Солнца Скорпиона.

Посвящается Дональду А. Уоллхейму.

ЗАМЕТКА О КАССЕТАХ ИЗ АФРИКИ.

Некоторая часть странной и удивительной истории Дрея Прескота, которую мне благодаря счастливому случаю выпала честь редактировать, уже увидела свет.[16] Однако, когда я слушаю свой маленький кассетный магнитофон, то власть спокойного уверенного голоса Дрея Прескота по-прежнему не отпускает меня. В невероятно долгой жизни этого человека ещё многое остается неузнанным, и мы должны быть благодарны, что нам подарили те сведения, которые теперь стали доступны.

Эти кассеты, которые передал мне мой друг Джеффри Дин в тот памятный день в Вашингтоне — кассеты, полученные им в Африке от Дэна Фрезера, который единственный из нас видел Дрея Прескота и говорил с ним, представляют собой невероятную ценность. И все же нескольких кассет недостает. Это совершенно ясно из контекста. Незачем и говорить, что это настоящая трагедия, и я настойчиво просил Джеффри выяснить, не сможет ли он каким-нибудь образом установить, как они пропали. Он пока оказался не в состоянии предоставить никакого объяснения. Будет слишком фантастично надеяться, что благодаря какой-нибудь счастливой случайности кто-то, возможно, наткнется на эти недостающие кассеты — скажем, в камере хранения аэропорта или в столе находок. Если же они, как я опасаюсь, лежат заброшенные в какой-нибудь пораженной эпидемией западно-африканской деревне, неузнанные и забытые, то кто-нибудь вполне может употребить их для записи каких-нибудь новомодных однодневок.

По описанию Дэна Фрейзера, Дрей Прескот — человек ростом немного выше среднего, шатен с прямыми волосами и карими глазами, взгляд которых отличается странным спокойствием и властностью. При виде его плеч у Дэна глаза на лоб полезли. Дэн сразу почувствовал в нем какую-то колючую честность и бесстрашную смелость. Двигается он, по словам Дэна, словно крупная дикая кошка, бесшумная и смертоносная.

Родившийся в 1775 году, Дрей Прескот настойчиво называет себя простым моряком, однако его рассказ уже показывает, что даже в земной период его жизни, когда он пытался без особого успеха сделать карьеру, его ждала какая-то великая и почти невообразимая судьба. На мой взгляд, он всегда ожидал, что с ним случится что-то значительное и таинственное. И когда Саванты, эти полубожественные жители Качельного Города Афразои, переместили его с Земли на Креген, мир под Антаресом, он положительно упивался испытаниями, предназначенными для его проверки. Что-то в его характере наверно, присущая ему психологическая независимость, склонность быстро приходить в ярость при столкновении с несправедливости власти и особенно его вызывающая решимость исцелить в Бассейне Крещения покалеченную после падения с зорки ногу его возлюбленной Делии, — заставило Савантов выбросить его из обретенного им рая.

Позже, после того как Звездные Владыки переправили его обратно на Креген, под Солнца Скорпиона, он все-таки смог пробиться наверх, став зоркандером клана Фельшраунг. Затем, после того как Прескот попал в рабство и угодил на мраморные карьеры Зеникки, он завоевал уважение — в том же анклавном городе Зеникке — в глазах Шуши, внучатой тетки главы дома Эвард, которая даровала ему титул князя Стромбора, передав ему во владение все наследие своей семьи. Судя по тому, что он говорит в дальнейшем своем повествовании, все эти перемены мало на него подействовали. Мне как-то не верится, будто это правда. В тот ранний период своего пребывания на Крегене Дрей Прескот рос и мужал, но происходило это не так, как у нас на Земле, и нам это, наверно, нелегко понять.

Что же касается редактирования кассет, то я сократил определенные куски повествования и попытался внести какой-то порядок в путаницу имен, дат и топонимов. Например, Прескот не проявляет последовательности в употреблении имен и названий. Иной раз он произносит слово по буквам, и это сильно облегчает написание. В других случаях я пытался записать имя или название, опираясь на фонетику, следуя, надеюсь, указанным им ориентирам. Например, слово «джикай» — jikai — он произносит именно так — jickeye. Он часто употребляет слово «на» между именами собственными. Как я понимаю, оно эквивалентно английскому «of» — «из»,[17] употребленному скорее как французское «de». Но он также употребляет и слово «нал». В одном месте он говорит «Мангар на-Аркассон», а в другом «Саванты нал-Афразоя». На мой взгляд, такое употребление не связано с удвоенной гласной. На Крегене явно действуют грамматические правила, отличающиеся от привычных нам на Земле. При таких обстоятельствах я чаще всего заменял оба эти предлога на «из».

Говорит Прескот с тем характерным отсутствием заблаговременной продуманности, какого и следует ожидать от человека, вспоминающего далекое прошлое. Он перескакивает с одного на другое, обращаясь к различным крепко впечатавшимся воспоминаниям, но я считаю, что это придает его повествованию определенную непринужденность и энергичность. Идя на некоторый риск вызвать неудовольствие у языковых пуристов, я в большинстве случаев лишь исправлял пунктуацию, сохраняя ход мыслей Прескота таким, как он его излагал.

Он пока не сказал ничего примечательного о смене сезонов и, как правило, использует именно это понятие, а не «год», которое почти не упоминает. Как я подозреваю, сезонные циклы на Крегене могут быть более сложным астрономическим, метеорологическим и сельскохозяйственным явлением, чем привычная для нас смена времен года.

Джеффри Дин так сказал мне:

— Вот кассеты из Африки. Я пообещал Дэну Фрезеру чтить обещание, данное им Дрею Прескоту — так как искренне верю, что за желанием Прескота рассказать свою повесть людям Земли стоит какая-то цель.

Я тоже так считаю.

Алан Берт Эйкерс.

ГЛАВА ПЕРВАЯ. Вызов Скорпиона.

Однажды меня уже выбросили из рая.

И теперь, пытаясь соединить разорванные нити своей жизни здесь, на Земле, я, Дрей Прескот, понял, насколько же бесполезно притворяться, будто все вернулось в прежнее русло. Все, что мне дорого, все, чего я хотел, на что надеялся, чем был счастлив — все это по-прежнему находилось на Крегене под Солнцами Скорпиона. Там, как я знал, меня по-прежнему ждала моя Делия. Делия! Моя Делия Синегорская, моя Делия на-Дельфонд — потому что Звездные Владыки пренебрежительно выставили меня обратно на Землю прежде, чем Делия смогла стать Делией на-Стромбор. Там, на Крегене, под Антаресом, находилось все, чего я желал, и в чем мне было отказано здесь, на Земле.

Возвращение на Землю обогатило меня одним неожиданным опытом.

Разразился мир.

С восемнадцати лет я не знал ничего, кроме войны, если не считать краткого и бесплодного периода Амьенского мира. И даже тогда я полностью не освободился от службы. Последствия этого нового мира были для меня простыми и неприятными.

Подробности моих скитаний после того, как мне не удалось избежать расспросов, когда я в голом виде прибыл на тот пляж в Португалии, не имеют значения, так как я признаю, что находился тогда, должно быть, в состоянии шока. С точки зрения вахтенных, я исчез за бортом той ночью, семь лет назад, бесследно пропал с юта «Роскоммона» в ночь после захвата нами французского восьмидесятипушечного корабля. Будь я, с точки зрения флота, по-прежнему жив, то при нормальном ходе событий мог бы ожидать производства в капитаны третьего ранга. Теперь же, с наступлением мира и необходимостью как-то объяснить семилетний промежуток в жизни, когда корабли ставили на прикол, а моряков выгоняли в шею гнить на берегу, — мог ли я, простой Дрей Прескот, надеяться достичь этих головокружительных высот офицерской карьеры?

По воле случая я как раз находился в Брюсселе, когда Корсиканец сбежал Эльбы и поднял Францию к последнему блеску Ста Дней.

Как мне представлялось, я вполне понимал чувства Бонапарта.

Мир лежал у его ног, а потом не осталось ничего, кроме крошечного острова. Его отвергли, низложили, от него отвернулись друзья — его тоже, в некотором смысле, вышибли из обретенного рая.

Сражаться против Бонапарта и его флота было моим долгом, поэтому я не ощущал ни малейшей несообразности, когда в тот роковой день восемнадцатого июня 1815 года оказался при Ватерлоо.

Все эти названия теперь хорошо известны — Ла-Бель-Альянс, Ла-Э-Сент, Угумон; Ваврский тракт, атаки, каре, поражения английской и французской кавалерии, натиск Старой Гвардии — обо всем этом говорили и писали, как ни об одной другой битве на всей этой планете Земля. Каким-то образом в том сокрушительном граде залпов англичан, когда пешие гвардейцы отбросили элитные части Старой Гвардии, и я шел в атаку в составе 52-го полка Колборна, и мы увидели, как эта гвардия заколебалась и отступила, а потом удирала следом за разбитыми осколками французской армии, мне удалось тогда обрести отдающее порохом, горькое, неприятное болеутоляющее средство от своей безнадежной тоски.

Под конец битвы мне довелось оказать некоторую помощь одному английскому джентльмену. На него несвоевременно напирала группа ругающихся усатых гренадеров Старой Гвардии, и он с радостью позволил мне отогнать их. Встреча эта оказалась немаловажной. На самом деле, веди я ту же жизнь, что и обыкновенные люди — то есть, живя достойной жизнью на той планете, где родился, до самой смерти — тогда данная встреча стала бы самым знаменательным событием моей жизни. За те дни, пока он выздоравливал, наша дружба окрепла, и по возвращении в Лондон я, по его настоянию, погостил у него. Заметьте, я не упоминаю его фамилии и делаю это по весьма веским причинам. Достаточно сказать, что благодаря его дружбе и влиянию мне удалось поместить свои небольшие денежные сбережения в хорошие руки, и я считаю, что мое нынешнее земное богатство ведет происхождение с поля Ватерлоо.

Но рассказывать вам я буду не о своих днях на Земле.

Испытывая потребность снова увидеть широкие горизонты и почувствовать под ногами кренящуюся палубу корабля, я отправился в плавание — в качестве пассажира — и медленно плыл в направлении Индии. Там я надеялся найти что-то такое, чего в общем-то толком не представлял, но нечто способное притупить мою постоянную не стихающую боль, делавшую всё творимое мной на Земле всего лишь бессмысленным и бесцельным прозябанием.

В тех злых шутках, которые сыграли со мной Звездные Владыки, мне тогда не виделось никакого смысла. У меня не было сколько-нибудь ясного представления о том, кто они такие или что они такое — да и плевать я тогда хотел на это, лишь бы они вернули меня на Креген, под Антаресом. Я видел ту великолепную хищную птицу с ало-золотистым оперением, более крупную, чем ястреб или орел — Гдойная, кружившего надо мной в решающие минуты. Также я видел белого голубя, который, поднявшись в небо, не обращал внимания на этого ало-золотого орлана. Тут действовали силы, которых я тогда не понимал и не хотел понимать — когда Звездные Владыки сражались за то, чего они нечеловеческим, неисповедимым для меня образом желали, с теми силами, которые там ни противостояли им, а Саванты — в конце концов, просто люди, всего лишь человеки — потрясенно взирали на происходящее и пытались передвигать фигурки судьбы в расчете на благо простых смертных.

И силы, двигавшие судьбу, сочли нужным переместить меня на Креген, под солнца Скорпиона, в первую же ночь, проведенную мной на берегу в Бомбее.

Жара, удушливая и сильная, вонь, мухи, какофония звуков — все это для меня ничего не значило. Я испытывал и куда худшее. И той ночью, теперь уже столь давней, звезды у меня над головой изливали на землю сияющий свет, который сгущался и сливался вокруг меня в опаляющую патину. Я достиг той степени отчаяния, при которой считал, что никогда уже больше мне не ступить на поля Крегена, никогда больше не смотреть на море или на город со стен моего дворца Стромбора в Зеникке, никогда больше не сжимать в объятиях Делию из Дельфонда.

Стоя на балконе, я смотрел на звезды, а ночной ветерок шелестел огромными причудливыми листьями, и кругом гудели миллионы насекомых. Отыскав, хотя и не без труда, знакомый огонек Антареса, надменно задранный кверху хвост созвездия Скорпиона, я с тоской уставился на него, больной тем внутренним упадком духа и с отвращением признавал, что мной и вправду овладело отчаяние.

В тисках мук и отчаяния я думал, что Индия, возможно, подарит скорпиона — как она породила того, что убил моего отца.

Ясно, что той давней ночью я был не в себе. Когда я поднял взгляд на звезды, на красный огонек Антареса, и знакомое голубое сияние разрослось, набухая и раздуваясь, в обведенный голубым силуэт гигантского скорпиона, во мне не осталось ни капли ликования, того душевного подъема, который наполнял меня в прошлый раз.

Я просто поднял руки и дал унести себя — куда бы там не желали Звездные Владыки, — радуясь лишь, что снова ступлю на землю Крегена, под Солнцами Скорпиона.

Даже не открывая глаз, я понял, что нахожусь на Крегене.

Зловонная жара знойной бомбейской ночи исчезла. Я почувствовал, как лоб мне овевает прохладный бриз. А также я почувствовал на груди странную царапающую щекотку. И медленно, почти лениво, открыл глаза.

Как наполовину ожидалось, я был нагим.

Но на груди у меня балансировал на своих коротеньких ножках большой, покрытый блестящим красноватым панцирем скорпион. И замахивался на меня своим хвостом.

Не в состоянии ничего с собой поделать, двигаясь с совершенно не управляемой сознанием силой, я одним прыжком вскочил на ноги и заорал благим матом. Выбитый со своей позиции скорпион отлетел прочь. Он упал среди выступающих из земли камней и, поднявшись, неизящно покачиваясь, на ноги, исчез в какой-то щели среди скальных выходов.

Я сделал глубокий вдох. Вспомнил скорпиона, убившего моего отца. Вспомнил призрачного скорпиона, составлявшего экипаж на борту лодки-листа в том первом путешествии вниз по священной реке Аф. И вспомнил также скорпиона, который появился, когда мои друзья заливались смехом, а я сидел с Делией, с моей Делией Синегорской, и красное сияние Зима заливало все палаты, а зеленоватый свет Генодраса только-только закрадывался в уголок окна, когда мы совершали боккерту для нашего обручения, как раз перед тем, как меня вышвырнули с Крегена. Я вспомнил эти случаи, полные страха и отчаяния, когда мне доводилось прежде увидеть скорпиона — и рассмеялся.

Да, я, Дрей Прескот, который и улыбался-то редко, рассмеялся!

Потому что знал — я снова на Крегене. Я определил это по ощущению легкости в теле, по запаху ветра, по смешанным лучам света, падающим вокруг меня в опалиновом блеске двух солнц Антареса.

И поэтому я рассмеялся.

Я почувствовал себя свободным, помолодевшим, живым, восхитительно живым, с кровью, поющей у меня в жилах, готовым ко всему, что мог предложить этот жестокий, прекрасный, злобный и любимый мир Крегена. С каким-то странным, восторженным любопытством я огляделся по сторонам.

То благословенное знакомое розовое сияние солнц заливало пейзаж, сообщая ему необыкновенную — и поистине неземную — красоту. В находящейся прямо передо мной роще гнущиеся на ветру деревья являли бело-розовые цветы миссалов. Под ногами у меня расстилалась трава, столь же зеленая и сочная, как и любая, когда-либо растущая на Земле. Вдали на горизонте, настолько далеком, что я сразу понял — стою я на изрядной возвышенности — блистающее небо четко рассекала линия моря. Я глубоко вдохнул всей грудью. Чувствовал я себя живее, чем в любое время с тех пор, как меня выдернули из моего стромборского дворца в Зеникке. Я снова оказался на Крегене. Я дома!

Я медленно прошел к границе травы вблизи слева от меня, под прямым углом к той далекой панораме моря. Шел я нагим. Если меня на этот раз доставили сюда Звездные Владыки или Саванты, эти бесстрастные, почти совершенные жители Афразои, Качельного Города, то иного я и не ожидал. По правде говоря, они, по-моему, понимали, насколько упадут в моих глазах, если им вздумается снабдить меня одеждой или оружием — мечом, шлемом, щитом или копьем. Меня доставили на эту планету Креген под Антаресом, как я считал, с какой-то целью, хотя пока напрочь не догадывался, что это может быть за цель. Но я в какой-то мере понимал пути тех сил, что перебросили меня через четыреста световых лет межзвездного пространства.

Трава у меня под ногами казалась мягкой и упругой, а ветер развевал мне волосы. У края обрыва я остановился, глядя на открывшееся моему взору зрелище, одновременно и невероятное и прекрасное по своей дерзновенной мощи. Но меня не волновало, столь прекрасным и сколь невероятным могло быть то зрелище. Главное, что я опять на Крегене. Определить, куда именно на поверхность планеты меня высадили я никак не мог, да меня это и не волновало. Я знал одно: с чем бы там бы там не довелось мне столкнуться в грядущие дни, я все равно найду дорогу обратно к Стромбору в Зеникке, в том гордом городе континента Сегестес, найду способ вернуться туда и снова сжать в объятиях мою Делию. Если же она покинула Стромбор, где, возможно, по-прежнему чувствовала себя иностранкой, и вернулась к себе домой в Синегорье Вэллии, к отцу, императору той объединенной островной империи, то я последую за ней и туда. Чтобы найти Делию Синегорскую я прошел бы из конца в конец весь этот мир, также как и свой родной.

Подо мной вытянулся скальный карниз, высеченный из обращенной к морю стороны утеса. А ниже вытянулся ещё один. Каждый из карнизов достигал примерно ста ярдов[18] в ширину. Они спускались, словно головокружительно дезориентирующая лестница, предназначенная для великана, все ниже и ниже, пока последний карниз не исчезал под спокойной поверхностью узенькой ленты воды. А с противоположной от меня стороны карнизы снова подымались из воды, все выше и выше, выше и дальше, подымаясь, пока я не посмотрел на противоположный край возвышенности, отделенный от меня пятью милями прозрачного воздуха. То тут, то там по каменным фасам тянулись лестницы поменьше. Я повернулся и посмотрел в противоположную сторону от воды. Перспективы уменьшались, пока не становились совсем крошечными и терялись вдали.

Предположение такое выглядело экстраординарным — и даже нелепым, — но, судя по упорядоченности, каменной облицовке и единообразному виду этих ровных ступеней, я решил, что этот Великий Канал создан человеком. Или, если и не целиком человеком, то человек, по крайней мере, приложил руку к формированию того, что первоначально было проливом, соединяющим вздымающий валы внешний океан с более спокойной гладью вод внутреннего моря.

Я не видел никаких признаков каких бы то ни было живых существ, но чувствовал, что высящаяся на самом верхнем уровне прямо напротив меня масса камня, величественное сооружение прямоугольной формы и видимое в прозрачном воздухе во всех подробностях, должно быть, каким-то жилищем. Подымавшаяся с его вершины струйка дыма, черная и выглядевшая издали тонкой, тянулась в небо и уносилась ветром.

Когда я в последний раз прибыл на Креген, то первое, что услышал это звенящий у меня в ушах крик Делии. На этот раз я тоже услышал крик, но сразу же понял, что этот голос принадлежит не ей.

Бросившись бегом к обрыву, со стороны которого дул бриз и доносился тихий рокот моря, казавшийся теперь в теплом воздухе негромким шепотом, я увидел, как из загораживавших обзор деревьев вырвалась какая-то фигура и, сделав несколько шагов вперед, рухнула ничком на траву.

Добравшись до упавшего, я увидел, что это не человек.

Это был чулик, один из зверолюдей, рожденных, подобно людям, двуруким и двуногим, с лицом, которое могло бы быть похожим на человеческое, если бы не два торчащих вверх трехдюймовых[19] кабаньих клыка. Ничем прочим чулики не походили на людей. Кожа гладкая, маслянисто-желтая. Глаза маленькие, черные и круглые, как смородины. Крепкий и сильный на вид, наемный воин с кольчужным наголовником, с которого свисал, открывшись, наустник, и в длинной кольчужной броне, доходивший до середины бедер. Никакого оружия я у него не увидел. О его крепости и силе свидетельствовал тот факт, что он вообще сумел закричать — при том, что его лицо превратилось в кровавую кашу — сплошь всмятку, разодранное, окровавленное.

Воцарилась тишина.

Я пока совершенно не представлял, какой из множества враждебных и жестоких хищников Крегена мог так изуродовать его лицо. Но почувствовал знакомое волнение в крови, пробегающей по жилам — и тогда по-настоящему понял, что и вправду вернулся на Креген, под солнцами Скорпиона.

Прежде мне доводилось видеть кольчугу на Крегене только один раз когда меня искушала принцесса Натема Кидонес. Во время наших свиданий в нише стоял облаченный в кольчугу великан, безмолвный и неподвижный, державший в руках рапиру такой чудесной работы и с таким отличным балансом, что я присвоил её в качестве трофея и воспользовался ею в том последнем победном бою в Стромборе. На Крегене полезно носить доспехи, какими бы они ни были. А талию чулика опоясывала белая ткань в зеленую полоску.

При виде этого материала в зеленую полоску я нахмурился.

Однако, как вы уже наверняка успели разобраться, я не слишком привередлив в отношении мелочей жизни, а потому содрал с чулика это подобие одежды — белую тряпку в зеленую полоску — и обмотал себя ею, как набедренной повязкой.

Оружие на Крегене бесконечно важнее одежды и даже доспехов. А у этого чулика не имелоссь никакого оружия. Это было в высшей степени странно. Осторожно, шагая легкой и пружинистой поступью, которая бесшумно несла меня по траве, я приблизился к утесу, выходящему к морю.

Ветер разбросал мои волосы. Я посмотрел по сторонам и вниз.

Далеко внизу, у подножия шершавых утесов, мягко плескалось море. Я едва различил изогнутую полоску пляжа с желтым песком, о который разбивались волны, рокот которых я едва слышал. Над водой кружило несколько чаек и ещё каких-то морских птиц; но вели они себя до странности тихо. Море блистало сияющей голубизной. Моря, омывающие берега континента Сегестес, были зеленые или серые, а иногда и синие, с присущей этой синеве холодностью и суровостью; а по этому морю волны гуляли вяло, плавно, и его голубизна бросалась в глаза. Такую голубую воду мне доводилось видеть в Средиземном море. Я окинул эту картину взглядом опытного моряка и особо взял на заметку судно, наполовину вытащенное на ту узкую изогнутую полоску желтого песка.

Это была галера. Ее таран, её тонкие изящные очертания и втянутые сейчас на борт вёсла — все это недвусмысленно свидетельствовало о её принадлежности к данному классу судов. Но она ничуть не походила на ту галеру, которая вышла мне навстречу поздравить с прибытием в Афразою, Качельный Город, после путешествия по священной реке Аф.

Я окинул взглядом край утеса, скрытый среди теснившихся на вершине кустов. Мне не удалось обнаружить никаких признаков оружия, которое мог выронить чулик.

Тогда я прошелся взглядом вдоль края утеса чуть дальше, ища тропу, по которой мог подняться этот наемник. И замер.

Там притаилась полускрытая кустами группа каких-то тварей. Кусты эти представляли собой заросли тернового плюща, заросли которых следует избегать всем, у кого нежная кожа. Твари расположились в гуще усыпанных колючками спутанных побегов вполне уютно, опустившись на все свои шесть лап. Их грубые серые шкуры свалялись от грязи, листьев и экскрементов, а головы все они повернули в сторону тропы, поднимающейся по фасу утеса.

Теперь я знал, что за тварь растерзала лицо чулику.

С виду они напоминали сегестянских горных обезьян, грундалов. Их рост достигал футов пяти,[20] когда они стояли выпрямившись. Их тонкие, словно паучьи лапы, конечности, благодаря природной ловкости, могли перебрасывать этих животных по скалам с непринужденностью, способной дать фору горным козам. Как-то раз я видел их среди отдаленных гор, составляющих южную границу Великих Равнин, когда охотился со своими кланнерами. Это были ещё те твари: злобные, трусливые, но смертельно опасные, когда охотятся стаями. Смотрели они все не в мою сторону, а на тропу, однако я знал, какой у них будет вид спереди. Невероятно большие рты, окруженные складками кожи, они казались круглыми, когда открывались, и были вооружены концентрическими рядами похожих на иглы зубов. Они очень напоминали тех целеустремленных хищных рыб, которых вытаскивают неводом из морских глубин — сплошная пасть и клыки.

В кустах затаилось от десятка до дюжины этих тварей.

В неподвижном воздухе раздались звуки. Торопливые шаги, стук камешков, трескотня людей, увлеченных оживленным беззаботным разговором. Прислушиваясь ушами воина — то немногое, чему я научился у кланнеров Фельшраунга — я не услышал тех звуков, которые хотел услышать. Никакого бряцания оружия.

Голоса теперь достаточно приблизились, чтобы я начал разбирать слова. Говорили на разновидности крегенского, настолько близкой к той, которую знал, что у меня сложилось убеждение, будто Сегестес не мог находиться слишком далеко оттуда, где я сейчас оказался.

— Надеюсь, ты знаешь, чего ожидать, — пропыхтел беспечный и нетерпеливый юношеский голос, — когда я догоню тебя, Валима?

— Догонишь? — в голосе девушки звенел задор и смех, она казалась возбужденной, беззаботной, в высшей степени наслаждающейся собой и всем, что происходило в данное мгновение. — Да тебе, Гахан Ганниус, не догнать и толстого жирного купца, погруженного в молитвы!

— Еще миг — и молить будешь ты!

Теперь я увидел их, когда они, смеясь и тяжело дыша, усиленно поднимались по склону. Их слова, как и явное раздражение молодого человека, объяснялись просто. Он гнался за девушкой вверх по тропе, взбиравшейся зигзагами по фасу утеса, а девица, этакая смеющаяся фея, вприпрыжку бежала впереди. Она несла над головой скрученный узел с одеждой. Из узла над её ушами свисали петли с жемчугом, кожаный пояс, уголок бело-зеленой ткани, золотая пряжка. И она, и юноша бежали нагими; девушка, несмотря на свой груз, могла сохранять между ними любую дистанцию, какую желала. Она с веселым смехом скакала впереди, и смех этот казался мне чересчур легкомысленным для обнаженной молодой девушки, бегущей по фасу утеса, где притаилась дюжина грундалов.

Их охранник-чулик лежал с растерзанным лицом.

Я поднял с земли камень. Он лежал около края, большой, шершавый, удовлетворительно оттягивающий мне руку.

Человек, безоружный в мире хищников, должен везде находить предметы, пригодные для самозащиты. У него заложено в природе — не дать запросто умертвить себя. Я доказал это, причем многократно.

Я встал.

— Хай! — крикнул я. И повторил: — Хай!

И бросил камень. Не задержавшись, чтобы посмотреть, куда он летит, я сразу нагнулся снова, выхватил из покрошившегося обнажения скальной породы ещё один и швырнул его. Первый камень в это время уже треснул ближайшего грундала по голове. Когда в полет отправился третий камень, я заметил, как второй по касательной задел следующего грундала, чиркнув его по круглому, заполненному зубами зеву, столь похожему на пасть глубоководной рыбы.

— Берегись! — я набрал побольше воздуху в грудь и проорал: — Грундалы!

Я бросил шесть камней, шесть твердых шершавых снарядов из рассыпавшейся скальной породы, прежде чем грундалы двинулись на меня всей оравой.

Они не походили с виду на сегестянских горных обезьян, каких я знал прежде. Все они бежали на нижней паре конечностей, скрежеща по камням когтями, а верхние вытянув вперед, пытаясь схватить меня и затащить мое лицо в орбиту оскаленных зубов где его можно будет откусить. Но, к моему удивлению, в средних конечностях каждый сжимал крепкую суковатую палку, дубину длиной фута в три.[21].

Понимали они это или нет, но за дубины им браться не стоило.

Когти, дубины и острые как иглы зубы бороздили воздух, готовые поймать меня. Я отпрыгнул в сторону, схватился за ближайшую занесенную дубину, повернулся, крутанул, нагнулся — и дубина стала моей.

Грундал заверещал и прыгнул на меня сбоку, а я, в свою очередь, подпрыгнул и ударил его пяткой сбоку по голове, чувствуя сквозь эти складки кожи давление игольчатых клыков. А дубина проломила череп грундалу, оказавшемуся передо мной.

— Сзади! — завопил непонятно откуда чей-то голос.

Я нагнулся и сделал кувырок, и ринувшийся вперед грундал перелетел через меня, а дубина помогла ему продолжить полет. Прикончить я его не смог, так как напирали двое следующих; я разделался с каждым по отдельности следующим образом: первого схватил за дубину и дернул вперед, а второй получил по плечам и тоже, спотыкаясь полетел вперед. Я же плавным движением, одновременно и изящным и очень неприятным для них по своим последствиям, ушел с точки столкновения. Они врезались друг в друга и с воплями рухнули наземь.

Я нанес два быстрых удара по их черепам и уже поворачивался к следующему, когда какой-то чулик с необыкновенно потной от бега, блестящей кожей с размаху обрушил меч на голову грундалу и расколол её до самых плеч.

Остальные с воплями развернулись, на ходу бросая дубинки, и запрыгали на четырех нижних конечностях, исполняя какой-то танец ярости и досады, возвращения к своим почти диким предкам.

Их осталось немного.

На сцене появился ещё один чулик, и двое этих полулюдей атаковали грундалов. Горные обезьяны, вызывающе фыркая, отступили, а затем сиганули с края обрыва, совершая фантастические прыжки вниз по фасу утеса, исчезая в каких-то трещинах, расщелинах и окутанных тенями норах.

В качестве приветствия типа «Добро пожаловать на Креген», решил я, глядя на торопливо одевающихся девушку и парня, на потных чуликов и на мертвых грундалов, это будет ничуть не хуже вечеринки по поводу моего приезда. Юноша, как только оделся, принялся честить командира охранников-чуликов. Я не обращал не них особого внимания, предоставляя хорошо знакомым, ненавистным интонациям грубой властности влетать в одно мое ухо и вылетать из другого. По правде говоря, этим чуликам действительно следовало бы получше выполнять свою работу. Их считают одними из лучших охранников среди полулюдей, в силу чего они требуют за свою службу повышенное вознаграждение. Тот погибший за деревьями никак не мог послужить им рекламой.

А вот смотреть на ту девушку не в пример приятнее. У неё были очень темные, но не совсем черные, волосы и приятное открытое лицо с темными глазами. Подбородок же у неё чуть полноватый, как и вся фигура, которую я видел независимо от своего желания. Однако эта полнота проистекала, скорее всего, просто от молодости. Через несколько лет она станет стройнее. А вот юноша и так выглядел стройным. В движениях этого темноволосого и темноглазого парня проглядывала сила; но на лице у него было определенное выражение, отпечаток характера, тень, холодок которой я почувствовал на себе. В то время я особо не размышлял о нем, об этом Гахане Ганниусе, поскольку только что прибыл на Креген и нуждался в информации.

Сейчас он отдавал приказы — резко, зло; ужас того, что могло с ними случиться, все ещё был свеж в его памяти. А девушка, Валима, посматривала на меня. Я по-прежнему стоял там же, сжимая в руке дубинку. После того быстрого предупреждающего крика — о том, что грундал атакует меня сзади со мной никто не заговаривал.

— Мы не можем здесь отдыхать, это уж наверняка, — очень раздраженно, почти угрюмо проговорил Гахан Ганниус. — Полагаю, нам лучше вернуться на берег.

— Как прикажешь, Гахан.

— Именно так я и приказываю! Есть какие-то сомнения?

Чулики — а теперь, пыхтя, подоспели ещё несколько наемников — стояли с бесстрастным видом, не вмешиваясь в разговор. В конце концов, они наемные солдаты, их дело — избегать любого рода запретов со стороны этих молодых людей, их господина и госпожи. И они по-прежнему не обращали на меня ни малейшего внимания.

Молодой человек крикнул команду слугам, которые с трудом поднимались к нам, нагруженные продуктами, винами, столиками и скатертями, тентами и коврами. Теперь они снова повернули обратно к берегу — эти мужчины и женщины, одетые в короткие серые одежды с широкой зеленой каймой. Взвалив на плечи содержимое капитанской каюты корабля, они тащились вверх по утесу, а теперь потащатся вниз по прихоти этих неразумных молодых людей, которым опрометчиво взбрело в голову устроить здесь пикник.

Когда они все снова подались вниз, я опять остался один.

Я стоял на вершине утеса, покинутый, и дивился происходящему. Дивился тому, что ничего не сделал для исправления дурных манер этой парочки.

ГЛАВА ВТОРАЯ. Тодалфемы Ахрама.

С вершины противоположной стороны канала я смог посмотреть и как следует разглядеть то строение, высящееся в полумиле от меня. Добрался я сюда простым и целесообразным способом — спустившись по мириадам высеченных на гигантских скальных карнизах лестниц, переплыв пролив примерно в полмили шириной, а потом снова поднявшись на утес. Два солнца теперь стояли низко в небе, и их свет, по-прежнему смешанный, постепенно мерк и становился все более чисто-зеленым: зеленое солнце, которое зовется Генодрас, немного задержалось после того, как за горизонтом исчезло большое красное солнце Зим.

А потом появятся звезды, и я, возможно, получу лучшее представление о том, в какую именно точку на Крегене под Антаресом меня занесло.

Строение смахивало на прочно построенный замок или гостиницу с замурованными окнами; крышу усеивали многочисленные башенки, которые, я был в этом уверен, служили чем-то большим, нежели простым завершением залов за стенами с куртинами. Виднелись купола, похожие на минареты, шпили и фронтоны высоких зданий. На серые стены строения падали опалиновые тени. Я гадал, было ли это здание построено одновременно со спрямлением пролива и облицовкой его камнем, или же его строили, как в средневековом Риме, растаскивая древние постройки, чтобы добыть стройматериалы для новых.

В сгущающемся зеленом свете я медленно подошел к строению.

С тела чулика я снял кольчужный наголовник, длинную кольчугу и кожаную сбрую. Эти юноша и девушка, Гахан Ганниус и Валима, очевидно, не потрудились поинтересоваться судьбой своего охранника, а его товарищам приходилось помалкивать. Мне уже доводилось встречаться с чуликами. Я знал, что у них в обычае перенимать обмундирование, личное снаряжение и оружие тех, к кому они нанимаются. В Зеникке, где я какое-то время был бойцом-брави, чулики разгуливали с рапирами и кинжалами; здесь же они ходили с оружием, подходящим для воинов в кольчугах.

Большой меч, который я, наконец, обнаружил в ходе поисков, был воткнут в землю за отдельно растущим скоплением кустов тернового плюща. Должно быть, он вылетел из руки убитого чулика, несколько раз перевернувшись в воздухе. Я подобрал оружие и осмотрел его. Тщательно изучив вооружение, можно многое узнать о создавшем его народе.

Первым объектом моего внимательного изучения стало острие. Это действительно было острие, но его клиновидные грани, хотя и довольно острые, не могли принадлежать колющему оружию. Значит, острие здесь все-таки знали, но, как подтверждал вид одетых в кольчужную броню чуликов, к нему не благоволили. Существует хорошо известное заблуждение, будто бы в средневековой Европе не знали ни острия, ни выпада; правда же заключается попросту в том, что выпад — не самый действенный способ разделаться с облаченным в кольчугу противником. И потому этот большой меч — я повертел его в руках: прямой, дешевой выделки, хорошо заточенный, чего я и ожидал от наемника-чулика, с простой железной гардой-крестовиной и рубчатой деревянной рукоятью. На плоскости клинка, пониже гарды, красовалась вытравленная монограмма, состоящая, как я понял, из крегенских букв ГГН. Никакого имени мастера не стояло.

Так. Дешевое оружие массового производства, чуточку неуклюже сбалансированное и не вполне удобное в замахе. Сгодится, пока не подвернется лучшее.

Теперь я стоял перед тем странным строением с его многочисленными сводчатыми крышами и куполами, с его прямоугольными стенами, стоял в меркнущем свете Генодраса, зеленого солнца Крегена.

Они вышли ко мне. Я был готов. Если они вышли приветствовать меня что ж, прекрасно. А если они вышли убить меня или взять в плен, то я буду размахивать этим новым мечом, пока мне не удастся скрыться в тени.

— Лахал! — поздоровались они универсальным приветствием Крегена. Лахал.

— Лахал, — ответил я.

Я стоял, дожидаясь, когда они приблизятся. Они держали факелы, и при вечернем бризе, который усилится с заходом солнц, пламя факелов развевалось, словно ало-золотые волосы. Я увидел желтые балахоны, сандалии, бритые головы, откинутые капюшоны. Посмотрев на талии этих людей, я увидел, что вокруг них обмотаны вервия с болтающимися при ходьбе кистями.

Эти вервия и кисти были голубыми.

Я выпустил задержанное дыхание.

У меня на миг возникла надежда, что вервия и кисти окажутся алыми.

— Лахал, чужеземец. Если ты ищешь, где отдохнуть нынешней ночью, то проходи скорее, ибо ночь наступает быстро.

Говоря это, обратившийся ко мне поднял факел. Голос у него казался каким-то странным — высокий и пронзительный, почти женский. Я увидел его лицо. Такое гладкое, безбородое и все же старческое, с морщинистой кожей вокруг глаз и складками около рта. Он улыбался. Вот, — подумал я тогда — и оказался прав. — Человек, который думает, что ему не нужно ничего страшиться.

Мы последовали обратно к строению и вошли через сводчатый проход, который сразу же закрыли окованной бронзой ленковой дверью. Древесину эту я узнал по цвету, пепельному с мелкозернистой структурой; полагаю, дерево ленк и ленковая древесина — это крегенский эквивалент земного дуба. Если там, снаружи, бродили грундалы, чьи пасти были готовы отгрызть нам лица, то, закрыв эту окованную бронзой дверь, мы могли чувствовать себя куда уютнее.

Когда меня провели в небольшую палату, где предложили подогретую воду для умывания и смену одежды — балахон наподобие тех желтых ряс, какие носили здешние обитатели — а потом пригласили присоединиться к остальным за ужином в трапезной, я счел, что все здесь хорошо организовано и спокойно. Все шло так, будто управлялось по давно заведенному распорядку, утвердившемуся настолько прочно, что никакая сила не могла его ниспровергнуть. В душу мне начало закрадываться ощущение удовольствия — вне всяких сомнений, именно удовольствия. Может быть, это и не Афразоя, Город Савантов, но здешние обитатели кое-что понимают в искусстве заставлять все казаться важным и частью ритуала жизни, который будет длиться вечно.

Еда оказалась хорошей. Простая еда, такой я и ожидал; рыба, немного мяса, которое, как я подозревал, было по-новому приготовленной вусковиной, фрукты, включая непременные благотворные палины. Все это подавалось с прекрасным легким вином прозрачно-желтого цвета и, как я понял, с низким содержанием алкоголя.

Все собравшиеся в трапезной были одеты одинаково, и все говорили такими же пронзительными голосами. Их там собралось около сотни человек. Те, кто подносил еду, одевались точно также; закончив подавать на стол, они присоединялись к нам, садясь за длинные стурмовые столы. Множество фонарей заливало эту сцену золотистым светом. Где-то на середине трапезы один из присутствующих, довольно молодой человек, поднялся на своего рода трибуну, её едва ли можно было назвать кафедрой, и принялся читать поэму. Это было длинное сочинение о корабле, который заплыл в водоворот и угодил на одну из семи лун Крегена. Я не часто улыбаюсь и ещё реже смеюсь. Слушая этот вздор, я не смеялся и не улыбался, но эта история меня заинтересовала.

Я не думал, что нахожусь в каком-то крегенском эквиваленте монастыря. Такие, как я знал, существовали; так, в Зеникке действовал орден лиловых монахов. Однако что-то в этих людях, возможно, отсутствие в их поведении суетливости и церемонности, убедило меня, что их жизнь посвящена чему-то иному, нежели дисциплины обители.

Как мне представляется, вы, слушающие мой рассказ, проигрывая записи, сделанные мной в этом охваченном голодом районе Африки, догадываетесь, о чем я подумал. Уж не здесь ли кроется причина, по которой меня снова переправили на Креген? И кто меня переправил — Звездные Владыки или Саванты? И что особенно мучительно, я не увидел ни орлана с алым оперением, ни белого голубя, способных дать хоть какой-то намек.

Когда я допил вино, один из присутствующих обратился напрямую ко мне. Выглядел он старше других, хотя среди них было много пожилых, равно как и людей среднего возраста. Складки и морщины на его лице противоречили гладкости кожи на остальном теле.

— Теперь тебе следует отдохнуть, чужеземец, ибо ты явно проделал немалый путь и устал.

Знал бы он, насколько далекий путь я проделал на самом деле!

Я кивнул и встал.

— Мне хотелось бы поблагодарить вас за гостеприимство… — начал было я.

— Поговорим утром, чужеземец, — остановил он меня, подняв руку.

Я был вполне готов принять это предложение отправиться на боковую, так как и вправду устал. Постель оказалась достаточно жесткой для удобного сна, и я уснул. Если мне что-то и снилось, то я все равно больше не помню, какие призраки заполняли мою голову. Утром, после отличного завтрака, я отправился прогуляться вдоль зубчатых стен с тем стариком, носившим имя Ахрам. Строение это, как уведомил он меня, также называлось Ахрам.

— Когда я умру, что может произойти лет через пятьдесят или около того, в Ахраме появится новый Ахрам.

Я понимающе кивнул.

Глядя поверх высокого парапета, я видел тянущиеся со всех сторон, кроме тех, где нас окружал Великий канал и приморские утесы, широкие поля, фруктовые сады, пахотные земли, тщательно ухоженные сельскохозяйственные владения. На полях трудились люди, казавшиеся с такой дали муравьями. Интересно, кто они, гадал я, рабы или свободные?

Я задал свои обычные вопросы.

Нет, он никогда не слыхивал об Афразое, Городе Савантов. Я подавил вздох разочарования.

— Мне однажды довелось видеть трех человек, — сказал я, — одетых также, как и вы, но они опоясывались алыми вервиями с алыми же кистями.

Ахрам покачал головой.

— Такое возможно. Я знаю об опоясанными розовыми вервиями тодалфемах Лаха. Мы же — опоясанные голубыми вервиями тодалфемы Турисмонда. Но об опоясанных алыми вервиями я, мой друг, увы, ничего не знаю.

Турисмонд. Я на континенте Турисмонд. Тогда наверняка Сегестес не так уж далеко?

— А Сегестес? — спросил я. — Город Зеникка?

Он внимательно посмотрел на меня.

— А разве ты сам не расспросил об Афразое тех опоясанных алым тодалфемов?

— Те трое были мертвы. Они погибли.

— Понятно.

Мы ещё немного погуляли в лучах чудесного опалинового света. А затем он сказал:

— Я, конечно, слышал о континенте Сегестес, Зеникка же, как мне дали понять, не самый любимый порт для мореходов внешнего океана.

Я заставил себя спокойно шагать рядом с ним, когда мы прогуливались вдоль зубчатых стен в утренних лучах двух солнц.

— А Вэллия?

Он быстро кивнул.

— Вэллия нам хорошо известна. Ибо её корабли, плавающие по всему свету, привозят нам из дальних стран много удивительного и чудесного.

Я, можно считать, уже снова с моей Делией Синегорской. На какой-то момент я ощутил обморочную слабость. А как же тогда насчет намерений Звездных Владык — если меня и вправду перебросили сюда Звездные Владыки, Эверойнай?

Ахрам продолжал говорить, и я из вежливости, которую столь серьезно вдалбливали мне в голову родители, заставил себя слушать. Говорил он о приливе, который ожидался ими сегодня вечером. Слушая его, я понял, что именно здесь происходило и какую именно службу несли тодалфемы. Коротко говоря, они рассчитывали приливы на Крегене, вели летописи и считались со всеми старыми знакомыми моряцкими приметами, какие я усвоил ещё на Земле. Я подивился тому, сколь сложные вычисления им пришлось бы проделать. Ведь на Крегене, помимо двух солнц, красного и зеленого, есть ещё и семь лун, большая из которых вдвое крупнее земной луны. Я знал, что при таком множестве небесных тел приливы должны в большой степени аннулироваться. Самая множественность действующих сил не умножает и не увеличивает приливы, а уменьшает и снижает. За исключением тех случаев, когда небесные тела выстраиваются в ряд, когда они распределяются равномерно: вот тогда квадратурные, или сигизийные, приливы должны достигать дивной величины. Во время пребывания в Зеникке я видел защитные сооружения для противостояния приливам, а также то, что фундаменты домов вдоль каналов строились куда как выше среднего уровня воды. Когда приливы накатывали на Зеникку, опустошая её, могла произойти трагедия, и поэтому дамбы, защитные сооружения и затворы всегда содержались в исправности. Забота об этом возлагалась на Собрание.

Ахрам рассказал мне, что у океанского конца Великого Канала, соединявшего внутреннее море с внешним океаном, стояла огромная дамба. В дамбе этой имелись кессоны, и она перекрывала путь воде с обеих сторон. Построили её, по словам Ахрама, люди восхода — он сказал именно «восхода», буквально — «восходящего солнца», а не «восходящих солнц» — в отдаленном прошлом. Тогда же они одели камнем и выпрямили сам пролив — именно с целью контролировать притоки и стоки из внутреннего моря.

— Мы здесь на внутреннем море — народ, обращенный лицом к этому морю, — сказал он. — Нам известно, что снаружи, в штормовом внешнем океане есть другие континенты и острова. Иногда корабли проплывают через регулируемые пропускные шлюзы в Дамбе Давних Дней. Вэллия, Влоклеф, откуда поступает густое руно кудрявых поншо, Лах, откуда привозят сказочные, превосходно ограненные самоцветы и невероятно изящные стеклянные изделия об этих местах мы знаем, так как они с нами торгуют. И Доненгил также, в Южном Турисмонде. Других нам известно мало; в остальном же мы остаемся добровольно заточенными в нашем внутреннем море.

Позже мне позволили посетить обсерватории и посмотреть на тодалфемов за работой. Многое из того, что они делали с эфемеридами[22] и наблюдениями за небом, показалось мне знакомым, но многое выглядело странным и находилось выше уровня моего понимания, поскольку они применяли нечто, казавшееся мне чуть ли не логикой иного рода. Работе своей они посвящали себя в той же мере, что и монахи — своей. Но при этом они смеялись и вели себя свободно и непринужденно.

Они проявили определенное уважение к моему пониманию движения небесных тел и предсказуемого движения водных масс — приливов, течений, а также ветров и всех связанных с этими явлениями опасностями.

Внутреннее море практически не знало приливов и отливов. Этому, конечно, не приходилось удивляться (в Средиземном море приливы никогда не превосходят двух футов), и эти посвятившие себя своему делу люди всю жизнь проводили за исчислением таблиц приливов так, чтобы иметь возможность предупредить смотрителей у шлюзовых ворот плотины, веля им быть готовыми к той минуте, когда внешний океан забурлит, заволнуется и заревет со всей своей мощью. Как я понял, никакого другого судоходного выхода из внутреннего моря не существовало.

— Почему вы живете здесь, на внутреннем конце Великого Канала? — спросил я.

Ахрам неопределенно улыбнулся и повел рукой в жесте, охватывающем плодородную почву, фруктовые сады, морскую гладь.

— Мы — народ, обращенный лицом к своему морю. Нам любо Око Мира.

Когда Ахрам поминал ту плотину, которую он называл Дамбой Давних Дней, я понимал, сколь много она значила. Если бы внешний океан поднялся в настоящий большой прилив и прорвался сквозь узкое горло Великого Канала, то прошелся бы по внутреннему морю, словно гигантская метла.

И та огромная Дамба Давних Дней была построена в давно минувшие времена ныне рассеянным и забытым народом, людьми известными только по каменным монументам, которые они построили и которые опрокинуло время все, кроме Великого Канала и Дамбы Давних Дней.

Тут я увидел на полях какое-то волнение. Народ бежал. Доносились еле слышные крики. Ахрам посмотрел, и на его суровом морщинистом лице застыло выражение муки и бессильного гнева.

— Снова набег, — прошептал он.

Теперь я разглядел скачущих на каких-то зверях всадников в кольчугах, которые хватали убегающих крестьян. Я увидел, как один мужчина споткнулся и упал, накрытый большой сетью. Девушек втаскивали на седельные луки. А вопящих детей, даже совсем карапузов, ловили и швыряли в седельные мешки.

Найденный мной в кустах тернового плюща большой меч находился внизу, в отведенной мне комнате. Я кинулся туда вдоль парапета. Когда я добрался до массивной ленковой двери, её как раз закрывали. В неё ввалилась толпа перепуганного народа, последние как раз протискивались через прорезанную в главных дверях маленькую потерну. Я поднял меч.

— Выпустите меня, — велел я людям, которые запирали дверь на засовы.

Одеждой мне служил материал в зеленую полоску, взятый мной у убитого чулика. Надеть длинную кольчужную броню или кольчужный наголовник я не мог, плечи у меня пошире, чем у большинства.[23] Меч я держал так, чтобы люди у дверей увидели его.

— Не выходи, — принялись уговаривать они меня. — Тебя убьют или захватят в плен…

— Откройте дверь.

При этом присутствовал и Ахрам. Он положил мне руку на предплечье.

— Мы не спрашиваем у гостей, ни как их зовут, ни за кого они, друг мой, — сказал он, поднимая голову так, чтобы смотреть мне в лицо, так как рост у меня выше среднего. — Если они твои враги, то можешь беспрепятственно выйти и погибнуть за свои убеждения. Но, как я понимаю, ты чужестранец и не знаешь наших обычаев…

— Я всегда узнаю ловлю рабов, когда увижу.

— Они уже умчались, — вздохнул он. — Они налетают, когда мы их не ждем, не на рассвете и не на закате, и хватают наших людей. Мы, тодалфемы, неприкосновенны по сути своей, по закону и взаимному соглашению — потому как, если нас убьют, то кто будет предупреждать о наступлении большого прилива? Но наши люди, наши верные люди, которые заботятся о нас, не являются неприкосновенными.

— Кто они? — спросил я. — Кто эти людоловы?

Ахрам обвел взглядом толпу испуганных крестьян в простых одеждах, некоторые все ещё держали в руках вилы. Рядом с некоторыми стояли дети, цеплявшиеся за материнские юбки, а кое у кого на лицах виднелась кровь.

— Кто? — спросил Ахрам.

Ответил мужчина, полный человек с шатенистой бородой до пояса и покрытым морщинами крестьянским лицом. Он заговорил на наречии, понять которое мне удавалось с большим трудом. Это был не крегенский, универсальная латынь Крегена, и не язык Сегестеса, на котором говорили мои кланнеры Фельшраунга и Лонгуэльма, а также Дома, свободные люди и рабы Зеникки.

— Последователи Гродно, — перевел для меня Ахрам. Он выглядел уставшим, как цивилизованный человек, который видит вещи, с которыми цивилизации полагалось бы покончить. А потом быстро добавил, увидев, как я открываю рот, готовясь спросить: — Гродно, божество зеленого солнца, прямая противоположность Зару, божеству красного солнца. Они, как видно всем людям, сошлись в смертельной схватке.

Я кивнул, вспомнив, как люди говорили, что небесные цвета всегда противостоят друг другу.

— А из какого города эти люди — эти людоловы, последователи Гродно?

— Гродно царит на всей северной стороне внутреннего моря, а Зар — на южной. Городов у них много, и они широко разбросаны, все они вольные и независимые. Не знаю, из какого именно города наехали эти налетчики.

Я снова поднял меч.

— Я отправлюсь к этим городам поклонников Гродно, так как считаю…

Больше я ничего не успел сказать.

Внезапно я увидел, как планирует высоко в воздухе и снижается, описывая широкие охотничьи круги, большая хищная птица с великолепным алым оперением — орлан с золотыми перьями, окружающими его шею и вытянутыми в общей угрозе черными лапами и когтями. Я знал эту птицу, Гдойная, посланника или шпиона Звездных Владык. Увидев его, я почувствовал, как меня охватывает та знакомая вялость, почувствовал, как колени у меня подгибаются, рука с мечом бессильно падает, и все ощущения идут кругом и разбиваются вдребезги от шока диссоциации.

— Нет! — сумел выкрикнуть я. — Нет! Я не вернусь на Землю! Меня не… Я останусь на Крегене… Я не вернусь!

Но голубой туман окутал меня, и я начал падать…

ГЛАВА ТРЕТЬЯ. В Оке Мира.

Север или юг… Гродно или Зар… зеленое или красное… Генодрас или Зим… Где-то шла война. Тогда я не понимал и даже теперь, должно быть, в силу природы вещей не улавливаю всего, что произошло в тот миг, когда я впал в оцепенение во дворе меж высоких строений Ахрама, окруженный перепуганной толпой крестьян перед крепко запетой на бронзовые запоры и засовы массивной ленковой дверью. Я осознавал ревущую у меня в голове огромную пустоту. Это смутило меня, так как при предыдущих переправах с Крегена на Землю или с Земли на Креген все заканчивалось через пару-тройку ударов сердца.

Мне казалось, будто я отделился от самого себя. Я находился там, в том дворе, где надо мной склонился с добрым озабоченным лицом Ахрам. И я же смотрел на эту сцену с изрядной высоты, и она крутилась, словно водоворот тот водоворот, в который я попал на своей лодке-листе, плывя вниз по течению реки Аф. И содрогнулся при мысли, что я, возможно, вижу эту сцену с точки зрения Гдойная, ало-золотого крылатого хищника.

Глядя так вот, одновременно вверх и вниз, я увидел белого голубя, плавно рассекающего воздух в горизонтальном полете.

Мне тогда подумалось, что я все понял.

Мне подумалось, что Звездные Владыки, которые, как мне представлялось, в данном случае как раз и доставили меня сюда, не хотели, чтобы я отправился к городам последователей Гродно на северном берегу, к городам зеленого солнца на северном берегу; но, возможно, Саванты, посланцем и наблюдателем которых был этот белый голубь, предпочли, чтобы я именно туда и двинулся.

И потому я завис в этой неопределенности, своего рода между небом и землей.

С резким криком алая птица устремилась к белому голубю.

Это был первый случай, когда я увидел, как одна из птиц обратила какое-то внимание на другую.

С обманчиво плавным взмахом крыльев, белый голубь переместился и, набрав высоту, проскользнул мимо хищной птицы.

Обе птицы развернулись и поднялись ввысь.

Я последовал за ними в опалиновое сияние неба, где два солнца изливали свой смешанный свет, соединявшийся в золотисто-розовый ореол, края которого сияли, искрясь, зеленым оттенком. А затем они исчезли из виду, и я опустился обратно и, открыв глаза, увидел перед собой пыль на дворе, где я лежал ничком.

У моего носа зашаркали сандалии. В ушах зазвучало хриплое дыхание, и чьи-то руки протянулись ко мне и подняли меня. По моим предположениям, на земле я не пролежал и полминуты. Дружелюбные и озабоченные крестьяне пытались меня нести. Я освободился от чьей-то руки и отмахнулся от нее, а затем, все ещё нетвердо держась на ногах, поднялся. Улыбаюсь я нечасто, но тогда я не без удовольствия смотрел на двор Ахрама, на крестьян, на массивную ленковую дверь и на самого Ахрама, который таращился на меня, словно я воистину восстал из мертвых.

Об остальном моем пребывании в Ахраме, астрономической обсерватории тодалфемов, рассказывать, в общем-то, почти нечего.

Я усвоил то, что мне требовалось, из местного языка, причем изучал его с таким ярым рвением, граничащим с одержимостью, которое привело в замешательство моего учителя — тодалфема с мягким лицом и скорбным взглядом. Его голос, такой же пронзительный, как и у других, и лицо, такое же гладкое, как лица более молодых членов братии, выбивали меня из колеи. Но учился я быстро.

Также я усвоил, что если желаю пересечь широкий внешний океан и добраться до Вэллии, то мне понадобится сесть на корабль, выходящий из какого-либо порта внутреннего моря. Немногие корабли рисковали миновать Дамбу Давних Дней, и мне будет полезнее скорее отправиться в какой-нибудь город, чем праздно дожидаться здесь корабля из внешнего мира, проходящего мимо по пути домой.

И, наконец, Ахрам учтиво заговорил со мной, указав на мое знание моря, приливов и вычислений, над которыми мы с ним дружно корпели. Навигация всегда давалась мне легко, и к этому времени я настолько хорошо зафиксировал в голове географические очертания внутреннего моря, насколько смог обучить меня Ахрам с помощью карт и глобусов, которые он держал в своем личном кабинете. Я также смог дать ему несколько мудрых советов по части высшей математики, благодаря чему он также стал лучше владеть исчислением.

Сделанное им предложение было очевидным, учитывая контекст наших отношений.

Он теперь знал мое имя — Дрей Прескот — и употреблял его с некоторой симпатией. Из-за моей несколько глупой и тщеславной попытки ринуться за ворота и разделаться с налетчиками в одиночку, мечом, он, как я понял, считал себя связанным со мной долгом благодарности. Я не признаю никакой особой приверженности любому из наборов кодексов; кодексы, в общем-то, существуют для слабаков, которые полагаются на ритуал и шаблон, но допускаю, что они бывают полезны в подходящее время в подходящем месте; а здесь не наличествовало ни того, ни другого. Окажись я тогда за воротами, то просто погиб бы или угодил в плен и, вполне вероятно, только ещё больше разозлил облаченных в кольчуги поклонников Гродно.

— В душе ты один из нас, Дрей, — сказал тогда Ахрам. — Твои познания в нашей науке и так уже намного глубже обычных для человека твоих лет. Присоединяйся к нам! Присоединяйся к нам, Дрей Прескот, стань тодалфемом. Тебе понравится здешняя жизнь.

В иное время, в ином краю у меня, возможно, и возникло бы такое искушение.

Но — существовала Делия на-Дельфонд.

Существовали ещё и Звездные Владыки; существовали также и Саванты; но, самое главное — была Делия Синегорская, моя Делия.

— Благодарю за любезное предложение, Ахрам. Но это невозможно. У меня иная судьба…

— Если это потому, что все мы кастраты, и тебе тоже придется подвергнуться этой операции, то, могу тебя заверить, это маловажно по сравнению со знаниями, приобретенными…

— Дело не в этом, Ахрам, — покачал я головой.

Он отвернулся.

— Трудное это дело — найти подходящих молодых людей. Но если не станет больше тодалфемов, то кто же тогда будет предупреждать рыбаков, мореплавателей на их величавых кораблях, жителей прибрежных городов? Ибо внутреннее море — спокойное море. Морская гладь здесь ровная, мирная. Когда надвигается шторм, человек видит, как собираются тучи, чувствует перемену ветра и, приготовившись к бризу, говорит себе: «Скоро шторм», а потому ищет убежища в гавани. Но — кто может предупредить его, когда накатывают приливы, способные все разбить в щепы, сокрушить и уничтожить, если на Дамбе Давних Дней не закроют шлюзовые ворота?

— Тоделфемы не исчезнут, Ахрам. Всегда найдутся юноши, готовые принять этот вызов. Не дрейфь.

Когда настало время уходить, я пообещал тодалфемам остановиться по пути к Внешнему океану и сказать им «лахал». Также я пообещал себе осмотреть эту чудесную Дамбу Давних Дней, её ворота и шлюзы, так как, судя по Великому Каналу, она должна быть инженерными сооружением колоссальных масштабов.

Тодалфемы подарили мне приличную тунику из белой ткани и сумку, в которую положили любовно завернутый в листья запас батонов хлеба, немного сушеного мяса и фрукты. За спину я повесил обильно усыпанную палинами ветку. После чего, обмотав вокруг пояса скатанную кольчужную рубашку и наголовник и с мечом, висящим на паре ремней у меня на боку, в сандалиях на ногах, я тронулся в путь.

Они вышли проводить меня всей толпой.

— Рембери! — попрощались они. — Рембери, Дрей Прескот!

— Рембери! — крикнул я в ответ.

Я знал, что если попытаюсь сейчас выбрать какой-то другой курс, меня тут же вышвырнут обратно на Землю. Хотя мне очень хотелось устремиться на всех парусах к Делии, хотя я до безумия жаждал снова заключить её в объятья — я не смел сделать ни одного явного шага в её направлении.

Я угодил в капкан каких-то планов Звездных Владык или Савантов — хотя подозревал, что эти спокойные, серьезные люди желали мне добра, хотя они и выставили меня из рая. И был уверен: стоит мне попытаться подняться на борт корабля, идущего в Вэллию, как меня немедленно поглотит та окутывающая голубизна, а очнусь я в каком-нибудь отдаленном краю Земли, планеты, на которой родился.

Поскольку меня не снабдили ни зоркой, ни вавом — верховыми животными Великих Равнин Сегестеса, — мне пришлось идти пешком. Так я и прошагал почти все шесть буров.[24].

Будущее меня совершенно не заботило. Этот раз отличался от всех других разов, когда я шел навстречу опасностям и приключениям. Я мог попробовать наняться в солдаты. Мог устроиться матросом на корабль. Это не имело значения. Я знал, что силы, игравшие мной и гнавшие меня неизвестно куда, направят меня совершить то чего они там для меня наметили.

Не обвиняйте меня. Если вам кажется, будто меня радовал такой оборот дела, то вы прискорбно заблуждаетесь. Меня вынуждали забыть о том, что мне было всего дороже в этих двух мирах. Я более-менее примирился с мыслью, что мне никогда больше не вернуться — мне этого не разрешат — в Афразою, Город Савантов. На Земле и Крегене мне требовалось лишь одно — моя Делия Синегорская. Однако я был уверен, что стоит мне сделать хоть один шаг в её сторону, как манипулирующие моей судьбой силы небрежно выбросят меня обратно на Землю. Меня переполняли злость и жажда мести. И я отнюдь не лучился от счастья, когда вышел в смешанном свете двух солнц, чтобы отыскать город поклонников Гродно. Человеку или зверю, что могли попасться мне на пути, стоило поберечься и вести себя смирно, когда я шел мимо.

Побережье выглядело странно пустынным, словно вымершим.

Двигаясь вдоль берега, я не миновал никаких селений, никаких рыбацких деревушек, ни одного даже мелкого городишки, ни одного хутора, который бы окружали росшие в изобилии деревья. Пышная растительность сопровождала весь путь моего следования; в воздухе витал волнующий запах моря, соленый и острый. Зеленое и красное солнца изливали свои опалиновые лучи на ландшафт и блистающий простор голубой морской глади. Но за все время пути я не встретил ни одной живой души.

Когда предоставленная мне тодалфемами провизия подошла к концу, я воспользовался умениями, приобретенными в бытность мою кланнером, и поохотился для пополнения провианта. Вода в ручьях и родниках казалась столь же сладкой на вкус, как и эвардовское вино из Зеникки. По пути я медленно работал над длинной кольчугой, расшивая соединенные звенья вдоль позвоночника и по бокам и соединяя их заново кожаными ремешками, чтобы получить более широкую кольчужную рубашку. С работой этой я не спешил, и шагал тоже не спеша. Если эти навознобрюхие Звездные Владыки хотели, чтобы я делал за них грязную работу, то сроки буду устанавливать я сам.

Я не мог быть уверен, что организовали все это именно Звездные владыки. Однако я испытывал уверенность, что если бы они не желали моего путешествия туда, куда сейчас лежал мой путь, то уже давно остановили бы меня. Как мне представлялось, Саванты, каким бы таинственным могуществом они не обладали, не могли, в конечном счете, навязать свою волю Эверойнай, Звездным Владыкам.

Кто вынуждал меня лечь на этот курс, не имело значения. (Я не сбрасывал со счетов возможность появления на арене боевых действий и конфликтов, совершенно недоступных моему пониманию, какой-то третьей силы). Главное было то, что на Крегене меня использовали. Меня использовали в Зеникке для свержения Наизнатнейшего Дома Эстеркари. Я добился этого, став по ходу дела князем Стромбора. А затем в миг победы, когда я собирался обручиться с моей Делией, меня перебросили обратно на Землю. О да, меня использовали — как хитрый и неумелый капитан использует своего старшего помощника, заставляя того выполнять работу, выходящую далеко за рамки его служебных обязанностей. Так что я хорошо помню тот миг, когда шагал вдоль цепочки невысоких утесов над морем, над гладью внутреннего моря Турисмонда, при свете двух солнц, а соленый бриз дул мне в лицо. Если уж меня и должны использовать в качестве того, кого современный мир, мир двадцатого века, называет аварийщиком, то я буду аварийщиком для Звездных Владык, Савантов или кого там еще, но на своих условиях.

Ничто сделанное мной не должно быть помехой поставленной мной цели найти Делию. Но, равным образом, я ничего не мог предпринять для её поисков, пока не разберусь с наличной задачей. И потому я, соответственно, шагал вперед — если не с легким сердцем, то, по крайней мере, не слишком угнетенный душевно. И я жаждал столкнуться со сталью в руке с каким-нибудь осязаемым противником.

Прежде моя жизнь не была особо счастливой. Счастье, как я имел склонность думать в те давние дни, — это своего рода мираж, который видит в пустыне умирающий от жажды. Я нашел много чудесного и приятного среди своих кланнеров и приложил немало усилий, чтобы завоевать Делию на-Дельфонд только для того, чтобы потерять её в тот самый миг, когда добился успеха. Мне хотелось бы знать, буду ли я когда-нибудь в состоянии сказать вместе с мистером Ратующим-за-Правду из «Пути Паломника» Бэньяна: «С огромным трудом я добрался сюда, однако не сожалею теперь обо всех тех тяготах, с коими столкнулся, дабы прибыть туда, где сейчас нахожусь».

Проходил день за днем, а я все не видел никаких следов человеческой жизни. Единственным событием было то, что я уклонился от столкновения со стаей грундалов. Посмотрев на пустынное море, я зашагал через безлюдную сельскую местность.

Увиденное мной в Ахраме, и те знания, которые я приобрел — в основном за долгие часы чтения в свободное от вахт время — побудили меня сделать крюк в сторону от моря. На картах тодалфемов внутреннее море — или «Око Мира», как оно значилось курсивом на древнем пергаменте — выглядело напоминающим формой боб, сгорбленный на севере и протянувшийся более чем на пятьсот дуабуров[25] с запада на восток. Из-за извилистости береговой черты его усеивали заливы, полуострова, острова и речные дельты. Ширину его было трудно точно измерить, хотя форма боба дает хорошее представление о пропорциях.

Средняя ширина могла быть порядка ста дуабуров; однако при этом не принимаются в расчет два меньших, но все же приличного размера моря, врезающихся в южное побережье, куда ведут узкие проливы. Я по-прежнему находился в северном полушарии Крегена, и, как мне представлялось, Вэллия лежала по другую сторону внешнего океана, того моря, которое в Зеникке мы именовали Закатным — на восток и чуть на север отсюда. Между восточной оконечностью внутреннего моря и восточным концом континента Турисмонд лежат огромные и скалистые горы. За ними простираются равнины, населенные негостеприимными народами, жизнь которых окружена ореолом самых устрашающих и леденящих душу легенд, каких только стоит ожидать от таинственной страны. Также я понял, что жители внутреннего моря — Ока Мира — столь же страстно обожали эти байки, как и народ Сегестеса.

Поэтому я решил податься чуть вглубь материка, прочь от сияющего моря.

На третий день я был вознагражден, оказавшись среди ухоженных кустов сах-лаха с невероятно душистыми цветками, такими же яркими как виденные мной на Великом Канале миссалы. В данный сезон их почки набухали и обещали после созревания богатый урожай и все шансы снять ещё и второй.

Я внимательно следил за окружающей местностью, так как имел уже достаточный опыт общения с жестоким Крегеном, чтобы не кидаться куда ни попади, очертя голову, без предварительного наблюдения из укрытия. Увы, под давлением следующих непрерывно одно за другим чрезвычайных обстоятельств я постоянно забываю строгие правила. Здесь, однако, ничего чрезвычайного как будто не присутствовало. Фактически, я тогда рискнул бы предположить, что тут не ведают ни о нападении, ни об опасности. Я ошибся бы в своих предположениях. Но не по тем причинам, которые высказал самому себе, когда затаился в кустах, пристально глядя на упорядоченные ряды хижин, на занятых работой в поле мужчин и женщин, на эти ощущающиеся повсюду порядок и дисциплину.

Когда я убедился, что это, должно быть, какая-то ферма колоссальных масштабов, за вычетом исчезнувшей словно по волшебству всей обычной, неотделимой от деревенской жизни неразберихи и грязи, мне пришла в голову мысль, что прежде, чем показываться кому-то на глаза, следует вымыться. Найдя ручей, я разделся — и вот в таком положении, совершенно нагим, стоя в струящейся по мне воде, и увидел выехавшего на берег всадника в кольчуге. Мне не раз доводилось быть застигнутым купающимся, в голом виде, и это зачастую влекло за собой взаимонепонимание, так как мужчины, раздеваясь, сбрасывают нечто большее, чем одежду. В данном случае мне не дали никакой возможности что-либо объяснить, никакой возможности заговорить, никакой возможности показать, что я здесь чужой, не один из их подданных.

Закованный в сталь всадник свесился со своего скакуна и с размаху обрушил мне на голову меч.

Я пригнулся и ушел от удара, но меня подвела щипавшая мне глаза вода, повлияв на четкость моего зрения. Кроме того, я стоял в воде по пояс и оказался как бы стреноженным ею. В итоге клинок угодил мне плашмя по черепу.

Думается, меня вполне можно назвать человеком твердолобым, поскольку мой лоб вынес достаточно ударов, чтобы доказать свою крепость, прочность, а также, признаться, и упрямство. В данном случае, однако, мой бедный череп смог сделать только одно — спасти мне жизнь. Я не смог остановить внезапно обрушившейся на меня черноты и потери сознания.

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ. Магдаг.

— Я убедил Холли, — Генал поднял взгляд прищуренных глаз от места, по которому он шлепал шпателем, придавая нужную форму глиняному кирпичу, принести нам, когда солнца будут в зените, лишнюю порцию сыра.

— В один прекрасный день, Генал, ты попросишь эту бедную девушку сделать слишком многое, — ответил я с лишь наполовину притворной резкостью. — И тогда охранники прознают и…

— Да Холли так просто не поймать, она девушка умная, — возразил Генал, шлепая твердой умелой рукой по изготовляемому кирпичу.

В удушающе-знойном воздухе плавали знакомые звуки: шлепанье и стук шпателей, плеск воды, тяжелое дыхание сотен рабочих, изготовляющих кирпичи.

— Слишком умная — и слишком прекрасная для человека вроде тебя, Генал, кирпичник ты эдакий.

Он рассмеялся.

О, да. Рабочие здесь, в городе Магдаг, могли смеяться. Мы не были рабами, нет — по крайней мере, в словарном значении этого гнусного слова. Мы работали за жалование, которое выплачивалось натурой. Нас снабжали продовольствием с тех громадных ферм, которыми владели магнаты, облаченные в кольчуги, хозяева Магдага. Нас, конечно, секли плетьми, дабы мы постоянно производили свою квоту кирпичей. Если мы недодадим продукцию, то не получим своей еды. Но рабочим дозволялось покидать свои маленькие злосчастные лачуги, притулившиеся у стен воздвигаемых ими великолепных зданий, и отправляться на выходные в располагавшиеся неподалеку, в «нахаловке», более постоянные дома.

Я сделал здесь пометку деревянным стилом на мягкой глиняной табличке в деревянной книце.

— Тебе лучше шевелиться попроворнее, Генал, — уведомил я его.

Он схватил ещё один ком кирпичной глины и принялся шлепать и постукивать по ней своим деревянным шпателем, одновременно побрызгивая на неё водой. Глиняный кувшин уже почти опустел, и Генал сердито крикнул:

— Воды! Воды, бесполезный ты крамф! Воды для кирпичей!

Подбежал юный паренек с бурдюком воды, из которого долил в кувшин. Воспользовавшись случаем, я сделал большой глоток. Солнца, плывшие по небу вблизи друг от друга, нещадно жарили, сияя во всем своем блеске.

Повсюду вокруг меня раскинулся город Магдаг.

Мне доводилось видеть египетские пирамиды; я видел Ангкор, видел Чичен-Ицу, вернее, то, что от неё осталось; видел Версаль и, конечно же, легендарный город Зеникку. Ни одно из этих сооружений не может соперничать с массивными комплексами Магдага — хотя бы просто в отношении размеров и обширности. Огромные архитектурные ансамбли тянутся миля за милей. Они подымаются с равнины в своего рода ненасытной жажде роста. На них работали неисчислимые тысячи мужчин, женщин и детей. Строительство в Магдаге не прекращалось никогда.

Что же касается стиля этой архитектуры, то за много поколений и веков он изменился, так что тут вечно будет возникать новый облик и вырастать новый силуэт, открывая новую грань в этой овладевшей магнатами Магдага мании мегалитического строительства.

В то время я был простым моряком, лишь слегка затронутым опытом пережитого на Крегене, все ещё по-настоящему не осознавшим того, что же это на самом деле такое — быть князем Стромбора. Домом мне долгие годы служил качающийся скрипучий шпангоут кораблей, как на нижней палубе, так и в кубрике среди офицерского состава. Для меня здание из кирпича и камня означало постоянство. Однако эти магнаты все строили и строили. Они продолжали воздвигать огромные строения, сердито глядящие на равнину и хмуро взирающие на внутреннее море и многочисленные гавани, сооруженные магдагцами в качестве неотъемлемой части их мании. Какое там постоянство в этих колоссальных строениях? Они по большей части пустовали. В них обитали пыль да пауки наряду с темнотой, великолепными украшениями, бесчисленными кумирами, святилищами, нефами и алтарями.

Магнаты Магдага лихорадочно строили свои гигантские монументы и безжалостно подгоняли своих рабочих и невольников, а результат, в конечном счете, был один — ещё больше огромных пустых зданий, посвященных непонятным мне тогда темным целям.

Генал, темное живое лицо которого показывало, что его быстрый и гибкий ум лишь наполовину сосредоточен на нуждах нескончаемого процесса изготовления кирпичей, бросил взгляд на небо.

— Почти полдень. Где же Холли? Я проголодался.

Многие другие рабочие, мастерившие кирпичи, вставали, кое-кто потягивался. Шлепающие звуки формирования кирпичей, разносившиеся в жарком воздухе, поутихли.

Охранник-ош отхаркался и сплюнул.

Теперь женщины разносили полуденную еду своим мужчинам.

Еду готовили в небольших хижинах и сараях, воздвигнутых в тени высоченных стен и громадных возносящихся ввысь строений, Они лепились к ним, словно моллюски к скалам. Женщины грациозно шли среди куч стройматериалов, кирпичей, лесенок, каменной кладки и длинных отрезков бревен.

— Тебе повезло, Писец — повезло, что ты служишь писцом в нашей Бригаде, — сказал Генал, когда приблизилась Холли.

Я кивнул.

— Согласен. Лучше Холли не готовит никто.

Она бросила на меня быстрый подозрительный взгляд, эта юная девушка, в чью задачу входило готовить и убирать для бригады мастеривших кирпичи, а потом, когда придет её очередь, работать деревянным шпателем из дерева струм. Полагаю, вид моей страхолюдной рожи заставил её заколебаться с ответом. Из-за открытия, что я владею довольно редким искусством читать и писать — все тот же дар таблетки с генетически закодированным обучением языку, что была дана мне так давно Масперо, моим наставником в легендарном городе Афазое — меня автоматически зачислили в писцы, то есть одним их тех, кто вел подсчет сделанных кирпичей, выполненной работы, достигнутых квот. Писцы стояли повсюду среди зданий — как стояли, ведя учет, во время сева и сбора урожая на принадлежащих Магдагу полеводческих фермах.

Из-за этого простого умения писать и читать я избавился от многих ужасов, выпадавших на долю настоящих рабов — тех, кто надрывался, обтесывая камень в карьерах или выдавая на-гора большие двуручные корзины самоцветов, или греб прикованный к весельным скамьям галер.

Магдаг, несмотря на свою грандиозную строительную программу, господствовавшую в жизни всех обитавших в радиусе пятидесяти дуабуров от города, был, по существу, морским портом, городом внутреннего моря.

И вот я сидел здесь — моряк, приговоренный считать кирпичи, когда слышно было, как море омывает причалы, а у этих причалов ждут, покачиваясь на волнах, корабли! Как я жаждал тогда вырваться в море! Щекотавший ноздри морской бриз вызывал у меня острое, до зуда в подошвах, желание ощутить под ногами палубу, а в волосах — ветер, услышать скрип канатов и блоков, почуять самую живую кровь моря!

Мы все уселись обедать, и Холли, как и обещала, выделила Геналу двойную порцию, а он предложил ей сделать тоже самое и для меня. Все мы носили обыкновенные серые набедренные повязки, или набедренники, рабочих. Некоторые женщины одевали также серые туники, но большинство их не утруждало себя этим, желая иметь свободные руки для нескончаемой работы. Когда Холли нагнулась передо мной, я посмотрел на её юное лицо. Она выглядела совсем молодой и наивной — темноволосая, с серьезными глазами и нежными, казалось, едва сформировавшимися губами.

— А с каких это пор писец стал заслуживать лишнего пайка, украденного с риском для жизни? — спросила она Генала.

Он вспыхнул и вскочил, но я положил ему руку на плечо, и он опустился на место, хотя и с некоторым усилием.

— Это не имеет значения.

— А по моему, имеет…

Я не ответил. Среди бригад рабочих, обедавших в полдень, к нам бежал человек с искаженным гневом лицом, раздавая на бегу удары по плечам длинной балассовой палкой.

— Вставайте, ленивые расты! За работу. Вставай!

Генал поднялся со звуком возмущения и гнева, напоминавшим рычание щенка. Его юное лицо раскраснелось, глаза горели. Холли быстро шагнула рядом с ним. Голова её только-только доходила ему до плеча. И им обоим приходилось подымать голову, чтобы посмотреть мне в лицо.

— Пугнарсес, — с отвращением произнес Генал. Он добавил бы ещё пару ласковых слов, но Холли положила ему на руку свою нежную ладонь.

Бежавший был надсмотрщиком, рабочим вроде нас самих, но избранным из наших несчастных рядов и получивший в знак своей мелкой власти балассовую палку — баласс похож на земное черное дерево — и серую тунику с нашитыми на спине и на груди черно-зелеными знаками принадлежности к начальству. Его отличали высокий рост, почти с меня, массивное телосложение, нечесаные черные волосы и заостренный нос. Над поблескивающими злобой глазами хмурились лохматые брови. Он служил бригадиром десяти бригад и ни за что не потерпел бы недоработки или халтуры. Над Пугнарсесом всегда висела угроза кнута, так как среди мегалитов Магдага от неё было никуда не деться.

Мы все быстро поднялись, ворча и потягиваясь, быстро набивая рты остатками пищи.

Я ясно видел, что Пугнарсес лупил своей палкой со свирепостью, проистекавшей от собственного едва сдерживаемого гнева на то, чем ему приходилось заниматься. Он считал себя человеком, родившимся не в том слое общества. Ему следовало быть сыном какого-нибудь высокопоставленного магната, важно расхаживать в кольчужной броне и с мечом на боку и отдавать приказы скорее в гуще боя, а не среди рабочих о качестве и количестве глиняных кирпичей.

Теперь мы услышали громкие крики других надсмотрщиков и протяжные стенающие завывания сотен рабочих и невольников.

Пробегая среди путаницы кирпичного производства и мимо места, где оторвались от обеда каменщики, мы увидели крылатую статую футов в сто[26] высотой, влекомую сотнями мужчин и женщин. Эта колоссальная статуя возвышалась над нами словно башня, великолепный образчик варварского вдохновения и культурного достижения.

Много дней ушло на ваяние этих неподвижных черт, этого лба, подобного утесу, короны из перьев, сложенных рук с атрибутами полубожественной власти, распахнутых крыльев, на которых было отчетливо высечено каждое перо. Массивные катки из ленка под пьедесталом скрипели от тяжести. Покуда одна группа рабочих и невольников тащила, надрываясь на жаре, эту ужасающую массу при помощи длинных веревок, другая подымала последний освободившийся каток и переносила его вперед. Там старший надсмотрщик с цветным знаком на белой тунике, ярко горящим в лучах солнц, и скрученным в спираль кнутом в правой руке указывал, куда именно следует положить этот каток.

Нас поспешно поставили на веревки, и мы навалились со всей силы. Обливающийся потом Пугнарсес кричал и размахивал балассовой палкой. Дергая в такт отчаянным рывкам других рабов, мы втащили чудовищную статую наверх по пологому склону, который и послужил причиной минутной задержки и последовавшего за ней вызова новой группы тяглового скота — мужчин и женщин, рабочих Магдага.

Вместе, потратив много сил на проклятия, брань и взывания к Гракки-Гродно, небесному покровителю тяглового скота, под обрушивающиеся на наши голые спины удары балассовых палок и кнутов надсмотрщиков, мы втянули этого кумира вверх по склону, а потом проволокли полпути к затененному входу вышиной в четыреста футов,[27] через который он должен был быть доставлен на свое место у стены. Там ему было суждено служить лишь ещё одним напоминанием о величии и мощи Магдага.

В длинных рядах налегавших вместе с нами на веревки невольников и рабочих я увидел множество полулюдей Крегена. Там трудились оши, рапы стервятникообразные субъекты, чей запах так раздражал человеческое обоняние — и даже кучка фрислов. Попадалось и множество зверолюдей других, неизвестных мне видов. Но среди рабов я не увидел ни одного чулика.

Другие люди, оши и рапы в мечами и кнутами в руках охраняли и погоняли людей, ошей и рап. Воистину, мироздание на Крегене уравняло все виды. Хотя человек явно доминировал в этой части планеты, он отнюдь не являлся венцом творения. Я увидел множество людей, смазывавших веревки на месте связок и проверявших по очереди каждый высвобождающийся каток в поисках трещин или слабин. Многие из них были рыжими, а значит, вполне могли быть уроженцами Лаха — континента укрытых за стенами садов и женщин под прозрачными покрывалами, что лежал к юго-востоку от Турисмонда в Закатном море, ближе к Вэллии, чем восточная оконечность Турисмонда, где среди моря варварства процветали лишь отдельные изолированные города. Мысль о Вэллии с её островной империей, которую я никогда не видел, потянула за собой другие непрошеные воспоминания, от которых мне так никогда и не удалось избавиться, и я с проклятием налег на веревку.

— Ей Зим-Зар, — выдохнул рослый, сильный и совершенно голый раб, тянувший рядом со мной за соседнюю веревку. — Чтоб этой проклятой языческой статуе опрокинуться и разлететься на тысячу обломков!

— Молчать, раб! — чулик щелкнул коварным кнутом, оставив на спине соседа рубец. — Тащи!

Раб, блестя на солнцах копной кудрявых черных волос, выругался, но у него не нашлось слюны, чтобы достойно выразить свое презрение.

— Мерзкие звери, — тихо крякнул он, налегая веревку так, что затрещали мускулы. У него была здоровая загорелая кожа, надменный крючковатый нос и тонкие губы. — Ей Зантристар Милостивый! Будь у меня сейчас на боку мой меч…

Мы тянули и тянули — и водворили наконец этого колосса на предназначенное ему место.

Он станет, как я знал, ещё одним прекрасным обиталищем для пауков.

Когда мы, перемешавшись, всей толпой повалили к высокому выходу, рабочие — смеясь и болтая, поскольку работа была закончена, а невольники мрачные и молчаливые, я постарался пристроиться рядом с курчавым.

— Ты помянул Зима, — сказал я.

Он вытер окруженный бородой рот мускулистым предплечьем. И осторожно посмотрел на меня.

— А если и так, разве это удивит еретика?

Я покачал головой. Мы вышли на свет.

— Я не еретик. Я думал, что Зар…

— Гродно — это небесное божество, которому поклоняются эти бедные обманутые дураки, хотя все живущие на свете знают, что спасения мы должны искать у Зара, — он смерил меня взглядом. — Ты ведь недолго был рабом? Ты чужеземец?

— Из Сегестеса.

— Мы здесь, в Оке Мира, ничего не знаем о внешнем океане. Если ты чужеземец, то ради спасения твоей бессмертной души советую тебе всячески избегать Гродно. Спасения следует искать только у Зара. Магнаты Магдага уволокли меня с моей галеры. Они заклеймили меня и обратили в рабство. Но я сбегу и вернусь через внутреннее море в Святой Санурказз.

В давке нас растолкали в разные стороны, но я успел схватить его за руку. Вот сведения, которых я жаждал. Название «Санурказз» пленило мое воображение. Я упоминал, как запульсировала моя кровь, когда я впервые услышал слово «Стромбор» и почувствовал, как передо мной разворачивается образ золотого великолепия. И сейчас я ощутил здесь то же самое, когда моего слуха впервые коснулось название «Санурказз».

— Ты не мог бы рассказать мне, дружище… — начал было я.

Он перебил меня, взглянув на мою ладонь у него на руке.

— Я раб, чужеземец. Я страдаю от кнута, оков и баласса. Но никакой невольник или рабочий не поднимет на меня руки.

Я отнял руку. Убрал я её не слишком поспешно и не стал выражать сожаления, так как взял за правило никогда не извиняться, но кивнул, и мое лицо, должно быть, заставило его не торопиться с действиями.

— Как тебя зовут, чужеземец?

— Люди называют меня Писцом, но…

— Писец. Я — Зорг. Зорг ти-Фельтераз.

Мы продолжили бы разговор, но надсмотрщики кнутами отогнали рабов и наорали на рабочих, и нам пришлось расстаться. Этот человек произвел на меня сильное впечатление. Возможно, его и сделали рабом, но не сломили.

К тому времени, как мы вернулись на кирпичное производство, временную площадку среди строящихся повсюду колоссальных зданий, время нашего полуденного перерыва прошло, и нас сразу же снова поставили на изготовление кирпичей. Проверяя продукцию и делая аккуратные метки крегенским курсивным письмом, ибо там всегда велся строгий учет, я размышлял об этом человеке Зорге из Фельтераза. Он, совершенно очевидно, не разделял преклонения перед божеством зеленого солнца Гродно. Он был последователем Зара. Вот потому-то он и стал невольником, а не рабочим. Различия между этими состояниям были невелики. Они существовали, и одни возмущались ими, а другие гордо провозглашали их, но для свободного человека присущая последним гордость казалась жалкой.

Мои дни среди мегалитических зданий Магдага проходили один за другим.

Меня изумлял чистый масштаб комплексов. Мастера взбирались на шаткие деревянные леса на высоту в пятьсот футов,[28] выполняя чудесные фризы на архитравах. Скульптуры варьировались от статуй в натуральную величину до огромных творений из искусственно скрепленных масс камня. Сколько искусства, сколько мастерства, сколько изнурительного труда затрачивалось всего лишь для украшения и декорирования огромных пустых храмов. Некоторые их этих зданий были воистину гигантскими. Я слышал разрозненные замечания о времени умирания, времени Великой Смерти и Великого Рождения, но они не складывались ни в какую систему, помимо того, что могло быть простым сельскохозяйственным циклом смерти и возрождения.

Я был уверен в одном. Мы строили не гигантские мавзолеи, жертвы живых мертвым. Эти мегалиты отнюдь не гробницы, не крегенские пирамиды.

Большую часть жизни на корабле занимает ожидание, и поэтому мне не составило труда вписаться в жизнь среди мегалитов Магдага, так как уж чего-чего, а ждать-то я научился отлично. Я знал, что если попытаться вырваться без разрешения Звездных Владык — к этому времени я убедил себя в том, что в нынешнем положении я оказался именно с их помощью — то меня накажут, отправив обратно на Землю.

Как писец, я пользовался некоторой свободой и мог перемещаться среди зданий. Я потратил некоторое время на поиски того зарянина — Зорга из Фельтерназа, но не нашел его. Однако я буду говорить только о вещах, имеющих непосредственное касательство к тому, что воспоследовало, оставив за рамками большую часть неприятных наказаний, голодовки, следующие за сдачей недостаточного количества продукции или недостижение должной высоты стен к определенному сроку; спорадические бунты, безжалостно подавляемые охранниками-зверолюдьми; нечастые дни буйных пиров; драки, ссоры и воровство в «нахаловке», где мы жили. Они делали жизнь жестокой, причудливой, требовательной — такой, какую не следует выносить ни одному мужчине и ни одной женщине.

— Почему ты и твой народ надрываетесь и страдаете из-за магнатов лишь для того, чтобы строить для них новые пустые монументы? — спросил я Генала. — Неужели вы не желаете жить собственной жизнью?

Он стиснул кулаки.

— Да, Писец, я-то желаю! Но бунт… такое дело надо тщательно обдумать… тщательно обдумать… — и он беспокойно осмотрелся по сторонам.

Многие мужчины и женщины говорили о бунте. И невольники, и рабочие все говорили о том времени, когда они в результате восстания станут свободными людьми. Но, по-моему, никто из них в это время не поднимался мыслью от просто восстания к настоящей революции.

Может быть, говоря так, я проявляю несправедливость к Пророку.

Наверно, он даже тогда видел сквозь кровавую утробную реакцию восстания проблески идеалов революции, ибо впоследствии он показал себя благородным человеком. Его называли просто Пророком; несомненно, у него было имя, но это имя забыли. Раба могут называть так, как того захочет хозяин. Меня, например, стали называть Писцом, по выполняемой мной работе, и я даже не ведал об этом, пока употребление данного имени не стало привычным. Среди тесных построек «нахаловки» на сухопутной границе города, за пределами пестрых и величественных районов, где жили в роскоши магнаты Магдага, овеваемые при дневной жаре прохладным ветерком с моря, Пророк двигался уверенной поступью, проповедуя. Он попросту говорил, что ни один человек не должен владеть другим как рабом, что ни один человек не должен съеживаться от страха перед кнутом — ни невольник, ни рабочий, ни свободный, что люди должны в какой-то мере распоряжаться тем, что происходит с ними в жизни.

Я время от времени встречал его, бродящего по «нахаловке» среди невольников и рабочих, произносящего свои пламенные речи, которые наталкивались лишь на тусклые взгляды и разочарованные пожимания плечами, на отсутствие всякой надежды. Он постоянно скрывался от стражников. Рабочие питали к нему жалость и некоторую приязнь, какую вызывал бы слепой пес, которого они не дали бы убить. Поэтому они прятали его, кормили и переправляли из убежища в убежище. В этом лабиринте древних кирпичных и глиняных стен, проваливающихся крыш и обветшавших стен и башен могла заблудиться целая армия. Стражники осмеливались соваться вглубь «нахаловки» на свой страх и риск и только с крупными силами.

На два дня из каждых двенадцати рабочие могли возвращаться домой в «нахаловку». Зачастую они умудрялись задержаться там подольше — пока их не вспугивали стражники. Вот тогда-то Пророк и обращался к ним со своей проповедью, пытаясь воспламенить их и пробудить от спячки.

Так как он даже по крегенским стандартам был стар — полагаю, ему было лет сто восемьдесят — его волосы уже полностью поседели. Седая грива, борода и усы были только признаком возраста, а удивительное сходство с тем, как обычно представляют себе пророков являлось всего лишь случайным совпадением. Но его старые глаза, когда он говорил, так и впивались в меня, что твоя барракуда, а хриплый голос гремел, как труба, разносясь на добрые четверть дуабура. Такие люди известны и на нашей родной Земле.

Стражники, как звери, так и люди, редко совались в заселенную рабами «нахаловку». Холли, Генал и я стояли в дверях, слушая Пророка, и лица у обоих моих молодых друзей горели от внутренней страсти. Они, по крайней мере, видели смысл в том, что говорил Пророк. В рассеянном свете факелов стоявшая перед нами масса рабочих и невольников слушала его, словно развлекаясь спектаклем. Их дух уже был сломлен кнутом. Внезапно раздались крики и вопли, топот кованых копыт и лязг оружия.

Из боковой улицы с пением и криками тяжело вывалил отряд облаченных в кольчуги воинов, мгновенно развернулся и врезался в толпу народа. Их мечи обрушивались на нас, и били они отнюдь не плашмя. Хлынула кровь. Пророк исчез. Холли пронзительно закричала. Я схватил её за руку, а Генал за другую, и мы юркнули обратно в дом. Не успели покоробленные двери захлопнуться за нами, как мимо процокали копыта скакунов.

— Они не охотятся за Пророком, — сказала Холли, тяжело дыша и глядя широко раскрытыми дикими глазами. — Для них это просто развлечение, великий Джикай!

Я скривился, услышав это слово в таком презренном контексте.

— Да, — зло бросил Генал. — Для них настало время поохотиться для забавы, — его страстный голос сломался. — Для забавы!

— Сегодня ночью у меня будет работа, — произнесла Холли. Я уставился на нее, совершенно не понимая, что она имела в виду.

Вскоре я это выяснил.

ГЛАВА ПЯТАЯ. Приманка для магнатов.

Дева-с-Множеством-Улыбок, самая большая луна Крегена, плыла по небу, неомрачаемая облаками. Яркий розовый лунный свет лился на пустынную площадь на окраине «нахаловки». Во многих дверях поджидали прохожих человеческие яркоглазые девы. Учитывая размеры луны — почти вдвое больше спутника Земли, — глухой час и блеск ночи, площадь освещалась так же ярко, как многие площади днем на Земле. Девушки поджидали в тенях между освещенными луной местами. Вскоре явились солдаты, наемники и стражники. Они несли подарки, деньги, нетерпеливые улыбки, разнообразные желания.

В одном из затемненных дверных проемов — так, что в мягком лунном свете виднелась только длинный участок стройной ножки, — стояла в ожидании Холли.

— Ты уверен? — прошептал я Геналу.

— Да. Мы уже это проделывали. — Тихо вы, глупые калсании! — шикнул со злостью и плохо скрытым нетерпением Пугнарсес.

Его балассовая палка исчезла; теперь он сжимал в руке дубину из невзрачного дерева стурм. Мы следили, как мужчины в богатых одеждах, с завитыми и надушенными волосами прохаживались, сверкая перстнями на пальцах, вдоль аркад и дверей, выходящих на площадь, постепенно заполняя её, по мере того как появлялось все больше людей, освобожденных от дневных забот. Ножка Холли была открыта на грани приличия, а потому выглядела маняще и завлекательно в лучах струящегося розового лунного света. Две другие луны, тоже полные, проносились низко над дырявыми крышами домов «нахаловки».

Ратники теперь расстались со своими стальными кольчугами, которые только помешали бы любовным утехам.

Один такой приблизился к Холли. Это был высокий и мрачный субъект с вислыми черными усами и ртом как у раста, одетый в роскошный зеленый плащ, обильно украшенный серебряным шитьем. Кошелек с монетами так и позванивал в такт его шагам. На поясе у него висел длинный кинжал.

— Я вам нравлюсь, господин? — спросила Холли.

Его глаза нагло ощупали девушку.

— Нравишься, девочка — по внешности. Но можешь ли ты показать мастерство?

— Идемте со мной, господин, и я дам вам отведать таких восторгов, каких сама страстная Гифимеда — бессмертная возлюбленная — не удостаивала снискавшего милость у Гродно.

Глаза ратника сверкнули, и он провел по узким губам кончиком языка.

— Ты меня заинтересовала, девочка. Два серебряных весла.

Я догадался, что Холли надулась и ещё более волнующе покачивает бедрами, натягивая тонкий материал шуш-чифа, похожего на саронг одеяния, которое девушки носят по праздникам.

— Три серебряных весла, господин, — улещивала она.

— Два.

Генал рядом со мной беспокойно зашевелился, а Пугнарсес приглушенно громыхнул:

— Макку-Гродно побери эту деваху! Какое значение имеют деньги?! Пусть поторапливается!

— Она должна играть свою роль, — поспешно вступился Генал.

Сошлись на двух серебряных и двух медных «веслах» — так назывались тусклые монеты Магдага, на реверсе которых были изображены два скрещенных весла, а на аверсе — лица различных магдагских магнатов с неизменно постным выражением. Мужчина нагнул голову и последовал за Холли в дверной проем, со сладострастным смешком на устах. Он уже протянул руки, готовый сорвать с неё шуш-чиф, но тут Генал и Пугнарсес, стоявшие по сторонам двери, ударили его по голове, и он без звука рухнул ничком ко мне в объятия, после чего я уволок его внутрь. Никто из нас не произнес ни слова. Я уставился на Холли. В своем шуш-чифе она и впрямь выглядела удивительно прекрасной, нежной юной и свежей — воплощением сладострастных обещаний молодости.

Затем она вернулась на свой пост, дерзко щеголяя своей красотой в розовом свете лун, как приманка для людей.

Той ночью, первой для меня на такой работе, мы накололи шестерых ратников, пожелавших опробовать товары Холли. Мы связали их, заткнули рты кляпами и забрали одежду, драгоценности, деньги и оружие. Эта черта Холли изумила меня: я увидел, что она способна вести себя с уверенной целеустремленностью зрелой женщины. Ратникам предстояло отправиться известными Холли тайными путями в «нахаловку». Оттуда, голые и связанные, они найдут дорогу в отдаленные бригады рабов, трудящиеся по другую сторону строительного комплекса. Им будет невозможно доказать, кто они такие, когда они столкнутся с непосредственной реакцией стражников и магнатов на подобные попытки, которая обычно заключалась в ударе по голове. Холли, однако, редко шла даже на такой риск. Обычно она настаивала, чтобы «клиентов» отправляли на галеры. Кто не задрожит, услышав эту простую фразу? Отправляли на галеры.

Когда я спросил, почему ненавистных стражников и магнатов не убивают тут же на месте, Генал посмотрел на меня как на сумасшедшего.

— Что?! — воскликнул он. — Отправить их прямо на Генодрас, сидеть в сиянии одесную Гродно, прежде чем они настрадаются вволю на земле?! Я хочу знать, что сперва они хорошенько помучаются, прежде чем умрут и будут приняты в Зеленый Ореол.

Я ничего не ответил.

Весьма важным моментом в структуре жизни Ока Мира мне показалось то обстоятельство, что в то время как невольники в большинстве своем верили в божество красного солнца, Зара; рабочие, которым полагалось от всей души почитать Гродно, отличались самым небрежным и свободным отношением к вере. Эта мысль о том, что смерть освободит их и даст возможность отправиться навстречу своим надеждам, к сиянию зеленого солнца, была, наверно, самым твердым религиозным догматом, какого они придерживались.

Сельскую округу терроризировали воины в кольчугах. Непосредственно за чертой города и за пределами огромных, работающих словно автоматизированные фабрики по производству продовольствия, ферм, они забирали все, что хотели. Благодаря галерам и кавалерии они господствовали на северном побережье. На северном берегу существовали и другие города, но все они и рядом не стояли с Магдагом по размерам, мощи и великолепию.

Покамест я ни разу не видел ни зорок, ни вавов — великолепных верховых животных Сегестеса. Магнаты ездили на шестиногих зверях, сильно похожих на пугливых мулов, с тупыми мордами, злыми глазами, острыми ушами и голубовато-серыми шкурами, поросшими редкими и жесткими волосами, которые магнаты подстригали и умащивали. Я гадал, насколько они пригодны в кавалерии; шестиногий аллюр должен быть неуклюж и неудобен для всадника. Всадники не пользовались копьями, полагаясь на свои длинные мечи. Я видел мало свидетельств применения луков, и в этих случаях неизменно использовались стандартные луки — короткие и прямые. Ни изогнутых составных луков, из каких стреляли мои кланнеры, ни больших английских тисовых луков в Магдаге не попадалось. Те верховые животные — сектриксы — казались мне хорошими крепкими зверьми, хотя я сомневался в их выносливости. Кроме того, по моей оценке они были не достаточно высокими в холке, чтобы обеспечить кланнеру желанный простор для размаха секиры или палаша.

Я все больше и больше видел в Магдаге не более чем огромную стройплощадку. Невольники и рабочие, а иногда и свободные ремесленники жили в своих крошечных лачугах из соломы, дранки или глиняных кирпичей, которые лепились к стенам возводимых и украшаемых ими громадных зданий. Эти здания содержали огромное богатство — массы золотых листов, инкрустации, акры драгоценных камней, порфира, чемзита, халцедонов и резной кости, каласбрюна, мраморных плит с прожилками и без — сиявшее на солнце. А внутри похожих на лабиринты районов, где под тенью этого богатства, среди грязи и вони, собирались рабы, был только глиняный кирпич, глина, неотесанный камень и ничтожное количество дерева стурм. Контраст между великолепием и ужасающей нищетой был ещё более разительным, чем на моей родной Земле в конце восемнадцатого века.

Внутри «нахаловки» располагалась своего рода ничейная территория. Стражники не желали туда соваться иначе как с такими силами, которые могли без труда сокрушить любое сопротивление. Так они и поступали время от времени, выгоняя отлынивающих от работы, ибо многие рабы искали убежища в «нахаловке».

Именно Генал и уведомил меня о самом последнем заговоре.

После двухдневного отдыха мы шли по лабиринту переулков и дворов, связывавших и разделявших хибарки и бараки рабов. Мы убрали приличное число стражников, и реакция на это оказалась как обычно резкой. Над нашими бригадами, подчиненными Пугнарсесу и нескольким другим надсмотрщикам, поставили нового начальника стражи. Злобность этого человека стала притчей во языцех. Он уже успел до смерти засечь подругу Нагхана. С разодранной до костей спины несчастной женщины текла ручьями кровь, плоть и кожа свисали полосатыми колечками. Намечалось убить этого надзирателя — некого Венгарда, магната второго класса, — и весь его взвод, а потом совершить побег и захватить в порту галеру — любую галеру, в любом порту.

— Не нравится мне это, Генал, — сказал я.

— Мне тоже, — он ссутулил плечи.

Мы направлялись к месту изготовления кирпичей, окруженные невольниками и рабочими. Я сознавал, как мало знаю о внутренних заговорах, которые должны непрерывно порождаться подобным положением. В этой клоаке должны были обитать тысячи банд, кланов, сект, группировок грабителей, преступников, извращенцев и шантажистов. Этот самый последний по времени бунт желал возглавить некий фрисл, по имени Фоллон. Я недолюбливал фрислов. Они не были настоящими людьми. Да, верно, у них были две руки и две ноги, но их лица слишком походили на кошачьи морды — усатые, мохнатые, узкоглазые и с клыками во рту. Кроме того, именно фрислы в свое время украли у меня Делию и продали в рабство в Зеникке, когда меня перенесли на тот пляж в далеком Сегестесе.

— Теперь под началом у Венгарда, как у магната второго класса, есть стражники-чулики, — заметил я.

— Да, — согласился Генал. — Но фрислы — исконные враги чуликов, кроме тех случаев, когда их нанимает в солдаты один и тот же хозяин.

— А кто чуликам не враг? — беззаботно отозвался я, не желая продолжать разговор. Я был уверен, что Звездные Владыки не желают моего вмешательства в намечавшийся бунт, почти наверняка обреченный на неудачу.

— Фоллон, фрисл, дал мне знать, а теперь и напрямую меня спросил: присоединимся ли мы — и в особенности его интересовало, поскольку ты здесь чужак: присоединишься ли ты?

— Нет.

Я думал, что на этом и делу конец.

Повсюду вокруг нас продолжались шум, гудение, вонь, сопровождавшие нескончаемый труд. Работа, работа и ещё раз работа — под плетью и кнутом, под балассовой палкой. И мы работали, работали и работали — рабочие и невольники. Мы работали.

Фоллон подкатился ко мне во время единственного за день перерыва, когда солнца стояли прямо в зените. Его косматая морда с ощетинившимися усами выглядела довольно подлой.

— Ты, Писец. Мы видели, как ты дрался. Ты нам нужен.

В «нахаловке» постоянно случаются драки и потасовки, и мне, как чужаку, пришлось внушить своим товарищам поневоле, что со мной шутки плохи. Доказывая это, я расшиб несколько черепов, и Фоллон-фрисл не упустил случая взять это на заметку.

— Нет, — отказался я. — Вам придется поискать помощи в другом месте.

— Нам нужен ты, Писец.

— Нет.

Он злобно надулся и протянул лапу к моей груди. Я ясно читал выражение его кошачьей морды: раздражение, гнев, слепая ярость, вызванные моим отказом — а также страх. Почему страх? Он ткнул меня лапой. Я отступил на два шага, не шатаясь, намеренно уклоняясь от драки. Фоллон прыгнул ко мне, норовя цапнуть меня руками. Тут я шагнул в сторону и рубанул его рукой по шее. Он пролетел на несколько шагов вперед, рухнул наземь и остался лежать.

Кнут больно рассек мне спину. Повернувшись, я увидел Венгарда, магната второго класса. Он занес обтянутую кольчугой руку с кнутом, готовый ударить снова.

— Крамф! Я не потерплю драк! Пугнарсес! Это твой… приструни его.

Когда подбежал обливающийся потом Пугнарсес, Венгард приказал:

— Исполосуй его балассом. Да нет, калсаний, не сейчас! После работы, чтобы он всю ночь лежал и мучился. Я проверю его спину. И я хочу увидеть кровь, Пугнарсес! Кровь и кости! А завтра я хочу снова увидеть его на работе.

Магнат пнул сапогом распростертое тело Фаллона.

— Унесите этого глупого калсания и, когда он очнется, разберитесь с ним точно также. Слышишь, раб? — Слышу, господин, — ответил Пугнарсес.

Я видел, как его правый кулак побелел, точно сало, сжав балассовую палку, и костяшки сделались точно черепа. Он не посмел сказать этому могущественному магнату, что он не раб. Тот держал наготове жаждавший крови кнут.

Я поднялся на ноги и поплелся прочь, готовый скорее вынести побои, которых и так получил в жизни больше чем достаточно, чем сотворить что-то, способное расстроить планы Звездных Владык и таким образом помешать моему конечному возвращению в Стромбор.

От этих могущественных магнатов не приходилось ожидать понимания, на что похоже рабство. Венгард, вот, должно быть, служил надсмотрщиком потому, что совершил какой-то проступок. Обычно сами магнаты появлялись в «нахаловке» среди рабочих и невольников только ради развлечения — кровавого развлечения. Я чувствовал, что Венгарду и его собратьям очень не помешало бы поработать полный день на мегалитах Магдага.

Когда оба солнца скрылись за горизонтом, я приготовился к встрече с Пугнарсесом, обещавшей мало приятного. Он не пощадит меня ради хрупкой дружбы, связывающей нас с Геналом и Холли, ибо его грызло честолюбие. В один прекрасный день, в случае удачи и постоянного здравия, и при должной безжалостности, он сам мог стать надсмотрщиком над надсмотрщиками, носить белые одежды и с кнутом в руке, как магнаты, отдавать приказы надсмотрщикам с балассовыми палками. Пугнарсеса приводило в негодование то, что он не родился магнатом.

В драночной лачуге под соломенной крышей, где я ожидал найти Пугнарсеса, меня подстерегал Фоллон. Я только что заботливо положил деревянную подставку и глиняную табличку рядом с лачугой. Двигался я тихо и осторожно. Неожиданно в проеме появился какой-то фрисл и захлопнул дверь. Во внезапно наступившей темноте я почувствовал, как толстая сеть упала на меня и опутала со всех сторон. Раздался недолгий шум, когда на меня набросились фрислы.

— Прижми ему ноги!

— Раскрои башку!

— Пни его в морду!

Я отчаянно отбивался, но сеть мешала, ослабляя мои удары.

Тут я увидел, как блеснул кинжал — кинжал, очень напоминавший отнятый нами у стражника, который намеревался насладиться юной красотой Холли. Я напрягся, а затем расслабился, готовый сосредоточить всю свою энергию на противостоянии этому кинжалу. И в этот момент открылась дверь.

— Стойте!

Я не узнал голос. Кто-то вне поля моего зрения торопливо отдавал шепотом приказы. До моего слуха доносились только обрывки фраз:

— Неужели вы отправите его прямо на Генодрас, сидеть в сиянии одесную Гродно? Подумайте, дураки! Пусть помучается за то, что предал нас. Пусть вновь и вновь сожалеет об этом, горбатясь на веслах. На галеры его!

Я не испытывал особого чувства благодарности. Смерть… что такое смерть для человека вроде меня? Я приобрел тысячу лет жизни, пройдя крещение в бассейне на реке Зелф, впадающей в озеро, из которого вырастает Афразоя, Качельный Город. Я содрогался при мысли об этом немыслимо долгом сроке, пока не нашел Делию Синегорскую и не понял, что и две тысячи лет покажутся недостаточными, чтобы вместить всю любовь, которую я к ней питал.

Моим долгом было не умирать, пока она жива. Но галеры! Далее мне особо размышлять не пришлось. Мешок, в который они засунули меня, был грубым, вонючим и тесным. Я вертелся изо всех сил, пытаясь набрать воздуха в открытый рот. Меня тащили самым унизительным образом, как куль, по известным рабам тайным путям из «нахаловки» к пристаням и верфям магдагского порта.

После долгого пути, который был проделан крадучись, то и дело останавливаясь, меня кинули на деревянный пол, и я ощутил знакомую качку и крен. Меня свалили на палубу. Я опять очутился на борту корабля. И почувствовал в случившемся новый ход Звездных Владык — а может, и Савантов, моих прежних друзей из Афразои, — ход, которого я не мог ни понять, ни объяснить.

ГЛАВА ШЕСТАЯ. Мы с Зоргом делим луковицу.

Две луковицы, лежащие на мозолистой ладони Зорга, были неодинакового размера. Одна, если пользоваться земными мерками — больше трех дюймов в диаметре,[29] плотная, округлая, покрытая твердой, блестящей оранжево-коричневой шелухой. Мы оба знали, что внутри она окажется остро-сладкой, сочной и ароматной. Вторая луковица выглядела по сравнению с ней как раб рядом с господином: дюйма два в диаметре,[30] с жесткой волокнистой оболочкой и уже пустившая побег неприятного желто-зеленого цвета. Словом, просто тощая. Но и в этой неприглядной шелухе содержалась пища, способная поддержать наши силы.

Мы с Зоргом разглядывали луковицы, в то время как сорокавесельный свифтер «Милость Гродно» несся вперед, взлетая на волнах, и его парус наполнял благословенный попутный ветер. Повсюду нас окружали звуки и запахи корабельной жизни. Оба солнца Скорпиона безжалостно жгли наши бритые головы. Сработанные из соломы грубые конические шляпы защищали слабо. Конечно, на полуюте — «Милость Гродно» — галера не того класса, которую снабжают ютом, — под полосатыми тентами из шелка и машкеры, магнаты сидели небрежно откинувшись в палубных креслах, потягивая прохладительные напитки, поигрывая свежими фруктами и наслаждаясь сочным мясом. Двое наших голых товарищей по скамье уже поделили свои луковицы, одинаковые по размеру.

— Тягостный это выбор, Писец, — сказал Зорг из Фельтераза.

— Задача и впрямь не из легких.

Больше никакой еды до завтрака на следующее утро мы не получим. Нас сносно обеспечили только водой, да и то просто потому, что «Милость Гродно», с её единственным прямым парусом и надменно выпирающим шпироном, поймала попутный ветер. Сегодня вечером мы пришвартуемся в Ганске, а на следующее утро снова отправимся в плавание. Магдагские галеры рисковали заплывать во внутреннее море, теряя из вида берег на целых четыре дня, но делать этого не любили. Они предпочитали держаться побережья.

— Будь у нас нож, мой друг…

Зорг сильно исхудал с того дня, когда я впервые увидел его среди рабов в колоссальном пустом храме Магдага, где мы вместе волокли каменного истукана. Я снова увидел его в тот день, когда меня перевели с учебной либурны,[31] и позаботился оказаться с ним рядом, когда весельный начальник распределял нас по скамьям. Теперь мы уже целый сезон были товарищами по веслу — я, похоже, потерял всякий счет дням. На внутреннем море навигация даже для галер возможна почти весь сезон.

Зорг поднес ко рту большую из луковиц. Я просто посмотрел на него. В те дни мы уже стали понимать друг друга без слов. Он ответил мне выражением лица, которое, у галерного раба, больше всего походило на успокаивающую улыбку. И принялся кусать.

Он быстро и аккуратно обкусал луковицу по окружности, орудуя, как бобер, своими крепкими неровными желтыми зубами. Разделив луковицу на две не совсем равные части, он без колебаний вручил мне большую.

Я взял её. А затем отдал ему луковицу поменьше.

— Если ты ценишь мою дружбу, Зорг из Фельтераза, — произнес я ненамеренно свирепым тоном, — то съешь эту луковицу. Безо всяких споров.

— Но, Писец…

— Ешь!

Не стану притворяться: я отдавал часть своего пайка без особого удовольствия. Но этот человек явно находился не в той форме, в какой был прежде и в какой ему следовало оставаться. И это было странно. Хорошо известно: если человек, попав в галерные рабы, сумеет протянуть первую неделю, то он, весьма вероятно, выживет и в дальнейшем. Приспособившись к жизни галерного раба, как говорится, просолившись, он сумеет вынести самые невообразимые тяготы и неописуемые мучения. Коль скоро человек прошел испытания, которые дает участь галерного раба, он сумеет преодолеть препятствия самых чудовищных масштабов. Зорг выдержал первые ужасающие недели, когда гребцов ежедневно засекали до смерти и выбрасывали за борт, когда их руки становились красными от крови, а на ладонях и пальцах не оставалось ни клочка живой кожи, когда они безумно рвали из кандалов лодыжки, неумолимо скованные кольцами и цепями, так, что сочилась кровь, а мясо сдиралось до костей.

По описаниям ужасы жизни галерных рабов хорошо известны. А я их пережил.

Зорг скорчил ту странную гримасу которая сходит у галерных рабов за улыбку и праздно, автоматически раздавил вошь, ползшую по его задубелой коже. Набитые соломой жесткие мешки так и кишели паразитами. Мы проклинали вшей и прочих кровососов, но терпели их, так как пока они жили нам было куда откидываться елозя по мешкам с соломой, покрытых изношенными шкурами поншо. Наивно полагать, будто галерные рабы, гребущие, как мы, вчетвером на весле, двигаясь всем телом и заваливаясь назад, сидят на ничем не покрытой скамье. Если бы дело обстояло так, наши ягодицы за три бура оказались бы разодранными. Это признавали даже жестокие весельные начальники Магдага. Шкурами поншо которые покрывали мешки и спадали на палубу гребцов обеспечивали отнюдь не от большой любви к нам; ими снабжали поскольку без этого галеры очень скоро перестали бы функционировать.

Признаться, я привык к этой вони — почти.

Жизнь на борту двухпалубного корабля, который крейсирует вдоль берегов в ходе морской блокады,[32] дает отличную подготовку по части умения сносить неудобства, влажность, вонь и мизерные пайки. В этом отношении я обладал преимуществом перед Зоргом, хотя тот был могучим парнем и служил капитаном на галере.

Теперь его лицо приобрело тревоживший меня изможденный вид.

Нат, сидевший дальше на вальке весла, рыгнул и навострил уши. Нат распространенное имя на Крегене. Этот Нат был рослым, а некогда и массивным, но галерные рабы имеют склонность быстро приобретать хорошую фигуру. Я гадал, каково пришлось бы его тезке, Нату-вору из далекой Зеникки, попади он на галеры.

— Ветер меняется, — сообщил теперь Нат.

Это было плохой новостью для Зорга и Золты, четвертого на нашем весле. Как опытный моряк, я уже муров десять назад знал, что ветер начал меняться, но предпочитал скрывать эту неприятную новость от Зорга, пока он не прикончит луковицу.

Почти сразу же раздались переливы серебристых свистков.

Весельный начальник занял свой пост в своего рода табернакле, посередине среза полуюта. Кнутовые дельдары забегали по куршее, готовые обрушить удары на голые спины рабов, если те помедлят с приготовлениями. Мы не стали медлить. Раздались новые свистки. Группа матросов тянула шкоты, брасопя единственный парус. Действовали они неуклюже, и я какое-то время упивался мыслями о том, как бы понравилось нашим старшинам поучить их флотским порядкам на борту фрегата или семидесятичетырехпушечного корабля. Тем временем с множеством треволнений, под треск шкотов, парус кое-как спустили. Задолго до того, как с ним справились и завязали гитовыми, мы уже сидели в полной готовности, вдавив ногу в упор, прижав другую к спинке передней скамьи, вытянув руки и сжимая мозолистыми ладонями вальки весел. Все канаты с петлями, державшими весла над водой, но все же за бортом удобный обычай капитанов галер внутреннего моря — вытаскивались сидящими у борта, в данном случае Золтой, что входило в его обязанности.

Теперь «Милость Гродно» покачивалась на легкой зыби, и все сорок весел были вытянуты над водой параллельно, образуя идеальный ряд. Должно быть, со стороны она выглядела как некое бегающее по воде животное, легкое и грациозное — с плавными обводами, возвышающаяся к богато изукрашенной корме с высоко задранным кормовым балконом и снижающаяся к тарану и шпирону, расположенными низко над водой.

Тип галеры, к которому принадлежала «Милость Гродно», назывался здесь, в Оке Мира, «свифтер четыре-сорок». Это означало сорок весел, по четыре гребца на каждом. Применяемая иногда на Земле очень неудобная классификация галер по числу гребцов на скамье на внутреннем море не применялась. Весла держали поднятыми, наготове. Барабанный дельдар ударил, раздалось единственное предостерегающее «бумм». Я увидел, как весельный начальник поднял взгляд на офицера, прислонившегося к поручням полуюта и облаченного с ног до головы в бело-зелено-золотой наряд. Теперь-то они там, на корме, несомненно, хоть немного почувствовали вонь, в которой мы сидели. Тот офицер прижал к лицу платок. Весельный начальник поднес к губам серебряный свисток, и я подобрался, готовый грести.

Прозвучал свисток, ударил барабан, и тот и другой — в отработанной серии звуков и приказов, и все весла как одно вошли в воду.

Мы плавно завершили гребок. Барабанщик-дельдар мерно отбивал ритм на двух барабанах — один тенор, другой бас. Еще один плавный, ритмичный, затяжной удар. Наши спины ритмично двигались взад-вперед, так что наши руки и вальки то и дело оказывались над согнутыми спинами рабов, сидящих перед нами, а потом ровно — ах, как ровно! — на себя.

«Милость Гродно» рассекала волны. Она двигалась, вызывая то же самое ощущение, которое казалось таким странным для меня, когда я впервые вступил на борт галеры на озере, из которого растет город Афразоя. А теперь, по этой водной глади внутреннего моря галера неслась как по рельсам. Она едва покачивалась, мчась вперед по штилевому морю, словно какой-то чудовищный жук о сорока ногах.

Галера наша была относительно невелика. Всего двадцать весел на борт это означало, что длиной она была намного ниже тех военных галер, какие я видел в военном порту Магдага. Так навскидку я б сказал, что её высота от ватерлинии не больше ста футов.[33] Опять же навскидку, поскольку я никогда не видел её издали и сбоку, её общая длина не превышала ста сорока футов.[34] Признаюсь теперь, меня озадачило, что эти свифтеры обладают и тараном, и шпироном — я считал их взаимоисключающими. Но позже я узнал, как именно сражались галеры на внутреннем море.

Разумеется, она была до крайности непригодна для плавания в открытом море.

Мы налегали на весла, совершая короткие, плавные, экономные гребки, обеспечивающие нам скорость примерно в два узла.

Я, конечно же, понятия не имел о цели нашего плавания. Ведь я был всего лишь прикованным к скамье галерным рабом. Покуда мое тело совершало непрерывные механические движения гребли, я размышлял над этим ярлыком: «прикованный галерный раб».

Мы с Зоргом сообща осторожно и старательно перетирали звено цепи, приковывавшей нас к скамье за металлическую скобу-подпорку. Растущее углубление забивалось, во избежание разоблачения, пропитанной потом грязью. И когда мы теперь вновь и вновь нагибались вперед и откидывались назад, а галера мчалась по спокойной воде, меня не покидало беспокойство за Зорга.

— Полегче, Зорг, — шепнул я ему, когда кнут-дельдар, бдительно патрулируя, прошел мимо по куршее.

Его кнут пощелкивал и казался живым существом, жаждущим крови. Галерные рабы называли этот кнут «старым змеем». Я знал, что такое выражение бытовало и на Земле. Нетрудно понять, почему.

— Я… буду… тянуть свое, Писец… Я буду налегать и тянуть ещё сильней.

Я почувствовал раздражение. Он был мне другом. Я беспокоился за него. И все же он, исключительно из гордости, упрямо настаивал на работе в полную силу. О да, я знал, что за гордость горела в моем друге, Зорге ти-Фельтеразе.

— Я — Зорг, — тихо пробормотал он. Мы могли говорить, пока гребля была столь легкой. — Я — Зорг, — снова произнес он, словно ища опору в этих словах, а затем почти крикнул: — Я — Зорг, крозар! Крозар! Я никогда не сдамся!

Я не знал, что он подразумевал под словом «крозар». Прежде я этого слова не слышал. Нат греб со слепой судорожностью, с шумом наполняя жарким воздухом свое тощее голое тело. Но вот Золта с быстрой, нарушающей ритм гребли внезапностью взглянул в нашу сторону. Лицо его выражало потрясение. Я с усилием снова ввел весло в ритм, выругавшись на страшной смеси английского, крегенского и наречия магдагских трущоб.

Мы продолжали грести.

И тут я услышал крик.

Оглянувшись на корму, выпрямляясь во время очередного гребка, я увидел, что там поднялась суматоха. Тенты убирали. Вот и хорошо. Теперь эти проклятые полотна не будут ловить ветер и замедлять нам ход. И туда сбегались бойцы. «Милость Гродно», как мне рассказывали, была более чем умеренно быстроходной галерой для свифтера четыре-сорок. И срезая путь через залив, чтобы добраться до Ганска, мы оставили ближайшую сушу за горизонтом.

Когда я греб, мне казалось, что я гребу всю жизнь. Воспоминания тускнели, казалось, они относятся к другим мирам и к другой жизни. И лишь один образ — Делия Синегорская — оставался для меня в эту пору невыразимых тягот и горестей все таким же ясным и сияющим. В качестве галерного раба, я участвовал в сражениях, когда магдагская галера, где я сидел на весле, захватила богатого «купца» из одного из городов поклонников Зара, и мы дважды вступали в настоящий бой с галерами из Санурказза. Но мне пока ни разу не довелось стать свидетелем схватки на борту «Милости Гродно». Я не знал, как действовали в чрезвычайные моменты капитан и весельный начальник, кнутовые дельдары или дельдар-барабанщик. Мы с Зоргом многое пережили вместе на спокойных водах Ока Мира. А теперь все признаки ясно указывали: «Милость Гродно» готовилась к бою.

Дельдар-барабанщик забил чаще.

Мы гребли в этом темпе, сохраняя ритм. Тяжелые вальки двигались по предписанной дуге, ограниченной гребными рамами, направляющими и контролирующими движения крайних набортных концов вальков. Как сидевший дальше всех от борта, я должны был двигаться больше всех. В соответствии с этим нас подбирали по росту. Золта, самый маленький, сидел почти над водой, на выступающем палубном настиле за тыльным траверсом.

Вскоре, по тому, как офицеры, солдаты и матросы постоянно посматривали в кильватер, стало ясно, что нас преследуют. Следовательно, у нас будет мало шансов пустить в ход таран. Словно в подтверждение моих мыслей на полубаке — он был слишком мал, чтобы называться баком — появилась группа солдат и принялась оснащать шпирон передовым удлинением. Я услышал крики, несущиеся с ахтеркастля на крайнем кормовом конце полуюта. Вскоре подбежал офицер, и матросы принялись убирать удлинение, сопровождаемые множеством язвительных замечаний.

Нат закатил глаза, наполняя легкие воздухом, и сплюнул.

— Так значит, этот Гродно-гаста думает, что он будет драться! Ха!

Гродно-гаста, как я знал, являлось выражением кощунственным и крайне неделикатным.

— Сгнои его Зар! — прорычал Золта, налегая на весло.

Теперь мы гребли с хребтоломной скоростью, а барабанщик все наращивал темп. Зорг теперь налегал не всем телом, как хороший гребец, а пытался работать одними бицепсами. Меня потряс цвет его лица серо-синевато-зеленый, как шкура сектрикса. При каждом гребке он конвульсивно хватал ртом воздух.

— Чтоб мне потопнуть, Зорг! — злобно рявкнул я. — Качайся при гребке, глупый ты зарянин!

Он задыхался и не мог отхаркаться из-за отсутствия слюны. Глаза его закатились.

— Я никогда не сдамся! — сумел прохрипеть он. — Крозар! Мои обеты… я — Зорг! Зорг ти… ти-Фельтераз. Крозар!

Он говорил уже совершенно бессвязно, тело его моталось взад-вперед вместе с веслом, едва в четверть усилия. Затем с его губ сорвалось ещё одно слово, которое я никогда прежде не слышал. Это было имя — и я понял, что он больше не с нами, на борту этой поганой магдагской галеры, а где-то далеко-далеко, пусть в лихорадке, но уже не с нами:

— Майфуй. — произнес он и, снова, с протяжным рыдающим стоном: Майфуй.

Все это не могло больше долго оставаться незамеченным кнутовым дельдаром. Гребли-то ведь теперь только Нат, Золта и я, а Зорг мертвым грузом повис на весле. Наши голые тела заливал пот. Затем зеленая коническая соломенная шляпа свалилась с головы Зорга и выкатилась в проход.

Голая голова Зорга сразу же привлекла внимание.

Кнутовой дельдар хлестнул его. Он метко попал по спине Зорга, моего друга Зорга. Старый змей заговорил с ним.

Загорелая кожа Зорга лопнула, на ней выступила кровь, а потом, когда кнут обрушился снова и снова, она так и хлынула. Кровь моего друга брызгала на меня, сидящего рядом, когда магдагский кнутовой дельдар засекал его до смерти.

— Налегай на весло! — рычал дельдар. — Греби!

Но для Зорга из Фельтераза всякая гребля, какой он когда-либо занимался в своей жизни на Крегене, под солнцами Антареса, уже закончилась.

Суматоха, вызванная освобождением мертвого раба от кандалов, выбрасыванием тела за борт и заменой его одним из гребцов, наслаждавшихся в данный момент роскошью пребывания в числе запасных и прикованного в недрах трюма (мы все поочередно вкушали этой роскоши) не шла ни в какое сравнение с суматохой, царившей на полуюте. Когда тело моего друга Зорга, голое и обмякшее, с капающей из рассеченной спины кровью, волокли со скамьи и подняли, чтобы выбросить за борт, солдаты бегом подымались на ахтеркастль с луками в руках. Другие становились к баллистам. Матросы готовили абордажные сабли. Эта неразбериха вызывала у меня презрение. Я ведь прошел школу на борту военного корабля. Но мое внимание опять требовала эта непрерывная гребля. Греби, греби, греби, — и продолжай грести. С полуюта донеслась визгливая команда, и барабанщик опять увеличил темп.

Я не видел, как Зорга предали морю.

Я не слышал всплеска, который издало его иссеченное тело, ударившись о поверхность воды, и не видел, как оно исчезло с глаз живых. Я знал: он верил, что отправится после смерти на Зим, чтобы сесть одесную Зара, во всем его сиянии. Самоубийством этого воскресения было не достичь — ни на зеленом солнце, ни на красном — иначе многие мои сотоварищи по галере воспользовались бы этим скорым путем в рай.

Мне думается, я действовал движимый чисто животным инстинктом, ненавистью, голой жаждой убивать, убивать и ещё раз убивать этих магдагских хищников. И все же я был закаленным моряком, привыкшим управлять кораблем, научившимся пользоваться ветром и погодой. И я знал, что «Милость Гродно» преследовали хищники пострашнее магдагских. Если я скажу, что инстинкты побудили меня к опрометчивым действиям, которые получили бы одобрение со стороны профессионального опыта, то это наверно лучше всего подытожит мои тогдашние действия.

Когда Зорга, расковав кандалы, оттащили от меня, я вложил все свои силы в то, чтобы сломать последние доли дюйма металла, все ещё державшие перетертое звено. Я навалился на весло с такой силой, что валек треснулся о гребную раму. Нат и Золта тупо уставились на меня. Их тела и руки механически продолжали совершать вбитые в их мускулы движения гребли.

Я почувствовал окоченение, напряжение натянувшихся мускулов, внезапно попытавшихся выполнить серию движений, отличных от тех, к каким их принуждали до сих пор час за часом. Кнутовой дельдар услышал треск валька о гребную раму и уже подбегал, высоко занеся кнут, с перекошенным от злобы лицом. Я поймал язык кнута левой рукой и резко дернул за него, а правой схватил кнутобоя за горло и швырнул его в гущу рабов на веслах.

А затем очутился на куршее.

Я оказался там так быстро, так внезапно. Мне однажды я уже довелось видеть, как какой-то раб сумел оторваться от весла. Он попытался прыгнуть за борт, но матросы поймали его и держали, пока кнутовой дельдар не засек его «старым змеем».

Я двинулся к борту над рабами, таращившими на меня глаза. Четверо солдат в кольчугах, выхватив длинные мечи, побежали ко мне по куршее. Мое перемещение к борту убедило их, что я намерен нырять в море, и они заколебались, готовые позволить мне убежать, согласные избавиться от глупого раба, которого мог, всего лишь мог, подобрать гнавшийся за нами корабль. Во всяком случае, я истолковал их колебание именно так. Подбирая меня, преследователю пришлось бы замедлить ход. Но, думаю, они решили, что гнавшийся за нами корабль не остановится, не купится на крики человека в воде. И снова кинулись ко мне. А я — на них. Мой сжатый кулак превратил лицо первого из них в отбивную, и у него не нашлось времени даже завопить. Я выхватил у него длинный меч и со свистом рассек воздух. Второго я рубанул сквозь наустник, и он опрокинулся навзничь с ужасом на лице, заливая кольчугу кровью.

— Хватайте его, дураки! — пронзительно крикнул голос с кормы.

Я прыгнул, взмахнул мечом и снес пол-лица третьему, одновременно уворачиваясь от удара четвертого. Вот это уже больше походило на схватки, к которым я привык на борту земных кораблей, когда я бросался в пороховом дыму на абордаж. И очень мало напоминало бои с рапирой и кинжалом в Зеникке.

Четвертого я сгреб левой рукой в охапку, разбил ему лицо рукоятью меча и отшвырнул прочь.

Теперь рабы подняли крик.

Они истошно орали, словно вуски, которые фыркают, ревут и визжат у корыта. Я бросился по куршее к корме.

Весельный начальник в табернакле, похоже, понял, что я задумал. И вскочив завопил:

— Лучники! Застрелите его!

Я подтянулся на одной руке и, оказавшись в табернакле, зарубил его, пока он пытался выкарабкаться наружу. У барабанщика было ещё меньше шансов. Я нанес удар с такой страстью, что его голова прокатилась несколько ярдов по куршее, прежде чем упасть на гребные скамейки.

Солдаты заметались, сбегая по трапу с полуюта.

Покамест я не произнес ни слова.

Теперь, когда солдаты побежали ко мне, я бросился вперед них по куршее. Первый кнутовой дельдар лежал убитый, но его помощники нещадно секли рабов в попытке, отчаянной и бесплодной, поддержать ритм гребли. Но ритм безвозвратно нарушился со смертью дельдара-барабанщика.

Кнуты — не защита от длинного меча. Оба кнутовых дельдара пали, и срединный, и носовой. Теперь на меня с ревом неслись воины, одетые в кольчуги. И тут я проревел, напрягая легкие:

— Ребята! Галерные рабы! Кончай грести! Суши весла! Настал судный день!

Это, конечно, мелодраматичный способ выражаться, однако же я знал, с какими людьми имею дело в лице этих сеченых галерных рабов Магдага. На нескольких скамьях с веслами заколебались, ритм окончательно разладился. А затем, так как весла непременно должны работать вместе, иначе не будет никакого толку, крылья левого и правого борта «Милости Гродно» неуправляемо затрепетали, затрещали и смолкли. Вальки втянули на борт. Рабы теперь подняли такой крик, что я был почти уверен: бойцы на преследующей нас галере, которую я пока ещё не видел, должны были услыхать нас и воодушевиться, понимая, что их час близок.

Рядом со мной в куршею вонзилась стрела. Я снова бросился к корме. Слишком долго я не держал в руках меча. Я не верю в наслаждение битвой, в ускоренный ток крови, в то, что некоторые говорят про упоение в бою. Я не наслаждаюсь убийством. Этому-то, по крайней мере, Савантам учить меня не понадобилось. Но сейчас — что-то во всей череде моих испытаний, которые я перенес, с тех пор как добрался до этого внутреннего моря, до этого Ока Мира, побудило меня к стереотипной реакции. В силе, движущей мной, смешалось все — ненависть, отвращение, гнев. Я испытывал жестокую радость, когда мой меч кромсал головы, тела и конечности моих противников.

В те времена я был молодым обозленным моряком и размахивал своим грозным мечом направо-налево. Я рычал, крошил и рубил. Чтобы прорвать кольчугу и прорубить то, что находилось под ней требовалось разить с огромной силой, Одетые в кольчуг воины рубятся не быстро. Они должны вкладывать в каждый удар дополнительный вес и силу.

Благодаря той закалке, которую получил, будучи галерным рабом, благодаря крещению в священном бассейне потерянной для меня Афразои, благодаря темным порывам ненависти и мести, ведущим мою руку, я наносил каждый удар со стремительностью и силой, кроша и кроша врагов Зара, погубивших моего друга Зорга из Фельтераза.

Долго ли это продолжалось, я не знаю. Знаю лишь, что почувствовал волну негодования и разочарования, когда галера накренилась и закачалась, а резкий, сопровождаемый скрежетом толчок с кормы кинул нас всех вперед, и через полуют хлынули, сверкая мечами, бойцы в кольчугах. Их шлемы украшали красные перья. Они разили своих противников с быстротой и умелой сноровкой и скоро заполнили всю «Милость Гродно». В этом бедламе до меня донеслись новые, полные ужаса, крики галерных рабов.

Я почувствовал под ногами предательский крен и ощутил, что палуба пропитывается водой.

Галера тонула. Воины Магдага каким-то образом вскрывали борта, отворив недра корабля морю, готовые все отправиться на дно при своем окончательном поражении.

Теперь между мной и воинами юга, поклонниками Зара, божества красного солнца, не осталось ни одного бойца Магдага.

— Галера тонет, — обратился я к шагнувшему ко мне воину с окровавленным мечом, забрызганным кровью, впрочем, не настолько сильно, как мой. — Надо освободить рабов — сейчас же!

— Сделаем, — сказал он и посмотрел на меня. Он не уступал мне в росте, и был широкоплечим и проворным. На его открытом бронзовом лице красовался такой же надменный крючковатый нос, как и у моего друга Зорга. Его густые темные усы торчали вверх. Магдагцы отпускали вислые усы — как и положено подлецам.

— Я — пур Зенкирен из Санурказза, капитан «Сиреневой птицы,» — он носил поверх кольчуги свободную белую одежду с большим гербом, ослепительно сверкавшим в лучах солнц. Кажется, это было колесо со спицами, но без ступицы внутри. Этот круг был вышит ярко-оранжевыми, желтыми и голубыми шелками. — А ты, я так полагаю, галерный раб?

— Да, — ответил я. И вспомнил почти забытое. — Галерный раб. Я — князь Стромбора.

Он пристально взглянул на меня.

— Стромбор. По-моему, я что-то слышал об этом… но не имеет значения. Это не в Оке Мира.

— Да. Не здесь.

С рабов сбивали кандалы. Они кричали, подпрыгивали и плакали от радости, перебираясь по изукрашенному полуюту на шпирон «Сиреневой птицы». Пур Зенкирен сделал движение мечом — своего рода отдание чести — не потрудившись стереть с него кровь.

— Ты, князь Стромбор, здесь чужой. Как же вышло, что ты сражался с магдагскими еретиками и отбивал у них галеру?

Оба солнца Антареса, изумрудное и рубиновое, погружались в море за горизонт, и их жар спадал. Я посмотрел на свой длинный меч, на кровь, на убитых, на рабов, которые, забыв о своей злополучной наготе, приплясывали от радости, перелезая через полуют.

— У меня был друг, — ответил я. — Зорг из Фельтераза.

ГЛАВА СЕДЬМАЯ. Удар созидающий и разрушающий.

Если вам покажется, что я слишком бегло коснулся пережитого мной при работе на строительных комплексах Магдага или не слишком откровенно говорил о своей жизни галерного раба на магдагских свифтерах, то я не считаю себя обязанным что-либо объяснять. Мы все знаем достаточно и с избытком о несчастьях, боли и отчаянии — они не столь различны на нашей родной Земле и на планете Креген, ставшей мне родной. Долгие времена, когда я был лишен свободы, миновали. Вот и все. Времена мук и унижений прошли, как проходят черные тучи, закрывающие лик Зима.

Ненависть, которую я испытывал к жителям Магдага, была, учитывая обстоятельства моего рождения и воспитания, вполне естественной, ибо королевский флот не терпит слабаков, и обучали меня круто и безжалостно. Только в более поздние годы я приобрел некоторую зрелость взглядов, да и то, признаюсь откровенно, в немалой степени благодаря раскрепощающему влиянию, которое проявилось здесь на Земле, так как Креген остается таким же жестоким, требовательным и беспощадным, как всегда.

Я испытал в своей жизни огромное счастье, и Делия на-Дельфонд была для меня непоколебимой опорой и огромной утешающей силой. Большей частью имеющейся во мне человечности я обязан как раз ей. Теперь, будучи избавленным от убивающего душу и изнуряющего тело труда, я снова ощутил себя свободным. Я хорошо помню, с каким удивлением и каким свежим взглядом я оглядывался кругом на палубе «Сиреневой птицы», покуда «Милость Гродно» погружалась, пуская пузыри, в голубые воды Ока Мира.

Нет, совершенно незачем подробно останавливаться на моих чувствах к жителям Магдага, поклонникам Гродно. Если я скажу, что маленькую Винси, худенькую девушку с вишневыми губами, озорными глазками и взъерошенными волосами, к которой я очень привязался, убили самым варварским образом это мало что передаст. Ей полагалось приносить бурдюки с водой для изготовления кирпичей и утоления нашей жажды. Люди в кольчугах поймали её во время одной из своих развлекательных вылазок и, как выразились бы вы, моралисты двадцатого века, совершили групповое изнасилование. Это — только слова. А реальность — в виде мук, крови и грязи — лишь часть мозаики, имя которой жизнь. Нет необходимости предаваться раздумьям, чтобы сделать мою позицию — позицию молодого человека, каким я был тогда: резким, безжалостным, злобным по отношению к тем кого я ненавидел, отнюдь не склонным забывать об учиненной несправедливости — достаточно ясной и для самых тупоумных.

А теперь они засекли насмерть моего друга Зорга из Фельтераза.

Не всем рабы перешли на борт свифтера из Святого Санурказза плача от радости. Некоторые из них выли и сопротивлялись. Это были магдагские заключенные, люди, приговоренные к галерам за какие-то преступления и ожидавшие в конечном итоге оказаться на свободе. Теперь же им предстояло стать галерными рабами своих наследственных врагов. Что поделать, жизнь на внутреннем море сурова и жестока.

«Сиреневая птица» заинтересовала меня. Эта галера оказалась больше «Милости Гродно», хотя и не самой большой из всех, что бороздили эти воды. Как я понял, её скорость вызывала у капитана, пура Зенкирена, некоторую озабоченность. Галера вступила в строй недавно, и он возлагал на неё большие надежды. Этот тип свифтера назывался семь-шесть-сто. Это означало, что сто весел свифтера располагались в два ряда: по семь гребцов на весле в вернем ряду и по шесть на нижнем, два ряда из двадцати пяти весел на борт. В любом случае, я думал, что длина этого свифтера недостаточна по отношению к ширине, исходя из типичного очертания галеры, представлявшегося мне довольно нелепым, да и осадка из-за балласта была куда глубже, чем желательно для быстроходнейшей из галер. Дойдя до этого пункта, я спохватился. Вот тебе, опять начинаю рассуждать как моряк.

— Вы вполне хорошо себя чувствуете, маджерну Стромбор? — любезно осведомился пур Зенкирен, назвав меня на местном наречии титулом равнозначным нашему «милорд». Мы с ним сидели в его простой каюте на корме, разложив оружие на козлах, карты на столе и с бутылкой вина и бокалами. У здешних мореходов не были в ходу штерты или откидные столы: они не рисковали выходить в море, если намечался шторм.

— Спасибо, пур Зенкирен, вполне прилично. Я обязан вам своей свободой — я несколько беспокоился, что вы можете отправить меня, чужеземца, обратно на гребные скамьи.

Он улыбнулся. У него было обветренное загорелое лицо и проницательные темные глаза. Глядя на очертания его надменного крючковатого носа, мне иногда, на долю секунды, с болью казалось, что я вижу перед собой Зорга. Подобно ему, Зенкирен обладал шапкой кудрявых черных волос, сверкающих и умащенных, что выглядело, несомненно, весьма романтично.

— Мы, последователи Зара, уважаем мужество, маджерну Стромбор.

В сундучке нашлась лишь одна карта, где указывался Стромбор. Эта карта была на редкость плохого качества, мелкомасштабная и безнадежно неточная. Огромные участки побережья за пределами внутреннего моря изображались с сильными искажениями, однако названия были отмечены: Лах, Вэллия, Пандахем, Сегестес, с отмеченной там Зениккой, а рядом в рамке — названия двадцати четырех Домов Зеникки, и знатных, и простых. Самым потрясающим фактом оказалось то, что в этом списке стоял и Стромбор и не числилось никакого Эстеркари. Этот факт доказывал, что карту чертили более ста пятидесяти лет назад.

— Мы поддерживаем мало связей с внешним миром — главным образом, с Вэллией и Доненгилом. Мы — народ, обращенный лицом внутрь. Все мы посвящаем свои усилия в основном вызову и сопротивлению власти Гродно, где бы, когда бы и как бы ни потребовалось оказать такое сопротивление.

Я посмотрел на него. Он произносил эти слова так, будто давно затвердил их наизусть. А затем он снова улыбнулся мне и, подняв бокал, произнес:

— Да отправятся на ледники Сикки Магдаг и все его злое потомство!

— За это и я выпью, — сказал я и тут же выполнил сказанное.

Мне дали приличную набедренную повязку из белой ткани. Я вымылся и натер тело ароматным маслом, а потом наконец поел настоящей пищи. Теперь, сидя за бокалом вина с капитаном свифтера, я снова чувствовал себя человеком. Вернее, напомнил я себе, настолько, насколько я вообще смогу чувствовать себя человеком, пока существует зараза Гродно и Магдага.

Я совершенно недвусмысленно выразил Зенкирену свои чувства, и тот, как ему думалось, составил обо мне вполне удовлетворительное представление.

Противостояние красных и зеленых в Оке Мирп вызвало у меня множество мысленных параллелей с соперничеством Эстеркари и Стромбора, хотя я находил более острым и интересным конфликт между католикам и исламом в эпоху позднего Возрождения или яростную борьбу гвельфов и гибеллинов. И я также сознавал, что самая ожесточенная вражда похоже всегда идет между теми, чьи религии имеют общее происхождение. Народ заходящего солнца, древние обитатели Ока Мира, изначально населявшие его окрестности, хорошо потрудились, строя Великий Канал и Дамбу Давних Дней — то, ещё не виденное мной сооружение. Также они создали прекрасные города. Некоторые из них были разрушены и впоследствии затеряны, некоторые — разрушены и частично отстроены заново, и населены теперь новыми народами, отколовшимися от древнего красно-зеленого товарищества.

— Эти подлые магдагские крамфы, — сказал мне Зенкирен, когда мы возвращались в Санурказз. — Мы знаем, как они строят. Они просто помешались на своем строительстве, они больны им.

— Оно уничтожает их жизнь, их культуру, — заметил я.

— Да! Они думают таким образом снискать милость своего злого хозяина, этого лжебога Гродно Зеленого, каждым затеянным строительством, каждой новой постройкой чудовищных масштабов. Они дочиста высасывают кровь из ферм, черпая оттуда рабочих и средства. И потому они должны для пополнения своих запасов совершать набеги и разорять нас.

— Я видел одну их ферму. Она весьма обширна, хорошо управляется и кажется процветающей…

— О да! — Зенкирен пренебрежительно махнул рукой. — Конечно! Им же требуется кормить миллионы людей. Им приходится производить пищу — также как и нам. Но они все равно постоянно совершают набеги, захватывают наших юношей, девушек и детей для своего ненасытного строительства.

— А вы совершаете набеги на них.

— Да! Мы делаем это во славу Зара, — он посмотрел на меня, и на его лице проскользнуло колебание. Это удивило меня. Это был прекрасный капитан и человек, твердо знавший чего он хочет. — Вы были другом Зорга ти-Фельтераза. Я слышал об этом от Золты. Вы князь. Я думаю… — он снова замялся, а затем спросил понизив голос и скорость речи: — Зорг говорил вам о крозарах Зы?

— Нет, — ответил я. — Он произнес слово «крозар», когда умирал. И казался тогда… гордым.

Тут Зенкирен перевел разговор в другое русло. Мы поговорили ещё о множестве вещей, покуда «Сиреневая птица» ровным ходом шла на веслах к югу. За ней следовало ещё два свифтера поменьше из той эскадры для летучих набегов, которой командовал Зенкирен. Помимо потопления «Милости Гродно», они сцапали ещё трех жирных «купцов», которые шли теперь в кильватере.

Должен со всей откровенностью признаться, я даже не счел странным, что Зенкирен поверил мне на слово, ни на миг не усомнившись в моем праве именоваться князем Стромбора. Я начинал усваивать психологические установки свойственные вождю Знатного Дома Зеникки, а годы, которые я провел, будучи вавадиром и зоркандером кланнеров, придали мне вид человека привыкшего к власти. Но по моему Зенкирен, обращался бы со мной точно также, будь я хоть последним пехотинцем, поскольку поступал он так просто оттого что знал: я был другом Зорга из Фельтераза и отомстил за его смерть.

Я был убежден: такое отношение связано со словом «крозар». Когда «Милость Гродно», затонула, пуская пузыри, а рядом плавал её отломившийся шпангоут, я видел кружащегося над «Сиреневой птицей» белого голубя. Это приободрило меня. Не может ли так случиться, гадал я, что Саванты снова приняли участие в моей судьбе? Не может ли быть так, что они выражают таким образом согласие на мое дальнейшее пребывание на Крегене, хотя мне и пришлось убраться из Магдага? Я поискал взглядом Гдойная, ало-золотого орлана Звездных Владык, но не увидел его.

Зенкирен пошел на немалый риск, настолько приближаясь к северному берегу. Он высматривал лакомые кусочки вроде магдагских «купцов», и поймать сорокавесельный свифтер было для него сущим удовольствием. Мы не знали, зачем тот свифтер понесло в Ганск, и, наверно, навсегда останемся в неведении. Зенкирена всерьез озаботило отсутствие у «Сиреневой птицы» должной скорости. Только мое вмешательство и прерванная в связи с этим гребля на магдагском свифтере дали ей шанс настичь его, а уж тогда санурказзская галера догнала «Милость Гродно» столь стремительно, что ей даже не пришлось пустить в ход баллисты, установленные у неё на носу.

Баллисты, применяемые на кораблях Ока Мира, назывались вартерами. Это была настоящая баллиста. Ее движущую силу создавали два полулука, чьи концы зажимались много раз закрученными перпендикулярными ремнями. Корд натягивался простым воротом. Вартер можно было приспособить для метания стрел или дротиков — чудовищных брусков из строевого леса с железными наконечниками — или камней, причем с весьма высокой меткостью.

Каждый шестой день на кораблях Санурказза торжественно отправлялись посвященные Зару ритуалы, сопровождаемые соответствующими обрядами и молитвами. Религия, как я считал тогда — это подачка для простых людей, наряду с кровожадными газетенками, живописующими последние убийства и казни, петушиными и кулачными боями, а иной раз и с кружкой пива в местной пивной. Религия держала народ в узде. Однако эти санурказзцы, хотя наедине с собой я и мог мысленно насмехаться над ними, выглядели очень величественно, одетые в свои лучшие одежды. Корабельный жрец в своем облачении, серебряные и золотые сосуды, горящая в лучах солнц вышивка знамен и флагов, пронзительные звуки труб из серебра и пуруна, материала похожего на слоновую кость — все это словно было направлено на то, чтобы увлечь трезвомыслящего человека в эйфорический туман веры.

Естественно, что дни, в которые совершались обряды поклонения Зару, не совпадали с днями, в которые подобным же образом чтили Гродно.

Я сказал «подобным же образом» не случайно. Я видел религиозные отправления жителей Магдага и, оглядываясь назад, могу смело сказать, что между ними фактически не было отличий. Тогда же я считал их воплощением испорченности и зла.

Кажется очевидным, что магдагцы могли красить корпуса своих свифтеров только в один цвет… Рыскавшие по Эгейскому морю древнегреческие пираты тоже красили свои корабли в зеленый цвет. Жителям Санурказза пришлось пойти на своеобразный компромисс. Зеленый цвет в какой-то мере служит камуфляжем, хотя и не особо хорошим, так себе Поскольку красный цвет был бы куда более заметен, галеры поклонников Зара с южного берега внутреннего моря красили в голубой колер.

Для постоянного применения они возили три набора парусов: белые для плавания днем, черные для ночных странствий и голубые для набегов.

Во время нашего возвращения в Святой Санурказз, которое в некоторой степени носило характер триумфального шествия, мы подняли белые паруса.

Магдаг стоял на северном берегу внутреннего моря, ближе к его западной оконечности. Его власть и право простирались на много дуабуров на восток, постепенно ослабевая, до тех мест, где города располагавшие собственным военным флотом желали поразмять мускулы проявляя независимость. Однако все на этой территории являлись в какой-то степени данниками Магдага и, естественно, приверженцами зеленого.

Святой Санурказз стоял на южном берегу внутреннего моря ближе к восточной оконечности, у узкого горла одного из вторичных морей, протянувшихся на юг. Его гегемония, несколько отличавшаяся от власти его противника, простиралась на запад, где процветали города, становившиеся тем слабее и неувереннее, чем ближе к западу они располагались. Однако все они хранили неколебимую верность красному.

Казалось очевидным, что на внутреннем море должна преобладать стратегия набегов с целью связать руки противнику, наряду с серией прямых и сильных ударов по главному городу врага. С покорением Магдага или Санурказза другие города проигравшей стороны, подобно детям, потерявшим родителей, продержались бы недолго. Но такая стратегия пришлась не ко двору как в Магдаге, так и в Санурказзе. Причина была достаточно очевидной и достаточно человеческой, чтобы я ничуть ей не удивился. По морям плавала многочисленная добыча, и охотиться за ней и атаковать слабо защищенные города было куда безопасней любого прямого нападения на главную цитадель.

Разминая ноги на том крошечном юте, наличием которого могла похвастаться «Сиреневая птица», я увидел, как Золта от души наслаждается на куршее. Облаченный, подобно мне, в чистую белую набедренную повязку, он прогуливался взад-вперед, помахивая кнутом и время от времени ожаривая им кого-нибудь из галерных рабов. Скверный ветерок порождал сильную килевую качку, и я не раз посматривал на тучи.

— Хай, Золта! — окликнул я его.

Он поднял голову, повернул ко мне свое веселое загорелое лицо, блестя черными глазами, и щелкнул кнутом.

— Я собираю проценты, Писец! — крикнул он мне.

Барабанный дельдар увеличил темп. Басовый и теноровый барабаны теперь чаше сменяли друг друга. На кораблях зарян барабанщик сидит впереди гребцов, в рассуждении, как я понял, что так звук быстрее доносится до сидящих на скамьях. Над головами верхнего ряда гребцов вдоль фальшборта протянулся легкий боевой помост, на котором во время боя занимали позиции воины. Под ними сидели гребцы нижнего ряда, окунавшие свои более короткие весла под более острым углом. При семи гребцах на вальке можно использовать весла чудовищного размера. Золта, одолживший кнут у дельдара, намеревался проследить, чтобы весла двигались достаточно резко. Кнутовой дельдар, у которого Золта столь неофициально принял обязанности, стоял, болтая с сидевшим прямо подо мной в табенакле весельным начальником, и смеялся над ужимками Золты.

Так что мои друзья, хранившие верность божеству красного солнца тоже применяли труд рабов. Мог ли я ожидать чего-то иного? Я знал, что рабство у них практиковалось, в основном, на борту свифтеров. В городах работы выполнялись обычными гражданами, на тот лад какой имел смысл для землянина европейской культуры, а немногочисленные рабы были в основном личными слугами.

Я посмотрел на море. Слева по борту тучи стали ниже, чернее и принимали куда более угрожающий вид, чем имели всего полбура назад. Пока я не желал вмешиваться в управление кораблем Зенкирена. Две галеры, идущие за нами в кильватере, тяжело зарывались носом в волну и взрывали её, разбрызгивая пену. «Купцы» двигались по морю с большей легкостью, и я заметил, что они убавили парусов.

Зенкирен вышел на палубу.

Весельный начальник выскочил из табернакля с его прочно запертой на засов дверцей, взлетел по трапу и показал капитану за левый борт.

— Вижу, Нат, — ответил Зенкирен. — Нам придется это пережить.

Данный Нат, опять же, был просто ещё одним носителем этого распространенного имени, а не Натом-вором из Зеникки. И не моим товарищем по веслу, который сейчас коротал время, играя в одну из многочисленных крегенских азартных игр на нижней палубе с кем-то из освобожденных рабов.

«Сиреневая птица» уже начала страдать от сильной бортовой качки на дьявольски неудобный спиральный лад, Длинные узкие галеры — все-таки не морские суда. На нескольких веслах сбились с ритма, и лопасти били по воде, подымая пену. Весельный начальник нырнул обратно в табенакль. Барабанщик начал бить медленнее, а кнутовой дельдар промчался по куршее под тыльным траверзом и забрал у Золты кнут.

Нам грозил сильный порыв ветра.

Ураганы, циклоны, тайфуны и прочие разновидности штормового ветра для меня не в новинку. Подхвативший нас шторм поначалу не давал мне никаких серьезных причин для тревоги. Да, находись мы сейчас на борту семидесятичетырехпушечного фрегата — или даже тридцативосьмипушечного, — на каких мы плавали во время блокады, то такой ветерок нас едва ли б обеспокоил. Но свифтеры внутреннего моря были примитивными боевыми машинами, а не изощренными парусными судами флота Нельсона. «Сиреневая птица» вела себя так, будто взбесилась. Она крутилась, задирала нос, заваливалась на корму, впадала то в килевую, то в бортовую качку. Во время последней меня пробирала нервная дрожь — о существовании которой я уже давно позабыл.

Десять весел разнесло в щепы, прежде чем все их втащили и уложили ради безопасности на борту. Эту операцию — будучи галерным рабом, я не раз выполнял её — проделали на редкость скверно. После этого матросы выволокли кожуха и завязали ими все отверстия в палубных надстройках. «Сиреневая птица» в этот момент зарылась носом и тут же вздернула его, словно хорь, копающий корешки. Я обернулся. Галеры, идущие в кильватере, бросало на волнах, точно спички — вверх-вниз, а об узкие носы разбивались массы белой пены.

«Купцы» просто пропали из виду. Тучи совсем опустились, а небо почернело. Хлынул дождь. Это слегка приободрило меня, хотя то, как мотало наше судно точно помело, встревожило бы любого моряка. А я-то считал, что «Сиреневой птице» следует быть подлиннее!

Двое рулевых дельдаров орали, зовя на помощь. Матросы, бросившиеся на подмогу, взлетели на полуют и вцепились в руль, чтобы справиться с двумя ластовидными рулевыми веслами — по одному на каждом борту. Но не успели они добраться, как галеру закачало с борта на борт. Казалось, она извивалась как змея. Под стенания шпангоута, среди дождя и брызг, заливающих палубу, правый руль с треском переломился.

«Сиреневая птица» накренилась на правый борт так, что левый руль едва не показался из воды. Ее развернуло кругом. Ветер и дождь хлестали нещадно. Зенкирен стоял недалеко от меня, выкрикивая приказы экипажу. Крен корабля застал его врасплох. Он покачнулся, споткнулся на палубе и с силой ударился головой о срез полуюта. И упал на палубу без чувств.

Старший помощник, некто Рофрен, вскочил на ноги. Лицо у него сделалось нездорового цвета, и на ногах он держался нетвердо.

Теперь сквозь плеск каскадов брызг и вой ветра мы ясно расслышали приближающийся зловещий рев разбивающихся о скалы громадных волн.

— Все кончено! — закричал Рофрен. — Мы должны прыгать за борт… должны покинуть свифтер!

Я подскочил к нему и как следует дал ему в челюсть — и не потрудился подхватить его, когда он рухнул на палубу.

Галера подо мной взвивалась и падала, когда я бежал обратно к корме.

— Так держать! — крикнул я рулевым дельдарам. — Держите руль, когда она начнет поворачивать!

А затем бросился вперед, проталкиваясь мимо промокших кнутовых дельдаров таращившихся на меня с испуганными и озадаченными лицами. У грот-мачты я схватил за шкирку нескольких укрывшихся там матросов и пинками погнал их на подмогу тем, кто поднимал обрывки паруса на прочно обрасопленной рее, шедшей диагонально через палубу. Этот клок парусины сразу наполнился ветром и выгнулся, напряженный и вибрирующий. Хоть наша галера и была никуда не годным морским судном, но она откликнулась. Сходным образом я крепко обрасопил рею фок-мачты. Нас словно плавник сносило в подветренную сторону — туда, где наш корабль ждали железные клыки скал. Теперь я начинал различать их сквозь мглу, пену и каскады брызг.

На какой-то миг я усомнился, сможем ли мы обойти на ветре эту клыкастую каменную челюсть.

Нас несло бортом к ветру.

— Так держать, руль крепче! — заревел я, перекрывая вой ветра.

Медленно-премедленно мы приближались к скалам. Но слишком медленно, подумалось мне. Слишком медленно.

Брызги заливали мне глаза, и я нетерпеливо их смахивал.

Я не решался поднять ещё какие-то паруса. Галера просто полетела бы, как стрела, и напоролась на скалы, если просто не перевернулась бы в первые же минуты, прежде чем нос её развернется по ветру. Каскады воды обрушивались на нее, разбиваясь о корпус.

Я держался изо всех сил и надеялся на лучшее.

За это время Рофрен пришел в себя и сейчас направлялся ко мне с группой офицеров. На их лицах смешались страх перед разбушевавшимся морем и ненависть ко мне.

— Ты… князь Стромбор! Ты арестован! — Рофрен начал ровным тоном, но в конце фразы его страх прорвался, и он начал заикаться. — Мы все обречены — из-за того, что ты помешал мне отдать приказ! Мы все могли бы прыгнуть за борт, когда я сказал, и спастись… а теперь мы слишком близко к скалам! Крамф! Ты погубил нас всех!

Один из офицеров, юнец с покрытым нездоровым румянцем лицом и близко посаженными глазами рывком выхватил меч.

— Он не пойдет под арест! Я зарублю его — прямо сейчас!

Длинный меч блеснул серебром среди брызг, взвился ввысь над моей головой и со свистом рассек воздух.

ГЛАВА ВОСЬМАЯ. Мы с Натом и Золтой гуляем в Санурказзе.

Я сместился в сторону и ловко пнул этого румяного юнца туда же, куда в свое время двинул Кидонесу Эстеркари, — заставив этого щенка согнуться пополам и изрыгнуть пищу на мокрую палубу. Меч я у него отнял и теперь держал его так, чтобы видели Рофрен и его приятели.

— Отмените хоть один отданный мной приказ — умрете, — посулил им я.

Их руки стискивали рукояти мечей. Это были гордые, надменные люди, привыкшие командовать. Но им приходилось то и дело крениться удерживая равновесие, когда галера взлетала и падала, борясь с морем. Я же стоял балансируя, прямой и гибкий, а меч у меня в руке описывал перед ними ровную дугу.

Не знаю, бросились бы они на меня, доведенные до отчаяния и искренне, хотя и без основания веря, что я предаю их гибели в соленой могиле, или так и оставались бы стоять, рыча от бессилия, как лимы на цепи. Но думается скорее последнее. Мне рассказывали, что когда я, Дрей Прескот, бросаю вызов на бой держа в руке меч, то представляю собой самое устрашающее и нездоровое[35] зрелище.

И тут, когда они стояли передо мной, мокрые, несчастные и испуганные, видя перед собой или гибель в бушующем море или от моего меча, с носа раздался резкий крик.

Там сидел Нат, мой Нат с галерной скамьи. Он размахивал мокрой рукой и показывал вперед.

— Проскочили, Писец! — вопил он. — Мы проскочили!

Мы все посмотрели туда, и эти уподобившиеся лимам на цепи офицеры и я. Скалы исчезали, удаляясь, за нашей кормой, их забрызганные пеной смертоносные клыки таяли в кильватере. Медленно, борясь за каждый дюйм, «Сиреневая птица» проложила себе путь мимо этих угрожающих гибелью острых камней. И таким образом пойдя их на ветре стороны, мы могли без хлопот проплыть в лежащий за ними залив.

После этого, когда Зенкирен пришел в себя, дело свелось лишь к рутинному дознанию. Рофрена посадили под арест. Хезрона из Хир-Хейша, того румяного юнца, ожидало то же самое, но я при всех, в том числе и при нем, вступился за него, зная, что это его первое плавание в качестве морского офицера на борту свифтера и первый пережитый им шторм.

— На море опасность опасности рознь, — объяснил я, — но понимать степень угрозы учишься не сразу. Я не держу зла на Хезрона за то, что естественный страх побудил его броситься на меня. Но возможно он держит зло на меня за то, что я пнул его в причинное место.

Зенкирен не улыбнулся. Но, наблюдая за его лицом, когда он сидел в кресле арбитра за столом в присутствии других офицеров и грозно смотрел на стоящего между двоих стражей бледного Рофрена, я подумал, что в другое время он, возможно, не стал бы сдерживать улыбки. Несмотря на свой ярко выраженный аскетизм, Зенкирен был человеком веселым и похоже любил от души посмеяться.

— Что ты на это скажешь, Хезрон?

Хезрон из Хир-Хейша поднял голову. Этот парень явно привык козырять своим происхождением — а происходил он, как все знали и видели, из богатой и могущественной санурказзской семьи.

— Я не забываю обид, — заявил он, и слова его звонко разнеслись по каюте «Сиреневой птицы», заходившей в порт. — Я буду помнить, как ты унизил меня — и что ты вообще посмел меня тронуть. Меня, Хезрона из Хир-Хейша. Ты ещё пожалеешь об этом, варвар.

Я посмотрел на него. Мне уже не раз доводилось слышать в свой адрес оскорбительный эпитет «варвар» от тех, для кого я был чужеземцем с внешних морей, но никогда это не произносилось таким тоном и с такой злобой. Я подумал о галерах внутреннего моря, об их боевых качествах. И гадал: неужели корабли Зеникки, города, не снискавшего любви на внешних океанах, и далеко заплывающие корабли Вэллии — неужели они построены варварами? А тот великолепный анклавный город Зеникка — он что, тоже варварский? Что ж, если так, то это варварство такого вида и типа какого этим ходящим на свифтерах жителям Ока Мира вовек не понять.

— Если ты желаешь сделать это вопросом чести, — бросил я, зная, что говорю громко и резко, как и полагается варвару, — то я с удовольствием встречусь с тобой в любое время, в любом месте, с оружием в руках.

— Хватит! — раздраженно вмешался Зенкирен. — «Сиреневая птица» спасена только благодаря смелости и умению князя Стромбора, — он поморщился. — Оба наших сопровождающих пропали.

Это была правда. Спустя много дней их шпангоуты вынесло на берег вместе с телами утонувших. Рабы, там где они доплыли до берега по прежнему оставались прикованными к бимсам шпангоутов.

Рофрена под стражей отправили ждать приговора суда верховного адмирала. Именно такой пост занимал по существу тот человек, хотя на крегенском его титул занимал пять строк цветистой прозы.

Хезрону из Хир-Хейша вынесли порицание, после чего властью пура Зенкирена и по моей просьбе отпустили. На отношение Хезрона ко мне это никак не повлияло. Я догадывался, что мне придется постоянно ждать от него удара в спину.

Мы вошли во внешний порт Святого Санурказза.

Как уже сказано, я повидал много городов и теперь с нетерпением ждал, когда смогу увидеть главный город последователей Зара. Я ожидал… задним числом я понимаю как это глупо, ожидать чего-то, до того как перед тобой предстанет действительность, живая и реальная.

Санурказз располагался на узкой полоске суши, вытянувшейся между внутренним морем, и меньшим — вторичным морем, морем Лайд,[36] отчего полуостров на котором он стоял представлял собой в плане тупой наконечник стрелы, две острые грани которого омывались водами, а перешеек был перегорожен опоясывающей город стеной с шестью куртинами. За стенами возвышалось множество зданий, некоторые из них радовали глаз благородством пропорций колоннадной архитектуры. Здесь строили в основном их камня теплого желтого цвета, который добывали в карьерах в нескольких дуабурах дальше по берегу. Крыши крыли красной черепицей. Среди домов, вдоль проспектов и улиц зеленела пышная растительность. Многие крыши были плоскими, их украшали сады. Водяные мельницы качали воду в неустанно звенящие по всему городу фонтаны. Изобильные рынки наполнял звон монет, рев калсаниев, зазывные крики лотошников. На ремесленных улицах стоял непрестанный звон молотков ремесленников, обрабатывающих бронзу, золото и серебро, жужжание гончарных кругов на которых мастерили горшки с четкими красными узорами. Здесь же выделывали кожу, блестящую, прочную и мягкую, которая славилась по всему внутреннему морю.

О да, Санурказз был чудесным городом, полным жизни, энергии и страсти. Порты хитроумно располагались так, чтобы создать идеальную защиту и от непогоды, и от нападений корсаров с моря. Арсеналы тоже грамотно разместили так, чтобы те взаимно поддерживали друг друга. Яркое небо пронзали шпили и купола храмов.

Да, Санурказз был воистину великолепен. В таком городе только жить и жить. Магдаг был городом колоссов, высоченных зданий, непрестанно наступающих на равнину, и непосильных трудов, требующих машинной дисциплины на грани с одержимостью. Санурказз же был городом личностей.

Но… в Санурказзе не существовало некоего общего направляющего стержня. Он состоял из совокупности отдельных личностей Он очаровывал. Здесь были чудные малолюдные улочки, дворы и затененные деревьями беседки, где цвели яркие ароматные цветы. Здесь можно было найти и питейные заведения, и трактиры, и места, где могли развернуться самые буйные гуляки. Я наслаждался жизнью в Санурказзе. Но чувствовал, что он лишен той целеустремленности, которая ощущалась в Магдаге.

Конфликт между красными и зелеными не был борьбой добра и зла, где четко разграничивались позиции. Хотя в то время у меня имелась склонность приписывать все зло Магдагу, думаю я не особо польщу себе, если скажу, что мне хватило наблюдательности заметить серьезные изъяны и в Санурказзе. Ведь это был насквозь человеческий город. Полагаю лучше всего его можно охарактеризовать сказав, что он беззаботно бражничал. Гуляли там очень и очень увлеченно. А потом каждый шестой день весь город истово предавался религиозным обрядам, связанным с поклонением божеству красного солнца.

Женщины Санурказза отличались сладострастностью. Полногрудые, гибкие, с чувственными губами и смеющимися глазами, они, думаю, подняли бы на смех любого, кто предложил бы им, выходя на улицу, одевать вуаль. Для них подобная мысль отдавала извращением. После того как Зенкирен пообещал мне задействовать меня на борту «Сиреневой птицы» — а в каком именно качестве, договоримся — у меня появились звенящий деньгами кошелек, белый передник в дополнение к прежней одежде, а также длинный меч, который теперь висел у меня на ремнях на поясе из великолепной санурказзской кожи.

На плодородных полях к югу от города и вдоль моря Лайд сельское хозяйство развивалось на основе мелких ферм, наряду с усыпавшими округу поместьями знати. А за ними, дальше на юг, начинались равнины, где паслись стада чункр. Я пообещал себе как-нибудь съездить туда, провести некоторое время среди тех стад и поразмыслить о моих кланнерах с Великих Равнин Сегестеса. Еще южнее климат становился все засушливее. Там расстилались пустыни, мрачные, оранжевые и суровые. За этими пустынями, как я понял, лежали прибрежные земли Доненгила, но туда почти неизменно добирались кораблями через Великий Канал. В Доненгиле же, как я догадывался, климат должен был сильно походить на вест-индский, но в куда больших масштабах.

В городе на удивление процветала промышленность — учитывая то, что вся работа производилась вручную. Производство железа, производство бронзы, мануфактуры для производства мечей и удобных стальных кольчуг, добыча полезных ископаемых, лесозаготовка, ткачество — в общем, все необходимое для функционирования такого города-государства, как Санурказз. Я посетил обширные леса, увидел, как растут ленк и стурм, увидел кедры и сосны в горах на юго-западе. Там кораблестроители отбирали деревья на шпангоуты. Отобранные живые деревья помещали в специальные станки, чтобы те вырастали по форме требовавшейся для форштевней, ахтерштевней или любых других необходимых кораблям форм.

Конечно, не все жители Крегена находятся на одной эволюционной стадии промышленного общественного или политического развития. Изгибание дерева паром было тут известно, а для строительства таких галер, как «Сиреневая птица», оно просто необходимо. Древние жители Земли, не зная этой технологии, были вынуждены применять зеленое невысохшее дерево, чтобы изгибать его по нужным очертаниям. Дерево корежилось, очень скоро корабли становились как решето и приходили в негодность. Древнегреческие галеры были, по существу, легкими судами с одним гребцом на каждом весле, и главным образом предназначались для таранных атак. Римляне, применяя «ворон» — подбитый острыми крючьями мостик для абордажа — попытались перенести на море технику сухопутных сражений, но по-прежнему плавали на легких кораблях. С наступлением на Земле эпохи Возрождения, когда европейским державам пришлось противостоять на море мусульманским фелюгам, конструкция галеры получила новое направление развития. И, вопреки распространенному мнению, те новые галеры вовсе не были прямыми потомками судов Древней Греции и Рима.

При одном гребце на весле, что было у древних повсеместно распространено, при расположении сидений трирем тройками, со скосом к корме, при веслах длиной примерно от восьми до пятнадцати футов,[37] при налегающих на эти весла транитах, зигитах и таламаксах, при постоянном вычерпывании воды, набирающейся из-за покореженного шпангоута, следствия применения зеленого дерева, при всех их начальных усилиях, сосредоточенных на том, чтобы быстро протаранить вражескую галеру, скинуть её с тарана и дать полный назад, те древнегреческие триремы должны были быть тонко настроенными инструментами. Суматоха, сопровождавшая сбой единственного гребца, должно быть беспокоила триерарха ничуть не меньше чем все прочее. Система с одним гребцом на весле ставила совершенно определенный верхний предел той мощности какую она могла сообщить судну. Эти мореплаватели Ока Мира обратились к более поздней системе — организации а ля скалоччио,[38] но при этом с восхитившей меня дерзостью сосредоточили свою движущую силу в двух-трех рядах. Хотя с технической точки зрения «Сиреневую птицу» и следует считать биремой, а другие, более крупные галеры внутреннего моря триремами, я буду придерживаться того названия какое дали этим судам сами крегенцы — свифтеры, скоростники.

Ветроуловители уже знакомой мне системы направляли свежий воздух на нижние палубы, а многочисленные решетчатые люки и отверстия создавали хорошую систему вентиляции. Несмотря на это, нижняя гребная палуба, там где сидели обливаясь потом таламаксы, представляла собой самый настоящий крегенский прижизненный ад, в котором я не желал бы оказаться вновь. Если я не дал ясного представления о том, что для Зорга, Ната, Золты и меня перевод с палубы таламаксов магдагского свифтера на открытые гребные скамейки «Милости Гродно» был равнозначен отмене смертного приговора, то могу заверить, что дело обстояло именно так.

В то время и некоторый период после я все ещё испытывал неудовлетворенность расположением гребцов, не веря, что оптимальное решение уже найдено.

Погруженный в мысли об устройстве галер, свифтеров и трирем, я сопровождал Ната и Золту в их излюбленное питейное заведение под названием «Стриженый Поншо» — крегенцы порой демонстрируют странное чувство юмора где пухленькая Сизи явно готова была обслужить этих невероятных сорвиголов, не сдирая лишнего, только потому, что им удалось спастись с магдагских галер.

— С одним гребцом на весле, — говорил Золта, потирая подбородок, где у него достаточно отросла черная борода, чтобы вызвать чесотку, — даже с постисом, за который мы должны благодарить архистратов Зара…

— Ха! — перебил его Нат, когда мы ввалились в низкие двери таверны с улицы, залитой розовым светом двух малых лун Крегена. — Эти расты Гродно-гаста ставят изобретение постиса в заслугу себе!

— Сгнои их Зар, — прогромыхал Золта, бухнувшись всем весом на скамью и подзывая Сизи, — так или иначе, дружище Стромбор, — теперь они принялись меня именно так, и оба не могли привыкнуть к моему титулу князя, — как я говорил, прежде чем Нат разинул свою разящую вином пасть с черными клыками. — Сизи! Поскорее, восторг распутника! Я сух, как Южная пустыня! Как я говорил, один гребец на весле, даже при постисе — это прекрасно для маленького, легко управляемого суденышка. Но не хотел бы я находиться у него на борту, когда ему сядет на хвост ставосьмидесятивесельный свифтер! Хо! Оно же попросту взмоет с воды в небо!

Им все же требовалось убедить меня.

Наш спор прекратило появление Сизи с тремя кожаными кружками зондского вина — пряного, темного и крепкого. Мы осушили их залпом. Потом Нат рыгнул, вытер рот тыльной стороной ладони и откинулся назад.

— Матерь Зинзу Благословенная! Именно это мне и требовалось!

Мы болтали, пили и спорили, а потом включились в азартную игру с несколькими приехавшими в город на рынок фермерами-поншоводами и благодаря сверхъестественной способности Ната к манипулированию костями удача повернулась к нам лицом — пока не вспыхнула драка. Кажется, после манипуляций Ната с костями драка следовала непременно. Мы изрядно побесчинствовали в таверне, хохоча, ревя и разбрасывая патлатых поншоводов направо-налево. Когда я говорю, что Золта был самым маленьким из нашей четверки гребцов и потому, когда мы надрывались на веслах, сидел у самого борта, не подумайте, что он действительно был маленького роста Подхватить своего противника и швырнуть его через стойку он умел в лучшем виде.

Подбежала, громко крича, Сизи, и лиф её красного платья чуть не лопался от праведного гнева. Но Золта сгреб её в объятья и наградил звучным поцелуем, изрядно уколов при этом щетиной — а потом мы, гогоча, выкатились из «Стриженого поншо». Ополченцы, что-то вроде санурказзских полицейских, толстые веселые ребята, чьи мечи уже заржавели в ножнах, ввалились, видимо, по чьему-то вызову, на маленькую, украшенную цветами площадь перед таверной, покуда мы, приплясывая, удалялись в другую сторону. Нат смеялся и пританцовывал с бутылкой в руке, а на физиономии Золты цвела широченная глупая усмешка — он наверняка вспоминал Сизи. Я невольно рассмеялся, глядя на своих расхулиганившихся спутников. Но мы вместе тянули лямку на галерах, и это связало нас неразрывными узами товарищества. Нас было четверо. Теперь осталось трое. Думаю, цивилизованный человек не назвал бы мой смех смехом.

Мы стремглав понеслись по залитому лунным светом переулку.

— Мы должны найти другую таверну, и притом поскорее, — провозгласил Золта. — У меня настроение продолжить.

— А как насчет Сизи, о маловерный? — спросил Нат, одним рывком выдергивая пробку из бутылки.

— Она никуда не денется и останется такой же сочной и пышной. Говорю тебе, ты, вошь на шкуре калсания, у меня настроение продолжить.

— А вот что до этого, — Нат остановился, опрокинул бутылку и сделал четыре звучных глотка — буль, буль, буль, — и буль, — то у вшей величина самая подходящая для тех, кто гребет ближе всех к тыльному траверзу, правда?

Тут он вскрикнул когда Золта двинул его носком сапога, а затем они с криками и воплями помчались по переулку. Нат размахивал бутылкой, а заразительный громовой хохот Золты был способен разбудить и мертвого. Я вздохнул. Что и говорить, хулиганы эти ребята ещё те, но они мои товарищи по веслу.

Со стороны «Стриженого поншо» послышалась размеренная поступь обутых в сапоги ног. Шаги эти сопровождал звон; шли по меньшей мере четверо, в кольчугах. Санурказзцы не носили кольчуг с той же привычной истовостью с какой разгуливали в них магдагцы. Местные ополченцы носили только колонтари. Прошу заметить: эти стражи порядка были такими толстыми ленивыми ребятами, всегда предпочитавшими стычке — бутылку, что меня сильно удивило, их столь скорое прибыли на место происшествия.

Шаги приблизились, и я укрылся в тени от балкона, где росли крупные цветы, закрывшие свои внутренние лепестки и открывшие внешние навстречу лунному свету.

— Этот раст побежал сюда, — произнес скрипучий голос.

Я оставался неподвижен. И даже не попытался вытащить висевший на боку меч. Для этого время ещё найдется.

— Тогда — за этими двумя крамфами, — Нат и Золта подняли достаточно шума, чтобы разбудить весь квартал. — И нам лучше поторопиться.

Четверка в кольчугах заспешили по переулку. Они вышли в полосу розового лунного света, двигавшуюся вместе с неторопливым орбитальным движением двух малых лун. Их лица казались розовыми пятнами, перечеркнутыми свирепо топорщившимися усами. В разрезах белых сюркотов поблескивали кольчуги. Эти сюркоты показались мне странными, а затем я увидел, что на них нет обычного нашитого на груди и на спине герба. По этой приличного размера эмблеме всегда можно было выяснить, чей перед тобой вассал.

Думается, я тогда сразу понял, что все это значит. Но мне хотелось убедиться наверняка. В конце концов у меня, Дрея Прескота, были на Крегене дела и поважнее, чем мелочная вражда с избалованным мальчишкой, будь он хоть трижды отпрыском богатой и знатной семьи.

В лунном свете блеснули клинки.

Эти люди прошли бы мимо. Меня надежно укрывали тени под балконом. Помнится, в воздухе стоял сладковатый аромат тех больших цветов, упивающихся светом лун.

Но я шагнул в переулок.

Меч все ещё оставался у меня в ножнах.

— Вы хотели поговорить со мной?

Это был вызов.

— Ты тот, кто зовется князем Стромбора?

— Да.

— Тогда ты покойник.

Бой продолжался недолго. Они прилично работали мечами, но не представляли собой ничего особенного, ничего такого с чем не справился бы любой из моих диких кланнеров. Хэп Лодер, например, приканчивая их ещё и орал бы со всем свойственным ему щегольством, требуя вина.

Вернувшись на «Сиреневую птицу», я сказал Зенкирену, что хочу повидать отца Хезрона.

— О?!

За это время мы с Зенкиреном стали немного лучше понимать друг друга. Как-то я спросил у Золты, что может означать слово «крозар». Тот замялся, а потом посоветовал спросить у Зенкирена. А тот ответил просто:

— Подожди.

Когда же я нажал на него, он сказал мне:

— Это Орден… Но об этом не следует говорить между делом в пивной, и сделал жест в сторону своей такой простой, такой аскетической каюты. Я его не понял.

И теперь, когда я рассказал ему о происшествии в переулке возле «Стриженого поншо», он посмотрел на меня и коснулся пальцем губ.

— Это может иметь серьезные последствия, маджерну Стромбор. Харкнел из Хир-Хейша — человек могущественный, богатый и влиятельный. Как ты вполне можешь догадаться, в Санурказзе постоянно плетутся интриги.

Я сделал нетерпеливое движение, и Зенкирен заговорил настойчивей.

— Мальчишка нанял убийц, а те провалили задание. Если ты расскажешь об этом его отцу, тому придется отрицать, будто он что-то об этом знал, а потом наказать сынка — но за провал, заметь, за провал! И после этого твоей крови будет жаждать уже не сопливый щенок Хезрон, а сам старый Харкнел. Подумай, Стромбор. И… есть ещё кое-что.

— Уже подумал, — тут же отозвался я. Я не мог допустить, чтобы надо мной висела угроза убийства, когда мне надо выполнять задание Звездных Владык — или Савантов, — или, что особенно важно, если я хочу найти способ вернуться из Ока Мира в Вэллию или Стромбор к моей Делии на-Дельфонд. — Я встречусь с любым, с кем понадобится, чтобы только обуздать этого щенка. Вот и все.

Зенкирен поджал губы. Он пытался быть справедливым, этот пур Зенкирен, капитан «Сиреневой птицы». И тогда он протянул мне листок бумаги — при виде которой я мгновенно напрягся. Но затем убедился, что сорт этот мне не знаком — и моя настороженность рассеялась, будто её и не было.

— Я получил письмо, Стромбор. И хотел бы, чтобы ты отправился в небольшое путешествие — в Фельтераз.

— В Фельтераз!

— Да, маджерну Стромбор. Тебе нужно встретиться с маджерной Майфуй. С джерной Майфуй — супругой Зорга ти-Фельтераза.

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ. О Майфуй и свифтерах.

На следующее утро на борт подняли двоих омерзительного вида представителей вида морских паразитов. Пока их волокли по тыльному траверзу «Сиреневой птицы», они раскачивались, стонали и жаловались, после чего были с хлюпающим звуком свалены на палубу, и каждый мог полюбоваться на их позеленевшие физиономии.

Доставившие их на борт ополченцы, в броской одежде и с поржавелыми мечами, стояли на молу, уперев руки в бока, и откинув головы хохотали во всю глотку, прочищая свои могучие легкие. Оба солнца Крегена находились сейчас ранним утром близко друг к другу. В воздухе звенели веселые звуки порта, где рабочие проснулись и начали работать — перекличка голосов, звон инструментов, плеск воды, крики чаек. Служители маяка, зевая и протирая глаза, сменялись с вахты. Маяк вздымался на противоположном конце мола, за первой из его стен, защищавших порт от моря, высокий, с темными и неподвижными сейчас фонарями при зеркалах. Внизу у рыбного базара уже выложили улов, торговки спорили и дрались, и порой толстая рыба в серебристой чешуе издавала громкий шлепок по щеке какой-нибудь кумушки. Полузакрыв глаза и прислушиваясь к звукам, я мог представить себе, что снова нахожусь где-нибудь в Плимуте — ну, почти.

Два жалких предмета, валявшихся сейчас на палубе, были, конечно же, Нат и Золта.

Шарнтаз, новый старший помощник, подскочил и потыкал их носком сапога.

Я, Дрей Прескот, человек, который смеется редко, почувствовал, как меня наполняет странное бульканье, напрягающее мои ребра. Нат держался за голову и стонал, Золта держался за живот и стенал. Их вид можно сказать молил о жалости, но вызывал у грубых моряков Санурказза только самое бурное веселье.

Когда появился Зенкирен, все находившиеся на палубе немедленно выпрямились, готовые к утренней проверке. Он бросил единственный взгляд на моих проштрафившихся товарищей, которые в этот момент пытались подняться, и цвет лиц которых напоминал тот интересный сыр, который иногда случается находить в подвалах заброшенных зданий Магдага.

— Вы двое, — произнес он и сделал резкий жест. — С князем Стромбором марш!

— Слушаемся, капитан, — выдавили они из себя и, кое-как оторвавшись от палубы, поползли за мной.

Это было вряд ли похвально, но я знал, что мои приятели вряд ли простят мне, если я отправлюсь в Фельтераз без них. Как я уже объяснил Зенкирену, они тоже приходились Зоргу товарищами по веслу.

Мы путешествовали на двухколесной телеге, влекомой послушным осликом, несколько иного вида, чем те, что живут на Равнинах Сегестеса, но наделенного таким же терпеливым упрямством. Покуда я управлялся с вожжами, эти двое лежали позади и стонали при каждом подскоке колеса.

— Ох, моя голова! Матерь Зинзу Благословенная! Хоть каплю вина для увлажнения этих потрескавшихся губ!

— Ты выпил его все прошлой ночью, — хмуро напомнил ему Золта.

— А та деваха, что ты мне отыскал! Ай! Как она…

— Ты не способен переварить более тонкое искусство, Нат, вот в чем вся суть, ей Зим-Зар.

— Ха! С каких это пор ты вдруг стал употреблять клятвы крозаров, жирный раскормленный морской змей?

Тут мы все на какое-то время смолкли, вспомнив нашего друга Зорга из Фельтераза, к вдове которого сейчас ехали.

Путь нам предстоял недалекий. Но жара не располагала к спешке. Погода оставалась приятной и мягкой. Для Золты и Ната это путешествие было одновременно паломничеством и праздником, а для меня — временным отступлением от курса, который мне пришлось наметить для выполнения возложенной на меня задачи — задачи, которую, как ни на миг не сомневался я, Делия Синегорская одобрила бы и поддержала.

Фельтераз — городок, поместье и небольшой рыбачий порт — лежали чуть далее двух дуабуров к востоку от Санурказза. Нам предстояла паромная переправа через горло моря Лайд с нашей тележкой и осликом. Пролив там достигал ширины примерно мили. Никаких мостов построено не было, но сверкающие волны постоянно бороздили мелкие суда, весельные барки, баржи на буксире, ялики, паромы, а порой величественно проплывал свифтер — все весла в ряд, поднимаясь и опускаясь, как одно под ритм барабана.

И теперь мы катили по пыльной дороге, так как солнца быстро высушили выпавшую за ночь росу. Мы проезжали мимо возделанных полей, мелких ферм и пары крошечных деревень, угнездившихся среди скал. Именно здесь и могли обитать те, кто жили неподалеку от берега. Ибо хмурые стены цитадели Санурказза на западе и намного меньшей крепости Фельтераза на востоке обеспечивали защиту и служили мощным средством устрашения любителей совершать быстрые набеги на побережье. Но в общем берега внутреннего моря, Ока Мира, пустынны.

Я гадал, какой окажется Майфуй. Зорг никогда не упоминал о ней — кроме того единственного раза, когда был более не в состоянии скрывать страстей своей жизни, ибо он умирал. Он произнес слова «крозар» и «Майфуй» на одном предсмертном вздохе. У меня уже сложился определенный образ этой женщины спокойной и безмятежной знатной дамы, искренней, уверенно управляющей предместьем, городом, портом и цитаделью, способной нести это бремя с достоинством и спокойствием, принявшей на себя эту обязанность со всей той восхищавшей меня верностью, которую я нашел в Зорге, её супруге.

Мы остановились поесть в одной из деревень. Нат быстро выторговал бутылку вина, а Золта почти тут же усадил к себе на колено смеющуюся девушку со щечками, что твои яблочки. Я поел хлеба, мягкого, пышного, который было так удобно отламывать от длинных крегенских батонов, намазывая его медом с пасеки, которую держал хозяин таверны. Блюдо с кучкой палин в центре стола окончательно исцелило Ната от похмелья. Ничто не способно так быстро поднять на ноги перебравшего человека, как палины.

Я знаю, за долгую жизнь у меня много чего стерлось в памяти. И искренне верю, что никогда не забуду того неспешного путешествия на влекомой осликом повозке из Санурказза в Фельтераз по пыльной прибрежной дороге, под согревающим нас золотистым сиянием солнц, чьи опалиновые лучи струились на виноградники и апельсиновые рощи и на загорелые улыбающиеся лица встречавшихся нам людей. Воспоминание это простое, но долгое. А эти двое буйных бродяг, Нат и Золта, веселились и пели на повозке, которая, скрипя и покачиваясь, катилась по дороге.

На горизонте показался Фельтераз. Не буду много говорить об этом местечке. Городок оказался очаровательным. Он поднимался уступами по покрытым террасами склонам холма, на вершине которого большой ров отрезал его от хмурой глыбы цитадели. Я видел несравненное великолепие блестящих утесов Сорренто. Фельтераз — что-то вроде этого. Порт лежал, опоясанный крепкой гранитной стеной, и в нем тоже был маяк — там же, где и в Санурказзе. С высоты цитадели я мог взглянуть на эти утесы, окрашенные светом заходящих солнц в малиновый и опаловый цвета с поражающей воображение красотой, густо покрытые щедрой растительностью, с нарушающей единообразие красок зелени и скал пестрой россыпью цветов, источающих великолепный аромат.

Наша телега покатила, влекомая осликом, к подъемному мосту через ров. Мост опустили, а дружелюбный ратник в кольчуге проводил нас. Его белый сюркот украшал символ, с которым мне было суждено хорошо познакомиться два скрещенных галерных весла, разделенные направленным вверх мечом, так что в целом символ напоминал букву «Х» с вертикалью в центре. Символ был вышит красной и золотой нитью и окружен бордюром из ленковых листьев. Когда мы проезжали, ратник поднял меч, отдавая честь, и я степенно ответил тем же.

Улыбающаяся горничная в белом переднике с быстрыми голыми ножками бросила на Золту короткий взгляд своих прекрасных, как у феи, глаз, и проводила нас в просторную приемную, увешанную гобеленами и заставленную прочными столами и стульями. Она исчезла всего минут на пять, и я понял: Зенкирен предупредил, чтобы нас ждали.

И тут в комнату вошла Майфуй, вдова Зорга ти-Фельтераза.

Я знал, чего ждать. Солидную знатную даму, полную самых высоких достоинств, которые подразумевало её высокое положение, одетую в сковывающее движения парчовое платье, схваченное золотым поясом со связкой железных ключей — знаком обязанностей хозяйки замка.

Из всего этого мои ожидания оправдал только сверкающий золотой пояс.

На котором висел серебряный ключ.

Майфуй вошла в помещение легкой танцующей походкой, улыбающаяся, полная радости и доброжелательности. Она была молода — невероятно молода для того, чтобы быть тем, чем была. Копна её темных кудрявых волос блестела от здоровья, ухоженности и ароматных масел. Веселые глаза, дерзко сияющие на её личике, оценивающе оглядывали нас. Когда она приблизилась, протягивая руку, её походка стала более степенной, а маленький чувственный рот раздвинулся в улыбке.

— Маджерну Стромбор? От души рада приветствовать вас в Фельтеразе… Она послала сияющую улыбку Золте и Нату. — …а также Ната и Золту, друзей моего дорогого мужа — а значит, и моих друзей. Приветствую вас от всей души.

Она рассмеялась и помчалась дальше, не дав нам сказать ни слова.

— Идемте. Вы, должно быть, проголодались — и наверняка томитесь от жажды? Попробуй отрицать это, Нат — если сможешь! А что до тебя, Золта… ту красотку, которая вас провожала, зовут Синкли.

Она вышла, приплясывая в своих атласных туфельках, и мы, как три калсания, последовали за ней на террасу, откуда открывался захватывающий вид на утесы, залив, порт и раскинувшийся внизу городок. Но этим зрелищем я решил полюбоваться чуть попозже. Я изучал эту девушку, эту озорную фею, эту Майфуй, недавно ставшую вдовой.

Она была одета в белое, чисто белое льняное платье, удерживаемое на плечах золотыми заколками инкрустированными рубинами. Золотой пояс, обвивавший её талию, свисал низко спереди и на боку, подчеркивая её удлиненные изящные формы. Фигурка у неё была гибкой, женственной и отличалась безыскусной соблазнительностью — такой, словно ей, чтобы ни делала, никогда не угрожало потерять привлекательность. Из кудрявых черных волос торчали маленькие пучки незабудок.

Я плохо помню, о чем мы говорили там, на залитой солнцем террасе над голубым морем. Нат отправился организовать доставку вина, а Золту, увела Синкли, у которой, хватило такта хихикнуть, когда увлекла его прочь. Зорг… — начал я и погрузился в грубый и неприкрашенный рассказ о нашей жизни в качестве галерных рабов. Она притихла и внимательно слушала. Слушая меня она не плакал, и, рассказывая, я чувствовал исходящий от неё слабый отклик, и понял, что она давно выплакала все слезы, какие только могла пролить. Плен и рабство истощили силы Зорга. Эта волшебная фея когда-то была ему под стать. Темные дни мук для неё прошли, когда долетела весть, что галера Зорга захвачена. — Его отправили на галеры в наказание за то, что он разбил головы тем магдагским злодеям. Они пытались укротить его. Но заверяю, Майфуй, дух его так и не сломили.

И я поведал ей, что сказал перед смертью Зорг — но не стал описывать, как он умер.

— Он был гордым человеком, маджерну Стромбор. Гордым. Спасибо вам, что вы были так любезны, что навестили меня, — она сделала жест, легкое полубеспомощное движение изящной обнаженной рукой. Кроме горящих рубинов на золотых заколках, скалывающих её платье с глубоким вырезом, она не носила никаких драгоценностей. Каждое её движение сопровождал очень сладкий аромат её духов.

Я вспомнил принцессу Натему Кидонес из Знатного Дома Эстеркари в далекой Зеникке, а потом перестал думать о ней. Теперь она уже довольно-таки давно должна была стать женой моего друга, принца Вардена Ванека из Знатного Дома Эвард.

— Вы забыли про свое вино, маджерну Стромбор.

Я потянулся за хрустальным кубком.

По правде говоря, я предпочитал пряный и ароматный крененский чай, к которому привык среди своих кланнеров на Равнинах Сегестеса, но это пряное золотистое фельтеразское вино оказалось легким, сладким и приятно пресыщало язык.

— Ваше здоровье, джерна Фельтераза, — это была вежливая формула, притом довольно неуклюжая.

Ее лицо приблизилось ко мне. Огромные сияющие глаза потемнели от боли воспоминаний.

— Ах, маджерну Стромбор!

Я поднялся и подошел к мраморной балюстраде, нависшей над обрывом, откуда открывался потрясающий вид. В бухте я разглядел три галеры, стовесельные свифтеры, укрывшиеся во внутреннем порту, со снесенными мачтами и реями, поднятыми тентами и затянутыми кожей весельными портами, над отвесной крутизной кружили чайки. И все другие запахи перебивал аромат цветов.

Мы трое — Нат, Золта и я — попытались придать себе настолько респектабельный вид, какой только могут принять три бойца-головореза, явившись на обильный ужин, который устроила в тот вечер Майфуй. Блюда проходили перед нами чередой, подаваемые на тарелках чеканного золота которые всегда позволяют яствам остыть слишком быстро, на вкус настоящих гурманов, — а кубков вина, поглощенного нами, было не счесть. Майфуй смеялась, мои спутники хохотали во всю глотку и пели и рассказывали байки, от которых на глазах у джерны, то есть леди, Фельтераза вспыхивали искорки. Зорг умер. Теперь он сидел во славе и сиянии одесную Зара в раю Зима. Он не стал бы проявлять недовольства тем, что его старые товарищи по веслу развлекаются и наслаждаются жизнью, и не стал бы ворчать на любимую девушку за те же человеческие радости. Мы встретились с сыном и дочерью Зорга и Майфуй. Это были симпатичный прямой подросток, чертами лица напоминавший Зорга, и привлекательную девочку, которая сперва робела, пока Золта не посадил её к себе на плечи, изображая сектрикса. Девочка погоняла его хлыстиком.

— Вот это мысль, девочка! — воскликнул, увидев это, Нат. — Лупи его, как калсания! Ему это только пойдет на пользу!

Вечерний ужин — по правде сказать, он больше походил на банкет, и, как я подумал не без укола совести, банкет в нашу честь, — закончился. На него пригласили начальника стражи и множество управляющих поместьями с их дамами. Это были добрые люди сельских нравов, показавшихся мне освежающими, как прохладный западный ветер после долгих дней изнуряющей южной жары.

Наконец я остался с Майфуй наедине в небольшой уборной, освещенной только тремя розовыми светильниками. Она полулежала на небольшой мягкой софе. Льняное платье, что было на ней утром, она сменила подобным же по стилю, но из мерцающего и переливающегося шелка. Рядом стоял столик, а на нем ждали нашего внимания изысканные вина.

— А теперь, маджерну Стромбор, — обратилась она ко мне, посерьезнев и повернув в мою сторону свое волшебное личико с гладкой кожей и пытаясь придать твердое выражение своему чувственному ротику, стиснув руки, — я хочу, чтобы ты рассказал мне правду о Зорге. Я смогу её выдержать. Но я должна знать правду!

Я ощутил, как во мне растет неподдельное сострадание.

Как я мог объяснить ей, что перенес её муж?

Это было вряд ли возможно.

Мое сердце бешено заколотилось. Вино затуманивало мне взгляд, голова опустела и закружилась. Розовый свет светильников расцвечивал бликами её блестящие кудри. Шелковое платье местами плотно облегало её тело. Она полулежала и глядела на меня, и её ало-красные губы дрожали. Я не мог думать ни о чем, кроме как о том, чтобы подчиняться её приказам. Но рассказывать этой девушке об ужасах, творившихся на борту магдагской галеры?

— Маджерну Стромбор, — тихо произнесла она, и теперь её дыхание сделалось таким же неровным, как мое. Она придвинулась ко мне приоткрыв губы, все ещё цепляясь за спокойствие, полуопустив веки, грудь её вздымалась и опускалась. — Пожалуйста… маджерну?

Я наклонился к ней.[39].

Теперь стовесельный магдагский свифтер повернул, делая оверштаг и взбивая веслами пену. Над нашими головами снова засвистели камни, выпущенные с его кормового вартера. Громко кричали пронзенные стрелами. Магдагская галера взбивая веслами море закончила поворот, а Золта все ещё не разобрался с ужасающим беспорядком, творившимся на наших гребных скамейках посередине корабля.

— Выбрасывай их за борт, если потребуется, Золта! — проревел я. Воин со мной рядом вскрикнул и повалился с вонзившейся ему прямо в глаз стрелой. — Отрубай их! Приводи весла в действие!

Стовесельный свифтер набирал скорость. Его безобразный бронзовый таран чертил елочку пены.

Еще несколько минут — и этот бронзовый ростр врежется в нас. Шпирон магдагца нависнет над нашим тыльным траверзом, и воины посыплются на нас, точно морские лимы. Мой поредевший экипаж не сможет противостоять такой силе при абордаже.

Меч Золты сверкал вновь и вновь, обрушиваясь на взбесившихся рабов. Там же находился Нат — ниже своего места у наших носовых вартеров. Кнутовые дельдары отковывали убитых. Масса камней, обрушившихся на них магдагским вартером, раздавила их голые тела, как человек давит ногтем гнид.

Трупы выкидывали за борт. Всплески потонули во всеобщем гаме. Как и во многих боях, что я пережил в Оке Мира — о некоторых я уже упоминал, — меня снова поразило отсутствие сотрясающей воздух пушечной пальбы и душных облаков порохового дыма. Видел я все отлично, ничего не скажешь. И слышал не хуже. И как зрение так и слух доносили до меня повесть об уничтожении.

Теперь мы смогли задействовать кормовой вартер. Его расчет выстрелил и сразу же принялся неистово стараться ещё раз накрутить ворот. Баллисту взвели по новой. Стовесельный свифтер теперь заходил к нам по ветру, набирая скорость, рассекая воду своим ярко сверкавшим на солнце бронзовым тараном. Там, где укрепленные вельсы вдоль бортов соединялись впереди в проэмболионе,[40] магдагцы обычно покрывали это соединение бронзовой головой сектрикса. А над ней и под шпироном вельсы соединялись бронзовой головой рисслаки, чудовищного мифического ящера. После того как таран проткнет под водой наш корпус, поэмболион столкнет нас с его острия и подопрет нас так, чтобы идущие на абордаж могли прыгать к нам с продольных мостиков вдоль шпирона.

— Скорее, Золта! — проревел я.

Мои палубы были уже усеяны телами убитых. Всюду торчали стрелы. Мои лучники тоже стреляли, но я не видел результатов их трудов дальше загораживавшего мне обзор частокола, воздвигнутого поперек низкого полубака вражеского свифтера. Его двойные ряды весел теперь опускались и поднимались быстрее. Лопасти врезались в воду как одна, идеально параллельными рядами, гоня судно ровно и стремительно, как потерявший управление паровоз по рельсам. Я снова заорал Нату. Тот кинулся обратно к носовому вартеру, подгоняя свой расчет, чтобы нанести последний удар.

Я сжал в руке меч.

Если нас захватят, то нам светит возвращение на магдагские галеры. Я уже вкусил свободы внутреннего моря и по доброй воле в рабство не вернусь.

Золта колотил рабов, только что извлеченных из трюма, загоняя их на скамьи. Вот единственный случай, когда однорядный свифтер обладал какими-то преимуществами. Четверых рабов на весло — и сразу за работу, подымать вальки и готовиться к гребле.

Даже сейчас кнутовые дельдары не поленились приковать их. Я кивнул. Хорошо. Гребцы должны сразу откликаться на каждый приказ. Если не приковать их, то они будут выбиты из колеи, думая ухватиться за шанс сигануть за борт. На куршею упало ещё несколько матросов, пронзенных стрелами.

Золта размахивал мечом, и его лицо дышало гневом, как зимний шторм.

— Готово! — проревел он. — Готово, капитан!

Я заорал весельному начальнику, но старина Ризил знал свое дело туго и сразу засвистел в свой серебряный свисток, и дельдар-барабанщик первый раз ударил — сначала по басовому, а потом по теноровому барабану. Весла пошли вниз, вспороли воду, плашмя вылетели и поднялись, совершив короткое, но невероятно мощное движение весел расположенных по системе скалоччио. Я почувствовал, как «Зорг» почти подпрыгнул, рванувшись вперед и разрезая воду.

Когда мы повернули, вся наша артиллерия пришла в действие. Потом кормовой вартер смолк. Теперь вся надежда была на Ната. Мы развернулись и устремились лоб в лоб на зеленую галеру.

Бронзовый таран против бронзового тарана, теперь когда мы рвались вперед, и расстояние между нами стремительно сокращалось.

На нас шел стовесельный двухрядный свифтер, где на каждом весле сидело, вероятно, по пять-шесть гребцов. На «Зорге», как я уже говорил, было шестьдесят весел в один ряд, с четырьмя гребцами на весло. В точке столкновения нас неизбежно ударит — и ударит крепко — и отбросит назад.

Оба капитана, тот с которым я сражался и ваш покорный слуга, знали, что делать в такой ситуации.

Среди воплей раненых, клацания баллист и свиста стрел, которые пролетали мимо, точно железные птицы, мы оба стояли, как стоял я, на юте, выжидая, рассчитывая, оценивая, выбирая точный момент.

Но… с какой стороны он зайдет?

Наверняка он попытается протаранить мой свифтер. И также наверняка знает, что я попытаюсь избежать столкновения и обрить ему борт, сокрушив его крамбол, разнося в щепы его двойной ряд весел. Но… с какого борта с правого или левого?

Я почувствовал, как мое лицо кривится, и понял, что должно быть улыбаюсь, представляя себе, как магдагский капитан решает эту дилемму. Он хотел меня протаранить, а значит, должен был принять решение. Я должен свернуть первым, подумает он. Да, наверняка, он должен думать именно так.

Рядом со мной встал, тяжело дыша, Золта с окровавленными мечом в руке.

— Если они ступят на борт, капитан, им придется брести по колено в моей крови!

— Да, Золта, — отозвался я.

Теперь мой экипаж столпился на носу, в белых сюркотах поверх кольчуг, и вид прекрасных гербов Фельтераза поднимал нам дух. Держа наготове длинные мечи, мои люди напружинились, подобно лимам, готовым к прыжку. Я заметил легкое отклонение от нашего первоначального курса — видимо, из-за какого-то течения или малозаметной перемены ветра. Я тихо обратился к рулевым дельдарам.

— Когда я отдам приказ, тут же поворачивайте право на борт. Право на борт. Когда услышите приказ. Понятно?

— Да, капитан, — ответили они твердой рукой управляя рулевыми веслами с вбитым мной в них умением. — Слышим.

— Пошли, Золта, — с наигранной бодростью предложил я. — Пойдем-ка на нос. Наши клинки, похоже, высохли и страдают от жажды.

— Клянусь Заром всемилостивым! — воскликнул Золта. — Никакие Гродно-Гаста не помешают мне повеселиться сегодня вечером с девочками из Зистерии!

Теперь стовесельный свифтер был полускрыт от нас нашим собственным частоколом, протянувшимся поперек основания далеко вытянутого шпирона. Мы побежали вперед, помахав на бегу Нату. Носовые вартеры у него лязгали с такой скоростью и четкостью, какой его расчеты никогда не могли достичь, несмотря на все тренировки, которыми я заставлял их заниматься в поте лица.

Я командовал собственным кораблем; и покомандовал им теперь достаточно долго, чтобы настало время, когда организация начала действовать именно так, как мне хотелось. Никакой паршивый морской лим-гродним, не лишит меня этого сейчас!

Тут с высоты вартерного помоста донесся победный вопль Ната:

— Хвала Матери Зинзу Благословенной! Их барабанный дельдар валяется раздавленный, как палина!

Весла вражеского свифтера тут же сбились с ритма. Не успела у меня промелькнуть мысль — «Не натасканы!» — как я повернулся в сторону кормы и, сложив руки рупором, заорал со всей силы:

— Давай!

«Зорг» злобно подался вправо.

На левом борту весла тут же втянулись в порты, со скоростью ясно говорившей, что наши рабы знали, чем им грозят высунутые наружу лопасти. Я увидел, как отклоняется в сторону грозный шпирон магдагской галеры. Мельком показался её нос, где трудились на воротах расчеты вартеров. Я увидел, как крамбол исчез под нашим шпироном. Раздался громкий хруст, и нас подбросило, когда наш обитый бронзой проэмболион в виде головы атакующего чункры напрочь сорвал его.

Потом мы с треском прокатились вдоль левого борта их галеры, и во все стороны полетели огромные щепы в которые превращались их весла. Мы обрили их борт так же чисто, как магдагский портовый цирюльник бреет голову раба.

Я знал, что творится сейчас на тех двух рядах гребных скамей свифтера. Эти рабы, поклонники Зара, наши собратья, товарищи, поймут, чего мы творим, и, возможно, будут сожалеть и испытывать горечь, но их жгучая ненависть все равно будет направлена против Магдага.

Мы пронеслись мимо задранной кормы галеры. И ни один из одетых в кольчуги магдагцев не прыгнул нам на борт.

После этого мы легли в дрейф, суша весла, и просто расстреляли галеру.

Когда мы взяли её на абордаж, кровь и грязь бойни не смогли вызвать у меня тошноты. Дальнейшее уже ничем не отличалось от любого другого победного боя на внутреннем море.

Из восьмисот рабов на борту триста двадцать девять оказались либо убиты, либо настолько тяжело ранены, раздавлены, что смерть их была неминуема. Из магдагцев нам удалось приковать к веслам лишь жалких двадцать два человека. Но мы снарядили захваченный свифтер и, пустив в дело наши запасные весла и связав кое-какие из сломанных, легли курсом на Святой Санурказз.

Я сделал все необходимое при похоронах рабов в море. Палубы наши выскребли, раненным оказали помощь. Спасенные рабы охотно взялись ещё немного потрудиться на веслах, везя нас в родные воды — и уже без угрозы получить кнутом по голым спинам.

Мы миновали маяк и прошли за внешнюю стену морской защиты Санурказза. Золта выполнил свое обещание и действительно провел веселую ночку с девицей на острове Зистерия, куда мы пришвартовались, чтобы переночевать. Как часто я останавливался на этой удобной якорной стоянке, последней перед Санурказзом, мечтая о возращении в Фельтераз!

Заряне приветствовали нас, как всегда приветствуют корабли, возвратившиеся после удачной вылазки против Магдага. Четверо «купцов», которых мы захватили, должны были неплохо пополнить мое состояние. Я положил глаз на одно платье, сшитое сплошь из серебряных и золотых нитей, с шелковой подкладкой, испытывая уверенность, что Майфуй придет от него в восторг. Кроме того, после этого дела Зенкирен не станет больше тянуть с передачей под мое командование двухрядного свифтера. Стадвадцативесельного свифтера! Он, конечно, тоже будет называться «Зорг» — с той минуты, как я приму командование.

Я знал этот корабль. Когда мы отплывали, его как раз достраивали. Теперь он, должно быть, готов, и ждет меня у причала, только-только выйдя из рук кораблестроителей и такелажников. Зо, новый король, человек, показавшийся мне очень приятным, наверняка не откажет Зенкирену в просьбе поручить командование одному из его капитанов. Верховный адмирал, возможно, поскрипит, но согласится, а Харкнел из Хир-Хейша наверняка попытается вмешаться и лишить меня любого успеха, но на его интригу ответят интригой. У меня теперь тоже имелись могущественные друзья в Святом Санурказзе.

В конце концов, разве не был я князем Стромбора, самым удачливым капитаном-корсаром из всех, что водили суда по Оку Мира?

С формальностями мы покончили быстро. Освобожденные рабы, рассыпаясь в благодарностях, отправились в Санурказз восстанавливать силы.

Мой экипаж получил жалование и устремился навстречу всем радостям, во вполне заслуженное увольнение на берег. Повсюду над Санурказзом реяли золотые, серебряные и алые флаги, а с сотен утопающих в цветах балконов свисали ковры великолепной выделки, восхищающие своей расцветкой. Мой фактор, хитрый старина Шаллан, мошенник с жидкой бороденкой морщинистыми щеками и веселыми глазками, дававший посмеиваясь в долг под пятнадцать процентов роста, позаботится о сбыте призов после выплаты положенной доли королю Зо, верховному адмиралу, Зенкирену и Фельтеразу.

Я сидел на кормовом решетчатом люке моего личного капитанского баркаса с пятнадцатью гребцами из числа свободных граждан. Рядом со мной сидел Золта, его новая подружка играла роль барабанного дельдара, а Нат на руле прокладывал рискованный курс, заодно опрокидывая в себя бутылку. Мы обходили изгиб побережья, двигаясь к Фельтеразу. Когда баркас стал плавно заходить в порт, я мысленно сравнил это прибытие с тем первым разом, когда мы приехали сюда на запряженной осликом телеге.

В высоком прохладном помещении, с гобеленами и прочной мебелью, меня встретил Зенкирен. С ним был ещё один человек, глядя на которого, становилось ясным, как будет выглядеть Зенкирен лет через сто. Майфуй поцеловала меня в щеку. Горничные принесли вино в гравированных серебряных кубках.

— Майфуй! — воскликнул я. — У меня есть для тебя кедровый сундук…

— Дрей! — в её глазах заплясали чертики, а щеки расцвели. — Еще один подарок!

— Насколько я помню, — сухо заметил Зенкирен, — он никогда не сможет удержаться, чтобы не запустить руки в магдагское золото и серебро. Не привези он тебе подарка, я б подумал, что маджерну Стромбор плавал в пустынном море.

— А что до тебя, Зенкирен… — сказал я, развертывая вороненый и оправленный в золото фрисловский шамшер, подобранный мной на палубе того проклятого магдагского пирата, — я подумал, что эта игрушка может тебя позабавить. — Он великолепен! — Зенкирен провел пальцами по изогнутому лезвию, оценивая клинок. — Спасибо тебе!

— А теперь… — в его голосе появилась нотка торжественности, — я тоже желаю сделать тебе подарок.

Он повернулся к пожилому человеку, который все это время сохранял невозмутимость и спокойствие. Ни один мускул его старого лица с сильными чертами не шевельнулся. На нем был простой белый передник и безупречная туника, а на боку висел длинный меч — как его носят бойцы.

— Разрешите мне представить вам князя Стромбора, — и, повернувшись ко мне, сказал: — Я имею честь представить вам, князь, пура Зазза, Великого Архистрата крозаров Зы.

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ. Крозары Зы указывают путь.

Даже сейчас я живо, незабываемо, помню, как всего меня словно овеял теплый ветерок предвкушения.

За те сезоны, что я охотился вместе с санурказзскими корсарами, мне доводилось поймать то намек, то обрывок разговора. Таким образом у меня накопилось немало сведений бывших полным, или почти полным, итогом того, что праздные, счастливые и беззаботные обыватели Санурказза знали о крозарах Зы.

И вот теперь этот высокий, невозмутимый человек со спокойным лицом стоял здесь, в знакомой комнате цитадели Фельтераза, приехав сюда, как мне казалось, по недвусмысленному пожеланию Зенкирена, — оказывается, он и был Великим Архистратом крозаров Зы!

Последовавшее затем было, должно быть, очень знакомо для него человека, бывшего магистром Ордена очень долгое время. Из собранных мной сведений я понял, что Зенкирен имел все шансы стать его преемником, что мой друг Зенкирен сделается Великим Архистратом. Пур Зазз смерил меня холодным и ровным взглядом, должно быть, составляя обо мне мнение. Я невольно выпрямился и расправил свои ненормально широкие плечи. Он окинул меня взглядом с головы до ног. Я почувствовал, что его взгляд словно снимает с меня кожу и заглядывает в самую суть моего «я». Все последние сезоны я гулял, пиратствовал на внутреннем море, жил полной жизнью, заводил друзей и копил богатство. И все это теперь казалось мне мелким, жалким предварением того, чего потребует от меня этот человек.

Если я не слишком углубляюсь в подробности того, что произошло со мной за год, последовавший после этой встречи, то лишь потому, что связан обетом молчания, коих не желаю нарушать даже ради слушателей, находящихся в четырехстах световых годах от планеты, на которой происходили жестокие тренировки, отборы, где строилась приверженность принципам посвящения себя Зару и крозарам Зы.

Орден держал островной оплот в сужающемся проливе между внутренним морем и морем Мечей, небольшим вторичным морем к югу от Ока Мира. Подобно морю Лайд, оно занимало обширную площадь, но располагалось западнее, несколько ближе к середине изогнутого южного берега. Когда-то остров был вулканом, но за минувшие геологические эпохи его кратер сгладился и наполнился, подземный огонь потух, а пресная вода нашла себе путь на поверхность и забила сладкими ключами. Снаружи подымались к солнцам неровные, крутые суровые скалистые откосы. Почти таким же суровым было и построенное внутри них обиталище. Орден относился к своим обетам всерьез. Он держался особняком среди других менее крутых орденов вроде «Красной Братии» Лизза. Его члены посвятили себя помощи нуждающимся приверженцам Зара, к вящей славе Зим-Зара, и непримиримому сопротивлению Гродно Зеленому и всем присным его.

После того, как заканчивался срок послушничества, члену ордена присваивали звание крозара, давали титулы и знаки положения человека, годного стоять в первых рядах Зим-Зара в вечной войне против еретиков. Но многие достойные люди — а приглашали только таких — отказывались от вступления в орден, ибо дисциплины там отличались суровостью. Многие отсеивались, так и не достигнув уровня внутреннего знания.

Когда кандидат становился крозаром, он получал право, как и в других орденах, также дающих такую привилегию, присоединять к своему имени почетную приставку «пур». Пур — это не звание и не титул. Это только знак рыцарства и чести, залог того, что носящий его — истинный крозар. Потом новооперившийся крозар мог выбирать один из многих путей, которые открывались перед ним. Если он предпочитал стать предающимся созерцанию это было его право. Если же он выбирал стать стратом, одним из избранных братьев, служивших на острове-крепости Зы и других цитаделях, принадлежащих ордену по всем подвластным красным районам внутреннего моря, то и здесь его принимали с распростертыми объятиями. Пожелай он вернуться к обычному образу жизни, то и на это имел право, поскольку орден признавал свою миссию в мире. Но при этом на данного человека, на этого проверенного испытанием крозара накладывалось одно непреложное обязательство.

Когда бы он не получил призыв присоединиться к крозарам, когда бы и где бы не понадобилась его помощь, то где б он тогда ни находился и в какой бы момент жизни это ни произошло, он обязан был во имя самого святого, что у него было, поспешить откликнуться на этот призыв — и присоединиться к своим братьям по Ордену с той быстротой, которую ему мог обеспечить сектрикс или свифтер.

— В прошлом бывало немало знаменитых и обессмертивших себя созывов, пур Дрей, — рассказывал мне как-то Зенкирен, когда мы выходили их фехтовального зала, где только что хорошо поколотили друг друга моргенштернами.[41] — Мне выпала честь откликнуться на один такой, лет тридцать назад, когда магдагские дьяволы постучались в ворота самого Зы. Братья собрались со всего внутреннего моря, — он рассмеялся, в его горящих глазах у него появилось отсутствующее выражение. — Бой нам выпал, скажу тебе, пур Дрей, не шуточный, пока не собрался весь орден и мечи не запели над проклятыми зелеными.

Я пробыл на Зы достаточно долго, чтобы ответить с полной искренностью:

— Я молюсь, чтобы призыв пришел вновь, и поскорей, пур Зенкирен. Призыв выступить всем Орденом против самого Магдага.

Он скорчил гримасу.

— Вряд ли, — он улыбнулся и хлопнул меня по плечу. — Нас мало. Как говорится в Учении, трудно найти людей нужного порядка. Мы берем людей под наблюдение, как только они надевают кольчугу и берут меч. Но жители Санурказза — народ ленивый и беспечный.

— Согласен.

Усвоение дисциплин требовало немалого усердия, труда, и крайне больших усилий. Владение оружием само по себе стало почти религией. Тренировки на мечах выполнялись, как религиозный обряд, и каждый шаг был освящен рвением, как обряд или молитва. Подобно самураям, мы посвящали свою волю и тело погоне за совершенством, встречаясь с противником, и видя того так, словно его тут нет. Мы пытались сделать своих противников прозрачными, словно они находились далеко-далеко. Мы научились чувствовать выпад, направление рубящего или колющего удара путем интуитивного процесса, находящегося за гранью рассудка, в союзе с нашим шестым чувством. И могли парировать удар ещё раньше, чем враг бросался в атаку.

Даже будучи молодым моряком на борту семидесятичетырехпушечного фрегата, я всегда считался хорошим фехтовальщиком и уже тогда неплохо владел абордажной саблей. Я уже говорил, как моя физическая сила в сочетании со здоровой и незамысловатой техникой позволила мне выжить в первые годы жизни на Крегене. С тех пор я не раз побывал в ситуациях, когда от навыков фехтования зависела жизнь, и мог не без основания считать себя мастером в этом деле. Но, признаюсь откровенно, что фехтовальное мастерство усвоенное мной из дисциплин Зы превратило меня в фехтовальщика совсем иного рода.

Только в своих внутренних убеждениях насчет превосходства острия над лезвием я мог многому научить крозаров. В этом знании, однако, не было нужды, так как они противостояли врагам в стальных кольчугах. А при таких обстоятельствах колющий выпад будет, скорее всего, остановлен, а лучший способ разделаться с таким противником — это отрубить ему голову, или отсечь руку-ногу, или сокрушить ребра. Крозарсккие дисциплины были, на свой лад, слишком продвинутыми для фехтования того типа какое бытовало на внутреннем море. Дыхание, изометрические упражнения, энергичные длительные тренировки, постоянный настрой на самоотверженность, долгие часы медитации, сосредоточение воли и сознания и создание из собственной воли особого, основного инструмента, посредством которого человек может познать самого себя и таким образом увидеть своего противника «прозрачным и отдаленным», врагом, которого он может предсказать, перехитрить и в конечном итоге победить, бесконечные часы наставлений и бдений — вот как проходили мои дни в тот год в логове крозаров, на острове Зы.

О мистических аспектах я распространяться не стану.

Наконец наступил день, когда Великий Архистрат завершил со мной последние церемонии. Очищенный, в приподнятом настроении, я был провозглашен годным стать крозаром и достойным иметь честь присоединить к своему имени приставку «пур».

— А теперь, Дрей, чем ты займешься?

По-моему, они заранее знали, каково будет мое решение. Орден держал собственный небольшой галерный флот, и теперь я решил сделать своей целью стать командующим самым лучшим из его кораблей. Конечно, это потребует времени. А пока я хотел вернуться в Фельтераз и к своей прежней жизни командуя свифтером под началом Зенкирена, который стал теперь коммодором[42] королевского флота. Я не хотел бросать Фельтераз. Всякая мысль стать предающимся созерцанию или заботиться о попавших в тяжелое положение, как я знал — наверно, к своему стыду, — не для меня. В равной степени я не желал и становиться стратом, хотя это был прямой путь к посту Великого Архистрата. Но этот пост когда-нибудь займет мой брат-пират Зенкирен. Но была, наверно, самая главная причина, по которой я хотел снова выйти во внутреннее море — чуть не сказал «во внешний мир», думая о себе тогдашнем, таком молодом, таком (да простит меня Зар) зеленом и доверчивом. Я никогда не забывал ни про Звездных Владык, ни про Савантов, ни про то, что у них по прежнему есть планы на мой счет. И знал, что они снова начнут манипулировать мной, когда им это понадобится.

И — моя Делия, моя Делия Синегорская.

Разве я мог забыть ее?

— Я послал за «Зоргом», — сообщил мне Зенкирен, когда мы стояли на одном из дозорных постов поблизости от гребня одного из длинных крутых склонов острова.

Сюрприз.

— Для меня, Зенкирен, очень много значит то знание, что он бывал этих часовнях, коридорах, в тех же фехтовальных залах. Иногда, когда мы совершаем обряды, мне кажется, будто я чувствую его присутствие. Он тоже совершал их.

— Обряды проводятся Орденом не только здесь, но и во множестве наших обителей на протяжении сотен лет. И так будет ещё многие и многие столетия.

Когда «Зорг» приблизился к берегу и вошел под гигантскую скальную арку, ведущую во внутренний порт, я уже ждал, надев белый сюркот поверх кольчуги, с эмблемой, изображающей в круге колесо без ступицы. Я увидел Ната и Золту, сидящих на шпироне, словно чайки на скале, готовых спрыгнуть на берег в первый же удобный момент. В итоге Нат поторопился и, не поймай я его, он плюхнулся бы в воду.

Сияя, как медные гроши, они скакали вокруг меня, проверяли, способен ли я выдержать тычок в живот, как в былые дни. Мысль, что я теперь крозар, и они должны называть меня «пур» — помимо князя Стромбора которого они так и не смогли проглотить — казалась им нелепой чепухой, с чем я вполне согласился.

— Нат! Золта! — заорал я. — Мерзкие головорезы! Слушай, Нат, твое раздутое от вина брюхо за сезон на гребных скамьях, пожалуй, можно будет довести до человеческих размеров! А ты, Золта! В мешки у тебя под глазами можно засунуть меч, как в ножны!

— Писец! — гаркнули они, и мы устроили дружескую потасовку.

Зенкирен стоял в стороне, сложив руки на груди и поглаживая подбородок. Великий Архистрат, пур Зазз издал звук могший быть чем-то вроде «Кхмм!..» если б сюда проник этот глупый способ выражать свои чувства, неподалеку стояли ещё пятеро крозаров, только недавно принявших посвящение. Все они должны были отправиться вместе на «Зорге», который пока находился под началом Шарнтаза. Они тоже толком не знали, как отнестись к этим мошенникам, свалившимся в проникнутый духом самоотречения и аскезы анклав Зы — даже если эти два образчика крутых и бунтарски настроенных моряков Ока Мира находились на внешней стороне мола.

Но в конечном счете, неотъемлемое достоинство, целеустремленность и дыхание этой тайны заставило даже Ната с Золтой проникнуться и поутихнуть. Непосвященных, конечно, не пустили дальше выходивших в порт внешних дворов. За железные двери, через которые можно было проходить вглубь острова, позволялось заходить только крозарам и братьям-мирянам, так называемым зимакам. Не все на Зы было столь аскетичным и погруженным в поиски внутреннего света. Там было место и удивительной красоте, ибо крозары верили, что через красоту можно также придти к Зару, как и через самоотречение и посвящение себя войне.

Когда пришло время нашего отплытия, Зенкирен сказал мне, что на какое-то время останется на Зы.

— Пур Зазз уже стар. Нужно обсудить на совете много важных дел, капитул за капитулом, комтурат за комтуратом. В один прекрасный день ты, пур Дрей, тоже будешь являться на них.

Я знал, что Орден содержался в основном на взносы крозаров из всех вольных городов зарян на южном берегу, благодаря чему их представители получали право высказываться на совете. За морем Мечей, также как и за морем Лайд лежали большие мелководные соляные озера, и Зы, как и Санурказз, получал на соли немалый доход. Но без постоянной материальной поддержки братьев Ордена, рассеянных по всем зарянским областям Ока Мира, крозары Зы оказались бы в затруднительном положении.

Шарнтаз приветствовал меня радушно, но не без должной официальности, как один капитан приветствует у себя на борту другого капитана. Его приветствие сопровождалось знаком — я назвал бы его тайным знаком, если бы он не был виден всем, — которым крозары приветствуют друг друга.

— Понятия не имею, пур Дрей, какой тебе дадут свифтер, — улыбнулся он. — Но мне довольно-таки определенно представляется, что ты захочешь назвать его «Зорг».

— Именно это я и намерен сделать.

— Да будет так. А мы теперь стоим на палубе свифтера «Лагаз-эль-Бузро».

Я кивнул.

— Я также заберу с собой двух этих бездельников — Ната и Золту.

Он хохотнул.

— И я скажу тебе большое спасибо, учитывая их любовь к девахам и выпивке. Но… бездельников? Я предпочел бы, чтобы мой экипаж состоял из таких вот бездельников, чем из избалованного отродья санурказзской знати.

Я снова кивнул, потому что думал точно также. Никаких слов больше не требовалось.

«Зорг», называвшийся теперь «Лагаз-эль-Бузро», отчалил. Все, что требовалось делать, выполнялось. Мне предстояло вернуться, явиться на прием к верховному адмиралу с веской рекомендацией от Зенкирена. Мое будущее в Оке Мира представлялось мне весьма радужным. К тому же, мне снова хотелось увидеть Майфуй и детей — Зорга и Фуймай.

Мы приплыли в Санурказз. Я явился к верховному адмиралу, который не испытывал ко мне симпатии, и знал, что чувство это взаимное. Но король Зо был расположен ко мне, так как я никогда не наносил ему никаких обид, а, кроме того, в прошлый сезон принес ему больше золота, драгоценностей и товаров, которые были живой кровью торговли внутреннего моря, чем любой другой из его капитанов.

Я получил корабль.

Я уже в какой-то мере обрисовал бушевавший на внутреннем море спор об относительных достоинствах того, что для удобства именовалось теориями длинного киля и короткого киля.[43] «Длинный киль», то есть длинный узкий свифтер, обеспечивал высокую скорость. Но сторонники «короткого киля» стоявшие за более плотную упаковку той же весельной силы, утверждали, что при равной ширине более короткое судно может потерять узел-другой в скорости, но неизмеримо выигрывает в маневренности и скорости разворота. Я ещё не решил, кто из них прав. Теперь король Зо назначил меня на свифтер «пять-сто» конструкции короткого киля. Я немедленно принялся изобретать способы увеличить скорость моего нового «Зорга». У него имелось два ряда по двадцать пять весел с каждого борта, а шестьсот рабов, служивших у меня гребцами позволяли мне разумно чередовать работу и отдых.

— Благодарю тебя, Свет Зима, — церемонно ответил я, когда король сообщил мне эту весть. — Будь уверен, я буду приводить тебе на буксире и проклятых магдагских «купцов», и свифтеры.

Это была стандартная речь, но я произнес её с душой.

И отправился в корсарствовать по Оку Мира.

Сезоны тянулись за сезонами. Фельтераз оставался неизменно прекрасным. Нат становился все более дородным. Золта много раз едва ускользал от той формы брачных отношений, которая подрезала бы ему крылышки. Мы плавали под парусами и на веслах, бороздя внутреннее море во всех направлениях, оставляя за собой горящие обломки и плавающие трупы. Число призов, с которыми мы проплывали мимо маяка Санурказза, все росло.

В наладке свифтера всегда возникает проблема разумного распределения балласта. Галера, чье движение зависит от весел, должна обладать неглубокой осадкой, но мы порой набивали от тысячи до двенадцати сотен гребцов — а были ещё вартерные расчеты, солдаты и экипаж. Ради уменьшения балласта кораблестроители порой не останавливались ни перед какой опасностью. Хотя нам и не приходилось возить весь этот огромный мертвый груз в виде пушек, как это было на Земле, когда я плавал на линейном корабле, вес все же получался существенный. У «Победы» самые большие размеры палубы составляли сто восемьдесят футов[44] в длину и пятьдесят два[45] в ширину. При такой же длине свифтер имел бы в бимсе примерно двадцать футов.[46] В силу таких отличий получалось капризное, неуклюжее и до крайности немореходное судно. Но впрочем, ни одна галера не уцелела бы в тех условиях, которые с легкостью переносила «Победа», равно как и любой из кораблей английского флота.

В открытом океане галера бесполезна. Уж я-то знаю.

Я видел, как барахтались испанцы из Картахены, когда мы пролетали мимо, подняв бом-брамсели.

Мне нипочем не доплыть на галере обратно домой в Стромбор в Зеникке, или в Вэллию, ту островную ось великой империи.

Равным образом я б не горел желанием проделать это путешествие на борту широкопалубного торгового корабля, который древние ещё называли «круглым».

Мое все возрастающее состояние, мои успехи, роскошь, которой я при желании мог бы окружить себя, верные друзья, которыми я обзавелся — к моему немалому удивлению, ибо по натуре я одиночка, о чем по моему упоминал не раз — мало чего значили. С течением времени, которое проходило в набегах, плаваниях и гульбе я испытывал все большее беспокойство. Я жаждал чего-то, не осознавая четко, чего именно.

Благородный Харкнел из Хир-Хейша, тот хитрый и злобно-вежливый человек, не оставлял своих попыток преследовать меня, хотя я и осаживал его всякий раз — пренебрежительно и почти со скукой. Но окончательно разделываться с этой проблемой у меня не было ни времени, ни настроения. Так как в его имени и в названии местопребывания, по которому он был известен, отсутствовала столь необходимая буква «З», то порожденное этим негодование ещё больше озлобило его. Он приложил немало усилий к тому, чтобы его сын имел в своем имени пресловутую букву. Меня немало позабавило, когда я узнал, что мою фамилию воспринимают как Презкот, и это немало способствует моим успехам. Чтобы иметь право на букву «З» в имени у себя или у сына, его требовалось либо унаследовать от предков, либо заслужить. Я часто гадал, какой могла быть история Золты, но он никогда мне её не рассказывал. А вот Нат родился сыном неграмотного фермера-поншовода, и отправился в море, взбунтовавшись против необходимости вечной стрижки, дезинфекции и прочей возни со стадом.

В начале нового сезона набегов, когда два солнца Скорпиона стояли так близко друг к другу, что, казалось, чуть не соприкасались когда восходили в небе, мы вернулись из первого плавания, счастливые и победоносные. Ночью раньше Зистерия стала свидетельницей ещё той гулянки. Впрочем, во многих портах, куда мы заходили в тот раз, остались следы разгрома. Я отправился в первое свое плавание на борту этого свифтера и должен был перейти на новый свифтер типа «шесть-шесть-сто двадцать», построенный в порядке эксперимента по принципу длинного киля. Он конечно же тоже будет зваться «Зоргом».

На голове у Ната красовалась повязка.

Во время последнего боя его здорово стукнуло лопастью магдагского весла, и в голове у него все ещё звенели колокола Бенг-Киши.

— Да не бойся за него, — насмехался Золта. — Рухни на него башня Зим-Зара, он бы и не заметил. У него же череп, как у вуска.

Толщина черепных костей вусков вошла в пословицу и поэтому я со смехом согласился.

— Возможно, Золта, — усмехнулся я. — Ему следует радоваться что так легко отделался. Он ведь заставлял вартеры стрелять всю дорогу, пока… Вусков череп! — крикнул Золта, увидев Ната, и в него немедленно полетела мокрая швабра.

Я удалился в свою капитанскую каюту на корме. Капитану королевского свифтера не пристало вести шутливую перепалку со своими подчиненными на глазах экипажа. Но я опять ощутил, как ворочается червячок неудовлетворенности.

Я упоминал о единственном случае, когда я попытался облегчить участь рабов на борту моей галеры, а те подняли бунт и попытались перерезать глотки всему экипажу.[47] Рабов держали и «красные», и «зеленые»: первые только для работы на галерах и в качестве немногочисленных личных слуг, а вторые — для всех видов черной работы какие им требовались. Мне представлялось, что мой долг — помогать поклонникам Зара, и я от души презирал и ненавидел магдагцев. Но я также старался не забывать, что Саванты, наверно, направили меня сюда, в Око Мира, с целью предпринять какие-то радикальные действия в отношении этого отвратительного рабства. Если это так, и если у Звездных Владык тоже есть какие-то свои требования, то я должен буду подчиниться, но подчиниться отчетливо понимая, что, как только мне представится возможности, я отправлюсь в Вэллию или Зеникку.

Проконцы, те светловолосые люди преобладавшие по всему восточному побережью внутреннего моря, ввязались в очередную междоусобицу. Как я говорил, мы всегда держались от них подальше — нам хватало забот с Магдагом. Но на этот раз сам Магдаг приложил руку к попытке обрести господство над единственным районом Ока Мира, где не поклонялись ни Гродно, ни Зару.[48] Моему новому «Зоргу» предстояло присоединиться к эскадре, которая готовилась к экспедиции на восток. Для меня это было совершенно незнакомое море. Я снова почувствовал интерес к жизни и Майфуй преподнесла мне новую кольчугу почти не уступавшую по гибкости той, в которую был одет тот великан, стоявший в нише у принцессы Натемы. Как я узнал, та стальная кольчуга прибыла из Хавилфара. Кольчуги, изготовляемые на внутреннем море, выглядели, в отличие от нее, практичными, неуклюжими и безыскусными.

Викторианские антиквары, которые, надо отдать им должное, оживили интерес к средневековым артефактам, слишком долго упорно употребляли свою странную терминологию, совершенно ошибочную номенклатуру, называя железную длинную кольчугу «сетчатой рубашкой». Даже сейчас кое-кто продолжает использовать это глупое выражение. Помню, как я сидел на кормовом решетчатом люке своего капитанского баркаса, перебирая пальцами железные звенья, погруженный в глубокие тягостные думы ни о чем, когда мы возвращались из Фельтераза в Санурказз. Солнца, почти слившиеся друг с другом, тонули в море прямо по ходу нашего баркаса. Вода искрилась и переливалась чудесными цветами, и мы тонули в этом искрящемся свете. По винтовой лестнице поднималась смена служителей маяка. В море выплывали немногочисленные рыбацкие суденышки. На фоне утесов порхало несколько птиц. Весь город уже освещали огни фонарей и факелов.

Наверно, мои чувства притупились, я устал, а может просто застоялся. Какова бы ни была причина, но я едва осознал момент, когда на нас внезапно налетели люди в темных плащах поверх кольчуг. Мы только-только подплыли, и загребной подтянул нас багром к причалу. Как подобает, я первым выбрался из баркаса на лестницу. Убийцы бросились на нас яростно и молча. Длинный меч Ната мгновенно вылетел из ножен. Мой приятель сражался за свою жизнь. За ним, ругаясь, в бой кинулся Золта. Из баркаса высыпали мои ребята.

Нам пришлось бы несладко и, возможно, я б не уцелел, не появись неожиданно со стороны мола двое. Я дважды услышал свист и глухой удар, и когда двое убийц с визгом упали на камни мола я понял, что снова вижу и слышу в действии терчик — сбалансированный метательный нож Сегестеса.

Обе жертвы были поражены в лицо, где их не защищала ни кольчуга, ни шлем.

Золта орал как сумасшедший. Мой меч покинул ножны и тут же обрушился на одного из нападавших, который ринулся на меня, словно взбесившийся грэнт. Я разглядел двух новоприбывших: те усердно взялись за дело. В меркнущем свете солнц засверкали клинки. Снова послышались крики и плеск тел, падающих в море. Эта внезапная атака с фланга застала наших противников врасплох и когда по зеленой и скользкой от сорняков лестнице подбежали наши ребята, Нат, Золта и я вместе с подкреплением обратили их в бегство. Нам повезло, если б не эти двое, поддержавшие нас с фланга, нас бы просто задавили числом. Нат пыхтел разинув рот, вся его туша колыхалась.

К моему удивлению, Золта не отпускал по его адресу грубых шуточек. Он смотрел на новоприбывших.

— Клянусь Зим-Заром! — удивленно воскликнул он. — Это меч? Или зубочистка?

И тут я окончательно все понял.

— Никому не понравится получить им в глаз, друг мой, — ответил слегка надменный и все же приятный голос. — Совсем не понравится.

Говоривший нагнулся вынуть свой терчик из окровавленного черепа убийцы. Он был в подпоясанной тунике из желтовато-коричневой ткани, только прикрывавшей бедра и потому казавшейся коротковатой, ноги его обтягивали высокие черные сапоги. Однако самым главным предметом, по которому я опознал его, была стильная широкополая шляпа с ярким пером и двумя странными щелями, прорезанными в полях надо лбом.

Он выпрямился, держа в руке вытертый терчик. Одно движение — и нож исчез в ножнах за шеей.

— Маленький дельдар, — заметил он, — по-своему полезен, как и хикдар, — он похлопал по ножнам с длинным кинжалом для левой руки, которые висели у него на правом боку. — Равно как и джиктар. Моя зубочистка, как ты столь непочтительно назвал королеву оружия.

Рапира у него была длинная, тонкая и элегантная, с чересчур изукрашенным, на мой взгляд, эфесом. На рукояти были заметны не вытертые пятна крови.

Нат и Золта теперь справились с удивлением. Они достаточно поплавали по внутреннему морю, чтобы знать о Вэллии.

Другой вэллиец был постарше и поплотнее. На его квадратном лице появилось выражение недовольства, он хлопнул по рукояти своей рапиры и негромко бросил своему спутнику несколько слов, заставивших того прикусить язык.

Затем он обвел нас взглядом и сделал шаг вперед. Меркнущий свет струился на нас, убитых и вытекающую кровь. Своей шляпы, украшенной черным пером, он так и не снял.

— Который из вас, — произнес он резким тоном, одновременно и металлическим и ровным, — будет человек, известный как Дрей Прескот?

ГЛАВА ОДИНАДЦАТАЯ. «Рембери, пур Дрей! Рембери!».

Я ехал домой.

Ехал домой в страну, где никогда прежде не бывал.

На что похоже эта Вэллия? Эта островная империя, страна сказочного изобилия, с кораблями, способными плавать по всем океанам, флотом аэроботов, полная богатства, могущественная и прекрасная? Что она означала для меня, помимо моей Делии, Делии на-Дельфонд, Делии Синегорской?

Я не забывал, что моя Делия больше известна как принцесса-магна Вэллии.

Старший из вэллийцев — Тару на-Винделка, ков, — держался со мной с озадачивавшей меня мрачной холодной любезностью. Когда я спросил его об отце Делии, императоре Вэллии, он задумчиво потер ногтем большого пальца по тонкому шраму у него на скуле.

— Это человек могущественный, резкий и совершенно непредсказуемый. Его слово — закон.

Все организовал именно Тару. А в характере Вомануса, его помощника, ветреная увлеченность всеми аспектами жизни сочеталась с очаровательной щегольской надменностью. Со слов Золты я понял, что Воманус был пылким поклонником любовных утех, так как эти мои мошенники Нат и Золта в качестве своего рода благодарности взяли его на прогулку по городу. На другой день Тару на-Винделка с руганью набросился на своего помощника. По моему настоянию они остановились у меня на вилле, в лучшем районе Санурказза, и я хорошо слышал раскаты мрачных громов, которые Тару обрушивал на его голову, и удрученные ответы Вомануса, который явно нуждался не меньше чем в целой шляпе палин.

В первое же утро мы перешли к делу.

Делия, принцесса Вэллии, вернулась домой сразу же после того, как закончились самые тщательные поиски по всему анклаву Стромбор, по всей Зеникке. На мои розыски были подняты отряды союзных Домов — Эвардов, Рейнманов, и Виккенов. А для уведомления и расспросов кланнеров Фельшраунга и Лонгуэльма отправили самые скоростные аэроботы. Конечно, эти поиски ничего не дали. В тот момент я бродил голым по побережью Португалии в четырехстах световых годах от Крегена и пытался объяснить свое появление.

— Теперь, когда мы нашли вас, маджен Стромбор, — произнес своим металлическим голосом Тару, назвав меня милордом на вэллийский лад, — мы тотчас же отплываем в Паттелонию, на восточном побережье Проконии. Там меня ждет аэробот. Вы понимаете, о чем я говорю.

Я кивнул, чувствуя, как учащается мой пульс и кровь несется по жилам. Делия, вернувшись в свою страну, отрядила на мои поиски настоящую экспедицию, которая перевернула весь её мир.

Она знала — ибо как она могла отлично не понять такое? — что меня окружала тайна. Я не рассказывал ей о своем происхождении, хотя, безусловно, намеревался это сделать. Но она разделяла со мной тот сверхъестественный опыт. Ее вместе со мной этаким пренебрежительным жестом выбросили из священного бассейна крещения в Афразое, после чего она оказалась на берегу моря в Сегестесе. Должно быть, она рассудила, что со мной опять произошло нечто подобное — на этот раз со мной одним — и задалась целью найти меня. От этого юного повесы Вомануса я услышал о предпринятых для этого усилиях. Он горячо извинялся, что ранее они с Тару упустили меня. Как я понял, они искали меня в Магдаге, но обнаружить в грязи и неразберихе, среди тысяч невольников и рабочих единственного человека, да к тому же носившего не то имя, под которым его искали, оказалось практически невозможным и у них ничего не вышло. Случай распорядился так, что они посетили Санурказз как раз тогда, когда я находился на Зы. Справедливо полагая, что наконец нашли того, кого поручила им найти принцесса, они решили дождаться моего возвращения, ибо не решились обратиться к Великому Архистрату Ордена. Я поблагодарил их за терпение; ведь тем самым они почти наверняка спасли наши головы.

— Нам надо как можно скорее отправить сообщение в Вэллию, — заявил Тару, — тогда принцесса-магна, возможно, милостиво соизволит отозвать сотни других послов, которые сейчас ищут вас по всему миру.

Его тон мне не особо понравился.

Я видел как Воманус бросал обеспокоенные взгляды то на него, то на меня и, сознавая свое положение в отношении Вэллии, предпочел ничего не говорить. Но велел Золте и Нату поберечь Вомануса: мне казалось, что я нашел в нем друга.

Холодность Тару из Винделки быстро объяснилась, когда я поговорил с вэллийцами. В Вэллии, как, похоже, и везде, процветали интриги. Существовали партии самых различных оттенков политических взглядов, так как религия в Вэллии претерпевала какой-то своеобразный духовный переворот; и похоже никто не хотел обсуждать эту тему, а император вел себя со своим обычным высокомерием самодержца. Мне предстояло встретиться с этим человеком, отцом Делии, лицом к лицу, и уведомить его, что я намерен жениться на его дочери, независимо от того как он на это смотрит. И Тару кипел от гнева, оттого что его партии не удалось устроить этот крайне важный брак Делии с выгодой для себя. Ему приходилось загонять внутрь свое подавленное негодование на меня поскольку он, по его выражению, выполнял приказ сиятельной особы, коей все должны повиноваться. Когда Воманус указал ему, что многие все-таки не повиновались, Тару окончательно замкнулся в себе. Я ему не нравился. Он считал, что не только потерял шанс женить на Делии своего любимого сына или племянника, но, хуже того, Делия выходила за человека, который был ей не ровня.

В этом отношении он, конечно, был прав.

Шаллан, мой фактор, нашел широкопалубный корабль, отплывающий в Паттелонию с припасами для предстоящей экспедиции. У меня произошла весьма неприятная беседа с королем Зо. Я никак не мог объяснить ему, почему я так неожиданно покидаю свой пост, Санурказз и его лично. Я вышел, попав в настоящую немилость. Но это не имело значения. Я отряхивал воду внутреннего моря с сапог своих.

Не буду останавливаться на подробностях своей беседы с Майфуй. Услышав эту новость, она плакала, но вытерла слезы, и пыталась держаться мужественно. Я нежно поцеловал её, поцеловал на прощанье Фуймай, которая начала становиться настоящей красавицей, как её мать, и крепко пожал руку юному Зоргу.

Проблему с Харкнелом из Хир-Хейша мне поневоле пришлось оставить неразрешенной. После его последней попытки убить меня на причале, у меня естественно возникла склонность собрать своих ребят, направиться к нему на виллу и сжечь её дотла — и черт с ними, с верховным адмиралом и королем Зо. А эти веселые толстяки-ополченцы, скорее всего, собрались бы вокруг с бутылками в руках и, вполне возможно, даже подкинули факел-другой.

Но я не мог этого сделать. Я не мог не считаться с тем, что подлая месть Харкнела обрушится на Фельтераз. А Фельтераз был важен для меня. Очень. Что же, придется оставлять этот гнойник невскрытым. Но я радовался отъезду. Я понял наконец, что за червь точил меня все это время, пока я корсарствовал в Оке Мира.

Оставалась ещё одна проблема, вернее, пара проблем — Нат и Золта.

Я попросил их остаться с Майфуй, которой могут потребоваться их длинные мечи.

— Что, Писец? Покинуть тебя, нашего товарища по веслу? Да ни за что на свете!

Тару из Винделки поворчал, но согласился с тем, что на аэроботе хватит места и для этой парочки. Воманус даже не скрывал восторга по этому поводу.

— В любом случае, — заметил Золта, — крозары никогда не допустят, чтобы с Фельтеразом стряслась беда. Да и король не откажет цитадели в защите — ведь она все-таки охраняет его восточный фланг. Не трепещи, старина, вускоголовый ты наш.

Мое прощание с пуром Заззом, Великим Архистратом крозаров Зы, было сначала официальным, а потом стало по-братски теплым. Казалось, его совершенно не волновало, что я уезжаю чуть ли не на тысячу дуабуров от Ока Мира.

— Я знаю: когда крозары будут нуждаться в тебе, пур Дрей, и братья пошлют призыв, ты явишься, где бы ты ни был.

Я сжал рукоять меча и кивнул. Это была правда.

— Ты отправишься за пределы Проконии, которая господствует над всем восточным побережьем Ока Мира и в разной мере распространяет свою различную власть на восток вплоть до самого Стратемска. Говорят, что у этих гор нет вершин, что они простираются до самого сияющего ореола Зима и образуют путь для восхождения духа к величию Зара, — он улыбнулся и налил мне ещё вина. Это, конечно, чепуха, пур Дрей. Но это красноречиво говорит о том, с каким страхом и благоговением относятся люди к горам Стратемска.

Я, конечно, сознавал, что образованные люди знали: красное и зеленое солнце — это только солнца, а не мыслящие существа. Но многие неграмотные обыватели, каких бы верований они не придерживались, полагали, что солнца в их величии суть самостоятельные существа, а не только место пребывания божеств Гродно и Зара. Астрономия на Крегене являлась странным искусством, свернувшим из-за особых обстоятельств своего развития на боковые пути, неведомые астрономам Земли. А астрологическая премудрость и изумительно точные предсказания лахвийских чародеев поражали впоследствии даже меня.

— Куда ты отправишься за горами, не может сказать ни один человек, пур Зазз был настолько образованным, утонченным и интеллигентным человеком, какого только могло породить внутреннее море. И теперь он продолжал: Говорят, что за горами, на враждебной территории, есть целые племена, летающие верхом на всевозможных зверях, — он снова улыбнулся мне, но не иронически, а с той серьезностью какой заслуживали такие темы в географической среде где движущей силой служат весла. — Я был бы очень рад услышать, пур Дрей, новости о твоих приключениях и о том, что ты там увидишь.

— Я буду считать это первейшей своей обязанностью, пур Зазз.

Я покинул его. Он стоял, прямой и властный, в белой тунике и переднике, с горящей на груди эмблемой в виде колеса без ступицы в круге и висящим по боевому на боку длинным мечом. Тогда я наполовину знал, что никогда больше не увижу его.

— Рембери, пур Дрей.

— Рембери, пур Зазз.

Прощание с Зенкиреном оказалось не столь легким. Но я пообещал ему, что если он пошлет сообщение в Стромбор, оно наверняка найдет меня, и покуда я жив, мой обет вернуться останется нерушим.

Я не сказал, что если Звездные Владыки или Саванты решат иначе, то я могу оказаться не в состоянии вернуться.

— Рембери, пур Дрей, князь Стромбор.

— Рембери, пур Зенкирен.

Мы в последний раз крепко пожали друг другу руки, и я спустился к своему баркасу.

Сильно поутихшие Нат и Золта позаботились, чтобы отправка прошла гладко.

Меня ещё долго будет преследовать выражение обиды на лицах моих друзей, которую они попытались скрыть.

Прибыли тут, понимаешь, двое каких-то незнакомцев из другого мира, расположенного где-то за внешними океанами, таинственного, странного и не имеющего никакого отношения к Оку Мира. И я тут же вскочил и помчался на их зов, высунув язык, словно пес, которого позвал хозяин. Кто она такая, эта принцесса-магна, позвавшая самого лучшего из капитанов-корсаров внутреннего моря? Именно это и говорили их лица.

Но… они не знали Делии, моей Делии на-Дельфонд.

Широкопалубный «купец» плавал как корыто. Я терпел. Конечно, я предпочел бы проделать это плавание по никогда не пересекаемых мной морям на борту свифтера, но я больше не находился на жаловании у короля, поскольку больше не служил ему.

Магдагский корабль настиг нас, когда оба солнца, очень близкие друг к другу, уже тонули в море на западе, и по спокойной воде ложились длинные тени. Он двигался к нам, вспенивая море веслами, которые четкими параллельными линиями опускались в воду, и нам было не уйти.

— Клянусь Зантристаром! — заорал я, выхватывая меч. — Им не взять нас без боя!

Матросы бегали и суетились. Нат и Золта размахивали пламенеющими в меркнущем свете клинками, и пытались подбить их на сопротивление. Но наш «купец» не имел никаких шансов. Его экипаж составлял от силы человек тридцать, и те не слишком рвались в бой, которого, как они знали, им не выиграть. Они спустили на воду баркас и явно собирались грести к ближайшему острову, где мы рассчитывали сегодня заночевать, и из-за которого как раз и выскочил с такой внезапной свирепостью поджидавший в засаде магдагский корсар.

— Приказ, отданный мне самой принцессой-магной, — ровным голосом уведомил меня Тару, — повелевает мне доставить вас в Вэллию целым и невредимым. Положите свой меч.

— Дурак! — выругался я. — Я — пур Дрей, князь Стромбор, и магдагские еретики отдадут почти все, что угодно, лишь бы я снова оказался у них в когтях. Плен не для меня!

— Этого боя тебе не выиграть, — сказал Воманус. Он сжимал рапиру, выражение его дерзкого худощавого лица недвусмысленно говорило как сильно ему хотелось присоединиться ко мне.

— Мы нейтральны, — нетерпеливо и резко бросил Тару. — Магдагские варвары не посмеют причинить нам вреда. Они могут перебить всех своих врагов из Санурказза, но не тронут ни меня, ни Вомануса… ни тебя, Дрей Прескот.

— Почему?

Длинный бронзовый таран галеры взрезал море и скручивал его стружкой пенных бурунов, белевших по бортам, а над ними мелькали, двигаясь по кругу, весла, словно белые крылья чайки. Это был двухрядный стодвадцативесельный свифтер, очень быстрый. Я видел воинов на его шпироне, готовых к абордажу, и расчеты у носовых вартеров. Паруса на нем свернули, но единственную мачту не убрали.

Тару из Винделки подошел к поручням, и я повернулся, чтобы оставаться к нему лицом. Внизу Нат и Золта неистовствовали в отчаянных усилиях поднять экипаж на сопротивление. Воманус тихо прошел на корму. Баркас уже спустили на воду, сломав в панической спешке весло о борт «купца».

— Они не возьмут вас, пур Дрей.

— Почему? Какое им дело до того, что я знаю принцессу Делию на-Дельфонд? Что я только о ней и думаю? Тару, я никогда не видел Дельфонда, равно как и Синегорья. Но я теперь считаю их своей родиной.

Он позволил своему суровому квадратному лицу стать менее хмурым. Не думаю, что он улыбнулся.

— Я знаю свой долг, Дрей Прескот, которому предстоит стать принцем Дельфонда, — по его лицу тенью пробежала гримаса внутреннего негодования. Впрочем, думаю, тебе лучше быть чуктаром… нет, если поразмыслить здраво, достоинство кова подойдет тебе больше. Это произведет на магдагцев большее впечатление. Я сам ков, как тебе следует знать, хотя и несколько более древнего рода.

Я недоуменно уставился на него. Покамест мне было совершенно непонятно, ни о чем он болтает, ни к чему он клонит. Потом я услышал легкий шорох ног по палубе позади себя. Среагировал я быстро. Удар почти не попал в цель. Но он обрушился мне на затылок, оглушив и швырнув меня на палубу, а со вторым ударом свет в моих глазах померк.

Когда я пришел в сознание, то оказался на борту магдагского свифтера, одетый в желто-коричневую тунику и черные вэллийские сапоги. На одном боку у меня висела рапира, на другом — кинжал. И я, как выяснилось, являлся почетным гостем Магдага. А звали меня теперь, как сообщил мне Тару, Драк, ков Дельфонда.

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ. Принцесса Сушинг встречается с Драком, ковом Дельфонда.

Поскольку суда внутреннего моря почти неизменно либо заходят на ночь в порт, либо пристают к удобному берегу и выволакиваются на сушу, они редко бывают обеспечены койками или гамаками. Сейчас ложем мне служил своего рода жесткий деревянный ларь, покрытый руном поншо, выкрашенным в зеленый цвет.

Зеленый.

Даже сейчас мне трудно вспомнить хоть чего-то внятное из тех мыслей какие теснились тогда у меня в голове.

Достаточно сказать, что некоторое время я просто лежал там, пока мой череп звенел от удара, а в голове где ещё не все прояснилось проносились обрывки мыслей, злобных и насмешливых.

Тару, ков Винделки, нагнулся ко мне, так что его жесткая борода кольнула мне щеку.

— Не забудьте, кто вы, Драк, ков Дельфонда! От вашей памяти зависит не только ваша голова — но и все наши.

— У меня хорошая память, — сухо откликнулся я, думая о Нате и Золте. Я помню лица, имена и сказанное мне.

— Прекрасно.

Он выпрямился, и я сумел немного рассмотреть каюту, принадлежавшую, судя по всему, помощнику командира корабля. Я умел обнаруживать некоторые малозаметные приметы, которые отличали людей разных званий на море — любом море — и презирал многие из них.

— Погоди, — схватил я его за рукав. Он подумал, что я прошу помочь подняться, и хотел было высокомерно отступить, но я посмотрел ему прямо в глаза. В поле зрения появился Воманус. Его подвижное лицо выражало теперь печальное понимание. — Тару… «Дельфонд» — это я понимаю, да и «ков» тоже, так как ты мне объяснил. Но почему «Драк»? Это-то откуда взялось?

Квадратное лицо Тару потемнело, и он бросил злобный взгляд на Вомануса.

— Так тебя назвал я, Дрей… э, Драк, — признался юноша. — так как это имя первое, какое мне пришло в голову. — Коль скоро этот юный дурак назвал тебя таким именем, мне не оставалось ничего другого, кроме как принять это. Магдагцы-то ведь не дураки.

Воманус, судя по его лицу, похоже врал.

Тару продолжал говорить, и я, не прерывая его болтовни, приподнялся на локтях. Голова у меня гудела, как пресловутые колокола Бенг-Киши.

— Имя «Драк» носил император-отец, когда взошел на престол. Также это имя полулегендарного-полуисторического существа, частично человека, частично — бога. О нем можно прочесть в старинных мифах, входящих в состав Гимнов Города Роз, по меньшей мере, трехтысячелетней давности, — он говорил нетерпеливо, тоном образованного человека, объясняющего неотесанному мужлану прописные истины.

Ну, а разве он был не прав?

Я встал.

Бенг-Киши лязгали теперь чуть менее нестройно.

— Ну, теперь вы добились своего, — бросил я. — Но если эти магдагские дьяволы выяснят, кто я такой, то вас изжарят на медленном огне, постругают на щепки и скормят чанкам.

Воманусу, похоже, сделалось дурно. Упоминание о чанках, акулах крегенских морей, заставило меня снова вспомнить о Нате и Золте.

— Мы видели, как они гребли к берегу на баркасе, — сглотнув, сказал Воманус.

— Либо они утонули, либо спаслись, — откликнулся Тару. — Не важно. Эти люди ничего не значат.

Он зря сказал это мне, их товарищу по веслу.

Я протиснулся мимо него и, нагнув голову, вышел на палубу. Мы огибали остров с подветренной стороны; там горели костры бдительной вахты. Над нами горели звезды образуя те сложные узоры какие умеют читать и понимать лахвийские чародеи — во всяком случае, по их утверждениям. Прохладный ветерок шевелил листья деревьев на берегу. На юте стояли часовые, и я увидел, как при движении блеснуло золото на одежде офицера. Только две меньших луны взошли над горизонтом, да и те скоро должны были исчезнуть в своей беспорядочной гонке вокруг планеты.

Меня тошнило от одной мысли о разговоре с магдагцами. Я жадно смотрел на берег. Наверно Нат и Золта находились там, ожидая нападения. Но какой шанс имели мы трое против команды свифтера? Я знал, что если нырну за борт, меня тут же оперят стрелами, но решил рискнуть. Вот сейчас нырну и поплыву к острову, и к дьяволу чанков. Если бы мне требовалось пройти по всей куршее и попытаться спрыгнуть на берег, меня бы остановили. Я знал обычаи капитанов, не только санурказзских, но и магдагских. И представлял, как поступил бы, на месте капитана этого свифтера.

Ко мне присоединился Воманус, а потом — магдагский хикдар, у которого, как выяснилось, мы и забрали каюту. Впрочем, он похоже был не в обиде. Я извинился и снова спустился в каюту. Вонь, исходящая от рабов, их непрестанные и адские стенания, лязг кандалов и оков вызывали у меня раздражение.

Теперь, оглядываясь на те дни, я считаю, что не потерял выдержки. Бывали в моей жизни моменты, когда сторонний наблюдатель счел бы мои действия отдающими трусостью. Я конечно не считаю нужным отчитываться за свои действия перед кем бы то ни было — кроме Делии. Если я позволю себя убить, Делия останется одна, а я все больше проникался уверенностью, что в грядущие дни мне стоит быть рядом с ней. Где-то рядом, неумолимо и невероятно хитроумно действовали могучие силы…

Мы плыли, следуя за восходящим солнцем, на запад.

Новости, которые я узнал, не порадовали меня. На Паттелонию, один из проконских городов, где вэллийцы оставили аэробот, совершили набег, и оставили город объятым пламенем. Санурказзцы потерпели поражение. Этот свифтер, «Государыня Гарлеса», типа пять-пять сто двадцать, получил некоторые повреждения и потерял нескольких гребцов. Поэтому ему доверили отвезти депеши для магдагского адмиралтейства, а ловкий захват старого широкопалубного торгового корабля на котором мы плыли, был не более чем приятным побочным лакомым кусочком. Тару, склоняясь перед неизбежным, согласился, чтобы нас отвезли в Магдаг. Без аэробота путешествие через Стратемск и враждебные земли к Порт-Таветусу, где мы могли найти корабль до Вэллии, было невозможным. Следовательно, нам оставалось только отправиться в Магдаг и ждать корабля из Вэллии, который, как говорил Тару, должен был прибыть довольно скоро.

У меня сложилось впечатление, что Тару, ков он там или нет, был донельзя рад, что ему не придется лететь через Стратемск и те утомительно широкие враждебные территории, которые отделяли его от портового города вэллийской империи. Эта мысль заставила меня затрепетать. Я признал нечто такое, о чем не позволял себе даже думать с той минуты, когда вывалился, голый и отчаявшийся, на пляж португальского побережья.

Я испытывал глубокое чувство благодарности. Моя Делия по-прежнему любит меня! Как часто я едва не приходил к мысли, что она меня забыла! Я знал, каким никчемным я был, как приводил в смятение и разочаровывал её во время наших коротких встреч. Но она не забыла меня. Она бросила все силы своей империи, единственного важного участка суши на этой планете находящегося под властью единого правительства, чтобы разыскать меня и привезти домой, к ней. Но в своей гордости я испытывал также и странного рода смирение. Каким же я был самодовольным, каким занесшимся в своих амбициях, каким комичным в своих стремлениях!

Приказ Делии заставил этого сурового, гордого вельможу, кова Винделки, разыскивать меня и совершить ради этого перелет над неисследованными царствами дикарей и мифических созданий, и рисковать головой, которую он, ручаюсь, считал второй по важности в мире. К тому времени я уже вполне раскусил его. Это был слуга королю. Или в данном случае — слуга императору. В нем крепко засело одержимое стремление служить повелителю Вэллии, что распространялось и на дочь правителя и, faute de mieux,[49] на её жениха, какие б там презрение и неприязнь не испытывал он к её избраннику.

Будь я суетным человеком, гордецом в худшем смысле этого слова, как бы я веселился и пыжился!

А так, и прошу поверить мне в этом, я испытывал только желание пасть на колени и возблагодарить бога моего детства — а также, на всякий случай, подкинуть пару добрых слов божеству красного солнца Зару. При этой комически непочтительной мысли я понял, что вновь обретаю свое прежнее «я».

Хотя медицина, в частности хирургия и наука ухода за больными, находилась здесь в куда более развитом состоянии, нежели то к какому я привык на Земле, крегенские лекари это такая компания, с которой лучше не связываться. Что касается последних достижений земной медицины и хирургии, таким, к примеру, как пересадка сердца, — то они и тогда и ныне даже близко не подошли к такому. Правда, при помощи лекарств, составленных из трав, они достигали чудес исцеления, а их технику иглоукалывания я считаю настоящим чудом. При проколотых иглами мочках ушей или перепонках между большим и указательным пальцем пациент, подвергавшийся серьезной операции, при вскрытой черепной коробке или внутренностях, мог поддерживать остроумный разговор с хирургом, а то и жевать палины, и ничего страшного для него в этом не было. Признаться, когда я впервые оказался свидетелем подобной сцены, я сразу вспомнил наши привычные кубрики, заляпанные кровью фартуки корабельных хирургов, пилы и кипящую в тазах смолу.

Поэтому я не испытывал ни малейшего желания обратиться к врачу, когда то нетерпеливое стремление отправиться в Вэллию приводило меня в лихорадочное состояние. После крещения в священном бассейне на реке Зелф в далекой Афразое я не болел ни дня. И не собирался теперь.

Как вы легко можете себе представить, прибытие в Магдаг оказалось для меня, бывшего магдагского галерного раба, дезориентирующим испытанием.

Первым впечатлением были стены, которые показались мне не такими высокими, как я их помнил. Похоже, дело было в следующем. Находясь на низком надводном борту, необходимом для хорошей галеры, я смотрел на них с куда более низкой точки, чем сейчас, когда я стоял на юте.

Магдаг тяжело вздымал в ярком свете солнц свои каменные громады. В воздухе с криком кружили чайки, но мне в силу всей моей крозарской подготовки их голоса казались карканьем магоки по сравнению с мелодичными звуками, которые издавали чайки в порту Санурказза. На ветру реяли флаги и знамена. Свет двух солнц смешивался на водной глади. «Государыня Гарлеса» ровно скользила вдоль внешнего волнолома, мимо ощетинившихся вартерами фортов, мимо внутреннего волнолома с фортами, где всегда стояла Священная Гвардия, пять дней недели состоящая из чуликов, а на шестой — из горячих молодых магдагских аристократов, готовых выплеснуть свой якобы боевой пыл на любого слабого и не способного к сопротивлению. Рыбаки часто возвращались домой с разбитыми головами и продырявленными да порубленными корзинами из-под рыбы — молодые аристократы развлекались, упражняясь таким образом во владении мечом.

Мы заплыли во внутреннюю акваторию, один из множества магдагских портов, в котором я ни разу раньше не бывал.

Вэллия не держала консулов в городах внутреннего моря — как я тогда полагал, для того, чтобы не быть впутанной в политические игры этого региона. Ведь вэллийцы, при всех своих воинственных наклонностях, прежде всего торговая нация. Однако Тару быстро установил контакты и организовал нам жилье в здании, которое я счел бессмысленно роскошным дворцом.

Когда я заметил ему это, он ответил мне ледяным тоном:

— Вы теперь перемещаетесь в такие круги, которые несколько удалены от столь привычных для вас трущоб.

Мне понравилось это слово даже когда он его употребил, но период, когда мне хотелось поиздеваться над этим Тару за его напыщенные аристократические манеры, уже прошел. Если все вэллийские вельможи таковы, то время меня ждет или страшно скучное, или головокружительно волнующее — в зависимости от того, сколь многое я буду готов от них стерпеть.

— Я ков Вэллии, — продолжал Тару, — равно как и ты, к моему несчастью, и нам требуется вести определенный образ жизни. О чем-нибудь меньшем чем этот дворец и думать нечего. Он и так-то едва-едва подходит, как я недвусмысленно и сказал Гликасу.

— Гликасу?

Мы, рабы Магдага, плохо знали людей из высшего общества.

— Самая сильная фигура в Магдаге, человек, пользующийся благосклонным вниманием самого короля. Мы сняли этот дворец у него…

Если он и собирался чего-либо сказать на тему, что мне следует вести себя поосторожнее, дабы ненароком не повредить мебель, то передумал.

Воманус со вздохом облегчения снял свою куртку из желто-коричневой кожи и остался в белой шелковой рубахе и штанах, заправленных в высокие черные сапоги. Однако сверхдлинные рукава этой рубахи были отделаны на обшлагах пышными гофрированными манжетами, которые он любил гонять туда-сюда по своим мускулистым загорелым рукам, жестикулируя во время разговора.

— Дворец вполне хорош, Тару, — сказал он.

Тару прожег его взглядом, но оставил эту тему.

Всем нам не терпелось вернуться в Вэллию и вскоре поступили известия о том, что был получен сигнал о приближении вэллийского корабля. Полагаю, к этому приложили руку тодалфемы Ахрама.

Мы коротали дни, гуляя по городу, навещая по вечерам винные лавки и таверны, где глазели на танцовщиц, и прочие общедоступные развлечения. Танцовщицы были рабынями. И танцевали они одетые в браслеты, бусы и крайне мало чего еще. Они совсем не походили на девушек, весело плясавших для нас среди поставленных в круги фургонов моих кланнеров.

Я снова очутился среди процветающего рабства, где зверствовали охранники полулюди-полуживотные, и мне это не нравилось.

Я почти не пользовался покоями, отведенными мне в арендованном у Гликаса дворце. Когда меня, потерявшего сознание, придумав правдоподобное объяснение перенесли на борт «Государыни Гарлеса», Тару, со своей привычной суровой властностью, живо убедил магдагского капитана позаботиться о нашем багаже. Принадлежавшие Тару окованные железом сундуки стояли в его покоях. Так что поэтому, если не считать обманувшей магдагцев одежды, я имел все увезенное с собой из Санурказза — шелка, меха, драгоценности, монеты и оружие, а также мой собственный длинный меч и подаренную Майфуй кольчугу. Я ясно видел, какую опасность они представляют. Они были пропитаны традициями Зара. Если их обнаружат, мне будет трудно отвертеться.

Поэтому эти те сундуки из ленковых досок в три пальца толщиной, окованных медью, я спрятал под кроватью. А потом потрудился рассказать гостеприимным магдагцам, как я приобрел меч и кольчугу в качестве сувениров на память о приятном посещении их города. Когда же они заметили, что эта кольчуга, безусловно, санурказзской работы, я заставил себя рассмеяться и ответил:

— Так значит, это несомненно добыча с приза, захваченного к вящей славе Гродно.

Такое поклонники бога зеленого солнца выслушали с удовольствием.

Прошу заметить, возможность снова прогуляться с длинной рапирой на боку меня весьма воодушевляла.

Гликас оказался смуглолицым человеком на пороге среднего возраста. По крегенским меркам это означало, что ему должно быть перевалило за сотню. Его модно подстриженные волосы оставались по-прежнему черными и кудрявыми, а руки с унизанными перстнями пальцами — белыми. Однако он отнюдь не относился к фатам. Рукоять его меча была простой, сделанной из кости; лично я не потерпел бы этого, но знал, что на внутреннем море такому отдавали предпочтение. Этот невысокий коренастый человек отличался характером, стяжавшим ему дурную славу. Он был по-настоящему опасным человеком.

А его сестра, принцесса Сушинг — плюс два десятка других претенциозных имен, обозначающих её высокое положение, широкие акры её поместий и тысячи принадлежавших ей рабов — была прелестной, гибкой темноволосой женщиной. Ее глаза пытались пожирать меня любовными взорами с той минуты, как мы встретились. Я невольно сравнивал её и безыскусную веселую простоту Майфуй и мне пришлось признать животную энергию этой женщины, её горящий взгляд, силой страсти, с которой она брала все, что хотела. Все её почетные аристократические титулы забавляли меня своей напыщенностью. Я заново ощутил, как непринужденно носила моя Делия все унаследованные ею пышные звания, как искусно и как уверенно, с какой обходительностью и спокойной степенностью — пронизанной её собственной волшебной иронией — она вписывалась в роль принцессы-магны Вэллии.

Принцесса Сушинг положила на меня глаз. Я сознавал это и заранее раздражался, предчувствуя осложнения, которые неизбежно должны были возникнуть. Воманус откровенно завидовал такому, как он это называл, моему везению. Тару смотрел на это несколько мрачнее, но сдерживал собственное негодование и раздражение.

Однажды, когда мы стояли на крепостном валу третьего уровня, который выходил на один из портов, расположенных ниже нашего дворца, я обмолвился, что жду не дождусь возвращения домой.

— Но, мой ков Дельфонд, что такого может предложить ваша драгоценная Вэллия, чего вы не могли бы найти здесь, в Священном Магдаге? Причем и в большем количестве, и лучшего качества?

Я вздрогнул. Надо было как-то скрыть обмолвку.

— Я тоскую по дому. Сушинг. Ты ведь наверняка это понимаешь?

— Я и на единый мур не выезжала за пределы земель Магдага! — ответила она с неуместной гордостью.

Я дал какой-то пустой ответ. Меня всегда потрясает, когда люди хвалятся подобным шовинизмом.

— Так или иначе, принцесса, — произнес я, и, даже говоря это, понял, как был неосторожен, — я намерен как можно скорее вернуться домой.

Меня тошнило от этой женщины.

Я подумал о других женщинах. Одеть бы эту принцессу в скудный наряд вроде серой набедренной повязки рабыни, да внушить ей, что единственный верный путь к спокойной жизни — это смирение, и из нее, пожалуй, выйдет толк. У рабов нет никаких шансов достичь чего-то, что выходит за рамки их положения. Раб может вырваться за них только физически — путем бегства или смерти. И усваиваемое рабом смирение разъедает и разлагает личность, но этой девушке оно могло бы пойти на пользу, знай она, что ей надо учиться на этом горьком опыте.

Я хотел отправиться в Вэллию, и если можно, то сейчас же.

Она поняла все это по моему лицу. Поняла, что я полностью отвергаю её.

На другой день мы с Воманусом бродили по одной из фешенебельных улиц, где размещались дорогие ювелирные лавки, и наткнулись на принцессу Сушинг. Ее свита состояла из непроницаемых чуликов и группы дружно увивавшихся вокруг неё магдагских аристократов, чванливых и разодетых как попугаи. Конечно, она обращалась с ними, будто они были грязью у её ног.

— И что за побрякушку ты покупаешь, ков Драк?

Этот фамильярный тон она разумеется употребила исключительно с целью позлить свою свиту.

Я держал в руке украшение — прекрасный образчик ограненного чемзита, горящий в свете солнц. Но санурказзский стиль и искусство читались несомненно.

— По-моему, это приятная штучка, — ответил я.

— Она же зарянская, — принцесса оттопырила нижнюю губу. — Такие вещи стоит ломать и переделывать в более подобающее гродниимское произведение.

— Может быть. Но она здесь, — я заставил себя продолжать. Несомненно, это из добычи какого-нибудь удачливого капитана свифтера.

Она улыбнулась мне своими ало-красными губами, чуточку слишком полными и мягкими и жадными от избытка страстей.

— Это прощальный подарок мне, ков Драк?

— Нет, — ответил я, пожалуй, чересчур резко. — Я намерен взять её с собой в Вэллию, на память о путешествии в Око Мира.

Как вы догадываетесь, это было наполовину правдой.

Она надулась, а потом весело рассмеялась, словно услышала шутку, и отпустила какое-то легкомысленное и, честно говоря, пренебрежительное замечание, чтобы восстановить самообладание перед своими прихлебателями, после чего быстро направилась прочь с рынка, к своему сектриксу, на котором, заверяю вас, ездила весьма неплохо.

Теперь я знаю, что этот разговор спас мне жизнь.

Вечером того же дня стало известно, что вэллийский корабль обогнул мыс. Этой ночью он должен был бросить якорь в Магдаге. Пока я ни разу не видел вэллийские корабли, ибо они довольно редко заплывают во внутреннее море. Обычно они собираются в армады и пользуются преобладающими сезонными ветрами, поэтому, когда они заходили в Санурказз, я всегда оказывался в очередном набеге. Однажды я попытался перехватить вэллийца, который, как мне было известно, собирался отплыть с Зистерии, но по непонятным причинам разминулся с ним.

Теперь я с нетерпением дожидался этой встречи.

Воманус отправился в порт, чтобы встретить вэллийского капитана, а потом вернулся, бранясь и ругаясь. Ему пришлось оседлать сектрикса и отправиться к более отдаленной якорной стоянке, куда, неведомо почему, начальник порта поставил вэллийские суда. Я хотел сопровождать его, но Тару строго запретил мне это делать.

— Ков не ездит на причал встречать какого-то капитана, — внушительно изрек он, на чем разговор был закончен.

Как я понял, титул кова был примерно равен земному герцогу. Это меня просто подавляло. Я часто находил, что пустые титулы ничего не значат, а всякие промежуточные знания просто утомляют и действуют угнетающе.

На Крегене распространена настольная игра под названием «джикайда». Как можно понять из её названия, она имитирует боевые действия. Прямоугольная доска напоминает шахматную, только удлиненную, а ходы напоминают «уголки», когда одна армия фигур джикайды сталкивается с другой. Но если вы ожидаете, что цвета фигур будут красный и зеленый, то ошибаетесь. Это либо голубой и желтый, либо белый и черный. Красный и зеленый — это похоже цвета для настоящих сражений. И вот, с целью отвлечься от напряженного ожидания, мы с Тару решили сыграть партию.

Я взял за правило: если это только возможно, никогда не садиться спиной к двери.

Когда дверь с треском распахнулась, и в наши покои ворвались воины в кольчугах, с лицами, замотанными красными шарфами, я вскочил на ноги. Тару, сидевшего спиной к двери, опрокинули вместе со столом. Желто-голубые фигурки градом полетели в разные стороны. Стол спутал мне ноги. Рапира лежала на полу рядом со мной, в пределах досягаемости, но убранная в ножны — ведь это же большой город и кто мог ждать нападения во дворце? Я только успел высвободить клинок, как мне в горло уперлось острие кортика. Любое движение означало для меня мгновенную смерть.

В тот момент я почувствовал, что старею — это я-то, Дрей Прескот, искупавшийся в священном бассейне Афразои и потому обязанный прожить тысячу лет!

Меня спеленали, точно вуска, и двое плотных громил вынесли, как скатанный ковер, по тайному ходу, который был скрыт за портретом изображавшим в полный рост какого-то надменного магдагского капитана, занятого гипотетическим уничтожением санурказзского флота. Естественно я понятия не имел о существовании этого хода. Спустившись довольно глубоко, громилы вынесли меня наружу и кинули в телегу с навозом, напомнившую мне о скамейках галерных рабов. Я почувствовал, как телега запрыгала по камням мостовой. Напавших на меня я не разглядел, и они до сих пор не произнесли ни звука. Мне заткнули рот кляпом, так же, скорее всего, поступили и с Тару, и я не надеялся что-то от него услышать.

Меня бросили в каменный подвал, по стенам которого расползлась зеленая слизь. Я смотрел на красные шарфы скрывавшие их лица, но не мог разобрать черт. Виднелись только сверлящие меня взглядами глаза над красными тряпками, яркие и быстрые, как у растов.

Позже я узнал, что провел в том подвале пять дней, связанный достаточно свободно, но не настолько, чтобы иметь шанс сбежать. Меня кормили помоями, в моей камере не было места для упражнений и стояло только ведро для туалетных нужд. И все это время меня стерегли двое охранников. Тару со мной не было.

На шестой день меня вызволили. Мои охранники стояли, с небрежным видом, когда вошли люди в кольчугах. А потом эти громилы вдруг напряглись и хотя я по-прежнему не видел их лиц, но могу представить себе появившийся на них внезапный страх, когда они схватились за оружие. Новоприбывшие безжалостно зарубили их, хотя один из охранников попытался сдаться. Когда он осел на пол, истекая кровью из глубокой раны под рассеченной кольчугой, его убийца сорвал с лица убитого красный шарф, вытянул его перед собой и плюнул на него.

— Видите! — воскликнул он. — Это работа подлых санурказзских еретиков. Дело рук вонючих вусков Зара…

Он быстро нагнулся и перерезал мне путы. Его воины помогли мне подняться.

— Теперь вы в безопасности, ков Дельфонд!

ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ. Я возвращаюсь к мегалитам.

— Магерну ков, — официально обратился ко мне Гликас. — Я приношу глубокие извинения. Просто немыслимо, чтобы почетный гость Магдага подвергся таким оскорблениям. Но… — он развел руками. — времена сейчас беспокойные. Повсюду так и кишат эти красные паразиты…

— Драку следует быть нам благодарным за то, что мы спасли ему жизнь обронила принцесса Сушинг. Она сидела в ленивой позе, в кресле типа складного, из шелка с бахромой в виде кисточек из золотых нитей, откинув руку за голову и чувственно выгнув тело. — В один прекрасный день все эти морские лимы Санурказза будут раздавлены. Но я счастлива, что мы спасли тебя от них, ков Драк.

С высокого балкона, выходящего на порт, дул прохладный ветерок, чему мы от души радовались, так как жара в это время стояла неимоверная. Магдаг находился севернее Санурказза, в более прохладной зоне, но ни тот, ни другой не могли насладиться сильными бодрящими ветрами вроде тех, что проносились над Закатным морем, неся свежесть Зеникке — там, далеко на востоке. Длинное и мощное течение, так называемый Зимстрим, несет свои воды с юга мимо берегов Доненгила, самой южной части Турисмонда. Выходя дугой к северо-востоку, оно пробивает себе путь, прочерчивая настоящую демаркационную линию, которая разделяет воду разных оттенков, через Киффенское море между Турисмондом и Лахом и таким образом омывает все западные и южные берега Вэллии. Его южная ветвь сохраняет достаточно энергии, чтобы при случае достигнуть Зеникки на западном побережье Сегестеса.

— И я благодарю вас, — ответил я на последнюю реплику Сушинг. А потом, крепко держа себя в руках, добавил: — Кажется, они унесли все мое имущество.

— Все, что у вас было, — кивнул Гликас. — Несомненно, там было много интересных вещей.

— Из Вэллии, — вставила Сушинг.

Я настороженно вздрогнул.

— Едва ли. Я собирал диковины со всего Ока Мира. Всякие магдагские вещицы — и санурказзские.

— Э… конечно, — прожурчал шелковым голосом Гликас. Его тон не вызывал у меня ни малейшего доверия. — Не отправь капитана вашего вэллийского корабля на такую дальнюю стоянку, ваш доблестный спутник, Воманус, несомненно, был бы здесь.

Когда Воманус наконец увидел, что я в безопасности, его лицо багровело от ярости. А Тару, того строгого сурового кова Винделки после нападения так больше и не видели. Я чувствовал: если он остался в живых, то возможно жалеет об этом, коль его отправили на гребные скамьи магдагской галеры.

— Эти глупые восстания все вспыхивают и вспыхивают, — вкрадчиво продолжал Гликас. — Рабы, занятые на строительстве к вящей славе Гродно, призывают к подлому еретическому поклонению ублюдку Зару. Мы проведем расследование и накажем виновных.

— А тем временем?..

Принцесса Сушинг поднялась со складного кресла, гибкая и грациозная, как самка лима, и улыбнулась мне своими красными, влажно-чувственными губами.

— О, конечно же, мы примем на себя всю ответственность за вас, дорогой Драк, пока не придет другой вэллийский корабль.

— Будет неразумным продолжать жить в этом дворце в одиночестве, — живо добавил Гликас. — Надеюсь, вы окажете нам честь занять покои в нашем дворце? В конце концов это же дворец «Изумрудный Глаз». Во всем Магдаге только у короля, подняться выше коего никто не смеет и стремиться, есть более прекрасный дворец.

— Да будет так, — согласился я, смиряясь с неизбежным. И у меня хватило ума добавить: — Приношу вам самую искреннюю благодарность.

Так и случилось, что я переселился к Гликасу и его хищной сестричке в «Изумрудный Глаз». Дворец этот оказался огромным зданием, богато изукрашенным, но не особо комфортабельным и очень шумным — и возвели его трудом рабов.

Как только мне выпадала возможность, я сбегал оттуда и прогуливался по городу. Хотя моей целью стала Вэллия, я не без интереса рассматривал оборонительные укрепления города глазами санурказзского пирата-крозара. Гликас настаивал, чтобы меня сопровождало не менее полудюжины чуликов. Я возражал, но характер его настояний указывал, что отказ неприемлем. Мне вспомнился тот скорпион, которого я видел на скалах у Великого Канала. Именно таким мне и представлялся этот Гликас — быстрым, внезапным и смертельно опасным.

Колышущееся пламя двух солнц накалило город. Я гулял по мощеным улицам и проспектам, изучал архитектуру, посещал некоторые питейные заведения и сводчатые галереи развлечений. Однажды я даже заставил себя зайти посмотреть на небольшую арену, где воспламененные наркотиками рабы дрались друг с другом под радостные вопли магдагской знати. Я почувствовал тошноту и вскоре ушел. Возможно, подумал я, более соблазнительным зрелищем окажутся бега сектриксов. Но конные бега в том виде в каком они практиковались на Земле, меня никогда не привлекали. Они ничто иное как деградация и человека, и животного, а выявляемые при этом мотивы не делают чести роду Хомо Сапиенс. Магдагцы в этом отношении не изобрели ничего нового. Я тогда с тоской вспомнил, как свободно мчался по Великим Равнинам Сегестеса с моими кланнерами верхом на зорках или вавах.

И потому вполне естественно, что, оседлав сектрикса, и в сопровождении таких же верховых телохранителей, я выехал из городских ворот Магдага со стороны суши и направился к мегалитическому комплексу, где по-прежнему шло одержимое строительство.

Я уже несколько раз беседовал с архитекторами, зачастую на одном из тех многочисленных званых ужинов для узкого круга, какие обожала устраивать Сушинг, визгливо браня рабов, которые собственно и готовили все потребное для этих суаре мечась как угорелые. Эти надушенные мужчины со сложными прическами заверяли меня, что строительство совершенно необходимо, поскольку оно составляло самую сущность Магдага. Только постоянно возводя громадные монументы из камня и кирпича, Магдаг мог обрести цель в жизни. Я слышал разговоры о Великой Смерти, о времени умирания, и знал теперь, что это означало период затмения, когда красное солнце затмевало зеленое. Это астрономическое событие, в силу самой природы вещей, имело для поклонников Гродно громадное значение. Когда же зеленое солнце проходило перед красным, и, будучи меньшим по величине, вызывало не затмение, а скорее прохождение через небесное тело, для магдагцев наступало время разразиться очередной волной насилия и завоеваний. В такие дни заряне с удвоенной бдительностью осматривали свои оборонительные укрепления, точили мечи и выходили во внутреннее море только большими силами.

А что делали жители Магдага во время затмения зеленого солнца, во время Великой Смерти, мне ещё предстояло узнать…

Массивные здания остались такими, какими я их помнил.

Я почувствовал, как моего сердца коснулись гнев и жалость, когда увидел тысячи рабочих и невольников, трудившихся под жаркими лучами двух солнц.

Строительство зданий, которые при мне были построены только наполовину, сильно продвинулось. Я увидел, как бригадные надсмотрщики хлещут рабов, заставляя их работать все быстрее и быстрее. Чулики не позволили мне приблизиться и до половины выдвинули мечи из ножен. Никакой радости они при этом не испытывали. Я почувствовал повисшее в жарком воздухе напряжение. — Они отстают от расписания, — сообщил мне начальник стражи, магнат второго класса, с мордой как у раста.

Я впервые встретил человека такого ранга с момента моего второго прибытия в Магдаг. До сих пор я вращался в обществе магнатов первого класса и высокородной знати — да простит меня Зар. — Приближается время Великой Смерти — сказал он. Его явно радовала возможность поговорить со знатной особой. — К этому времени мы должны достроить хоть один новый храм.

— Разумеется, — вежливо подтвердил я.

Он кивнул с чувством полной убежденности.

— И мы закончим, — пообещал он, поглаживая грубыми пальцами по ремням плети. — Закончим.

У меня перехватило дыхания от воспоминаний о тех днях среди рабочих и невольников. В голове вдруг ярко всплыли образы Генала, Холли и Пугнарсеса. Я окинул взглядом фантастическую картину стройки. Теперь я словно взглянул на неё новыми глазами, с иной точки зрения. Стройка кишела тысячами мужчин и женщин. В серой одежде или совершенно голые, они сновали по лесам возводимых зданий, словно беспорядочная армия насекомых. Огромные массы камня подымались на лебедках под рассекавшие воздух команды кнутобоев, тогда как их плети рассекали потную кожу рабов. Кучи кирпичей потихоньку росли и тут же исчезали, уносимые бесконечными вереницами детей-рабов. Крики, суета, висящие над всем тучи пыли и каменной крошки, вонь от тысяч тел, подымавшаяся словно омерзительные миазмы. Именно таким мог быть Вавилон, хотя здесь каждый понимал своего ближнего. Эта конвульсия извращенной энергии, курилась возносясь к небесам с магданской равнины, там на усыновившей меня планете Креген.

Считая своей святой обязанностью обследовать все уголки этой гигантской стройки я посетил такие места, куда раньше никогда не забирался. Я пришел туда, где кузнецы творили чудеса красоты из железа и бронзы. Повидал каменщиков, воплощавших в камне утонченное совершенство. Художники разрисовывали фрески и фризы, работая с уверенной быстротой вызванной тем, что им приходилось сотни раз изображать одни и те же фигуры в тех же самых позах и точно такими же красками. Строгий и формальный порядок удерживал декорирование храмов в рамках религиозных канонов. Иной раз, когда зайдя в какой-нибудь высокий храм, изобилующий колоннами, бесчисленными статуями кумиров и картинами, мне казалось, что я вернулся в тот же храм, из которого вышел пять минут назад.

Ремесленные ряды поразили меня своей мастерской организацией и усовершенствованиями некоторых из используемых инструментов. На Земле такого уровня квалификации достигли только после того, как с появлением сборочного контейнера на автомобильном производстве стало ясно, какой механической эффективности можно добиться, разделяя процесс изготовления на отдельные кванты работы.

Сидящие в длинном ряду ремесленники трудились, например, наполняя бочку за бочкой железными гвоздями, при помощи которых крепились деревянные пояски. Они работали со своего рода онемелым профессионализмом — рабы, прикованные к своим скамьям, — и слышали только лязг молотов и пыхтение мехов.

Я видел, как запрягали массы рабов, чтобы тащить с гор вдали от моря гигантские камни. Они умели разбиваться на бригады и, взявшись за канаты, тащили, осыпаемые ударами кнута, с той же ловкостью какая мне помнилась.

Ниже на илистых берегах ленивого потока, который нес из глубины материка строительный камень — черновато-серый, напоминающий базальт, совершенно непохожий на желтый камень, из которого возводили городские дома знати — я увидел многочисленные общие кухни. Холли готовила для рабочих и в малом масштабе, на одну бригаду. Здесь варили еду, которой кормили рабов. Отвратительные запахи и тучи мух и паразитов витали над этим местом. Ниже по течению реки, которая делалась здесь красной, я увидел громадные кучи костей и высокие груды черепов вусков, слишком толстых и твердых, чтобы от них было легко избавиться. Эти кучи мусора, тянулись казалось целые мили. Загрязнение природы, нечто такое чего я едва ли ожидал встретить на Крегене, с лихвой обрушилось на Магдаг.

Мои телохранители-чулики не испытывали ни малейшего желания направиться вместе со мной на экскурсию в «нахаловку», и у меня хватило ума понять, что мне никак нельзя заходить туда в своей нынешней одежде и всего с шестью чуликами в качестве охраны. Гликас как-то приглашал меня принять участие, как он выражался, в «охотничьей вылазке». Это означало, что он и его друзья будут носиться по «нахаловке» верхом, в кольчугах и с мечами в руках, рубя и насилуя всех, кто попадется на пути. Дознавшись об этом я отклонил его приглашение, сославшись на нездоровье.

Снова, как это уже бывало в прошлом, жизнь стала для меня нестерпимой.

Что-то было необходимо сделать — и можно было сделать. И если я, Дрей Прескот, хоть сколько-нибудь уважаю себя, и то, ради чего нахожусь здесь по недвусмысленному приказу Звездных Владык, то мне придется это сделать.

Мне придется это сделать.

И я сам хотел это сделать.

Принцесса Сушинг начала меня не на шутку утомлять. Дверь я на ночь всегда запирал и пару раз слышал, как она скреблась ко мне. Я не сомневался, что это именно она, так как чувствовал запах её духов — густой, пахучий и щедрый. Как мне представлялось, скором времени она должна была предпринять более откровенную атаку, и помня свой опыт с принцессой Натемой, я решил организовать небольшую хитрость. Если двигаться вглубь материка на север, то за цепью ферм-фабрик, вроде той, возле которой я попал в плен к магнатам, расстилались широкие пастбища — равнины, покрытые густой травой в рост человека. Вот здесь охоту на крупную дичь я только приветствовал. Думая об этом, я с болью вспомнил Савантов и то как Масперо извинялся за атавистическое поведение — свое и своих друзей, — когда приглашал меня на охоту на грэнта, где ранение или другая опасность, буде такая случится, грозила только им.

Дальше за равнинами Турисмонда становилось все холоднее и холоднее, пока вы не приходили в земли, скрытые льдами и туманами. Так, по крайней мере, утверждали магдагцы. Они никогда не стремились соваться туда. Они вообще редко выбирались на равнины дальше, чем на несколько дуабуров. Это был народ, ориентированный по существу на внутреннее море, и Оком Мира идеально его назвали с их точки зрения очень удачно.

Я провел подготовку к экспедиции. Для сопровождения меня отыскали Вомануса, которого, как мне думалось, в том или ином дворце города ждала постоянная подружка. Я сумел избежать обращений с просьбами к Гликасу и его сестре. С нами отправилось несколько телохранителей-чуликов и группа рабов для перевозки груза. Оседлав сектриксов, мы тронулись в путь. Я очень быстро отстал от участников этого сафари. А Воманусу велел держаться так, словно я должен присоединиться к ним уже на равнине. Тем временем, бросив сектрикса, одежду и снаряжение, я облачился в серую набедренную повязку, которую украл у дворцового раба, и прокрался ночью в трущобы возле стройки.

Я вовсе не вернулся домой, но меня охватило тошнотворное чувство, что все здесь знакомо, точно дома. В ту минуту я едва не отказался от своей глупой затеи. Но пошел дальше. Все это, напомнил я себе — неотъемлемая часть того, что я должен совершить, повинуясь желанию Звездных Владык.

Ощутив вокруг знакомые запахи «нахаловки», и снова увидев причудливое нагромождение полуразрушенных стен, покосившихся башен, покрытых мешками плоских крыш, где при ночной жаре спали рабочие, темные пасти переулков, где струящийся лунный свет косо падал на пыль и камни мостовой, я снова едва устоял перед желанием взять ноги в руки и побежать без оглядки. Даже тогда, я не мог сказать наверняка в какую именно сторону меня понесут ноги.

Старая знакомая хибара ничуть не изменилась с тех пор.

У стены распростерся и шумно храпел разжившийся где-то бутылкой допы рабочий. Повсюду вокруг слышались беспокойные звуки, издаваемые тысячами спящих людей, набившихся в хибары на узких улочках, теснившихся в развалинах зданий. Я толкнул знакомую дверь. Генал уселся на груде мешков, служивших ему постелью, и заморгал, как сыч.

— Кто… — он прищурился, глядя на прямоугольник розового лунного света. — Нет… Писец?! Писец!

Я быстро вошел и схватил его за руку.

— Лахал, Генал. Ты здоров?

Он поглядел на меня, сглотнул и закрыл рот.

— Лахал, Писец, — он вдруг вскочил и бросился в другой угол лачуги, по утрамбованному земляному полу с его ковриком в виде куска мешковины, и опрокинул по пути глиняный горшок. Склонившись над другим тюфяком которого я сперва и не заметил, он принялся трясти спящего.

— Пугнарсес… проснись, проснись! Это Писец, вернулся из зеленого сияния Генодраса!

Я похолодел от его слов.

Пугнарсес проснулся в дурном настроении, и первым делом помянул Гракки-Гродно, небесное божество тягловых животных. Потом тупо посмотрел на меня и поднялся с тюфяка. Его лохматые волосы и брови, злобный взгляд вызывали у меня неприятные чувства, и, чтобы скрыть их, я приветствовал его, протянув руку:

— Лахал, Пугнарсес.

— Лахал, Писец.

Я чувствовал себя не в своей тарелке. Эти двое смотрели на меня как на выходца с того света. В некотором смысле, конечно, так оно и было.

Но вот они оба вели себя естественно, оба ругались и взывали к Гродно, божеству зеленого солнца Генодрас.

Интересно, подумал я, ощущая головокружение от беспомощности, что бы подумали об этой ситуации пур Зенкирен или пур Зазз?

Я взял себя в руки.

— Я не могу здесь долго оставаться, — сказал я. — И не могу высовываться за пределы «нахаловки».

— Ты можешь оставаться здесь, сколько пожелаешь, Писец, — сразу же горячо заверил меня Генал. — Здесь ты в безопасности.

Он нагнулся и поднял с пола серую тунику. Я увидел на ней черно-зеленые знаки надсмотрщика над рабочими, имеющего право носить балассовую палку.

— Я теперь держу баласс, как и Пугнарсес Мы можем тебе помочь, Писец, — он пристально глянул на меня, рассматривая мои плечи и бицепсы. Побывал на галерах?

— Да, Генал, побывал.

— И ты сбежал! — присвистнул Пугнарсес.

Как я подозревал, его изрядно злило, что Генал возвысился до баласса, в то время как он, Пугнарсес, по-прежнему оставался надсмотрщиком над рабочими и так и не получил того повышения, к которому так стремился, белой набедренной повязки и кнута надсмотрщика над надсмотрщиками.

— А как Фоллон-фрисл? — поинтересовался я. Пусть эти двое пока верят в то, во что хотят.

Пугнарсес издал звук нескрываемого отвращения, а Генал скорчил гримасу и сделал непристойный жест. Я уже поотвык от манер рабов. Это было полезное напоминание. Мне лучше будет не забывать…

— Он тоже получил баласс. Донес о побеге — когда ты исчез, — и его наградили.

— Я рад, Генал, что у тебя хватило ума не ввязываться в это дело.

— Но мы восстанем, обязательно…

— …Да, — согласился я.

Они одновременно посмотрели на меня.

— А… Холли?

Мои слова вызвали забавную реакцию. Они быстро переглянулись, потом отвели глаза, и лица у них тут же сделались непроницаемыми.

— Она здорова, Писец, — сказал Генал.

— И красивее всех размалеванных баб из дворцов Магдага, — довольно горячо добавил Пугнарсес.

Так вот, значит, как обстояло дело.

Я пришел в «нахаловку» невольников и рабочих вовсе не с целью повидаться с Холли, хотя и надеялся вскоре её увидеть. Мне требовалось снова стать одним из этих людей. Они уже поверили, будто я сбежал с галер и обращаюсь к ним за помощью. Что же, неплохо для начала.

— Возможно, мне придется попросить, чтобы вы меня прятали, — сказал я. — Время от времени. Потому как у меня большие планы.

Я оборвал фразу. В параллелограмм лунного света вторглась тонкая тень. Приближалось утро, но этот свет ещё не начал становиться из розового серебристым. Сейчас эта тонкая фигурка заколебалась в дверях окруженная розовым нимбом.

Тихий голос выдохнул единственное слово.

— Писец!

Холли была по-прежнему невероятно прекрасна. Теперь её красота стала более зрелой. Но я знал, что невинность и наивность её черт обманчивы, и хрупкий облик скрывает железную решимость. Рядом с ней принцесса Сушинг выглядела непомерно разросшимся поблекшим осенним цветком.

— Лахал, Холли, — начал было я.

Но она кинулась мне на шею. Ее стройное гибкое тело откровенно прижалось к моему. Горячие, влажные губы с потрясающим пылом страсти прильнули к моему рту. И когда она так порывисто целовала меня, я видел через её плечо ошарашенные физиономии уставившихся на меня Генала и Пугнарсеса.

ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ. Планы Писца.

После этого жизнь стала волнующей, интересной и необыкновенно стоящей.

Я провел много ночей в «нахаловке». После того как я снова присоединился к участникам сафари, и немного поохотился в свое удовольствие привезя в Магдаг в качестве трофеев несколько лимов, мне ничего не стоило устроить неподалеку от «нахаловки» тайник, рядом с рекой, куда мог легко добраться из «Изумрудного глаза» на сектриксе. Там я спрятал оружие, одежду и деньги. Я выезжал из дворца без сопровождения чуликов. Чтобы избавиться от них, приходилось прибегать к откровенному обману. Я переодевался в серую набедренную повязку и бесшумно скользил по лабиринтам переулков и дворов. Возвращался я задолго до рассвета.

По шестым дням мне часто удавалось провести с невольниками и рабочими целые сутки, так как Гликас и Сушинг усердно предавались религиозным обрядам, посвященным Гродно. В исполнении религиозного долга все жители Магдага были невероятно щепетильны, в особенности в те дни, когда приближалось время Великой Смерти.

Дело с Фоллоном-фрислом получило весьма странное завершение, обернувшееся к моей выгоде.

Было бы неправдой сказать, что все фрислы выглядели для меня на одно лицо. Когда надо я отлично узнавал отдельных личностей. Однажды вечером, когда с неба исчезли последние лучи солнц, а Дева-с-Множеством-Улыбок плыла высоко над облаками, я подъехал к реке и привязал сектрикса к ветке дерева. Дальше по берегу протянулась «нахаловка», казавшаяся оранжевой в этом красноватом отраженном свете. Глядя на этот свет, я воспрянул духом.

Всего через несколько мгновений я припрятал свою вэллийскую одежду, обмотал вокруг пояса серую набедренную повязку, продел между ног свободные концы ткани и подоткнул их. В ножнах на поясе, держащем повязку, уютно прикорнул острый, слегка изогнутый нож. Мягко ступая, я двинулся в направлении первой расползшейся вширь шеренги жилищ из глиняных кирпичей. И тут я услышал неподалеку приглушенный крик.

В магдагской «нахаловке» рабов подобные крики, — обычное дело.

Но затем, когда дерущиеся выкатились на лунный свет, я поневоле обратил на них внимание. Это были двое фрислов, сцепившихся друг с другом. Мне потребовалась пара секунд, прежде чем я понял: это самец-фрисл пытается изнасиловать самку. Она больше не могла кричать, так как мужчина стиснул рукой её шею. Я увидел её искаженное от боли лицо с глазами-щелками, и то как притупленные клыки закусили тонкие темные губы.

А потом увидел, что самец-фрисл — никто иной, как Фоллон.

Его-то я узнал без особого труда.

Покрыв в несколько прыжков разделяющее нас расстояние, я ухватил его за шею. Фрислы обычно носят своего рода кожаную безрукавку с бронзовыми заклепками, и те, кто служил Магдагу, выкрашивали их в зеленый цвет. И я довольно-таки сильно пнул фрисла по этому зеленому цвету. Фоллон попытался заорать, но мои пальцы уже стиснули ему дыхательное горло. Выхватить свой кривой меч, похожий на шамшер, но он не мог. Я одолевал его.

Самка-фрисла, застонав, осела на землю. Одежды на ней не было. Светлый запыленный мех отливал в розовых лунных лучах золотом. Еще одна фрисла, постарше, с серовато-коричневой шкурой, скользнула к упавшей самке, приподняла ей голову и запричитала, завывая и бормоча полушипящие-полурыдающие слова на родном наречии фрислов. И вдруг выкрикнула:

— Он бы воспользовался моей Шимифью и выбросил её, убил бы ее!

И стало вдруг легко думать об этих людях-кошках совершенно человеческими понятиями. Старуха подняла взгляд задрав узкий подбородок, её глаза-щелки горели красным светом. Девушка-фрисла снова застонала. Я увидел кровь на мехе её ног.

Фоллон рванулся со страшной силой, но я удержал его и выгнул ему спину на себя. И тут, Зар свидетель, сам не знаю, что тут сыграло решающую роль то ли его собственный рывок, то ли мой бесстрастный захват, то ли мое подсознательное желание.

Но я услышал, как громко хрустнул, ломаясь, его хребет.

Мне дали тысячу лет жизни — без всяких консультаций и просьб с моей стороны. И теперь я вдруг увидел перед собой длинный, темный и исключительно узкий тоннель определяющий границы жизни в которой будет протекать моя судьба сталкивая меня не только с последствиями моих собственных поступков, но и с проявлениями природы и естества других людей и других созданий. Природа и естество скорпиона велели ему попытаться убить меня; моё естество и природа велели мне защищать свою жизнь. А что естественного в попытке этого фрисла изнасиловать молоденькую девушку своего же вида, и отвечает ли моей природе помешать ему это сделать? Думаю, что именно в тот момент, когда обмякшее тело Фоллона сползло на землю, я впервые ощутил нависший надо мной смутный, но пугающий рок. Я был обречен. О да, все мы обречены — в том смысле, что каждому из нас доведется в конце концов умереть. Но в тот миг я почувствовал сплетающуюся вокруг меня паутину рока, чьи липкие нити тянулись вне времени и пространства. С каждым шагом, с каждым принятым мной решением я буду лишь вернее приближаться к собственному уничтожению.

И тогда я проклял Звездных Владык, ненавидя их самих и все их дела.

От тела Фоллона требовалось избавиться. Я потащил его к реке, которая медленно несла свои воды меж облицованными гранитом набережными Магдага к морю. Здесь же берега были покрыты только размокшей землей. Зайдя в тень от высокой груды черепов вусков, я поднял мертвого фрисла и приготовился сбросить его в воду.

Старая фрисла с криком бросилась ко мне. Она не скрывала своих намерений. Большую часть расчлененки я пресек, однако одежду, кривой меч и деньги она забрала.

— Их я сохраню, — сказала она, глядя мне в глаза. Ее спину уже согнула старость. — Моя Шимифь — твоя, скажи только слово, ибо ты — м великий джикай.

Я содрогнулся так заметно, что обе фрислы испытующе посмотрели на меня. Джикай! Как часто я слышал в последнее время, как это высокое слово подвергали самой жуткой профанации!

Пробормотав в ответ какую-то стандартную формулу вежливости, я простился с ними и отправился восвояси. По правде говоря, гладкое покрытое мехом тело этой девушки-фрислы, с его человеческими формами, вызвало у меня некое странное подобие возбуждения, и в розоватые тени «нахаловки» я влетел почти бегом.

Согласно моей просьбе, которую я высказал во время своего последнего визита, друзья нашли Пророка. Теперь он ждал меня.

Кажется довольно очевидным, что действия Делии, которая из любви ко мне подняла на мои поиски всю свою империю, расстроили планы Звездных Владык. Я даже предположить не мог, какие трудности она преодолела, организуя эту экспедицию. Тару не желал обсуждать эту тему, а Воманус просто шарахался от подобных разговоров. Это был славный симпатичный малый, ему не хватало только той дисциплинированности, которая появляется у человека в условиях, когда необходимо выжить. Но Звездные Владыки — ибо, как уже сказано, к этому времени я окончательно убедил себя, что мое присутствие в данное время в Магдаге подстроено ими — Звездные Владыки перенесли меня сюда через пропасть в четыреста световых лет, и здесь меня должны ждать труды за которые я должен взяться.

Что это за труды — представлялось до болезненности очевидным.

Пророк ничуть не изменился. Все те же седые волосы и борода, все тот же рьяный праведный мятежный пыл.

— Рабочие восстанут, Писец, — его звучный голос раскатился по помещению — Слишком долго мы страдали. Время пришло, и мы знаем тайны душ магнатов, — он обвел присутствующих рабочих горящим от экзальтации взглядом, и восторг фанатика заострил черты его худого лица.

— Мы знаем! — поддержал Генал, лицо которого отражало тот же воодушевляющий его беззаветный фанатизм.

— Да, мы знаем! Время пришло, — откликнулся Пугнарсес, мрачно сверкнув глазами в сторону собравшихся людей и полулюдей, готовых возглавить бунт.

Мы начали составлять планы. Я слушал. Они приняли меня, поскольку я уже показал себя в деле, а когда я пообещал обеспечить их оружием в доказательство своих намерений, то был признан их братом-мятежником.

Но разговор ограничивался выражением всяких возвышенных чувств, страстей, ненависти и гнева, а также длинным и подробным описанием того, что они сделают с магнатами, как только те окажутся в их власти. Меня это начинало раздражать.

Наконец я встал. Все смолкли.

— Вы впустую мелете языками, — заявил я. По толпе прокатился возмущенный ропот, но я упокоил их. — Вы болтаете о том, как скуете магнатов и заставите их бригадами волочь камни, и о кнутах у вас в руках. Вы что, забыли? У магнатов в руках длинные мечи, и они одеты в кольчуги! Они обучены сражаться! А вы?

Генал вскочил, его лицо побагровело от ярости.

— Мы — рабочие, невольники, но мы умеем драться…

— Я могу достать вам мечи, копья, некоторое число кольчуг — но не достаточно. Как же, мой доблестный Генал вы собираетесь драться с магнатами?

Когда я заставил их посмотреть правде в глаза, в той лачуге закрутились такие страсти, такие темные муки, такие страсти разочарования и безысходности, что ни у кого не нашлось — тогда — ни времени ни желания задаться вопросом, а где же я возьму для них оружие. Еду я приносил с собой, не желая обременять друзей, и в лачуге Генала и Пугнарсеса лежали спрятанные в яме под соломой полдюжины мечей, плотно завернутых в промасленные мешки и прикрытых утрамбованной землей.

Разговор, гудя и кружась, вертелся вокруг одной и той же темы. Я снова замолчал, давая им выговориться. После этого им самим придется взглянуть правде в глаза.

Наконец наступило молчание. Пугнарсес стискивал кулаки и время от времени ударял кулаком по земляному полу. Генал, как я видел, едва сдерживал слезы, но не надломился. Он смотрел на меня. Я увидел этот взгляд. И понял, что скоро настанет время для суровых фактов. Болан, великан с блестящей и сиявшей на свету совершенно безволосой головой, крякнул. Когда-то его обрили, как раба, и с тех пор волосы у него так и не отросли. Однако он подымал такие обтесанные каменные глыбы, с какими иные справлялись лишь втроем.

— Что скажешь, Писец? — обратился он ко мне, напрямик, без всяких хитростей, как атакующий чункра. — Ты можешь только пугать и говорить о нашей обреченности — или можешь напророчить что-то более действенное?

— Да, Писец! — подхватил Генал, а вслед за ним ещё один или двое других. — Скажи нам, что ты задумал.

Пугнарсес, как я заметил, промолчал. Ну, в конечном итоге он тоже поддержит меня и подчинился, поскольку только так он мог осуществить своё заветное желание — сравняться с магнатами.

И я рассказал им.

В моем плане не было ничего гениального. Только мечтатели могут надеяться изобрести нечто настолько совершенно новое, чего ещё не бывало под солнцами Крегена — разумеется всегда исключая служителей науки и искусства.

— Достоинства этого плана очевидны, — закончил я. — Равно как и его недостатки. Все это займет больше времени, чем хотелось бы.

— Больше! — вскинулся Пугнарсес. — Да, слишком долго! Дай нам оружие, и мы перебьем магнатов и всех их зверей-стражников!

— Но, Пугнарсес, — проговорил массируя лысый череп Болан. — Писец же только что все нам растолковал, и, по-моему, он говорит верно. Нельзя разбить магнатов и их наемников просто толпой, вооруженной несколькими мечами и балассовыми палками!

— Вы должны учиться, — сказал я, вкладывая в слова всю силу, какую мог. — Мы должны выковать из рабочих и невольников армию, способную уничтожить рабство в Магдаге.

Они закивали, по прежнему убежденные пока лишь наполовину. Я пустился в более пространные объяснения, что именно собирался делать. Признаться, все это было элементарным и очевидным, но для человека, который надрывается на солнцепеке, нестерпима сама мысль о каждом лишнем дне под плетью отделяющем его от свободы. — Окажите мне помощь и поддержку; передайте мне полномочия приказывать и организовывать, и мы восстанем, превратившись в мощное и острое оружие, — я обвел их требовательным взглядом, ожидая ответа.

Я снова чувствовал себя живым и при этом пробуждении к жизни приходилось сожалеть о том, что вызвавшие его средства не могут быть столь же умеренными, как цели. Однако моя природа велит мне принимать вызов и первым наносить удар тому, кто стремится убить меня.

— Я создам вам ядро нашей армии — бойцов, которые будут пользоваться тем оружием, которое я принесу и тем, которое мы сделаем сами. Мне надо, чтобы вы начали делать оружие — но только то, которое я вам укажу, и никакого другого. Я ценю свободу и волю больше, чем многие, ибо меня лишили свободы непостижимым для вас образом — но если я скажу, что галерный раб разбирается в рабстве, то, знаю, вы не станете спорить.

Речь моя вышла несколько путаной, но я убедил их. Я получил полную власть выковать из рабов это самое воинское оружие — живую силу. Это было необходимо. Теперь я мог рассматривать наше восстание в чисто военных категориях. Только так можно было сохранить чувство реальности и соразмерности происходящего. Я хотел иметь небольшую, хорошо обученную армийку, способную устроить магнатам блицкриг, так чтобы устремившаяся вдогон огромная масса рабочих и невольников могла повалить следом за ней и сожрать сваленную тушу.

Эмоции исчезли. Я видел бедствия рабов и пережил их на собственной шкуре. Я знал стремления чернорабочих и ремесленников — и хорошо сознавал возможность столкновения интересов рабочих и невольников. Как вы помните, я родился в 1775 году, а этот год, рискну предположить, имеет на Земле определенное значение.[50] Антагонизмы, существовавшие на Крегене, были ещё сложнее, чем окружающие, скажем, активистов и теоретиков, подхваченных вихрем Французской революции. Как уже сказано, я теперь твердо решил рассматривать наше восстание в чисто военных категориях. А уж после я позабочусь о том, чтобы повстанцы превратили успешный мятеж в настоящую революцию. Именно этого, как мне казалось, и желали Звездные Владыки.

К тому же… не останутся в накладе и мои крозары Зы, и вообще весь Санурказз.

В последующие дни и ночи я все больше и больше рисковал, высказывая украдкой из дворца «Изумрудный Глаз». Я вылезал из высокого окна и, пользуясь побегами растений вроде плюща, но толщиной с канат, который покрывал стены, спускался во двор, потом перелезал через стену и прыгал на поджидавшего меня сектрикса. Конечно, Вомануса пришлось сделать соучастником в организации моих ночных исчезновений, и он провел много бессонных ночей, обливаясь холодным потом и дожидаясь моего возвращения. Он считал, что где-то в городе у меня есть девушка. Хотя он и ругал меня за глупость, говоря, что я напрасно не пью нектар с цветка у меня под носом, его невольно восхищала безрассудная храбрость, с которой я улетал испить этого самого нектара в другом месте.

Те, кто составил руководящее ядро моей армии, начали обучаться обращению с деревянными кольями. Я велел нарубить кольев довольно скромной длины в двенадцать футов.[51] На строительстве ишачило немало солдат, и Холли, умыкнула их, использовав свою подпольную дорогу для благой цели. Эти ребята были более чем рады присоединиться к нам. Конечно приходилось как-то объяснять их отсутствие. Однако смерть раба — явление для Магдага совершенно обычное, и хотя магнаты знали, как часто жаловался мне Гликас, сколь многие из невольников прячутся в «нахаловке» рабочих, предпринимать туда облавные экспедиции им приходилось с должным военным тщанием. Гликас любил участвовать в налетах на окраины гетто-«нахаловки», когда он и его дружки рубили всех рабочих и невольников, у кого не хватило ума бежать при первых же звуках цокота копыт. В общем, я полагаю, они убивали около тысячи рабов за сезон. Это число было едва заметной частью среди сотен тысяч тех, кто трудился на стройках Магдага.

Кроме этого, магнаты, закованные в кольчуги, во всем блеске, любили совершать набеги на соседние вассальные города. В общем, весело они жили, эти магнаты Магдага.

Рабам-солдатам, которых мы приняли, пришлось присягнуть хранить тайну, принеся при этом такие клятвы, от которых у них волосы завились колечками, а набедренные повязки сделались мокрыми. В их задачу входило обучать и приучать к дисциплине наших добровольцев из числа рабочих. На этом этапе я лично придирчиво проверил каждого бойца. Большинство их составляли заряне, но было и некоторое количество светловолосых жителей Проконии, а также немало ошей, фрислов и рап. Эти солдаты никак не могли понять, зачем им нужны эти двадцатифутовые колья. Именно так они их называли, уверенные, что именно таково их предназначение. Пока я решил не рассеивать их иллюзии. Это я сделаю позже, а пока эти орудия послужат своей цели в качестве кольев.

Вскоре вокруг меня собралась небольшая группа бойцов, которые, как я полагал, будут держаться до последнего.

— Предположим, на вас налетел магнат, — начал я, когда мы уселись кружком в лачуге на утрамбованном земляном полу при трепещущем свете свечи. — Он облачен в кольчугу. Скачет он верхом на сектриксе, а значит, возвышается над вами, пешими. И он обрушивает свой проклятый длинный меч, чтобы раскроить вам череп до шейных позвонков. Ваши действия? — Я обвел их пристальным взглядом — эту дюжину бойцов, на которых должен был полагаться. — И когда я задаю вам вопрос «Ваши действия?», то не хочу услышать ответ «бежать».

Мы ещё не миновали то время, когда могли шутить. Генал наверняка дал бы именно такой ответ.

Тут все захмыкали и заерзали, а Болан зло бросил:

— Вскочу на спину сектриксу и воткну кинжал в глаза этому вуску.

— Прекрасно. А как ты проскочишь мимо меча?

Мы заспорили. Я заметил, что Генал наткнулся на верную идею, когда он веско произнес:

— Бросить что-нибудь — например, веревку со свинцовыми грузиками — и спутать ноги сектриксу.

— Прекрасно. Но чтобы сделать это хоть с какой-то меткостью, тебе придется подойти поближе. А магнаты будут атаковать эскадронами, и взводами. Те, кто скачет следом, тебя зарубят…

— Так что тогда?

Я развел руками.

— Говоря по-военному, есть два способа разделаться с противником в доспехах. Магнаты носят кольчуги из железных звеньев. Некоторые одевают кольчужные штаны, но большинство обходится без них. Кто-то из них носит железный шлем, кто-то обходится кольчужным наголовником. Так или иначе, есть два основных способа разделаться с ними, спешить их.

— Убить их, — крякнул Болан.

— Да. Можно пробить в кольчуге относительно маленькую дырочку — или же вдарить по ней большим клином, прорвав или не прорвав её в зависимости от силы встречного натиска. — Я ткнул в Болана жестко вытянутым указательным пальцем. Он отшатнулся, но не сильно. Из него выйдет толк. — Чтобы пробить дырку, нужна стрела, дротик, копье или… — Я заколебался, обнаружив, что генетическая языковая таблетка подвела меня и потому употребил английское слово, — или пика.

Я вытянул ещё три пальца в ряд с первым и нанес Болану что-то вроде рубящего удара в стиле карате. На этот раз он не шевельнул и мускулом — но конечно же моргнул.

— Чтобы рассечь противнику кишки, нужен длинный меч, топор… таблетка снова подвела меня, не подсказав требовавшегося мне точного перевода и я продолжал: — Можно бить шестопером или, если обладаешь необходимым умением — моргенштерном: — мне снова пришлось прибегнуть к английским словам.[52] — Для рубящих ударов можно пользоваться разными видами бердышей, алебард, глеф и протазанов. Именно это оружие мы и будем в основном мастерить.

Остаток нашего заседания мы провели, рассматривая со всех сторон свойства этого невиданного для местных бойцов оружия.

Как раз перед тем как мне настало время покинуть их — а они понятия не имели о том, куда я исчезал из их поля зрения в «нахаловке» — я нанес им последнюю обиду.

Я уже упоминал, что жители Сегестеса считали щит оружием труса, орудием слабых, вероломных и злосчастных, не достойным называться оружием. Они никогда не видели, как используют щиты при наступлении. Поэтому я устроил перерыв, а потом когда мы выпили немного вина, небрежно сказал:

— И наконец, в ремесленных рядах будут делать щиты.

Мне пришлось их успокаивать. Жители внутреннего моря тоже презирали щиты. Оши применяли щиты — крошечные круглые тарчи, которые они сжимали в одной из четырех верхних конечностей и парировали ими удары. Из-за этих маленьких щитов над ошами издевались все кому не лень. Потратив некоторое время на споры, я заявил:

— Решено. Когда я дам вам чертежи пик, бердышей и алебард, вы получите вместе с ними и чертежи щитов. Их будут изготавливать. И закончим на этом.

Я встал и посмотрел на них.

— Увидимся завтра ночью. Рембери, — и покинул их.

ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ. Воманус получает послание для Делии Синегорской.

Магдагская принцесса Сушинг так и бурлила жизненной энергией и была созданием полным чувственного очарования. На этот счет не возникало никаких сомнений. И сейчас она со всей очевидностью, даже чрезмерной, демонстрировала это, откинувшись на низком диване, покрытом изукрашенным зеленым шелком. Шелка чуть более светлого тона и тени полускрывали соблазнительные изгибы её белого тела. Бедняга Воманус, одетый в желто-коричневую куртку и черные сапоги, выглядел тут неуклюжим и лишним. Хотя на мне был домашний халат — того презренного зеленого цвета, — я по существу ощущал себя точно также. Надел я его из дипломатических соображений; теперь стало ясно, что это оказалось ошибкой. Небольшой званый ужин окончился, и теперь Сушинг изобретала способы избавиться от присутствия Вомануса. Я противодействовал ей с учтивостью, которой сам невольно восхищался, никак не ожидая обнаружить её у себя.

— Ах, милый Воманус, — проговорила наконец медовым голосом Сушинг. — Я хотела бы поговорить с Драком наедине.

Она могла просто сказать: «Воманус, смойся.» И поскольку она так не поступила, то делалось очевидным, что предупреждение Гликаса о значимости отношений с Вэллией таки дошло до её сознания.

Воманус бросил на меня сальный взгляд, поднялся и, произнеся на прощание изящнейший спич, удалился. Сияющие глаза Сушинг обратились на меня. Грудь, прикрытая зеленым шелком, подымалась и опускалась.

— Почему ты все время меня избегаешь, Драк? Я тебя столько раз искала — а тебя все нет и нет. Почему?

Я поразился. Эта гордая, высокомерная женщина, которую любой мужчина счел бы красавицей, по существу умоляла меня о близости. Она грациозно нагнулась ко мне, и зеленый шелк опять взволнованно колыхнулся.

— Я постоянно занят, принцесса.

— Я тебе не нравлюсь!

— Что вы!

— Ну, тогда… Если бы ты знал, как я одинока. Гликас вечно занят государственными делами. Кампания в Проконии идет неважно. — Мне пришлось сдержать крик радости. Она продолжала откинувшись теперь на спинку дивана. Обида на пренебрежение вызвала к жизни другие эмоции. — Он только и может говорить, что о пиратах из Санурказза. Все гадают, когда же этот отъявленный пират, это порождение демона, этот крамф, князь Стромбор, снова нанесет удар. В прошлый сезон он лишил меня трех торговых кораблей. Мои деньги, пропавшие для меня, теперь в его грязных руках. Этот пур Дрей, князь Стромбор… да это крозар похуже того паршивого пура Зенкирена!

Я почувствовал, как накатывает опьянение.

Я позволил себе лишь немного вина, поскольку хотел сохранить трезвый рассудок. Но… вот как, значит, говорили обо мне, о Зенкирене, и крозарах Зы те самые враги которым я поклялся противостоять! Я вдруг почувствовал себя сильным и раскрепощенным, радуясь тому как широко распространилось по Оку Мира могущество Санурказза.

— Я вам сочувствую, принцесса, — солгал я. — Но ведь вы, по-моему, тоже совершаете набеги на жителей южного берега. Разве не так?

— Конечно! Но они заслуживают этого! Они расты в очах Гродно!

Затем, поведя этими кремовыми плечами, она потянулась за кубком и сделала большой глоток. Лицо у неё сильно раскраснелось. Я вспомнил Натему и напрягся, приготовившись к тому, что могло произойти. Похоже, в гетто-«нахаловку» мне нынче ночью не попасть.

Приготовления шли неплохо, мы уже получали с ремесленных рядов длинные, прекрасно обработанные древки пик и алебард, а кузнецы ковали к ним наконечники. Точильные камни похищались, а если кого-то из охранников-рап находили с перерезанной глоткой — разве, нанимаясь, они не ожидали возможности подобного исхода?

— Мой дорогой Драк, — промолвила Сушинг, — готова поклясться, ты сейчас думаешь о чем-то другом.

Какой-нибудь от природы галантный кавалер возможно пробормотал бы, что в присутствии Сушинг ни один мужчина не в состоянии думать ни о чем, кроме как о ней; вот на этом-то пути и подстерегали драконы. И я сказал:

— Да.

— О? — вскинула брови она. На её лице промелькнуло то жестокое выражение.

— Я думал о том, как странно, что ни ты, ни твой брат, благородный Гликас, до сих пор не имеете супругов.

У неё перехватило дыхание.

— Ты… Ты бы…?

— Не я, принцесса. — Я вздохнул. — Я уже помолвлен в Вэллии.

— А!

Я полагал, что этим дело и закончится. Но она знала, что мое желание вернуться в Вэллию — она полагала, что это именно возвращение — в последнее время заметно поостыло. Причиной этого она считала себя. И теперь узнала, что это не так. Тут я допустил большую ошибку.

На следующую ночь мне удалось ускользнуть в «нахаловку». Я принес с собой чертежи щитов. Они должны были быть большими, прямоугольными, изогнутыми полуцилиндром и я настаивал на том, чтобы их делали способными защитить от стрел коротких прямых луков, которыми пользовались наемники магнатов. Если это означало, что их потребуется укрепить металлом, то металл придется украсть со стройплощадок, где из него делали маски и настенные украшения к вящей славе Гродно. И неважно сколько будут весить подобные щиты, говорил я. Я планировал использовать это оружие в качестве своего рода осадных щитов, и показал, как применять их при построении «черепахой». Мне удалось наконец достучаться до бойцов, находившихся под моим командованием.

Когда наутро я влез в окно, в моей спальне меня ждала Сушинг.

— Я ждала тебя всю ночь, Драк.

Я сохранил самообладание.

— Мне как-то не сидится на месте, Сушинг. Вот я и отправился погулять — проветриться.

— Ты лжешь! — страстно воскликнула она, вспыхнув гневом. — Лжешь! У тебя есть девчонка в городе, какая-то шлюха ради которой ты отвергаешь меня! Я убью её, убью!

— Нет, нет, принцесса! У меня нет в Магдаге никакой другой девушки.

— Ты поклянешься Гродно, что сказанное тобой — правда?

Ну, Гродно-то я поклялся бы в чем угодно, ложные божества ничего не значили. Но никакой девушки у меня и правда не было — и тут я подумал о Холли.

— Мне незачем клясться, принцесса, — резко и с язвительным презрением заявил я. — У меня нет в Магдаге никакой девушки.

— Я тебе не верю! Поклянись, раст! Поклянись!

Она занесла свою белую руку, на пальцах сверкнули зеленые камни. Я схватил её за запястье, и некоторое время мы стояли так, сцепившись и глядя друг другу в глаза. Затем она тихо застонала и осела, почти упала в мои объятья. Ее фигура вдруг лишилась всякой жесткости и напряженности. Я ощутил мягкость и тепло её тела.

— Скажи правду, Драк. У тебя нет другой?

— Нет, принцесса.

— Ну, в таком случае… разве я не прекрасна? Разве я не желанна? Разве я не красивей всех других женщин Магдага?

Что там говорила Натема и что я отвечал, когда считал Делию погибшей? С тех пор минуло несколько лет и я теперь сделался на столько же лет более зрелым.

— Ты и вправду самый прекрасный цветок Магдага, Сушинг, — сказав это, я почувствовал стыд за скрытую в моих словах злую иронию.

Громкий стук в дверь и появление вслед за этим Вомануса, торопливо убравшего гримасу досады при виде оправляющей прическу Сушинг, действенно оборвали эту сцену.

Когда Сушинг вышла, одарив меня на прощание томным взглядом, Воманус с завистью проговорил:

— Ах ты, развратный старый черт! Так значит, ты наконец-то добился своего!

— Что ты, дорогой мой Воманус. — Я посмотрел на него и счел, что он вполне выдерживал сравнение с теми, другими молодыми людьми, которые последовали за мной туда, где нашли смерть. — И разве тебе не полагается обращаться к кову с некоторой долей уважения?

Он восторженно рассмеялся.

— Несомненно. Но я просил бедного старого Тару не говорить тебе, кто я такой, и не намерен дать выяснить это и сейчас. Просто поверь мне на слово, друг мой Драк: для меня ковы бывают разными.

Я сердито глянул на него из-под опущенных век, и Воманус, хотя он и знал меня недолго, отступил. И тогда я понял: на моей страхолюдной роже опять появилось то едкое, чисто властное и повелительное выражение, которое приводит меня в такое отчаяние.

— И что, ты собираешься сказать мне, что сам домогаешься руки принцессы Делии, дорогой Воманус? Что я — твой соперник?

— Драк… Дрей! Что ты говоришь?!

Я никогда не извиняюсь. И потому просто отвернулся. А затем произнес:

— Воманус… я благодарю тебя за помощь и дружбу. Но как мне представляется, эта лимиха, Сушинг, собралась приставить ко мне шпионов. А мне необходимо исчезнуть.

— Что?!

— Есть работа, которая ждет моих рук. Я люблю принцессу Делию, как ни один мужчина никогда не любил женщину на всем Крегене, да! и на всей Земле… — тут он уставился на меня, думая, надо полагать, будто я рехнулся. — Но прежде, чем я смогу вернуться к ней и заключить её в объятья, я должен освободиться от возложенных на меня обязательств. Вэллийский корабль подал сигнал прошлой ночью — разве ты не знал? — так как он при моих словах вздрогнул и посветлел лицом. — Слушай внимательно, Воманус. Меня очень радует твоя дружба, твоя находчивость, твоя помощь… так слушай же! Я хочу, чтобы ты уехал на том корабле и по прибытии передал Делии, мол я жив, здоров и умираю от желания увидеть её. И я вернусь, как только завершу здесь некое дело. Она поймет, я знаю. Я знаю ее!

— Но, Драк… я не смею вернуться без тебя!

— Не смеешь? Когда твоя принцесса-магна ждет новостей обо мне, считая меня убитым или, возможно, страдающим? Возвращайся в Вэллию, дорогой Воманус. Передай своей принцессе хорошие новости. Скажи ей, что я вернусь, как только мне это позволят. Она поймет.

— Но что удерживает тебя здесь? Ведь наверняка же не Сушинг.

— Не Сушинг и никакая другая женщина. Я не могу тебе всего объяснить. Но ты вернешься в Вэллию и передашь это послание о моей вечной любви к Делии Синегорской.

Помимо всего прочего, я хотел заставить его находиться где-нибудь подальше когда нанесет удар моя армия восставших рабов. Мне отнюдь не хотелось увидеть как его голову насадят на пику и торжественно пронесут по портовой стене.

Он покачал своей красивой головой и так шарахнул кулаком по рукояти рапиры, что ножны надменно задрались к потолку.

— Но, Драк… вернуться без тебя?!

— Ступай! Ради Зара, ступай немедленно! Скажи Делии, что я хочу сжать её в объятьях — и непременно сделаю это… но ступай, пока ещё не поздно!

Он снова уставился на меня, так словно я наконец лишился рассудка.

Я успокоился.

— Все объяснится. К тому же, вы можете прилететь в Проконию на аэроботе. Я знаю, Вэллия не любит использовать аэроботы на внутреннем море. Там я смогу присоединиться к вам.

Он нахмурился. А затем согласился.

— Ладно, ков Драк. Я сделаю так, как ты просишь.

Мы провели последние приготовления, а затем я поремберился с Воманусом и вернулся тем же вечером к себе в комнату, собрать все необходимое. Я уже собирался вскочить на подоконник, когда ко мне постучала Сушинг. Знаю, это было слабостью с моей стороны, но я почувствовал, что не могу уйти без своего рода предупреждения. В конце концов, она ведь, как и все, поступала в соответствии со своей природой. И я подошел к двери и впустил её.

Она была великолепна.

Ее одеяние копировало наряд, в котором обычно изображают на местных варварских фресках Гифимеду, божественную подругу возлюбленного Гродно из древних легенд. Крегенская мифология весьма сложна и запутана. Некоторые мифы и легенды прекрасны, некоторые ужасают, но все они захватывающе интересны. Сказители плетут кружево своих фантазий на каждой рыночной площади и на всех излюбленных уличных углах, под сенью стурма. Самый воздух этого мира наполнен благовонным дыханием романтики и чудес. И вот теперь Сушинг изящно стояла передо мной, одетая словно ожившая возлюбленная из какой-то такой древней легенды.

Ее волосы уложены в прическу и горели от драгоценностей. Толстая коса свободно свисала и обвивала её округлое плечо. Тело её прикрывали нити и ожерелья из изумрудов. На фоне её белой кожи сияло целое состояние. Глаза её блестели и сверкали от притираний. Изукрашенная, как языческая богиня, выглядевшая более обнаженной, чем если бы ничем не прикрывала своей наготы, она подплыла ко мне, позванивая золотыми колокольчиками на лодыжках. Дыхание застряло у меня в горле.

— Драк, мой принц… Неужели я не могу снискать твоего расположения?

Это был избитый вопрос, столь же древний, как мужчина и женщина.

— Ты безмерно прекрасна, Сушинг.

Она устремилась ко мне. В голове у меня смешались в дикую амальгаму образы Холли, Натемы и Майфуй — а затем, заслоняя их всех, очищая мое сознание и бросая меня в жар, пришло живое воспоминание о моей Делии Синегорской, так легко и грациозно ступавшей по камням, одетой в великолепные белые меха линги, идеально сложенной, с глазами, сияющими глядя на меня, во всех отношениях настолько более прекрасной… настолько… Здесь мне не хватает слов. Я оттолкнул от себя Сушинг так, что та пошатнулась.

Она упала на колени. И тут она ещё больше изумила меня. В одной руке она незаметно сжимала смятый серый лоскут. И теперь, двигаясь с неистовством казавшимся мне завораживающим и пугающим, она сорвала с себя ожерелья, так, что нити рвались и камни буйно разлетались по всей комнате. Она стояла передо мной совершенно обнаженная, распустив волосы, вытряхнув из них драгоценные шпильки. А затем… затем она обмотала бедра серой тканью и, продев её между ног, опустилась передо мной на колени облаченная в серую набедренную повязку рабыни!

Я не хотел к ней прикасаться.

Но мне не хотелось и чтобы она пресмыкалась у моих ног, одетая подобно рабыне, требуя от меня того, чего, как она знала, ей от меня не дождаться.

— Встань, Сушинг! — резко крикнул я. Она вздрогнула и отшатнулась, её обнаженные плечи затряслись. — Ты выглядишь нелепо!

Тут конечно, сцене пришел конец.

Она медленно поднялась, глубоко вздохнула и сглотнула, беря себя в руки. Ей это удалось. Спокойная, ледяная, смертельно опасная, она стояла передо мной, по-прежнему нагая не считая серой набедренной повязки.

— Я предложила тебе все, ков Драк из Дельфонда. Ты в своем безрассудстве счел нужным мне отказать. Теперь… — её глаза пылали в пламени светильников, как расплавленный металл. Теперь, когда все её притворство слетело, она была невероятно прекрасной и зловещей. На Крегене существует выражение, означающее примерно то же, что на Земле «мой милый», со всеми присущими ему дополнительными оттенками значения: ироничным, зловещим, угрожающим и смертоносным. И она теперь употребила их все, когда повернулась точно лимиха и плавно скользнула к двери.

— Ты пожалеешь об этом, ма фарил Драк. О, как ты пожалеешь!

Я понял, что у меня не больше пригоршни муров для исчезновения.

Воины в кольчугах, которых она уже свистала, не могли знать о только и ждущем меня оседланном сектриксе, так что некоторый шанс у меня был, хотя и небольшой. Выбегая из потайного двора, через который шлепал в свой закуток заспанный раб, я услышал подымающийся у меня за спиной шум погони.

Мне все-таки повезло, и я оторвался от них. Я помчался во весь опор к «нахаловку». Жребий был брошен, и на душе у меня сильно полегчало. Сушинг больше не влияла на мои расчеты и не могла разрушить ничего, чего я пытался совершить. Так я думал, снова входя в гетто.

Первой, кого я встретил, нырнув в знакомую лачугу, оказалась Холли.

Она встала, когда я вошел, и её тонкая фигурка, освещенная колеблющимся пламенем свечи, внезапно вызвала у меня мгновенную вспышку бесполезного гнева. Она улыбнулась. После той первой встречи мы почти не виделись друг с другом. Теперь она робко подошла ко мне — но за её робостью, как я знал, скрывалась редкая твердость характера и решимость.

— Ты избегал меня, Писец!

Неуместность этой фразы накануне восстания крайне поразила меня. Я разинул рот.

— Писец! Что…

— Холли, милая Холли. Я должен делать свое дело. Мне надо разрабатывать планы…

— О, это такие пустяки! Неужели ты не видишь… — она оборвала себя. Прямой подход был в общем-то не в её стиле.

Тут, слава Зару, вошли Генал, Пугнарсес и Болан. Они пребывали в скверном настроении. Надсмотрщики высекли хорошего кузнеца, вменив ему в вину то, что упал выпуск железных гвоздей. Причина была очевидна: он ковал нам наконечники для пик.

— Мы должны распределить нагрузку, — сказал я. — В конце концов, на строительстве хватает рабов, и выковать нужное количество довольно легко…

— Но это хороший кузнец!

— Тем более. Лишняя причина использовать его поосторожнее, Пугнарсес! — резко оборвал я. Пугнарсес бросил на меня злой взгляд, но я заставил его опустить глаза. — Мы — отряд братьев, Пугнарсес. Мы должны сражаться вместе — или вместе отправиться на галеры!

— На галеры мы никогда не отправимся! — вспыхнул Генал.

— Вот и прекрасно. А теперь — слушайте. Сейчас мы переходим к исключительно важному оружию в нашем арсенале.

Я привлек их внимание. Даже Холли стояла, прижав руки к груди, и слушала.

Тогда я рассказал им, какой эффект может произвести сплошной град стрел.

— У нас есть несколько стрелков, — возразил Пугнарсес, — но мало кто разбирается в луках. Сделать-то мы их можем довольно легко, да и стрелы тоже.

— Конечно, маленькие прямые луки, — отозвался я и рассмеялся. Вы, слушающие эти записи, знаете, что смеюсь я редко.

Было бы не совсем верным сказать, что большой английский тисовый лук это крестьянское оружие. Из тиса делали только один из пяти этих знаменитых больших луков, остальные же — по большей части из ясеня, вяза или лещины. Тисовые луки давали только самым опытным и лучшим стрелкам. Я желал бы иметь в своем распоряжении бойцов умеющих стрелять из таких вот луков. Располагая такой смертоносной меткостью пробивающих доспехи стрел, мы могли бы косить магнатов толпами. А так мне приходилось довольствоваться тем, чего могла произвести рабовладельческая экономика.

— На обучение стрелка потребуются долгие годы. Чтобы добиться той инстинктивной меткости и сверхъестественной быстроты, надо начать натягивать тетиву до уха чуть ли не раньше, чем научишься ходить. Забудьте о луках, друзья, если среди вас нет уроженцев Лаха.

— У нас есть несколько таких — некоторые рыжие, но большинство иной масти.

— Хорошо, Болан. Для них мы сделаем луки. Но основным стрелковым силам мы дадим арбалеты.

Мои дикие кланнеры, применявшие изогнутые составные луки, питали некоторое уважение и к мощным арбалетам граждан Зеникки. Однако я решил, что не стану пока делать в точности такие же здесь, в «нахаловке» рабов. Я много раз держал эти арбалеты в руках и прекрасно знал их сильные и слабые стороны.

— Арбалеты? — удивленно переспросил Болан.

— Арбалеты, — твердо и решительно повторил я. — Мы сделаем арбалеты и с ними разобьем магнатов Магдага в пух и прах!

ГЛАВА ШЕСТНАДЦАТАЯ. О пиках и арбалетах.

Конечно, одним только изготовлением арбалетов и стрел к ним, равно как и любого другого оружия, мы не могли добиться победы.

Требовалось обучить людей, которые будут им пользоваться.

Я настойчиво добивался, чтобы обучение велось как можно эффективнее, было проникнуто духом соревнования и стремления к успеху, хотя и не прибегал, например, к тем наградам за неумелость, на которые не скупился в ходе обучения артиллерийских расчетов на борту семидесятичетырехпушечников и фрегатов на других морях, в четырехстах световых годах от Крегена. Нам придется стрелять залпами. Значит, следовало добиваться достаточной меткости от каждого из стрелков — только тогда мы могли обрушить на атакующую кавалерию магнатов смертоносный косящий арбалетных стрел.

Массовое изготовление арбалетов началось, как только первый спроектированный мной арбалет прошел все стадии разработки. Тут мне сильно помогли ремесленники из числа рабочих и невольников, без содействия которых все это предприятие оказалось бы невозможным. Наконец арбалет успешно прошел испытания и получил «добро». Мы начали с простого арбалета, натягиваемого вручную. Как только отобранные мной для обучения ухватили основные принципы и смогли утыкивать стрелами установленные среди переулков «нахаловки» мишени, мы сделали скачок и перешли к арбалетам, взводимым при помощи ворота. Будучи моряком, я сумел произвести некоторые простые расчеты, необходимые для получения удовлетворительного коэффициента прогрессии. Самым, большим новшеством, изобретением которого я довольно-таки гордился, стало нечто названное мной секстетом.

Одна из главных проблем в применении арбалета — это долгая перезарядка. Я уже говорил, что из луков не «открывают огонь». К арбалетам это тоже относится. Арбалет вообще во всех отношениях уступает большому луку в опытных руках. По крайней мере так считается. Мне требовалось организовать своих арбалетчиков так, чтобы свести к нулю как можно больше недостатков этого оружия. Прежде всего, нам предстояло сражаться из-за баррикад. Мне это представлялось существенным. И потому я взял группу из шести человек и поставил их клином. На острие находился стрелок, который действительно выпускал стрелы в неприятеля. За ним стоял во весь рост или на коленях тот, кого я назвал вручающим. Он принимал у стрелка разряженный арбалет и передавал ему заряженный. Позади вручающего располагались двое заряжающих. Они брали взведенные арбалеты и заряжали их стрелами, попеременно передавая оружие вручающему. И, наконец, позади всех помещались взводящие, чья задача заключалась в том, чтобы зацеплять ворот и бешено крутить ручку пока не взведут их, а после передавать заряжающим.

Таким образом, шесть молодцов будут пускать в ход шесть арбалетов — а конечным итогом их трудов будет выпуск единственной стрелы. Большая разница между такой организацией и системой при которой стреляют все шестеро разом, заключалась в возрастании темпа перезарядки. Естественно, в качестве стрелков я поставил самых метких и ловких. При этом когда надо, например, в последний момент атаки, все шестеро могли подняться и дать подобие сокрушительного бортового залпа.

Я говорю молодцов, а среди, вручающих, заряжающих и взводящих было немало женщин, девушек и подростков. Холли со свойственным ей настойчивым упрямством настояла на обучении её всем видам работы с арбалетом, и стала превосходным стрелком.

Что же касается не стрелкового оружия, то как я считал нельзя ожидать, что даже сплошная фаланга пикинеров сможет выдержать и отбить атаку магнатов. Но коль скоро рабочие и невольники прониклись пониманием трудностей, то настояли на обучении их приемам такого боя, словно им предстояло встретиться с магнатами в чистом поле. И соответственно, на пустырях и площадях в глубине «нахаловки», куда магнаты и зверье-стражники рискнули бы сунуться только с подавляющим превосходством в кольчужных силах, да и то лишь ради преследования беглых рабов, мы шагали в ногу, маршировали, поднимали пики и поражали ими цели. В передних рядах наличествовали по швейцарского образцу алебардщики. Когда я в первый раз увидел этот марширующий ровным шагом через площадь лес восемнадцатифутовых пик,[53] меня охватила смесь гордости, отчаяния и такой переполняющей мне душу симпатии, что ком встал в горле.

Эти люди, с таким усердием топающие в пыли, с пересохшими глотками и запекшимися губами, были рабочими и невольниками, забитыми людьми, сечеными крамфами, презираемыми и высмеиваемыми надушенными магнатами Магдага. И вот они маршируют сообща рядами и колоннами, братья по оружию, плечом к плечу, дисциплинированные, преданные делу свободы, которое зависело от их дисциплинированности. Но коль скоро они обретут свободу — что тогда станет с их дисциплиной, выработанной таким тяжким трудом и столь гордо выставляемой сейчас напоказ?

Это уже проблема революции, а не восстания. Она должна встать позже.

И она встанет — я поклялся себе в этом — совершенно независимо от тех обязательств, которые, как мне думалось, возложены на меня Звездными Владыками.

Мы ковали оружие, там среди удушливых миазмов и вонючей грязи нашего гетто. Мы муштровали и обучали бойцов. Сооружали баррикады и учились обрушивать с них на мишени град арбалетных стрел. Изобретали всевозможные приспособления и ловушки, вроде веревочных петель, висящих между домами, или балок, которые выталкивались в дверном проеме на уровне поджилок — ибо как я считал, нам придется навлечь на себя гнев магнатов и встретить их в тесных закоулках «нахаловки».

Я с удивлением обнаружил, что остался в этом вопросе в одиночестве.

— Скоро Генодрас исчезнет, — заявил Генал. В его глазах горел нехороший огонек, говоривший о чересчур сильном желании драться. Проклятый Зим на какое-то время не даст нам видеть истинный свет небес.

Мне пришлось снести все это без звука.

— Во время Великой Смерти магнаты собираются в этих огромных храмах и ждут Великого Рождения. Мы, те, кто строили эти храмы, вынуждены ютиться здесь, в сараях и хибарах. Нас просто не пускают в храмы — именно тогда, когда в них происходит то, ради чего мы их возводили!

— Да! — зарычали другие слушатели — грубые, бородатые люди с мозолистыми от трудов руками.

— Вот тогда-то мы и нанесем удар! — провозгласил Генал. — Нас не допускают к великим ритуалам Гродно! Мы не видим, как приносят жертвы, дабы на небе вновь появился Генодрас, всемогущее зеленое солнце. Нам никогда не разрешают увидеть собственными глазами священные церемонии! Вот именно тогда, братья мои, тогда, когда они будут в храмах, и придет время восстать и обрушить на них наш праведный гнев, и поразить наших притеснителей!

Генал явно проводил немало времени с Пророком. Он перенял у него не только манеру говорить, но даже интонации.

План был хорош, в том смысле, что мы в таком случае могли прокатиться по Магдагу волной железа, стали и бронзы, и никакие магнаты не встанут у нас на пути. Я был уверен, что, воодушевленные нашими недавно приобретенными воинскими умениями, мы сумеем разделаться со стражниками-наемниками. После этого дело сведется к перебеганию от одного огромного и таинственного храма к другому, вытаскиванию поглощенных ритуалами магнатов и избиению их по частям. Я, в принципе, не возражал против такого оптового истребления магдагских магнатов. Вам следует помнить, что тогда я был не только очень молод, но и основательно проникся заповедями Зара, который ненавидел и презирал все связанное с культом Гродно. Как я считал, мой святой долг перед крозарами Зы, призывает меня уничтожить всех зеленых на внутреннем море, ничуть не меньше чем более туманные требования Звездных Владык.

Если у вас сложилось впечатление, что со мной легко ужиться, то, смею вас заверить, это впечатление ложное. Я точно знаю, что со мной исключительно трудно поладить. Мне об этом говорили. Бедные Холли и Генал уже ощутили это на собственной шкуре, а Майфуй проявляла чудеса понимания и нетребовательности. У моих кланнеров, и, прежде всего, Хэпа Лодера, были иные причины терпеть мой дурной нрав. Порой я ощущал нечто подобное ледяному ужасу, когда представлял себе, каково придется моей Делии, моей нежной неистовой Делии Синегорской, когда мы наконец соединимся и остановимся на какой-то разновидности супружеской жизни в далекой Вэллии.

Что же до массового убийства магнатов, то, думая об этом, я с новой силой ощущал, как надо мной распростер свои темные крылья рок. Мне пришлось отмахнуться от этого ощущения. Разве я не испытывал ненависти ко всему зеленому на внутреннем море, к Магдагу и его рабовладельцам? И я поддержал план. Он действительно был хорош. Мы застигнем магнатов, как говорится, со спущенными штанами.

— Это означает, что нам придется ждать ещё дольше, — указала Холли.

— Да, — Генал посмотрел на нее. Как я уже неоднократно замечал ранее, всякий раз, когда Генал более чем мимолетно касался взглядом Холли — как бывало почти всегда — то становился сам не свой. И сейчас он горячо произнес: — Нам придется лишь ещё немного пострадать под плетьми. И ещё немного дольше нам будет полосовать спины «старый змей». Но ожидание этого стоит любой боли! Потому что после мы зажмем этих покинутых Гродно магнатов, раздавим их, разорвем их на части храм за храмом, сметая те как рашун самого Гродно!

Холли посмотрела на меня. Пугнарсес посмотрел на Холли, а потом перевел пылающий взгляд на меня. То же самое сделал и Генал.

— Ну, Писец?

— План хорош, — признал я. — Будем ждать.

Помимо всего прочего, у меня появлялось ещё несколько дней для обучения моего маленького ядра руководящих кадров и показа им в чем собственно состоят боевые действия. Я с некоторым сожалением думал о замышляемых мной ранее баррикадах. Но, подобно жителям Сегестеса, я всегда предпочитал атаковать — за исключением тех ситуаций, когда мог получить преимущество ведя оборонительный бой.

Генал, упомянул рашун — внезапный и коварный штормовой ветер, который случается на внутреннем море, и это по какой-то причине напомнило мне о Нате и Золте, моих старых товарищах по веслу. Возможно, именно сейчас они сражаются с рашуном на вздымающейся палубе свифтера. Я начинал задыхаться в этой магдагской «нахаловке». Как страстно я желал снова оказаться на юте свифтера — того огромного свифтера, командование которым я так не принял!

И тут я увидел сплошную фалангу моих друзей невольников и рабочих той самой магдагской «нахаловки». Фаланга маршировала ровным шагом через площадь, все пики скошены под одним углом. Бойцы шагали в тесном строю, сплоченно, но все же с неким ритмом, чуть ли не в лад, и этот мерный звук шага вернул меня к действительности. Болан рявкнул команду, и фаланга немедленно ощетинилась, как дикобраз — быстро и четко, как мы её учили. Коль скоро человек понял философию пики, коль скоро он сжимает в руках толстое древко, окованное и увенчанное железом, и стоит плечом к плечу с товарищами — он скоро поймет, зачем он стоит в этом сомкнутом строю фаланги.

Лысый череп Болана ярко блестел в свете двух солнц. Кое-кто из бойцов смастерил себе кожаные шапки, большинство же маршировали с непокрытыми головами. Их лохматые гривы, чередующиеся с кожаными шапками, вызывали у меня беспокойство. Кожа… Как я уже говорил, самая высококачественная кожа — санурказзская. Магдагцы, конечно, не могли соперничать с ними, но зато умели покрывать кожу великолепными узорами и тиснением, что делало её красивой и ценной. Если бы не вечная вражда поклонников красного и зеленого божества, тут могла бы возникнуть весьма прибыльная двусторонняя торговля.

На площади появилась Шимифь, та самая девушка-фрисла. Сейчас она праздно стояла, наблюдая за парадом фаланги. Она, как я знал, приноровилась весьма быстро заряжать и вручать арбалет, а теперь упорно училась стрельбе и обещала стать первоклассным стрелком. В военных делах, наверно, проще всего с командной иерархией и порядком дело обстоит в повстанческих армиях, где бойцы готовы драться всем, что попадется под руку. Но я все же ввел воинские звания, поскольку в горячке боя приказы должны передаваться быстро и выполняться мгновенно. Прошу заметить, даже тогда я по моему предпочел бы сидеть на залитой светом террасе рядом с Делией, жевать палины и смеяться на свежем воздухе.

Но на меня было возложено обязательство.

Непокрытые шевелюры и Шимифь смешались у меня в голове. Я снова увидел себя на илистых, залитых кровью со скотобойни берегах реки, где на жаре лежали груды твердых и неподатливых черепов вусков. Золта дразнил Ната «старым вусковым черепом». Да.

— Шимифь! — подозвал я.

Она нетерпеливо подбежала ко мне, сверкая глазами-щелками. Ее мех был аккуратно расчесан и золотился.

— Чего желает мой джикай?

Когда я растолковал ей, она удивилась и разочаровалась, но поручение мое помчалась выполнять достаточно охотно. Кое-кто клятвенно утверждал будто девственница-фрисла больше смыслит в искусстве любви нежели какая-нибудь служительница лахвийского храма. Так это или нет, я не знал во всяком случае тогда, — а потому выкинул эту мысль из головы. Когда Шимифь вернулась, Болан уже распустил фалангу и вместе с Холли, Геналом, Пугнарсесом и несколькими другими вожаками окружали меня и обсуждали наши планы. Шимифь подошла ко мне и протянула череп вуска.

Взрыв хохота был, как вы легко можете себе представить, потехой в штилевом центре закручивающегося циклона трагических событий. Вусковые черепа! Какое они имели отношение к славной революции?!

И я показал этим невольникам и рабочим Магдага какое именно отношение имел к нам череп вуска.

Я поднял его высоко над головой. Затем, убедившись, что Шимифь тщательно вымыла его в реке и как следует выскребла, я надел его на голову. Надо сказать, на мой череп легла преизрядная тяжесть. Зато глазницы давали хороший обзор, а разделяющая их кость выступала словно носовина шлема.

— Магнаты называют нас вусками! — крикнул я. — Они обзывают нас дураками, паршивыми крамфами, калсаниями — и вусками — глупыми, упрямыми вусками! Отлично! У вуска толстый череп, друзья мои. Просто устрашающей толщины, как всем известно, так как об этом свидетельствуют кучи этих черепов у реки и сломанные жернова костемолок. Так! Мы с гордостью принимаем всю упрямую твердолобость вусков! — Я стукнул плашмя мечом по черепу. — Мы — вусковы черепа, друзья мои! Или — вускошлемы! Твердолобые вуски вломятся в зеленые храмы Магдага и уничтожат магнатов, всех до последнего!

Речь мою приняли на ура. Пока одни ещё обсуждали другие сразу помчались к реке за собственными вусковыми шлемами. После того удара я достаточно долго чувствовал в голове сильный звон. Под эти вусковые шлемы понадобится хорошая подкладка из травы тряпок и мха.

Тем временем мы поставили череп вуска на камень и принялись поочередно молотить по нему разным оружием. Даже я, хоть и предполагал, что природа позаботится о таком упрямом и глупом создании, как вуск, подивился неподатливости этих черепов. Я вспомнил, как мы выпустили на свободу вусков в мраморных карьерах Зеникки — это были сегестянские вуски, покрупнее этих с внутреннего моря. Черепа, которые мы принесли с берега, подходили к голове человека, словно сработанные на заказ. К тому же из черепа выступали два загнутых кверху рога, приобретших теперь, когда их не покрывало ни мясо, ни кожа, довольно надменный вид.

Холли сжала мне руку.

— Ах, Писец, какой ты умный! Это спасет жизнь многим беднягам…

Генал и Пугнарсес посмотрели на нас.

— Нас притесняют, Холли, — сказал я, — нас считают глупыми животными вроде вусков. Поэтому мы будем носить эти старые черепа как почетный знак. Мы — Вускошлемы! Победу приносят низшие.

Поблизости стоял Пророк, и я никак не мог удержаться от высокопарного слога, хотя после и чувствовал себя нелепо. Однако люди откликнулись как положено, и работа закипела.

На большую часть арбалетов установили дуги из рога и дерева, и лишь на некоторые — из стали. Сейчас количество было важнее качества. Арбалеты со стальными дугами я свел в отдельный корпус и позаботился, чтобы они достались самым лучшим стрелкам. Наши шлемы-черепа мы выкрасили в желтый цвет, похитив краску у художников, расписывающих огромные фризы. В качестве знаков различия я раздал цветные лоскуты. Мы тренировались. И постепенно превращались в армию.

И все это время невольники и рабочие продолжали свои труды на строительстве огромных храмов. Сейчас все усилия сосредоточились лишь на завершении одного, уже почти возведенного храма; как я понял, к моменту наступления Великой Смерти должен был быть готов по крайней мере один новый храм. Конечно, на завершение одного храма требовался не один сезон, и храм этот входил в комплекс массивных сооружений, способный проглотить египетские пирамиды одним глотком.

Я обсуждал с вожаками групп вопрос о проникновении к нам шпионов магнатов и получил обнадеживающие заверения. Мы могли спокойно продолжать наше дело в лабиринтах «нахаловки». Дозоры предупредили бы нас о нападении магнатов. Рабы накопили солидный опыт в распознании шпионов. Человек, по голой спине которого никогда не проходились «старым змеем», не может успешно строить из себя невольника. Так во всяком случае говорили эти вожаки. Я такой сильной уверенности не испытывал, но в этом деле приходилось полагаться на тех, кто получал сведения из первых рук.

Я осознавал, что, несмотря на готовность подвергаться муштре, рабов тяготила вынужденная дисциплина. Восстание представлялось им беганьем как безумные по улицам схватив мечи и факелы. Ясно, что по мере приближения времени Великой Смерти мне становилось все труднее держать их в узде. Генала и Пугнарсеса явно тоже что-то тяготило. Последнее время они сблизились, и меня это радовало. Правда, их частые и длительные горячие увлеченные обсуждения прекращались сразу же, как только я подходил к ним. Однако, повторяю, я был рад, что они стали большими друзьями, чем казались былые дни.

Болан, который теперь носил на своей лысой голове массивный выкрашенный в желтый цвет вусков череп, был надежной опорой. Он превращал пикинеров в такое войско, которое, по моему мнению, таки имело шанс устоять против кавалерии магнатов. Всего лишь один шанс, прежде чем этих пикинеров изрубят на куски, но никаких иных шансов у нас не будет.

Хотя я считал нежелательным использовать в символике нашей армии рабов красный и зеленый цвета — наши знаки были голубыми, желтыми, черными и белыми — аспект религиозной войны отходил на второй план. Тогда я этого ещё ясно не разглядел. Да простит меня Зар — я действительно считал себя необыкновенно хитрым, поскольку сумел натравить гроднимов-рабочих на гроднимов-хозяев. А так как большинство рабов веровали в Зара, то я даже лелеял по этому поводу некие дальнейшие смутные и неясные планы, в которых, не мог признаться даже самому себе. Я совершенно проглядел тот факт, что это восстание приобрело характер классовой борьбы. Я же был на стороне Санурказза, Зара и крозаров Зы. В этом, я потерпел неудачу. Мне следовало быть более дальновидным…

Однажды ночью, возвращаясь после тренировок секстетов, которые успешно освоили стальные арбалеты, я остановился на пороге лачуги и заглянул внутрь. Генал сжимал Холли в объятиях, спуская с плеч шуш-чиф и ища губами мягкое тело. Я не знал, с какой стати она одела в такое время шуш-чиф, но он явно воспламенил Генала. Холли охала.

— Нет, нет, Генал! Оставь меня! Пожалуйста…

— Но я люблю тебя, Холли! Ты же знаешь это… Ты всегда это знала. Я все сделаю ради тебя, все что угодно!

— Ты порвешь мне шуш-чиф!

Голос Генала сломался и сорвался в страстное рыдание:

— Это все из-за Пугнарсеса…

— Нет… нет! Как ты можешь так говорить! Я не люблю ни его, ни тебя!

Я устроил снаружи шум, пошаркал ногами и уронил меч — воин делает это только тогда, когда попал в беду, или задумал хитрость, или убит — а затем вошел. Все мы вели себя так, будто ничего не случилось. Уверен, они не знали, что я был свидетелем этой жалкой сценки.

Если бы я обратил побольше внимания…. Но я считал, что этот роман Холли — не мое дело. И Холли и Генал — взрослые люди и должны уметь справляться со своими любовными проблемами, как подобает взрослым. Наверно я слишком уж сосредоточился на всяких пустяках вроде стальных арбалетов, вместо того чтобы присматриваться к мотивам тех, кто окружал меня — к тем от кого будет зависеть успех революции.

Все мы находились в состоянии растущего нетерпеливого предвкушения, ибо зеленое солнце Генодрас, с каждым днем опускалось все ниже, приближаясь к красному солнцу Зиму, и время Великой Смерти уже почти настало.

Каждый день сближал светила, и это сближение становилось почти видимым.

В тот миг, когда Генодрас исчезнет из поля зрения и скроется позади Зима, и придет время нашего восстания. Для охваченных мятежным пылом рабочих уже не играло роли, что они тоже считались приверженцами Гродно. Для них этот день положит конец долгим сезонам гнета, кнут и цепь должны быть изгнаны будут, и никакое суеверие этого не предотвратит.

В ночь, которая, как все мы знали, будет последней, ко мне подошла Холли. Она облачилась в свой шуш-чиф, умастила тело и волосы и выглядела очень даже восхитительно. Подойдя она рассмеялась со своей обычной лукавой скромностью, и её невинное личико раскраснелось.

— Ну и ну, Холли, — брякнул я, не подумав. — Ты выглядишь просто очаровательно!

— И это все, Писец? Всего лишь… «очаровательно»!

Хибара была освещена неровным, трепещущим светом свечи, и воняло здесь похоже не так сильно. Генал и Пугнарсес куда-то ушли. Я знал, что в последнюю минуту мы попытались создать линию тайной связи с рабами портового района где, как только начнется первая атака, тюрьмы сразу обеспечат нас бойцами, сильными и стойкими.

Я испытывал беспокойство, но предпочитал не выказывать его при Холли.

У двери кто-то шаркнул, но Холли не услышала. Она повернулась ко мне, надулась, вынуждая себя сообщить мне нечто бывшее для нее, в силу её природы, чрезвычайно важным, но чрезвычайно трудным. Я, словно случайно, отодвинулся подальше. Мне совершенно не хотелось, чтобы Генал или Пугнарсес — или Болан, если уж на то пошло — оказался в том положении подслушивающего, в котором я сам оказался несколько дней назад.

— Ах, Писец… ну почему ты так слеп?

Она двигалась осторожно, как птичка, но эти движения заставили меня снова отступить, удаляясь от постели, где я прятал под соломой кольчугу и длинный меч, но положенный так, чтобы его можно было мгновенно выхватить.

— Скоро придет время, Холли, — указал я.

— Да, время для войны, Писец. Но неужели война целиком занимает тебя?

— Да уж хотел бы надеяться, что нет! — хмыкнул я.

Я посмотрел на нее, на её яркие глаза, мягкую и гибкую фигурку под шуш-чифом… и те, кто вошли, чуть не захватили меня врасплох. Одежду их составляли серые набедренные повязки рабов, но их свирепые рожи магнатов украшали вислые монгольские усы, а в руках они сжимали мечи. Лица эти четверо обмотали серыми тряпками, так что виднелись только глаза да те же усы.

Я рванулся к мечу. Меня не остановила со стуком воткнувшаяся куда-то стрела. Я резко развернулся с мечом в руке — и застыл.

— Вот так-то лучше, крамф, — презрительно фыркнул магнат.

Натянутый лук, стрела в тетиве, наконечник с зазубринами — это все не остановило бы меня, ибо крозары превратили отбивание мечом летящих стрел в своего рода ритуальную забаву. Нет — стрела была нацелена прямо в сердце Холли, которая прижималась к стене, зажав рот руками, с расширившимися глазами, задыхаясь от ужаса.

Я бросил меч и пинком загнал его под солому. И тогда они взяли меня без борьбы, потому что все это время безжалостная стрела по прежнему целила в сердце Холли.

ГЛАВА СЕМНАДЦАТАЯ. «Крозар! Ты… князь Стромбор!».

За свою долгую жизнь я побывал в разных тюрьмах, хотя и ни в одной не задержался на длительный срок. Тюрьма под магдагским храмом на-Приагс была не хуже большинства и намного лучше некоторых.

Меня раздели донага и распялили у влажной стены, заковав лодыжки и запястья в ржавые железные браслеты, от которых к железному же обручу на талии тянулись раздражающе болтающиеся цепи. Вот так я и ждал в полутьме частично освещенной струящимся сквозь железную решетку красноватым сиянием.

Всякие мысли о восстании начисто вылетели у меня из головы. И не потому, что я отчаялся. Когда меня уводили из хибары, я видел перед ней сваленные в кучу тела моих командиров групп, убитых, зверски убитых. И видел, как с воплем убегал вглубь «нахаловки» Болан. Его лысая голова сверкала в сиянии четвертой луны, Завуалированной, а из левого плеча у него торчала стрела. Когда зеленое солнце появится снова, любой бунт наверняка будет подавлен.

Тюремщики вытащили меня на допрос. Это были люди, поскольку во время Великой Смерти и Великого Рождения в храмы Магдага не допускали никаких наемников полулюдей-полузверей. Магнаты второго класса, они принадлежали к той же породе, что и Венгард, который с такой злобой приказал пощекотать меня «старым змеем».

Стены и потолок комнаты, куда меня привели — вернее, пригнали пинками и затрещинами — были сделаны из неотесанного камня. Угол перегораживал стурмовый стол. За ним сидел начальник стражи, весь с головы до ног в кольчуге и с мечом на боку. Разговаривая со мной, он то и дело оглаживал эти безобразные вислые магдагские усы.

— Ты расскажешь нам обо всех последних планах мятежников, раст. А не то умрешь неприятной смертью.

Полагаю, он увидел, что меня этим не возьмешь; поскольку не хуже чем я знал, что после такого меня сразу же убьют. Тут, как вы услышите, я ошибался.

— Мы знаем твои замыслы — ты, кого рабы называют Писцом. У нас есть образчики вашего жалкого оружия, сделанного рабами. Но нам нужны кое-какие уточнения.

У них хватило неосторожности оставить меня с целой бухтой цепи между лодыжек. Те цепи, что соединяли мне запястья, конечно же послужат неплохим оружием. Не потрудившись пнуть стоявших рядом со мной охранников, я перемахнул прямо через стол, обвил цепь вокруг горла начальника стражи и потянул, заставляя того выгнуться назад.

— Я оставлю тебе достаточно воздуха, чтобы скомандовать этим крамфам, — ядовито прошипел я ему на ухо. Он визгливо прокулдыкал своим громилам приказ отойти. Пат.

Тут дверь распахнулась, и вошел Гликас.

Его резкий властный голос уже с порога разносился по помещению:

— Пошлите за заключенным, Писцом. Этого раба окружает какая-то тайна, которую я…

И тут он увидел меня. С шипением втянул в себя воздух. Его длинный меч молниеносно вылетел из ножен.

— Я зарублю тебя, раб, задушишь ли ты этого злосчастного начальника стражи или нет, — он засмеялся шелковистым змеиным смехом. — Наверно, я в любом случае прикажу его удавить — за то, что он позволил тебе совершить такую наглость, — и ожег взглядом парализованных тюремщиков: — Схватить его!

Смерть этого магдагского магната второго класса никому не пошла бы на пользу. Я отпустил его — разумеется, не без сожаления.

Мои шатеновые волосы сильно отросли, бороду и усы я не стриг, и они разлохматились. Я стоял перед столом, грязный, замызганный и потный. Гликас по-прежнему направлял свой меч на меня.

— Я и есть Писец, — сказал я.

— Твои друзья много рассказали о тебе. Но они мало чего о тебе знают, раб. Ты расскажешь мне все, что я хочу знать.

— Например, откуда я взялся? Куда исчезал? Или может, что ты, Гликас подлая зеленая рислака?

Он разинул рот. На какой-то миг самообладание покинуло его. Трясясь от гнева, он налетел на меня, по прежнему направив мне в грудь меч, и схватил за поросший грязной бородой подбородок, повернув лицом к свету фонаря. И снова с шипением выпустил воздух, рука, сжимавшая мне подбородок, дрогнула.

— Драк, ков Дельфонда!

— А теперь ты, наверно, освободишь меня от этих позорных цепей, позволишь принять ванну и умаститься, а потом принесешь извинения и объяснения…

— Молчать! — зарычал Гликас. Он отступил, по-прежнему не опуская меча. Уж он-то не пойдет на риск оказаться в том же положении, что и начальник стражи. — Хватит. Для меня довольно и того, что ты — Писец, изменник-раб, которого разыскивают. А то, что ты сделал с моей сестрой, касается только нас, а не Магдага.

— Я ничего не сделал с принцессой Сушинг, — сказал я прежде, чем он успел меня ударить. — В том-то её и беда.

Тут-то он меня и ударил.

Мне предназначалось быть использованным в ритуалах, обеспечивающих возвращение зеленого солнца, Генодраса, и возрождение Гродно.

Меня терзали самые противоречивые чувства. Думаю, вы не поймете если я скажу, что на какой-то странный и болезненный лад меня радовало случившееся. С самого начала, на протяжении всего этого третьего периода моего пребывания на Крегене, я не был собой. Я все время ощущал незримое принуждение, исходящее от Звездных Владык — а возможно, как я тогда думал, и от Савантов — и это заставляло меня совершать действия и поступки, не вполне отвечающие моей природе. Меня угнетало это удушливое ощущение роковой предопределенности. Странные и таинственные силы вырвали меня с родной Земли, и я откликнулся на это с энтузиазмом и радостью. Но тяжелые предчувствия, которые я не мог стряхнуть, омрачили мои мысли и действия. А здесь, в этом гигантском магдагском храме на-Приагс, Звездные Владыки явно покинули меня. Похоже, они сочли, что их планы на мой счет не оправдались, и я для них бесполезен.

И я вдруг почувствовал себя свободным. Мне стало легко. Я снова мог стать прежним обыкновенным Дреем Прескотом и встретить грозящий мне рок со всей своей обычной грубой смелостью, которую мог призвать.

Чтобы умилостивить сверхъестественные силы и обеспечить возвращение Генодраса, на ритуальных играх Магдага использовали самых высокопоставленных пленников. Нас запихали в железные клетки, выходящие в зал храма на-Приагс, с тем расчетом дабы мы видели, что нас ждет, и содрогались при виде своей судьбы. Вцепившись в прутья клетки, я смотрел на разворачивающуюся передо мной фантастическую сцену. Огонь светильников и факелов мерцал и вспыхивал, озаряя массивные стены с вереницами картин и рельефов, прославляющих мощь Магдага фресок, скульптуры зверей-богов и подавляющее обилие декоративных деталей.

Увиденное поразило меня.

Вокруг расчищенной площадки, на которой нам предстояло быть замученными до смерти посредством ужасающих и изощренных пыток, не укладывающихся в сознании нормального человека, расположились в ожидании рядами магдагские магнаты. Они ожидали появления церемониальной процессии, которую должен был возглавлять верховный магнат этого храма, которым был Гликас. Вся толпа разом вздохнула, когда закурились благовония и в огромное помещение степенно вошли жрецы и священная стража. Гликас, такой же коренастый, жесткий и подлый, как всегда, проследовал вперед, а над его головой четверо вельмож несли расшитый золотом священный покров.

Я обвел взглядом зал. И был поражен.

Присутствующие все до единого были одеты в красное.

Одетые сплошь в красное они ждали, или мерным шагом шли к помосту, сплошь в красном, и на боках у них покачивались длинные мечи, сломанные пополам, с выступающими из разодранных ножен острыми неровными краями.

Сплошь в красном.

Здесь, в сердце Магдага, в цитадели Гродно Зеленого!

Так вот в чем заключалась часть тайны, вот в чем часть причины, по которой все эти ритуалы долженствующие обеспечить возвращение зеленого солнца позволялось видеть только магнатам и прочей знати. От нас, жертв, конечно, не ожидалось, что кто-то выживет. И я разгадал часть этой тайны.

Красное солнце Зим, поглотив Генодрас, оставалось на небе. Так что же могло быть более естественным, для поклонников Гродно чем постараться задобрить Зара, божество красного солнца Зим! И правда что! Но как постыдно признаться в этом всему миру! Как им должно быть ненавистно то, чем они сейчас занимались, одетые в ненавистное красное к вящей славе Зара, а не Гродно, умоляя, униженно выпрашивая возвращения Генодраса — но не Гродно, а Зара!

— Святотатцы! — голый человек со следами от кнута на спине вцепился в решетку, яростно ругаясь. Другие жертвы, сидящие в клетках, тоже что-то кричали и орали, но магдагцы, похоже, привыкли к этому и не обращали внимания.

Наверняка в тот миг у меня в душе появилась какая-то жалость к жителям Магдага. Я б тоже на их месте испытывал боль, будь обречен законами астрономии терять при каждом затмении свое божество.

Но в самом скором времени пленников принялись выводить из клеток, покалывая их мечами и вынуждая выйти в центр площадки, где их ждали палачи. Творившееся там было нечеловечески жестоким, дьявольским; и творилось все это во имя религиозного суеверия.

Вонь фимиама от которого меня всегда мутило, шум, крики, резонирующее в ушах то стихавшее, то становившееся громче песнопение, вопли жертв, ощущение врезавшихся мне в ладони шероховатых прутьев клетки — все слилось у меня к мозгу в страшную серию контузий вызывая дикое потрясение. По всему храму были развешаны огромные штандарты, из красной ткани, расшитые гербами и эмблемами Санурказза и других южных городов — Заму, Тремзо, Зонда, и цитаделей, вроде Фельтераза, а также организаций и орденов, в том числе Красной Братии Лизза и крозаров Зы, и отдельных лиц вроде Зазза, Зенкирена — и Дрея, князя Стромбора!

И тут я заметил дьявольскую хитрость в этой выдумке. Когда очередная жертва падала, приняв смерть, одно из красных знамен снимали, рвали на куски и кидали в жертвенный огонь. Здесь наблюдался пример той извращенной логики на какую только и способен ум фанатика, чьи помыслы устремлены к одной-единственной цели. И все же ритуальные испытания были организованы так, что для жертвы оставался единственный, очень слабый шанс — наверно, один из тысячи — спастись и выйти живым. В таком случае спасенное от огня знамя убиралось до следующего раза, а жертва тут же возвращалась в клетку ожидать следующего испытания. Это было испытание лимом и вофло с лихвой!

Я лелеял надежду, что сумею уцелеть и в этом испытании.

Оно было дьявольским и простым.

Нужно было пробежать по мостику, под которым неровно двигалась полоса острых как бритва ножей, неся на руках полувзрослого лима. Это мохнатое злобное животное, из семейства кошачьих, с восемью лапами, гибкое и подвижное, как хорек, с клиновидной головой оснащенной клыками способными прокусить ленковую доску. Взрослый лим не уступал по размерам земному леопарду. Детеныш, которого мне дали, был размером где-то со спаниеля. Он сразу попытался вонзить в меня клыки, но я схватил его за шею и начал безжалостно душить до смерти, ещё когда меня подталкивали мечами гоня на тот мостик. Я бежал по мостику, а мужчины и женщины Магдага смеялись и раскачивали эту шаткую конструкцию. Я покачнулся едва не потеряв опору под ногами и не сорвавшись на двигавшиеся кругами похожие на косы ножи. Но я только стиснул покрепче шею лима, отчаянно молотившего всеми восемью лапами. Визжать он уже не мог — так крепко я придушил его. Ах как же крепко я придушил его! И я бежал. Когда я достиг противоположного конца мостика, меня встретили воины с мечами. Я швырнул лима прямо в них. Зверя тут же зарубили и острия мечей уткнулись мне в грудь, вынуждая отступить назад в клетку.

Но я увидел, как от жертвенного огня унесли в целости штандарт с гербом Зенкирена, и торжествовал.

Что же, мне оставалось только ждать следующего испытания.

Все это время, пока жертвы подвергались этой дьявольской ордалии, и гибли, вокруг площадки продолжались пиршество, песнопения и ритуальные танцы. Медленно, но неуклонно число жертв и красных знамен становилось все меньше.

Один ужасный бур сменялся другим.

Затем я увидел, словно в тумане, принцессу Сушинг. Она сидела рядом с братом, смеялась и пила вино из лахского хрустального кубка. Одетая во все красное, она выглядела варварски великолепной, лицо раскраснелось, веки ярко раскрашены, глаза блистали, а алые губы чувственно приоткрыты.

Она видела, как я бежал. Она видела меня, голого, с потом, льющимся по груди, с вздувшимися от неистового напряжения мускулами — когда я пересекал смертоносную яму, неся в руках лима.

Посмотрев опять в её сторону после того как стих предсмертный вопль бедолаги, который не сумел вовремя отдернуть голову от колеса с ножами, похожего на циркулярную пилу, и был обезглавлен, я увидел, что Сушинг исчезла.

Из клеток для жертв в большой зал храма вели маленькие решетчатые ворота, которые хорошо охранялись. Напротив находились входы, через которые нас привели. А за ними располагался лабиринт мегалитического сооружения, которое объединяло в себе, наверно, пару десятков храмовых залов вроде этого, где в этот самый момент тоже разыгрывались ритуалы смерти.

Внутри строений, которые чему-то служили только в такие времена, располагались кухни, спальни, гардеробные и прочие необходимые помещения, используемые магнатами. Задняя дверь открылась, и в клетку остриями мечей втолкнули новые жертвы. Один из магнатов в кольчуге, конвоирующий пленников, схватил меня за руку и оттащил от решетки.

— Сюда, раст. И тихо.

Я последовал за ним и, в сопровождении ещё шести стражников, мы вышли из клетки и двинулись по каменному коридору. До меня начало доходить, что их послал кто-то, кто меня знал. И, что существенно, счел нужным послать за мной эту семерку, среди которой были только магнаты. Навстречу нам попадались стражники, конвоирующие пленных, и личные рабы, спешащие по своим делам — балованные любимчики из числа дворцовой прислуги. Конечно, в это время никто не пустит их в большие залы.

Тот лим которого я таскал все-таки сумел скребануть меня одной из когтистых лап по груди. Из ссадин сочилась кровь.

Мои конвоиры были магнатами второго класса. Их вислые усы отличались экстравагантной длиной. Свои длинные мечи они держали наготове. Им, похоже, рассказали, кто я такой.

Мы вошли в узкую комнату с высоким потолком. Стены были увешаны гобеленами, изображавшими охоту Галлифона, который открыл, каким вкусным может быть ломтик вусковины, поджаренный над открытыми огнем. Конвоиры пятясь вышли. Последнее, что я увидел от этой семерки, были острия их мечей.

Открылась другая дверь, и вошла принцесса Сушинг.

Она была бледной, на щеках у неё горели алые пятна. Движения её были резкими, пылкими порывистыми и выдавали страх.

— Драк… Драк! Я увидела тебя… — она закусила губу и глядела на меня. Я спокойно ответил на её взгляд. Она протягивала мне серую набедренную повязку раба и тунику с вышитым черно-зеленым знаком надсмотрщика с балассом, а подмышкой держала балассовую палку. На Сушинг все ещё было то красное платье, грудь вздымалась от порывистого дыхания. Ее расширившиеся глаза сверлили меня гипнотическим взглядом.

— Почему, Сушинг? — спросил я.

— Я не могла допустить, чтобы ты умер такой смертью! Не знаю… не спрашивай меня. Я не могу объяснить. Да поторопись, ты, калсаний!

Я одел то, что она принесла, и взял балассовую палку. И не ударил ей принцессу.

— Ты должен спрятаться, пока не вернется Генодрас…

— Будет лучше, Сушинг, если я уберусь прямо сейчас, не так ли?

— Ах, Драк! Неужели ты не можешь остаться, даже теперь?! Даже после того, как я рисковала…

— Я благодарю тебя, принцесса, за то, что ты сделала, — я посмотрел на нее. Она была чрезвычайно прекрасна — на свой пышный, буйный лад. — Думаю, ты простила меня за то, что случилось во дворце «Изумрудный Глаз».

— Нет! — вспыхнула она. — Я предложила тебе все! А ты высмеял меня. Ах, как я возрадовалась, когда те два крамфа донесли на тебя моему брату! Я думала насладиться твоими муками, твоей смертью! Но… но…

— Кто?

Она надулась и пожала этими роскошными плечами.

— Не имеет значения. Двое крамфов-рабочих. Они теперь приговорены к…

— Кто?

Должно быть, моя физиономия произвела свое обычное страхолюдное воздействие. Сушинг съежилась и попятилась.

— Надсмотрщики с балассом. Пугнарсес по-моему, и Генал…

— Нет! — вырвалось у меня. Я почувствовал боль, муку, какой не мог причинить мне ни удар мечом, ни когти лима.

Она увидела это. И торжество подстрекнуло её продолжать.

— Они предали тебя! Пугнарсес — потому, что этот дурак думал получить кольчугу и меч магната! А тот, другой — потому, что Пугнарсес уговорил его сделать так из ревности к той девчонке…

— Холли! — догадался я.

— Да, — ядовито бросила она. — Отвратительная девка… крамфа! Она и сейчас ждет мура, когда моему брату захочется поразвлечься!

— А эти двое — Пугнарсес и Генал?

Она снова повела этими округлыми плечами. Судьба этих людей была ей безразлична. Она всегда брала все, чего ни захочет; и все ещё верила, что сможет взять и меня, если достаточно постарается.

— Они будут жертвами. Это справедливо. Они слишком много себе позволяли.

— Справедливо? Так вот значит какова справедливость Магдага?

— Что ты, ков Вэллии, понимаешь в нашей справедливости?!

Я схватил её за плечо.

— Я хочу найти этих двоих…

— Чтобы их убить? Чтобы отомстить? — она не стала вырываться, но качнулась ко мне и сжала меня к объятиях. — Не нужно, Драк! Не нужно! Брось их. Беги! Я все устроила. Когда Генодрас вернется и мир снова станет зеленым — мы сможем бежать отсюда!

— Куда? В Санурказз?

Она покачала головой у моей груди.

— Нет. У меня обширные поместья. Никто не станет задавать вопросов принцессе Сушинг. Я создам для тебя новое имя, мой Драк. Мы сможем вернуться в Магдаг. У меня хватит средств на нас обоих, и с избытком.

На данный момент я был по горло сыт новыми личинами.

У неё хватило ума не пытаться найти достаточно широкую кольчугу, в которую влезли бы мои плечи. Надсмотрщик с балассом занимал некое среднее положение, и я мог спокойно разгуливать по всему мегалитическому комплексу не вызывая никаких сомнений в иерархической структуре. Окаменев лицом, я решительно двинулся к двери.

— Куда ты… Драк. Нет! Пожалуйста… НЕТ!

— Благодарю тебя за помощь, принцесса Сушинг. Я не виню тебя за то, что ты такая, какая есть. Это сотворено не тобой, — я открыл дверь. — Если ты желаешь вызывать стражу, то это твое право.

Она подбежала ко мне и схватила за рабскую серую тунику. За дверью прошли конвоиры с вопящей жертвой.

— Драк! Я с тобой!

Мы вышли вместе. Она, как и полагается, шла впереди и вела меня по лабиринтам коридоров, избегая залов, из которых доносились леденящие кровь звуки проходящих там ритуалов. Я ничего не мог сделать для тех зарян, здесь, в этом средоточии кольчужной мощи Магдага. Но кровь моя закипала, а сердце билось быстрее. Мне не без усилия удавалось держаться прямо и бесстрастно, когда мы проходили мимо этих магдагцев.

Генал и Пугнарсес сидели скованные вместе в камере, дожидаясь когда их призовут на жертвенные игры. Они выглядели несчастными, удрученными и разбитыми. Однако я с радостью заметил, что они не казались напуганными. Им хватило времени на размышления, пока они сидели нагими и скованными в магдагской темнице.

Увидев меня через плечо охранника, они выпучили глаза и подняли бы крик, выдав меня вторично, если б я не успел ударить охранника в подбородок над открытым наустником. Я снял у него с пояса ключи и меч.

Я стоял, глядя на них, а Сушинг неуверенно переминалась у двери, испуганно оглядывая коридор.

— Писец, — пробормотал Генал и сглотнул. Похоже, ему стало дурно. Если ты собираешься нас убить, сделай это сейчас же. Я заслуживаю смерти, ибо предал тебя.

Пугнарсес в свою очередь тоже нервно сглотнул. Он глядел на меч, как кролик на удава.

— Бей посильнее, Писец.

— Вы — пара придурков, — бросил я свирепо, горячо и гневно. Боль переполняла меня. — Вы предали меня из-за Холли. Разве вы не видели кучу трупов — трупов наших же ребят? Вожаки отрядов перебиты, славной революции конец!

— Мы… — прохрипел Генал.

— Это я убедил Генала, — вмешался Пугнарсес. — Я хотел стать магнатом! Я думал, нам двоим поверят больше, чем мне одному. Вину должен принять на себя я, Писец…

— И посмотрите, что сделали в ответ магнаты, как наградили вас за предательство! — выражение моего лица, похоже, заставило их поверить, что для них все кончено. — Я могу понять почему любой из вас пойдет на все из-за любви к девушке, и, полагаю, вы думали, что ей придется выбрать одного из вас! Предать соперника — какой пустяк для того, кто влюблен! Но вы предали всех и все, ради чего мы работали и боролись. Вы предали больше чем меня, Писца!

Я поднял меч. Они оба смотрели на меня, но ни один и глазом не моргнул. Я взял ключи, бросил меч и отомкнул замки.

— А теперь, вускоголовые, — сказал я, — мы будем драться!

Но сперва… оставалась ещё Холли.

Я вручил меч Сушинг. Она заколебалась. По коридору снова прошел отряд стражников. Я показал на них.

— Один крик, принцесса, и как ты все это объяснишь?

Она круто развернулась хватая меч и, по-моему, с трудом удержалась от соблазна изрубить нас троих на куски. А потом… Она проводила нас. Она шла впереди, покачивая бедрами, и представляла собой самое завораживающее зрелище.

— Подождите здесь, — сказала она, когда мы подошли к покоям её брата, размещенным в глубине комплекса. — Я приведу девушку.

— Можем ли мы ей доверять? — спросил Пугнарсес, когда она скрылась.

— Должны, — ответил за меня Генал. — Она, как и Писец, — наша единственная надежда.

— А когда мы вернемся в «нахаловку», — осведомился я, — что с ней тогда станет?

Генал посмотрел на меня и отвел глаза. Он остро переживал свой позор.

— В другое время, Писец, — проговорил с нехарактерной для него рассудительностью Пугнарсес, — я бы посоветовал: «убей ее!» Но думаю ты этого не сделаешь, — он поглядел на меня. — Ты её любишь?

— Нет.

— Но она тебя любит.

— Это ей так кажется. Но она преодолеет это.

— А… Холли?

— Холли — милая девочка, — сказал я. — Но моя любовь — далеко отсюда, в другой стране, и я остаюсь здесь только в силу возложенного на меня обязательства. Как только я выполню свою задачу, то… то поверьте мне, я оставлю Магдаг со всеми его злодейскими обычаями и постараюсь оказаться от него как можно дальше!

Я говорил это так страстно, что они не могли не поверить. Тут появилась Сушинг, за ней покорно следовала Холли. Когда Холли увидела меня, вся кровь прилила к её щекам.

— Скорее, принцесса, — вот и все, что я сказал.

На мой взгляд, у нас не было времени для травматических эмоциональных всплесков. Я хотел скорее вернуться в «нахаловку». Все мы знали, что произойдет, как только в небе над Крегеном вновь появится Генодрас, и магнаты Магдага выйдут из мегалитических комплексов, где их до поры заточило суеверие.

Понятное дело, Сушинг все ещё верила, что сможет убедить меня принять её план. Ей он казался единственно разумным, на самом-то деле единственным и неизбежным.

Действительно, с какой радости ков Дельфонда предпочел бы вернуться в это вонючее гнездо растов — рабочих и невольников?

Мы торопливо двинулись по коридорам. По правде говоря, я уже думал, что нам удастся вырваться на волю без осложнений.

— Сюда, — тяжело дыша, сказала Сушинг. — Наверху, за этой узкой лестницей — мост, а дальше спуск на улицу. Я не смею выходить, пока в небе не появится Генодрас. Мы можем подождать.

На это я ничего не ответил. Я ждать не стану.

Сверху по той крутой лестнице, стены которой были покрыты эмалированными изразцами, изображавшими фантастических птиц, животных и зверей, спускались двое стражников в кольчугах. Свет факелов играл на металлических кольцах их доспехов. Они конвоировали пленника — новую жертву для кровавых ритуальных игр. Он был изможден, грязен и зарос бородой. Но я узнал его. И посторонился, пропуская их мимо себя.

Но Рофрен, тот самый Рофрен, что служил старшим помощником на борту «Сиреневой птицы» пура Зенкирена и так оплошал во время рашуна, тоже узнал меня.

С подножья лестницы донесся крик. На блестящие изразцы бросили светло-оранжевые блики новые факелы.

— Хай! Принцесса! Принцесса Сушинг, этот человек — Писец! Это беглые рабы! Они опасны!

Я вырвал меч у переднего конвоира и рубанул его по шее. Он упал и полетел кувырком до самого основания лестницы. Пугнарсес и Генал разделались со вторым конвоиром, который присоединился к первому, образовав у ног своих товарищей кучу-малу. Те уставились наверх.

— Беги! — крикнула Сушинг.

Теперь у нас было уже три меча.

Рофрен протянул руку. Его изможденное лицо осветилось воодушевлением. Он расправил плечи, в жесте инстинктивном и одновременно вызывающем.

— Лахал, пур Дрей, — приветствовал он меня. Язык у него заплетался, словно он был одурманен. — Дай мне меч. Я буду рад обменяться ударами с этими магдагскими растами, которых Зар погрузил во мрак. А вы бегите и возьмите с собой женщин.

Он знал, что я никогда так не поступлю, но говорил от души. Я посмотрел на него.

— Лахал, Рофрен, — ответил я.

— Я принадлежу к Красной Братии Лизза, — гордо сказал он, вскинув голову. — Раньше я желал войти в число крозаров Зы, но рашун тут лишил меня всякой надежды. Дай мне меч. Я умру здесь, но пока я жив, никто не пройдет.

Я потянулся за мечом, который держала в руке Сушинг. В её глазах засверкало безумие, она вся съежилась.

— Что…?!

Рофрен взял меч. Прикинул его в руке. По лестнице к нам уже торопливо поднимались магнаты Магдага в кольчугах.

— Приятно снова почувствовать в руке меч, — сказал он. — Слишком долго я был пленником.

Тут он рассмеялся и махнул клинком.

— Оставайся, если угодно, пур Дрей, маджерну Стромбор, ставший крозаром Зы. Это будет славный бой. Оставайся, и ты, крозар, сможешь увидеть, как умеет погибать красный брат Лизза!

Сушинг уставилась на меня. В глазах её отражался весь ужас и ад.

— Крозар… — прошептала она. — Ты… князь Стромбор!

ГЛАВА ВОСЕМНАДЦАТАЯ. Мои вускошлемы приветствуют магнатов Магдага.

По правде говоря, все время заточения в колоссальных строениях Магдага, где мне предстояло сыграть роль жертвы в ритуальных играх призванных обеспечить возвращение Генодраса, я, вопреки всякому здравому рассудку, наполовину надеялся, что рабочие и невольники в «нахаловке» осуществят мои планы и, несмотря на катастрофическую потерю вожаков, предпримут нападение. Если когда и требовалось, чтобы они явились, так это сейчас.

Принцесса Сушинг съежилась, отшатнувшись от меня с бледным лицом, превратившимся в маску ярости и отчаяния, которые жгли её, — и которые, как я хорошо понимал, побудят её в конце концов отвернуться от меня. А в это время воины в кольчугах взбегали по лестнице.

— Крозар! — повторила она. Ее кулачки вновь и вновь обрушивались мне на грудь. — Паршивый раст, санурказзский пират! Самый подлый из всех санурказзских крозаров, пур Дрей Презкот, князь Стромбор! — она теперь хохотала, визжала, словно обезумела от переполнявшего её неистовства.

Холли подошла, взяла её за плечи и оторвала от меня. Ее лицо и лица Генала с Пугнарсесом было бледным и застывшим. У них не укладывалось к голове, что беглый раб, укрывавшийся в «нахаловке», мог оказаться крозаром. Крозары, как они знали, дерутся насмерть.

— Ну, вот и они, — хмыкнул Рофрен.

Он тоже хотел стать крозаром Зы, но сдавшие во время рашуна нервы погубили его надежды. Однако Красная Братия Лизза также были прославленным орденом. Он вернет себе доброе имя, умерев достойно. Я не придерживаюсь взгляда, что единственный акт доблести сможет смыть все преступления человека. Но Рофрен, по моему мнению, не совершил никакого преступления за исключением того, что не годился в моряки.

Мы стояли — Рофрен, Генал, Пугнарсес и я, и наши длинные мечи жаждали обрушиться на кольчужные наголовники наступающих на нас магнатов. Мы сразились. Их оказалось всего десять. Разделавшись с пятерыми, я почувствовал, что подвел своих товарищей, так как Пугнарсес пытался вытащить меч, застрявший в черепе магната, в то время как Генал схватился врукопашную с другим, пытавшимся зарубить Пугнарсеса сбоку — а Рофрен опустился на колени зажав рукой рану. Кровь текла между его пальцев, и вместе с ней его покидала жизнь.

Но на лестнице лежали десять мертвых магнатов.

Мы отступили с поля боя. Пугнарсес, ругаясь, пинками спихнул тела вниз. Я опустился на колени рядом с Рофреном. Тот попытался улыбнуться.

— Скажи за меня «лахал» и «рембери» пуру Зенкирену, — прошептал он и с этими словами умер.

Пугнарсес и Генал собирали мечи.

— Зачем обременять себя ими? — спросил я.

Сушинг извергала на блестящие изразцы содержимое своего желудка. Я догадывался, что её тошнило не от вида разрубленных тел.

— Мы раздадим их рабам, — огрызнулся Пугнарсес. — Они будут драться…

— Так, как дрался ты, Пугнарсес? Заклинив клинок в голове у противника? Уметь надо, Пугнарсес, уметь.

Он грязно выругался, однако мечи не бросил.

Я подошел к принцессе Сушинг. Она подняла голову. На её щеках были полоски слез, на губах присохли остатки рвоты.

— Ты останешься здесь, принцесса? Теперь тебе ничего не грозит, так как никто больше не знает, как мы сбежали.

Мне было жаль её. Она настрадалась сверх меры, а теперь человек, которого она, как ей думалось, полюбила на всю жизнь, одним катастрофическим махом превратился в её наследственного врага. Воистину, она на мой взгляд достаточно настрадалась.

— А ты действительно пур Дрей, крозар, князь Стромбор?

— Он самый.

Говорил ли я хвастливо? Думаю, что нет. С гордостью? А, тут, думаю, да.

— Ну как я могу любить зарянина? — взвыла она.

— Ты не любишь меня, Сушинг…

— Разве я не доказала это? — вспыхнула она.

На это я не мог ответить. Ответа не было.

Холли сделала легкое движение, и я обернулся. Она стояла там, одетая в набедренную повязку рабыни, сжимая в хрупкой на вид ручке меч.

— Нам лучше уходить, Писец.

— Да, — согласился я и снова повернулся к принцессе. — Сушинг… постарайся не думать обо мне плохо. Ты не понимаешь движущих мной мотивов. Я не такой, как другие люди. Я не люблю тебя — но, думаю, ты задела во мне какую-то струну.

Она выпрямилась. В этот миг, с перепачканным слезами и рвотой лицом, распущенными и перепутанными волосами, она выглядела куда более человечной, чем я когда-либо её видел. И подумал тогда, что если ей повезет влюбиться в нужного человека, из неё выйдет толк. Но это не имело отношения к этой тяжкой минуте, когда мы стояли на лестнице, украшенной вычурными изразцами, в мегалите Магдага.

— Я не могу отправиться с тобой в «нахаловку», Драк, — сказала она.

— Хорошо. Я и не ожидал этого. Постарайся думать обо мне хорошо, Сушинг, ибо красное и зеленое не всегда будут враждовать. — Я нагнулся и поцеловал её. Она не шевельнулась и не отреагировала. Подозреваю, что она попыталась возненавидеть меня тогда и потерпела неудачу. Все её эмоции истощились, а сила воли — иссякла. — Спускайся к своим друзьям, Сушинг. Покуда мы живы, мы не забудем этого мгновения.

Она повернулась и пошла вниз. Двигалась она неестественной походкой лахвийской заводной куклы, чуть не опрокидываясь на каждой ступеньке. Потом остановилась и подняла голову.

— Все вы будете убиты, когда на небо вернется Генодрас. — Слова эти вряд ли что-то для неё значили. — Рембери, ков Драк.

— Рембери, принцесса Сушинг.

Она ушла, волоча по ступеням подол ненавистного красного платья, освещенная факелами, отражающимися в блестящих изразцах с изображением летающих птиц и рогатых зверей.

Мы спустились по противоположному пролету и вышли в блистательный день Крегена, когда в небе сиял только Зим, красное солнце.

Услышав новости, которые мы принесли, и в паре с тем, о чем все сами знали, и при вое над кучей трупов командиров групп вся «нахаловка» пришла в волнение.

— Магнаты прискачут и уничтожат нас всех! — кричал Болан, вызывая лысиной оранжевый отблеск.

По пути нам удалось уклониться от встречи со стражниками-полулюдьми. Но я знал, что они с удовольствием выполнят свой контракт с магнатами и нападут на «нахаловку», с целью покарать нас. Мы стояли перед решением, с которым, как я думаю, должен столкнуться любой человек, любая группа людей, если он или они желают в конечном итоге получить от жизни свой законный кусок пирога.

Из-за того, что орбита Крегена круто наклонена к плоскости эклиптики, зеленое солнце во время этого затмения, казалось, опускалось под острым углом к красному. Под тем же углом оно должно было появиться снова. Я огляделся вокруг. Не возвращались ли к оранжевым краскам Крегена зеленые оттенки?

Вскоре по переулкам и лабиринтам дворов с воплями забегали мужчины и женщины.

— Генодрас возвращается! Горе нам! Горе!

Если учесть откуда именно из красного солнца должно появиться зеленое, я знал, что бы сказали на этот счет заряне. Как подкосило Сушинг то известие, что я крозар! Генала и Пугнарсеса это мало волновало. Для них я был и оставался Писцом. И я по-прежнему был их военным командиром. Я приказал найти Пророка.

Он явился, его борода, как обычно, трепалась по ветру, придавая ему вызывающий вид. Холли, Пугнарсес, Генал и Болан собрали на площади рабочих и невольников со всей «нахаловки». Я залез на крышу нашей хибары и закатил пламенную речь. Суть её сводилась к длинному набору штампов, связанных со свободой, волей, осуществлении наших замыслов и мести за погибших. Я хорошо завел их. Под конец я указал, что забаррикадировавшись в «нахаловке» мы имеем-таки шанс разгромить воинов в кольчугах.

Под шум и гам из поднятой пыли в передние ряды выдвинулась одетая мехом фигурка. Шимифь, девушка-фрисла, вскочила на крышу, оказалась рядом со мной и громко завопила, требуя внимания. Когда установилось некоторое подобие тишины, она крикнула:

— Мы должны сражаться или умереть. Если мы умрем без боя, то чем это лучше, чем умереть, борясь за победу? Этот человек, Писец — великий джикай, следуйте за ним! Сражайтесь!

— Сотоварищи мои! — подхватил я. — Мы будем сражаться! И мы можем победить, применив то оружие, которое сами сделали и которым обучились владеть. Мы будем драться — и победим!

После этого началась суетливая и лихорадочная подготовка к осаде. Мы перегораживали входы в переулки неуклюжими баррикадами, устанавливали западни из веревок и кольев, выносили спрятанные пики, щиты, арбалеты и связки стрел. И наконец, словно поле разом распустившихся под желтым солнцем моей родной Земли нарциссов, все мы надели наши вусковые шлемы, выкрашенные в желтый цвет. А затем, экипированные, готовые сражаться и умереть, мы заняли свои посты.

Места погибших командиров групп заняли другие вожаки. Мы четверо Болан, Пугнарсес, Генал и я — встали по азимутам, на северном, западном, восточном и южном направлениях, чтобы удерживать их. Мы поклялись стоять насмерть и, крепко пожав друг другу руки, разошлись по своим постам.

Я посмотрел на небо и увидел кружащегося там белого голубя. В горле у меня встал ком и я сглотнул. Значит, Саванты не забыли меня. Давно уж эта птица не появлялась.

Воины в кольчугах, магнаты Магдага, выехали, чтобы подавить бунт рабов. С ними шли наемники полулюди-полузвери — фрислы, оши, рапы и чулики. Вся эта орда намеревалась уничтожить нас.

Я поставил Холли командовать лучшими секстетами арбалетчиков, вооруженных самострелами со стальными дугами. Подростки подняли щиты, чтобы уберечь нас от стрел врага. Фаланги пикинеров ждали, готовые выступить по моей команде. Я намеревался передать основное руководство на моем азимуте Пророку, так как пост этот находился на противоположной городу стороне, а я желал быть там, где противник будет атаковать наиболее активно. Пугнарсес настоял на том, чтобы занять пост со стороны Магдага. Он нервно проводил языком по губам. Хотя на поясе у него висел длинный меч, он все же взял в руки алебарду.

Нам всем удалось урвать немного времени для сна, но жизнь моряка приучила меня работать подолгу, не ложась спать ни на минуту. Последние подростки, как мальчики так и девочки, разбрасывавшие проволочные «ежи» перед въездами в «нахаловку», вернулись на баррикады. В отверстиях закреплялись рогатки и прочие подобные штуки. Лошади не пошли бы на такую преграду, и сектриксы, думаю, тоже не потянут. Я бы и в страшном сне не рискнул штурмовать такие препятствия на зорке и дважды подумал о способности вава преодолеть их. Укрывшись за этими грубыми, но, как я надеялся, вполне надежными баррикадами, с оружием в руках, мы ждали атаки одетых в кольчуги магнатов Магдага. Глаза у нас горели, а дышали мы тяжело и часто.

Слабый ветер поднял пыль. В утреннем воздухе заливались птицы. Какими неуместными казались их веселые трели! Какая-то одинокая сука — как сейчас помню, каштановая с белыми пятнами сука, очень похожая на далматинского дога — вприпрыжку пробежала, потявкивая, среди проволочных «ежей».

Магнаты, уверенные в своей силе и мощи, привыкшие к своей власти когда угодно наезжать на рабочих и невольников, атаковали твердо, сильно и прямо. Они знали, что мы изготовили себе оружие; так как Генал, не без жгучих мук раскаяния, рассказал мне, что показывал магнатам образцы наших алебард и глеф. По очевидным причинам доставить во дворец из «нахаловки» пику или арбалет было невозможно. Я чувствовал: если уж не Пугнарсес, то Генал раскаивался в том, что поддался слабости и выдал на самой ранней стадии наши планы из любви к Холли. А Пугнарсес оставался мрачен, исполнен ненависти и, похоже, твердо решил проявить себя тем, кем он был на самом деле — рабочим, а никак не магнатом. Мне кажется, перед глазами у него все ещё стояло видение умирающего на лестнице Рофрена.

Первая яростная атака, при которой магнаты попытались прорваться в «нахаловку» своим обычным манером, потерпела крах, разбившись о колючки «ежей» и железные рогатки.

Закованная в кольчуги кавалерия отступила, удивленная, но не устрашенная. Теперь вперед выбежали наемники-полулюди, чтобы удалить препятствия под прикрытием плотной заградительной стрельбы. Глядя с высоты баррикады я видел, как внизу быстро двигаются оши и рапы. Чуликов, конечно, оставят в резерве для более радикальных и благородных видов боевых действий. Пугнарсес стоял рядом со мной, похожий на измотанного тощего волка.

— Постреляем их? — спросил он.

Мимо наших голов просвистела стрела и отскочила от щита, поддерживаемого юным щитником. Я посмотрел на него, и тот перестав вздрагивать инстинктивно выпрямился и упрямо сжал челюсти.

— Нет. Я хочу приберечь арбалеты для магнатов.

— Ха! — ответил Пугнарсес. Выглядел он необыкновенно злобным.

Когда улицу очистили от «ежей», и мощь кольчужной конницы снова обрушилась на нас огромным грохочущим валом, ощетиненным поднятыми клинками, я поднял собственный меч, тот который извлек из под служившей мне ложем соломы, меч подаренный мне Майфуй. И резко взмахнул им.

Арбалетчики тут же выпустили стрелы. Плавными натренированными движениями стрелки передали пустые арбалеты назад, взяли свежезаряженные и снова выстрелили. Позади стрелка его заряжающие и взводящие работали как бешенные, поддерживая требуемый мной темп перезарядки. Стрелы со свистом пронизывали жаркий воздух, и воины в кольчугах падали из седел. Арбалетные стрелы пробивали кольчуги, вонзались в скакунов, втыкались в лица магнатов. Крики слились в один пронзительный вопль. Атакующая кольчужная кавалерия заметалась, словно море, бессильно бьющееся о скалистый берег.

А арбалеты все звенели и лязгали, посылая смерть в ряды магнатов Магдага.

Такого они ещё никогда не испытывали. Волна откатилась. Сектриксы галопом неслись прочь. Спешенные бежали за товарищами, а мои снайперы расстреливали их без всякой жалости — ибо мы тоже её не ждали.

Они атаковали шесть раз.

И шесть раз мы разбивали их вдребезги.

Так как для защиты всех моих воинов никак не нашлось бы достаточно кольчуг, я решил вовсе от неё отказаться. К тому же я испытывал дикую приязнь к людям, местам и вещам из далекого прошлого. И поэтому надел алую набедренную повязку, подпоясался кожаным ремнем и повесил на него длинный меч. Думаю, старая тетя Шуша улыбнулась бы, увидев меня в таком виде на баррикадах «нахаловки». Да и Масперо тоже — ведь эта одежда была отдаленным подобием охотничьего кожаного облачения Савантов с которым я так хорошо познакомился. На голову я надел, как и мои бойцы, выкрашенный в желтое череп вуска. Уж чего-чего, а этих черепов у нас имелось в избытке.

На седьмой атаке, как раз когда она в сумятице откатывалась назад, на фланге, где «нахаловка» выходила к реке, поднялся шум. Здесь командовал Генал. Вот сюда-то магнаты, связав нам руки кавалерией, и бросили чуликов. Эти жестокие, гордые воины с желтой кожей и торчащими вверх кабаньими клыками прорвались сквозь град стрел и схватились с моими бойцами врукопашную на всех баррикадах, перекрывающих входы в переулки. Я знал: учитывая протяженность границ «нахаловки», равноценная оборона на всех пунктах будет практически невозможна. Но чулики штурмовали баррикады и прорывались вперед куда успешнее чем мне нравилась.

Крикнув ободряющие слова Пугнарсесу, я поспешил на приречный фланг.

Я столкнулся с чуликами, когда они выскочили на площадь, и рабы брызнули от них в разные стороны. Некоторые даже бросили оружие, чтобы бежать быстрее.

Все произошло очень быстро, как всегда и бывает в минуты кризиса. Я крикнул Холли, когда её арбалетчики развернулись веером:

— Побыстрее и пометче, Холли!

Она кивнула. Я видел, как вздымается её грудь под кольчугой, скрытой под серой туникой — кольчугой надетой по моему настоянию — с красиво блещущим на ней желто-черным знаком её звания. Она затараторила приказы. Секстеты, словно вереница серых клиньев, быстро выстроилась, а затем вступили в действие. Я замер напряженно следя за происходящим, так как это было суровое испытание для моих арбалетчиков.

— Да воссияет вам теперь Зар! — пожелал я. — Стреляй без промаха!

Открытая площадь не могла быть препятствием для чуликов, и эти сильные и ловкие воины должны были без труда добраться до арбалетчиков из невольников и рабочих. Но по причине которой командиры сперва никак не могли понять, чулики вдруг начали падать, валиться кучами и пачками, и так и оставались лежать в окровавленной пыли и грязи. Тех, кто прорвался сквозь град стрел, встретили алебардщики и мечники — отряд, выделенный для поддержки арбалетчиков, которые продолжали стрелять и стрелять. Чулики заколебались, повернули — и тут Холли крикнула:

— Всем встать! Залп!

И каждый секстет выпустил по шесть стрел.

Битва бушевала. Когда магнаты слезли с сектриксов и, сверкая длинными мечами, пошли в атаку пешим строем, нам пришлось постепенно отступать вглубь «нахаловки» оставляя баррикаду за баррикадой. Мы сдерживали их натиск, и какое-то время ни одна сторона не имела перевеса.

Но даже когда нас заставляли отступать, боевой дух рабочих и невольников рос. Ибо они видели, какой урон они наносят противнику. Видели, как наши носители брони, наши мальчуганы со щитами, укрывали их от града стрел вплоть до той минуты, когда вооруженные холодным оружием бойцы выступали вперед, отбить атаку. Так продолжалось долго, поскольку магнаты не могли понять, оказывались не в состоянии уразуметь, что уже не могут навязать нам прежней власти. Они привыкли смело влетать в «нахаловку», сея ужас и разрушение. Теперь же у них перед глазами желтели вусковые шлемы, и те, кто носил их, стреляли из арбалета и разили смертельными остриями пик. Понять этого магдагские аристократы разумеется не могли, но когда их потери возросли и они видели своих товарищей корчащимися в пыли, истекающими кровью, с проколотыми или прорванными кольчугами, слышали, как их братья и кузены вопят в предсмертной агонии, то видя и слыша такое магнатам поневоле приходилось поверить, что им вряд ли удастся снова надеть ярмо на невольников и рабочих.

А град арбалетных стрел сыпался не переставая. В «нахаловке» Магдага жило очень много рабочих и невольников, и мы изготовили великое множество стрел — невероятное множество.

Отряд лучников, уроженцев Лаха, действовал решительно и успешно. Их я использовал в качестве снайперов. Не знаю, сколько удивленных магнатов было выбито из седел стрелами длиной в ярд,[54] но это удивление длилось мгновения, отделявшие их от смерти.

По всей граничащей с городом оконечности «нахаловки» мои воины теснили магнатов и наемников-зверолюдей.

Я почувствовал, что победа уже почти у нас в руках.

Мы с боем прошли весь путь до первоначальной линии обороны. Я приказал своим пикинерам выстроиться фалангой и приготовиться к тому, что будет, как я надеялся, последней атакой. Холли с арбалетчиками должна была двигаться в интервалах, обеспечивая прикрытие. Я был весь покрыт смесью пота, пыли и крови. Это была не моя кровь. Я посмотрел аза снесенную баррикаду, на открытое пространство, с которого магнаты повели свое нападение и где теперь мельтешила масса спешившихся магнатов и наемников-зверолюдей. Они там снова взбирались в седла, а рабы-грумы держали сектриксов под уздцы. Будет ли это их последней атакой — когда мы пойдем вперед строем?

Тут я улыбнулся, представив себе кавалеристов в кольчугах атакующих мою фалангу, прикрываемую стальными арбалетами.

Такое зрелище и страшное возмездие отплатит мне за многое.

И тут из рядов магнатов к нам выехала одинокая фигура. Одетая во все белое, в развевающейся, белой мантии принцесса Сушинг выехала верхом на сектриксе на переговоры со мной, Дреем Прескотом.

— Что я могу сказать, ков Драк?

Она, похоже, не могла заставить себя обращаться ко мне иначе. Лицо её было бледным, влажные алые губы сморщились, сжались и выглядели почти бескровными. Горящие глаза запали, а руки нервно теребили поводья.

— Неужели ты так сильно ненавидишь меня? — Я…. - начал было я и заколебался.

Ведь я и правда ненавидел эту женщину. Я все ещё верил, что ненавижу всех приверженцев зеленого. В то время я был ещё молод, и ненависть рождалась и приживалась во мне легко, да простит меня Зар.

— Ты — крозар, — произнесла она с некоторым трудом. — Князь, зарянин. Ты мог бы добиться перемирия с Санурказзом — ты сам сказал, что в один прекрасный день красное и зеленое перестанут враждовать, — она нагнулась ко мне со своего высокого седла. — Почему бы этому дню не наступить сегодня, Дрей Прескот, ков Драк?

— Ты все ещё не понимаешь. Война тут идет не между красными и зелеными. Это война между магнатами и их рабами.

Выжидающее молчание, наступившее, когда две армии выстроились друг против друга, прорезал резкий диссонирующий крик. Я поднял взгляд, заслоняя глаза от света. Там, в вышине, лениво описывал охотничьи круги огромный ало-золотой орлан, распростерший свои мощные сильные крылья.

— С рабами! — пренебрежительно отмахнулась Сушинг. — Рабы есть рабы. Они необходимы. Они всегда будут, — она посмотрела на меня сверху вниз, и в её глазах вспыхнул отголосок прежнего огня. — А ты, ма фарил, выглядишь нелепо с этим старым черепом вуска на голове!

Она не забыла моих слов и теперь возвращала их мне.

— Старые черепа вусков выиграют этот бой, Сушинг.

— Я взываю к тебе, Драк! Подумай о том, что ты делаешь! Пожалуйста… Ведь в конце концов ты мне кое-чем обязан… Зар ведь не твой истинный владыка, ты же не с внутреннего моря, не с Ока Мира. Заключи мир между красными и зелеными, и мы уладим вопрос с рабами.

Теперь, в том сияющем небе Крегена оба солнца стояли так близко друг к другу, но уже разделились и клонились к горизонту. А ало-золотая хищная птица кружила с более смертоносной целеустремленностью. Белый голубь повторял её движения, снижаясь и планируя. Это кружение напоминало маневрирование истребителей, которое ещё увидят более поздние века. И я снова почувствовал свою беспомощность. Призрачные силы Савантов и Звездных Владык снова столкнулись в этом мире — столь далеком от планеты, где я родился.

Сушинг увидела мое лицо. Она раздраженно шевельнулась, и я увидел у неё под белой мантией кольчугу.

— Я взывала к тебе, Драк, — сказала она нервно теребя хлыст и поводья. — А теперь выслушай послание моего брата Гликаса. Если все вы не вернетесь в «нахаловку» и не сложите оружие, то будете все уничтожены…

Я отступил на шаг.

— Нам больше нечего сказать друг другу, принцесса. Передай Гликасу: пусть вспомнит как я назвал его в тюрьме большого храма на-Приагс. Это и есть мое послание. Он поймет.

К нам скакала кучка потерявших терпение магнатов. В руках они держали луки, натянутые, с вложенными стрелами. Ко мне двинулся Пугнарсес высокий, безобразный, с клочковатыми бровями и лохматой гривой. Сушинг подняла хлыст.

Стрела вылетела со стороны магнатов и, описав дугу, вонзилась в горло Пугнарсесу. Он упал на бок, харкая кровью и вцепившись обоими руками в убившую его стрелу.

— Вот! — закричал я, обезумев от гнева и ярости. — Вот тебе ответ для твоего поганого братца!

Она с силой ударила меня хлыстом, но я отвел голову, и удар пришелся по моему вусковому шлему.

Когда я поднял голову, она, пришпорив сектрикса, мчалась назад.

Мне пришлось бежать петляя и увертываясь под градом стрел но я все ж таки задержался подхватить Пугнарсеса и отнести его к друзьям. Холли, плача, склонилась над ним.

— Приготовиться к наступлению! — заорал я, обращаясь к своим бойцам к своим бойцам, бывшим рабочим из «нахаловки», рабам из бригад, девушкам-помощницам вроде Холли и подросткам, которые по-прежнему держали щиты. Фаланга ощетинилась пиками. Холли оторвалась от Пугнарсеса. Рядом с ней стоял Генал. Он поднял её на ноги.

— Да! — крикнул я им. — Да! Мы сразимся сейчас, это будет последняя битва. Мы окончательно уничтожим зло — магнатов Магдага! — я поднял меч. Вперед!

Земля задрожала под мерной поступью фаланги рабов.

Фаланга наступала. Все пики держали под нужным углом, направив вперед и вверх. Желтые черепа вусков пылали в опалиновом свете солнц. Вспыхивали блики, отражаясь от стальных дуг арбалетов. И все — все до одного в моей маленькой армии двинулись вперед.

С нами теперь шли тысячи других рабочих и невольников, мужчин и женщин, с трофейным оружием в руках или просто с инструментами, которые они использовали прежде для работы. Ноги поднимали удушливую пыль. Призывно завывали трубы. Я шагал вместе с ними. Сейчас я не отказался иметь на теле подаренную Майфуй кольчугу, но шагал и шагал вперед широким шагом.

Я знал — настолько точно, насколько вообще может чего-то знать человек — что эти надменные магнаты теперь в нашей власти. Новое оружие, фаланга пикинеров при поддержке арбалетчиков, сметет их. И я, торжествуя, шагал вперед. Отдавались эхом призывные вопли и крики. В воздухе, едва не сталкиваясь друг с другом, засвистели стрелы из луков и арбалетов.

— Крозар! Крозар! — орал я размахивая мечом и устремляясь вперед, окруженный со всех сторон пиками. Секстеты Холли расточали любовную заботу своей стрельбой. — Джикай! Джикай!

Мы победим. Ничто не могло этого предотвратить.

Среди всего этого гама, всего этого бедлама когда пикинеры рвались вперед в стремлении поскорее добраться до ненавистных облаченных в кольчуги магнатов Магдага, я снова посмотрел на небо. Поднял взгляд к небесам. Там кружила ало-золотая хищная птица — одна. Голубь исчез.

— На Магдаг! — заорал я. Мой меч, отразив этот вечерний струящийся свет, вспыхнул, словно пламенеющий клинок.

Освещение менялось. На периферии моего поля зрения появились голубые отсветы — и я понял, что происходит. Вокруг меня падали стрелы, рвались вперед и кололи врагов пикинеры, рубили и крошили противника алебардщики. Стрелки Холли косили кольчужные ряды, а Пророк и Болан с Геналом подбадривали бойцов, побуждая их продолжать наступление. И прямо когда мы с силой врезались в бушующее море воинов в доспехах и двинулись вперед по их телам, голубизна обрисовала все вокруг меня. Я почувствовал легкость. Почувствовал как меня увлекает вверх.

— Нет! — закричал я, подняв длинный меч. — Нет! Только не сейчас! Не сейчас… я не вернусь на Землю! Звездные Владыки! Если вы слышите меня Саванты — дайте мне остаться в этом мире! Я не вернусь на Землю!

Я думал о моей Делии из Дельфонда, Делии Синегорской. Нет, я не дам снова перебросить меня через межзвездную бездну, и вновь унести прочь от нее! Я не мог этого допустить.

Я боролся. Не знаю, ни как, ни почему, ни что произошло, но голубизна нарастала, а я сопротивлялся ей. Каким-то образом я подвел Звездных Владык. Я сделал что-то противоречащее тому чего они там ни пытались достичь. Я хвастался, что буду служить им, но так, как сам захочу — и вот расплата.

— Дайте мне остаться на Крегене! — проревел я в безразличное небо, с которого лили свой смешанный свет солнца Скорпиона. Теперь я едва сознавал бушующий вокруг меня бой. Люди гибли, отлетали отсеченные головы и конечности, стрелы пронзали кольчуги, реками лилась кровь.

Я зашатался. Голубизна объяла меня, и я плыл в ней. Я мертвой хваткой вцепился в рукоять меча и почувствовал, как падаю, как покидает меня пыл и восторг, а я все падаю и падаю…

— Я не вернусь на Землю!

Теперь все наполнял ревущий и кружащийся голубой водоворот, роящийся, казалось и у меня в голове, наполняя глаза и уши, кувыркая меня в голубом ничто…

— Я останусь на Крегене под солнцами Скорпиона! Останусь!

Я, Дрей Прескот с Земли, прокричал это.

— Я останусь на Крегене! Я останусь на Крегене!