои проклятия его друзьям. И да здравствует Ориноко! Единственная, настоящая, та, что протекает через Данако и орошает берега моего ранчо!