Воин Скорпиона. Сборник.

Транзитом до Скорпиона.

ЗАМЕТКА О КАССЕТАХ ИЗ АФРИКИ.

Когда я готовил к публикации странную и удивительную повесть Дрея Прескота, меня до глубины души поразила сила и внушительность его голоса.

Я вновь и вновь прослушивал кассеты, переданные мне Джеффри Дином, пока не почувствовал, что знаю Дрея Прескота через его голос не меньше, чем через его рассказ. Этот голос, временами глухой и задумчивый, временами воодушевленный и страстный от огня воспоминаний, передает абсолютную убежденность. Не могу ручаться за правдивость самого рассказа; но если когда-либо человеческий голос и внушал мне доверие, то именно в данном случае.

Начну с того, как попали ко мне кассеты из Африки. Джеффри Дин — мой друг детства, он работает на правительство в одной из организаций, связанных с Госдепартаментом. Этот седой подтянутый человек с устоявшимися привычками, целиком посвятивший себя карьере, не слишком приятный собеседник, и все же, когда он позвонил из Вашингтона, ради старой дружбы я был рад поговорить с ним. Я встретился с Джеффри Дином за ужином, прилетев с визитом в Вашингтон. Мы ужинали в закрытом клубе. Джеффри рассказал, что три года назад ездил в Западную Африку для надзора за деятельностью местного отделения организации в связи с катастрофическими неурожаями и голодом. На программы помощи зарубежным странам работает много способных молодых людей, и Джеффри познакомился с одним таким юным идеалистом. Его звали Дэн Фрейзер, и он работал куда старательнее, чем полагалось бы человеку в глубинке.

Фрейзер рассказал Джеффри, что однажды, когда положение стало невыносимым из-за ужасающего числа ежедневных смертей, из африканских джунглей вышел, пошатываясь, человек. В самом по себе появлении незнакомца не было ничего необычного. Но этот человек был совершенно голым, тяжело раненным, и самое главное — он был белым.

Джеффри вынужден был прерваться, отвечая на телефонный звонок, но вскоре продолжил рассказ, сообщив, что незнакомец потряс Дэна Фрейзера, несмотря на ситуацию, которая была способна лишить восприимчивости любого человека. Голод косил людей тысячами, массовые эпидемии предотвращались только ежедневными чудесами, самолеты, подвозящие припасы, сталкивались с почти непреодолимыми трудностями; и все же посреди этого хаоса и разрушения Дэну Фрейзеру, матерому полевому работнику, который все еще оставался идеалистом, придали духу и сил характер и личность Дрея Прескота. Фрейзер напоил и накормил Прескота и перевязал ему раны. Прескот, казалось, мог прожить, питаясь чуть ли не воздухом, раны быстро зажили, и когда он окончательно пришел в себя, то решительно отказался от какого-либо привилегированного положения. Фрейзер вручил ему кассетный магнитофон, чтобы Прескот мог записать все, что пожелает. По словам Фрейзера, он сразу понял, что у Прескота есть, что сказать.

— Дэн заявил, что Прескот его просто спас. Сила, спокойствие и мужество Прескота приводили в изумление. Он был выше среднего роста и с такими плечами, что у Дэна глаза на лоб вылезали. Он обладал открытым и странно властным взглядом. Дэн почувствовал в нем неколебимую честность и неукротимую смелость. По словам Дэна, Прескот так и излучал энергию.

Джеффри подвинул ко мне груду кассет через стол с бокалами, серебром, изящным фарфором и остатками первоклассного ужина. Мне вдруг показалось, что Соединенные Штаты, и вообще все, что находится за стенами этого закрытого фешенебельного клуба в Вашингтоне, так же далеки, как африканские джунгли, откуда прибыли эти кассеты.

Дрей Прескот сказал Дэну Фрейзеру, что если по истечении трех лет он ничего не услышит о нем, то может сделать с кассетами все, что сочтет нужным. Мысль о публикации доставляла Прескоту несомненное удовлетворение, у него явно была цель, имевшая гораздо большее значение, чем он хотел показать.

Фрейзер был крайне занят в связи с голодом. Он почти полностью истощил свои нервные ресурсы — и только появление Дрея Прескота не дало отчаянному положению перерасти в катастрофу. И, возможно, положительно отразилось на международных делах. Джеффри Дин мало говорит о работе; но я считаю, что немало людей за рубежом обязаны здоровьем и жизнью именно ему.

— Я пообещал придерживаться условий, поставленных Прескотом. В противном случае Дэн Фрейзер мог вообще отказаться разрешить мне взять кассеты с собой в Америку.

Джеффри, как я всегда думал и до сих пор ничто не заставило меня изменить свое мнение, не страдал избытком воображения.

— Голод был страшным, Алан, — продолжал он. — Дэн был занят выше головы. Когда я прибыл, Дрей Прескот исчез. Мы оба работали как проклятые. Дэн сказал, что видел Прескота ночью, под африканскими звездами, глядящего в небо, и почувствовал беспокойство при виде выражения его лица.

Джеффри коснулся кассет кончиками пальцев.

— Поэтому — вот они. Ты поймешь, что с ними делать.

И теперь я представляю в книжной форме транскрипцию кассет из Африки. Рассказанная Прескотом повесть замечательна. Я старался редактировать ее как можно меньше. Думаю, из текста вы заметите, как Прескот перескакивает с выражений одного века на выражения другого — свободно, без всякого ощущения анахронизма.

Я отпустил многое из того, что он говорит об обычаях и условиях Крегена; но надеюсь, что в один прекрасный день станет возможна более полная копия рассказа.

Запись на последней кассете обрывается внезапно на половине фразы.

Публикуется все это в надежде, что появится кто-то, способный пролить свет на необыкновенное содержание рассказа Дрея Прескота. Почему-то, не могу объяснить почему, мне думается, что именно для этого он и поведал свою повесть посреди голода и болезней. Я уверен, осталось еще много чего узнать об этой странной и загадочной фигуре.

Фрейзер — молодой человек, посвятивший себя помощи менее удачливым людям других стран, а Джеффри Дин — государственный служащий, начисто лишенный воображения. Я не могу поверить, что кто-либо из них подделал кассеты. Они предоставляются вам с убеждением, что, несмотря на крайнюю недостаточность средств, рассказывают подлинную историю о том, что случилось с Дреем Прескотом на планете во многих миллионах миль от Земли.

Алан Берт Эйкерс[1].

Глава 1. ЗОВ СКОРПИОНА.

Хотя я носил много имен и назывался по-разному у людей и зверей двух миров, при рождении я получил имя Дрей Прескот.

Родители мои умерли, когда я еще не повзрослел, но я глубоко любил их обоих. В моем происхождении нет никакой тайны, и я считал бы позорным желать, чтобы мой отец оказался в действительности принцем, а мать принцессой.

Я родился в небольшом доме среди ряда таких же домов, единственным и любимым ребенком. Теперь я часто гадаю, что бы подумали родители о моей странной жизни и как бы они отнеслись, с восторгом или милой семейной насмешливостью, к тому, что я прогуливаюсь с королями и веду себя на равных с императорами и диктаторами. Я пытаюсь представить, как бы они себя чувствовали в фантастической обстановке далекого Крегена, сделавшей меня таким, какой я есть.

Жизнь моя длилась долго, невероятно долго по любым меркам, и все же я знаю, что стою лишь на пороге многих возможностей, таящихся в будущем. Насколько помню, великие неопределенные мечты и туманные амбиции всегда внушали мне пылкую веру в то, что жизнь сама содержит ответы на все, и чтобы понять жизнь, требуется понять вселенную.

Еще ребенком я впадал в странный транс и сидел, невидящим взором уставясь в небо без всяких мыслей в голове, воспринимая пульсировавший повсюду теплый белый свет. Я не могу сказать, какие мысли мелькали в моем мозгу, скорее всего, я тогда вообще ни о чем не думал. Если это было медитацией или созерцанием, которого столь рьяно добиваются восточные религии, то я наткнулся на тайны, находящиеся далеко за пределами моего понимания.

Из моего детства мне часто вспоминается, как мать перегоняла мне одежду, когда я рос. Она приносила корзину с шитьем, Выбирала иголку и смотрела на меня с выражением любящей беспомощности, когда я стоял перед ней с опять порвавшейся на плечах рубашкой. «С такими плечами, Дрей, ты скоро не сможешь пройти в дверь», — упрекала она, а потом появлялся отец, смеясь, наверное оттого, что я смущенно вертелся, хотя в то время нам всем было вовсе не до смеха.

Море, гремевшее и поднимавшее белые буруны, всегда пело мне песню сирены; но отец, днем и ночью носивший при себе свидетельство об освобождении от воинской службы, категорически противился моему уходу в море. Когда чайки кружили, крича, над прибрежными отмелями и парили вокруг башни старой церкви, я лежал в траве и размышлял о своем будущем. Расскажи мне тогда кто-нибудь о Крегене под Антаресом и о чудесах и тайнах этого дикого и жестокого мира, я убежал бы от него, как от прокаженного или безумца.

Испытываемое отцом естественное отвращение к морю основывалось на глубокой подозрительности по части нравственности и порядочности лиц, ответственных за вербовку экипажей кораблей. Он всю жизнь занимался в основном лошадьми, и я знал все об уходе за ними. Когда я родился в 1775 году, отец зарабатывал нам на жизнь ветеринарством. Спустя долгое время после его смерти, проведя на Крегене немало сезонов с кланнерами Фельшраунга, я почувствовал себя ближе к нему, чем когда-либо раньше.

В нашей кухне повсюду стояли зеленоватые бутылки с таинственными микстурами, а запах мазей и припарок смешивался с ароматами капусты и свежеиспеченного хлеба. И всегда шел степенный разговор о холере, сапе и конъюнктивите. Полагаю, что я научился умеренно хорошо ездить на коне и вскакивать на него раньше, чем смог без риска доковылять от кухни до передней двери.

Однажды на улицу забрела старая ведьма с пытливым взглядом и горбатой спиной, одетая в лохмотья, из которых торчала солома, и среди наших соседей внезапно стало модным выяснять, что у кого написано на роду. Вот тогда я и открыл, что мой день рождения, пятое ноября, делает меня скорпионом, и что я нахожусь под влиянием планеты Марс. Я понятия не имел, что это значит, но слова о скорпионе заинтриговали и захватили меня. Поэтому, хотя позже мне и пришлось вступить в потасовки с друзьями, когда они прозвали меня Скорпионом, втайне я испытывал восторг и ликование. Оно даже компенсировало мне то, что я не оказался Стрельцом, как мечталось, или даже Львом, рычавшим громче, чем Васанский бык,[2] о котором так любил упоминать школьный наставник. Не удивляйтесь, что меня научили читать и писать, — моя мать страстно желала, чтобы я сделался клерком в конторе или школьным учителем и таким образом поднялся бы над людьми, к которым я всегда испытывал самое глубокое уважение и симпатию.

Когда мне исполнилось двенадцать, компания матросов остановилась на ночлег в постоялом дворе, где отец иногда помогал с лошадьми, говоря с ними, расчесывая гривы и скармливая с руки бесформенные куски добытого где-то вест-индийского сахара. В тот день отец внезапно заболел, и его поместили в заднюю комнату постоялого двора, осторожно уложив на старый ларь. Меня испугало его лицо. Он лежал, настолько слабый и безразличный, что даже не имел сил отпить из чашки крепкого эля, который принесла сердобольная служанка. Я безутешно бродил по двору, где валялись кучи соломы и навоза, а запахи лошадей и эля наполняли воздух такими миазмами, что хоть топор вешай.

Матросы смеялись и пили, сгрудившись вокруг плетеной клетки. Я сразу же, как все мальчишки, преисполнившись любопытства, подошел и протиснулся меж кряжистых тел.

— Как бы тебе понравилось, чтоб такой забрался к тебе в постель, а, малый?

— Посмотри, как мечется! Словно поганый марокканский пират!

Они дали мне заглянуть в плетеную клетку, прихлебывая свой эль, смеясь и болтая на неотесанный матросский лад, ставший позднее, увы, весьма знакомым для меня.

В клетке туда-сюда металось странное существо, размахивая хвостом, словно оружием, качаясь из стороны в сторону из-за резкости и силы движений.

Его чешуйчатая спина и две свирепо сжимавшиеся и разжимавшиеся клешни вызвали у меня отвращение.

— Что это? — спросил я.

— Да это же скорпион, малыш.

Так вот, значит, каково создание, в честь которого меня прозвали!

Я почувствовал горячий стыд. Я знал, что люди вроде меня, скорпионы, считаются скрытными; но своей реакции мне было не утаить. Матросы заржали, а один хлопнул меня по спине.

— Он до тебя не доберется, малыш! Том вот привез его из самой Индии.

Интересно, зачем?

Я промямлил что-то вроде «спасибо» — родители вдолбили в меня вежливость, этот нудный светский обычай — и убрался восвояси.

Как все случилось — тайна, хранимая небесами или звездными владыками. Отец слабо улыбнулся мне, когда я сказал, что скоро придет мать и мы вместе с несколькими соседями отвезем его домой на телеге. Я посидел с ним, а потом пошел попросить еще кварту эля. Когда я вернулся, неся оловянную кружку, сердце у меня так и замерло в груди.

Отец лежал, наполовину сползши с ларя, с плечами на полу и ногами, запутавшимися в одеяле, подоткнутом под него. Он глядел в немом испуге на существо на полу перед ним и не в силах был пошевелиться. Скорпион полз к отцу, выставив вперед клешни и покачивая непристойно-безобразным телом. Я бросился вперед, когда тварь нанесла удар. Преисполненный ужасом и отвращением, я обрушил кружку на поганое тело скорпиона. Он тошнотворно расплющился.

Затем комната наполнилась людьми, матросы орали, ища своего питомца, визжали служанки, конюхи, слуги из пивного зала. Пьяные, они все дружно кричали и вопили.

После смерти отца мать прожила недолго. И стоя рядом с двумя могилами, один-одинешенек, поскольку у меня не было никаких известных мне кузенов, дядь или теть, я твердо решил отряхнуть прах родного края со своих ног. Меня всегда звало море, и теперь я отвечу на его зов.

Жизнь моряка в конце восемнадцатого века была особенно трудной, и я могу поставить себе в заслугу то, что выжил. Уцелели и другие, но далеко не все. Если бы я лелеял какие-то романтические представления о море и кораблях, они бы быстро развеялись.

С присущим моей природе упорством, я боролся, пробивая себе путь наверх с нижней палубы. Я нашел покровителей, готовых помочь мне приобрести необходимое образование, чтобы иметь возможность сдать экзамены. Между прочим, следует сказать, что, как выяснилось, я инстинктивно владел такими предметами, как навигация и мореходство. Это в конечном итоге и привело меня на ют. Теперь, оглядываясь назад, кажется, что я провел этот период жизни, словно в сомнамбулическом трансе. Но была решимость вырваться из грязи нижней палубы и желание носить золотые галуны офицера корабля. Только изредка, словно для уравновешивания чувств, выдавались спокойные ночи, когда чистые прозрачные небеса горели над головой.

Штурману требуется изучать звезды, и я то и дело обнаруживал, что мой взгляд притягивает созвездие Скорпиона с его надменно задранным хвостом на пересечении Млечного Пути с эклиптикой. В нынешние времена, когда люди ходят по Луне, а ракетные зонды уносятся за Юпитер, чтобы никогда не вернуться на Землю, трудно вспомнить, с каким удивлением и внутренним трепетом смотрели на звезды люди старших поколений.

Одна звезда — Антарес — чудилось, пылала надо мной с силой и огнем гипнотической власти.

Я смотрел на звезды с многих палуб. Мы пересекали пассаты, или участвовали в морской блокаде, или дремали долгими спокойными ночами в тропической жаре, но где бы мы ни были — этот огонек всегда глядел на меня, угрожая мне судьбой, какая выпала моему отцу.

Люди знают теперь, что двойная звезда Альфа Скорпиона, Антарес, находится в четырехстах световых годах от Солнца и горит в тысячи раз ярче. А тогда я знал лишь, что она, похоже, имеет надо мной гипнотическую власть.

В год сражения при Трафальгаре,[3] должен упомянуть, что тогда я снова пережил разочарование, не получив повышения, мы попали в один из самых сильных из когда-либо испытанных мною штормов. Наш корабль, «Роккингэм», швыряло с презрительной легкостью волнами, сплошь в белой пене, угрожая немедленно погубить нас. Кормовой подзор поднимался к небу, и при каждом последующем прокатывающемся вале погружался все ниже и ниже, словно уже никогда и не поднимется. Брамсели давно снесло; потом ветер выдрал с мясом стеньги и изорвал в клочья прочную парусину штормового кливера. Мы в любую секунду могли получить пробоину, а нас по-прежнему долбили и молотили громадные волны. Где-то с подветренной стороны по носу лежало побережье Западной Африки, и именно туда нас, беспомощных, несло яростью шторма.

Было бы неправдой сказать, что я отчаялся спастись, ибо желание иррационально цепляться за жизнь присуще мне, как и любому другому человеку; но теперь это стало всего лишь ритуальным актом вызова злой судьбе. Жизнь не сулила особых радостей; мое повышение, мои мечты — все растаяло и исчезло вместе с минувшими днями. Я устал без конца продолжать бессмысленный ритуал. Если мрачные волны сомкнутся над моей головой, я буду бороться и плыть, пока достанет сил, но потом, когда сделаю все, что может и должен с честью сделать человек, то попрощаюсь с жизнью с большим сожалением о том, чего не сумел достичь, но без сожаления о пустом для меня прожитом времени.

Когда «Роккингэм» кренился и содрогался в бескрайнем море, я чувствовал, что жизнь прошла понапрасну. Я не видел никакого настоящего смысла в сохранении бодрости духа. Мне не раз доводилось сражаться разным оружием, я боролся и пробивал себе дорогу в жизни, грубо, всегда скорый мстить за учиненную несправедливость, невзирая на противника, но в конечном итоге жизнь меня одолела.

Мы напоролись на песчаные мели в устье одной из рек, что текут из сердца Африки в Атлантический океан, и тут же развалились на куски. Я всплыл на поверхность бушующего моря, ухватился за какой-то брус, и меня вышвырнуло на берег с жестким желто-серым песком. Я просто лежал там, промокший, обессиленный, с вытекающей изо рта струйкой воды.

Воины нашли меня с первыми лучами солнца.

Я открыл глаза и увидел кольцо черных голеней и плоских вывороченных ступней. Браслеты из перьев и бус указали мне, что эти чернокожие — воины, а не рабы. Я никогда не имел отношения к Треугольной Торговле,[4] хотя искушение появлялось не раз, но теперь мне это вряд ли поможет. Когда я встал и посмотрел на них, украшенных перьями и гротескными головными уборами, со щитами и копьями в руках, то без особой надежды подумал, что они могли бы обойтись со мной как с белым человеком, участвующем в торговле на побережье, и проводить к ближайшей фактории, где найдутся мне подобные.

Они что-то залопотали, а один ткнул острием копья мне в живот. Я смело обратился к ним, попросив отвести меня к другим белым людям; но через несколько минут понял, что никто из них не понимает английского. К тому времени я уже достиг полного своего роста, немного выше среднего, и вместе с широкими плечами, приводившими в отчаяние мою мать, приобрел канаты мускулов, не раз пригодившиеся мне в буре или в бою.

Одолели меня не без труда. Они не пытались убить меня, используя только древки или тупые концы копий, и я предположил, что они намерены продать меня в рабство арабам в глубине Африки или медленно нарезать мое тело над вонючим деревенским костром, применяя лишь утонченные пытки.

Когда они оглушили меня, я пришел в себя привязанным к дереву в деревне, расположившейся среди мангровых болот, печально известных тем, что единственный неверный шаг означал немедленную и мучительную смерть, когда отвратительная вода постепенно зальет разинутый рот. Деревню окружал частокол, на котором выгоревшие черепа мрачно предупреждали чужаков. Дымились костры и скулили шавки. Меня оставили в покое. Я мог только гадать, какая меня ждет судьба.

Рабство всегда мне претило, и я находил мрачную иронию в том, что получу расовое возмездие за преступление, которого не совершал. Меня снова одолело ощущение побеждающей судьбы. Но если придется умереть, то умереть, сражаясь, ни по какой иной причине, кроме той, что я — человек.

Путы жестоко врезались в запястья, и все же, покуда с течением дня возрастали жара, вонь и удушающая влажность, стало очевидным некоторое ослабление, вызванное постоянным трением и перекручиванием, из-за которых руки были стерты до крови. В полдень в деревню приволокли еще двух уцелевших после крушения «Роккингэма». Один из них — боцман, рослый, угрюмый малый с рыжеватыми волосами и бородой, очевидно, он сопротивлялся, так как на его рыжих волосах запеклась кровь. Другой оказался толстым и жирным казначеем, которого никто не любил. Как и следовало ожидать, он пребывал в жалком состоянии. Моряков привязали к кольям по бокам от меня.

Мы висели в компании жужжащих вокруг мух, пока наконец не зашло солнце. Тогда высасывать из нас кровь принялись свежие орды насекомых. Я не размышлял о том, что происходит с моими несчастными сотоварищами, но их страшные мучительные крики заставляли еще яростнее перетирать путы.

Оглядываясь назад, я думаю, что меня оставили напоследок. Черные хотели применить на мне все свое дьявольское искусство, несомненно, из-за того, что днем я самолично поднимал ноги и с силой лягал в живот чересчур назойливого субъекта, желавшего узнать, в каком я состоянии. Когда умерли два моих спутника, я понял, почему нам не привязали ноги.

К тому времени наступила темнота с красным светом костров, плясавшим на грубых стенах хижин и частоколе. Насаженные на колья черепа словно смеялись. Негры плясали вокруг меня, размахивая оружием, подымая пыль и топая, делая выпады копьями и отскакивая от моих лягающихся ног. При жизни на море быстро учишься уживаться с любой нормальной усталостью. Мое утомление было глубже. Но, угрюмый и неподатливый, я твердо решил, как сказали бы мои англосаксонские предки, умирать с музыкой.

Несмотря на ужас положения, я не питал ненависти к неграм. Они всего лишь действовали в соответствии со своей природой. Они, несомненно, повидали много несчастных караванов невольников, влекомых к факториям, где их клеймили и гнали, как скот, на поджидавшие корабли. Или, возможно, я ошибался, и эти люди были членами местных племен, покупавших рабов у негров и арабов из глубин Африки и продававших торговцам на побережье. В любом случае, это было неважно. Единственное, что меня заботило, — это разорвать последнюю неподатливую прядь, связывавшую запястья. Если я не вырвусь на волю в ближайшее время, то никогда не сумею этого сделать.

Свет костра сверкал на остриях копий и отражался красным в глазах дикарей. Они приближались, собираясь практиковать на мне свои дьявольские штучки. Я выдал последнее отчаянное усилие; мои мускулы вздулись, в голове зашумела кровь. Последняя прядь лопнула. Руки горели от возвращавшегося кровообращения, и долгий мучительный миг я ничего не мог поделать, чувствуя себя, словно окунул руки в чан с кипящей водой.

Затем я прыгнул вперед, выхватил копье у пораженного воина, сшиб ударом древка и его, и стоящего рядом, издал пронзительный крик, затем глухой рыкающий рев, словно бросаясь на абордаж, и помчался между хижинами со всей скоростью, на какую был способен. Грубые ворота частокола не могли меня остановить. Мгновение спустя я сорвал веревку, связывающую их, распахнул створки и прыгнул в ночные джунгли.

Я не имел никакого представления о том, куда бегу. Но бегство побуждало меня не останавливаться. Воины в эту минуту должны были, преодолев шок, броситься за мной, несясь, как охотничьи псы, держа копья наготове для смертельного броска, что поразит меня в спину.

Гнавший меня инстинкт был настолько глубоко спрятан в подсознании, что я едва мог уразуметь, почему бегу. Совершенно очевидно, мне предстоит умереть. Но я буду бороться и искать всяческие средства продлить жизнь это тоже очевидно, учитывая природу человека, которым я был.

Если умеешь бегать по нок-рее фор-брамселя в шторм и в кромешной темноте, то сможешь пробежать и через мостик в ад.

Я бежал. Они гнались, и все же гнались не так быстро или не с таким рвением, как могли бы, и мне пришло в голову, что они, возможно, боятся ночных джунглей больше моего. Но они не прекращали преследования, и плен был неизбежен. Где безопасное место в этих джунглях, кишащих неизвестными опасностями и сочащихся ядом? Добравшись до чистого пространства, где упавшее дерево увлекло за собой соседей, я влез на гниющий ствол, выгнав некоторых жильцов. Почувствовав на ступне щекотку, словно от принесенных ветром песчинок, я дернул ногой. Надо мной, сквозь окружающую растительность, засияли звезды.

Они пылали в небесах, и когда взгляд встретил знакомые созвездия, я принялся искать знакомый силуэт, единственный, что притягивал меня с гипнотической силой, которой я не мог ни понять, ни объяснить.

Там искрилось, слепя глаза, надменное созвездие Скорпиона, с Альфой Скорпиона, Антаресом. Все другие звезды словно померкли. Меня лихорадило, кружилась голова, я ослаб и знал, что верная смерть подкрадывается ко мне, бесшумно ступая по джунглям. Возникла мысль воспользоваться звездами для определения направления бегства. Может быть, я сумел бы найти путь к берегу. Бог его знает, на что я надеялся. Я со злобой уставился на созвездие Скорпиона.

— Ты убил моего отца! — Пот заливал мне глаза. Я сделался наполовину безумен. — И пытаешься поступить так же со мной!

Дальше я помню все очень смутно. Дыхание причиняло боль. Силуэт гигантского скорпиона становился все более отчетливым, разгораясь синим огнем. Я погрозил кулаком Антаресу.

— Ненавижу тебя, Скорпион! Если бы ты только был человеком…

Я падал.

Синий огонь блистал на всем вокруг, был в звездах, был у меня в глазах, у меня в голове, слепящий, ошеломляющий. Синева сменилась ярким ядовито-зеленым. Я падал, в то время как синие и зеленые огни пульсировали вокруг и переходили в красные. А потом огни Антареса дотянулись и поглотили меня.

Глава 2. ВНИЗ ПО РЕКЕ АФ.

Я очнулся, лежа на спине.

Я чувствовал с закрытыми глазами тепло на лице и трепетание ветерка, а знакомое движение подо мной сказало мне, что я на борту судна. Эти сведения вовсе не показались мне странными. В конце концов, разве я не провел последние восемнадцать лет жизни на море? Я открыл глаза.

Судно оказалось просто очень большим листом. Я уставился, как пялится по-совиному на тусклый дневной свет человек, вышедший, шатаясь, из бара в Плимуте. Лист несся по стремнине широкой реки, зеленая вода сверкала, плескаясь и рябя. По обоим берегам раскинулась равнина с зеленовато-желтой травой, теряясь в колеблющемся мареве горизонта. Небо заливало меня ярким белым светом. Поднявшись на локте, я обнаружил, что совершенно голый. Запястья саднило, и жжение раздражало память.

И тут я сделался неподвижным и молчаливым.

Лист был большим, добрых восемнадцати футов[5] длиной, его изогнутый черенок подымался грациозной дугой, словно ахтерштевень древнегреческой галеры. Я молча и неподвижно сидел на носу. А там, где у обыкновенной земной лодки была корма, изогнулся скорпион длиной в целых пять футов.

Чудовищная тварь имела красноватую окраску и подрагивала, покачиваясь из стороны в сторону. Глаза на стебельках, круглые и алые, полуприкрытые тонкой пленкой, двигались вверх-вниз с такой гипнотической силой, что мне пришлось заставить себя побороть ее. Его клешни могли запросто раздавить приличных размеров собаку. Он высоко поднял в воздух кончик вооруженного жалом хвоста в кощунственной пародии на изящную дугу кормы листа — с жала капала ядовитая зеленая жидкость — и целился в мое беззащитное тело.

Вокруг рта дрожало скопление щупалец и терлись друг о друга жвалы.

Мрачная немая сцена тянулась, кажется, очень долго, мое сердце билось с перебоями. Скорпион! Это была не увеличенная копия земного скорпиона. Внутри гротескного тела, покрытого пластинами брони экзоскелета, должен был существовать настоящий позвоночный скелет для поддержания такой массы тела. Постоянно двигавшиеся глаза не были глазами, положенными скорпиону. Но эти клешни, эти жвалы, это жало!

Скорпион! — вспомнил я. Вспомнил африканскую ночь, свет костров, блеск копий и безумное бегство через джунгли. Так как же я мог очутиться здесь, плывя вниз по реке на гигантском листе, где экипаж — лишь чудовищный скорпион?! Антарес — красная звезда, что так мощно засияла мне, когда я пытался сбежать, — Антарес, которому я швырнул свою жалкую смертную ненависть, — я понял без тени сомнения, что какая-то сверхъестественная сила утащила меня с родной Земли, и теперь в небе надо мной сиял мрачным светом именно Антарес, Альфа Скорпиона.

Даже сила тяжести была иной, меньше, и это, понял я, могло дать мне скромный шанс уцелеть в схватке с устрашающим чудовищем.

Скорпионы питаются ночью. Днем они забиваются под бревна и камни. Я осторожно подтянул сперва одну ногу, затем другую и медленно уселся на корточки. Все это время я не отрывал взгляда от колеблющихся передо мной глаз на стебельках. Один шанс у меня был. Один хрупкий шанс прыгнуть вперед и, во-первых, избежать секущих и хватающих клешней, а, во-вторых, увернуться от разящего жала. Потом схватить, приподнять и опрокинуть тварь за борт. Мои пустые руки сжались в кулаки. Если б только у меня было оружие! Какое угодно — абордажная сабля, разбитая бутылка, валек весла, даже крепкий корень. Человек, проживший такую жизнь, как я, понимает значение личного оружия и уважает его. Как бы здорово ни умел я ломать человеку хребет голыми руками или выбивать противнику глаза, природное оружие смертного человека — плохая замена оружию из бронзы или стали, которым человечество пробило себе дорогу из пещер и джунглей. Я остро ощущал свою наготу, мягкую плоть и хрупкие кости, свои жалкие человеческие мускулы — и взалкал оружия. Какая бы сила ни занесла меня сюда, она не потрудилась снабдить меня пистолетом или саблей, копьем или щитом, и в том, что эта таинственная сила поступила так, я заподозрил слабость.

У меня даже мысли не возникло, что я могу нырнуть за борт и доплыть до берега реки. Не знаю, почему это не пришло мне в голову. Как я иногда думаю, это должно было быть связано с нежеланием бросать корабль, предавать веру в себя, и чувством, что нельзя позволить одержать над собой победу животному. Если нам придется вступить в бой, то призом будет эта простая лодка-лист.

Я медленно втянул в себя воздух, выпустил его и снова вдохнул, наполняя легкие. Воздух был свежим и сладким. Глаза мои не отрывались от круглых алых глаз на концах стебельков, когда они двигались вверх-вниз.

— Ну, старина, — произнес я мягким успокаивающим голосом, все еще не делая ни единого движения, которое чудище могло счесть сигналом к атаке. Похоже, вопрос стоит так: или ты, или я. И поверь мне, безобразное дьявольское отродье, это буду не я.

По-прежнему говоря тихим голосом, как часто отец говорил при мне со своими любимыми лошадьми, я продолжал:

— Хотел бы я распороть тебе брюхо до твоего толстого хребта и вывалить в реку твои внутренности. Чтоб мне провалиться, ты, бесспорно, ублюдочная куча потрохов.

Положение было нелепым, и, оглядываясь теперь назад, я дивлюсь собственному неразумию, хотя понимаю, что с тех пор произошло многое. Я уже не тот, каким был тогда, только-только вышедший из ада жизни на борту парусного корабля восемнадцатого века, несомненно, добыча всей суеверной чепухи, что отравляет жизнь честных моряков.

По правде говоря, я болтал не только для того, чтобы успокоить эту скотину, но также отсрочивая болтовней время, когда придется действовать. Я видел острые зазубрины клешней, сокрушительную мощь жвал и капающую с поднятого жала зеленоватую жидкость. Лягушка поверила скорпиону и перевезла его через реку, а скорпион ужалил лягушку, потому что, как сказал скорпион, такова его природа.

— Ну, скорпион, а моя природа — не давать никому и ничему одолеть меня без борьбы. И, если понадобится, убить тебя.

Тварь покачивалась из стороны в сторону на восьми ногах и вся подрагивала. Глаза на стебельках ходили вверх-вниз.

Упершись ладонями рук в мембрану листа между более темными прожилками, я приготовился броситься вперед и спихнуть чудовище за борт. Я напрягся, задержал дыхание, а затем оттолкнулся со всей силой мышц бедер и рук.

Скорпион приподнялся, сгибая и распрямляя хвост, щелкнул клешнями, а затем одним гигантским прыжком метнулся прочь из лодки. Я кинулся к планширу листа и посмотрел на воду. Пена окружала восьмиконечный контур с жалящим кнутом хвоста — а затем скорпион исчез.

Я выдохнул. Только теперь я понял, что тварь не испускала никакого запаха. Была ли она настоящей? Или — галлюцинацией, вызванной фантастическими испытаниями, выпавшими на мою долю? Может быть, я все еще бежал по африканским джунглям, безумный и обреченный, или стоял, привязанный к колу, а мой рассудок унесся в мир фантазии, спасаясь от причиняемых мучений?

Прикрыв ладонью глаза, я посмотрел на небо. Солнце изливало свет с красноватым оттенком, согревая и успокаивая. Но через горизонт прокрадывался новый цвет, превращая желтую траву в зеленую. Покуда я наблюдал, на небе взошло еще одно солнце, заливая зеленым светом реку и равнину.

Эта вторая звезда являлась спутником Красного гиганта, составляя то, что мы называем Антаресом, — позже я понял, что «красный гигант» — неверное название. Непривычность света меня обеспокоила не столь сильно, как следовало ожидать. А в новом мире меня ждало еще немало сюрпризов. Лист перестал качаться. Мое маленькое судно набрало совсем немного воды. Я зачерпнул ее пригоршнями, выпил и счел чистой и освежающей.

Лучшее, что я мог сделать, — предоставить листу нести меня вниз по реке. Вдоль реки обязательно найдутся жители, если в этом мире вообще есть люди. Я находил совсем нетрудным плыть по течению, позволяя всему идти своим чередом.

Река петляла, описывая широкие излучины. Иногда встречались песчаные мели. Деревьев вдоль берега было мало, зато обильно рос камыш и тростник. Используя особенности течения, я в конце концов подвел свое судно к заливному берегу и вытащил его на сушу повыше. Мне вовсе не улыбалось идти пешком, когда в моем распоряжении имелась подходящая лодка.

Камыш встречался самый разнообразный. Я выбрал с прямым высоким стеблем и, после долгих трудов и ругательств, сумел отломать десятифутовый кусок. Он послужит шестом на мелях. Другая разновидность привлекла мое внимание потому, что я случайно порезал руку о лист! Я выругался. На море брань — профессиональное заболевание. Этот камыш рос группами и имел прямые круглые стебли диаметром дюйм-полтора,[6] а из вершины каждого стебля вертикально рос плоский лист, достигая длиной дюймов восемнадцати. Лист был острым. Ширина его была около шести дюймов, а формой он походил на копье с листовидным наконечником. Я наломал несколько таких камышин и заполучил охапку копий, которые желал иметь час назад, когда на борту моей лодки был экипаж.

Камыш на солнце быстро высох и стал крепким и твердым, а режущая кромка лезвия оказалась достаточно острой, чтобы позволить мне нарезать еще несколько.

Пополнив запасы, я посмотрел на сверкающую поверхность воды. У меня была лодка. У меня было оружие. Воды — в избытке. А нарезав камышины продольно, я мог сработать снасти и наловить рыбы, несомненно, кишащей в реке и дожидавшейся с открытым ртом, когда ее поймают. Если я не смогу изготовить крючок из заостренного камыша или колючки, то мне придется соорудить ныретки. Будущее, с людьми или без, рисовалось ослепительно привлекательным.

Что меня ждало на Земле? Бесконечная тяжесть морского труда без малейшего вознаграждения. Нужда, невообразимая для избалованного наукой человека двадцатого века. Конечная обреченность на смерть и страшная возможность остаться калекой, потеряв руку или ногу от пушечного ядра. Да, какая бы сила ни принесла меня сюда, она не оказала мне медвежьей услуги.

Мой глаз уловил движение. Надо мной летал голубь, то приближаясь, то удаляясь, словно я привлекал его, но пугал. Я улыбнулся. Мне не удалось вспомнить, когда я последний раз состроил такую необычную гримасу.

Над голубем я увидел еще одну птицу, похожую на ястреба. Она была огромна и светилась алым. Шею и глаза окружали золотые перья, а ноги были черными, вытянутыми, с жестко растопыренными когтями. Эта птица являла собой прекрасное зрелище цвета и силы. Хотя в то время я, разумеется, не знал эти строки, но теперь могу прибегнуть к ним, к великолепным словам Джеральда Мэнли Хопкинса.[7] Он всей душой отзывается на то, что составляет самую суть такой птицы в воздухе, называя пустельгу «Дофином королевства дневного света». И сейчас, когда я знаю то, чего не мог знать тогда, слова Хопкинса приобрели для меня глубокое значение.

Я закричал и замахал руками белому голубю.

Он немного расширил круги и если даже заметил над собой силуэт с тупой головой и вытянутыми крыльями, то не подал вида. Стремительная птица с широкими крыльями, клиновидным хвостом и тяжелой головой с мощным клювом, громко выкрикнула собственное предупреждение.

Брошенный в голубя кусок камыша всего лишь заставил его изящно свернуть в воздухе. Орел или ястреб — эта великолепная ало-золотая птица не принадлежала ни к одному земному виду — резко устремился вниз. Голубя он проигнорировал. Он летел прямо на меня. Я инстинктивно вскинул левую руку, а правой сделал выпад одним из моих копий. Птица забила огромными чашеобразными крыльями в воздухе над моей головой, издала пронзительный крик, а потом тяжеловесно-медленно устремилась ввысь.

Через минуту она стала точкой и исчезла в жарком мареве. Я поискал взглядом голубя и обнаружил, что он тоже исчез.

Мною овладело ощущение, что птицы не были обыкновенными. Голубь не превышал размерами земных голубей, но ястреб-орел значительно превосходил величиной даже альбатроса, чей силуэт в небе над парусами стал привычным для меня. Я подумал о Синдбаде и его волшебном полете на птице; но эта птица была недостаточно крупна, чтобы унести человека, в этом я был уверен.

Как я обещал себе, я поймал обед и, не без некоторых трудностей, нашел достаточно сухого дерева. Применив камышовый смычок, я добыл огонь трением и без задержки удобно устроился, поедая поджаренную рыбу. Терпеть не могу рыбу. Но я проголодался. Рыба вполне выдерживала сравнение с пробывшей десять лет в бочке солониной и испорченными долгоносиком сухарями, и сравнение выходило в пользу рыбы. Я тосковал по гороховому супу, но нельзя же иметь все.

Я вслушивался очень внимательно — и немалое время.

Не зная, какие могут находиться поблизости враждебные существа, я рассудил, что спать желательно на борту лодки. Терпеливое вслушивание не обнаружило отдаленного грохота водопада, который привел бы путешествие по реке к преждевременному концу. Ибо теперь я был убежден, что меня перенесли сюда с определенной целью. Что это за цель, я не знал и, по правде говоря, набив живот и собрав кучу травы на постель, не особенно интересовался.

Поэтому проспал зелено-золотой полдень чужой планеты.

Когда я проснулся, с неба все еще лился подкрашенный алым зеленый свет, став темнее, но все еще сохраняя прежние оттенки. Через некоторое время я перестал обращать внимание на пропитывающую свет красноту и различил белое и желтое, словно под светившим надо мной всю жизнь старым знакомым солнцем.

Река петляла дальше. В этом сверхъестественном путешествии я увидел много странных созданий. Мне запомнилось одно тонконогое животное с шаровидным телом и комичной мордой, оно походило, как я теперь понимаю, на Шалтая-Болтая. Правда, двигалось оно на восьми длинных и тонких ногах, причем по воде. Оно скользило, быстро работая ногами, совершая сбивчивые резкие движения. На каждой ступне имелись тонкие перепонки фута три в поперечнике. Заметив меня, оно с плеском умчалось прочь, и я рассмеялся еще одно странное и несколько болезненное движение не только моего рта, но и живота.

Одно из копий оказалось превосходным веслом, благодаря которому лодку стало возможным направлять. Ведение счета дней потеряло смысл. Мне было все равно.

Впервые за много утомительных дней я почувствовал себя свободным и избавленным от бремени — забот, страданий, угнетенности и всех тех неосязаемых ужасов, что осаждают человека, упорно пытающегося найти путь в жизни, потерявшей для него всякий смысл. Если мне предстоит умереть, пусть так и будет, ибо смерть стала для меня знакомым спутником.

Дрейфуя в густом мареве вниз по реке, не трудясь считать дни, я иной раз сталкивался с напряжением и опасностью. Однажды огромная полосатая водяная змея попыталась забраться на лодку-лист с помощью рудиментарных передних ног.

Бой был недолгим и яростным. Рептилия шипела, выбрасывая раздвоенный язык, и разевала челюсти величиной с дверь хлева, открывая длинную слизистую полость горла, куда собиралась меня отправить. Я балансировал на листе, плясавшем и качавшемся на воде, тыча копьями в полуприкрытые глаза твари. Первые же свирепые выпады оказались удачными, ибо чудище испустило вопль, словно визжали в искореженных блоках разбухшие шкоты, закрутило языком и заколотило ногами-обрубками. Эта тварь, в отличие от скорпиона, с которым я столкнулся в мой первый день в этом мире, издавала запах.

Я колол и рубил, и тварь, визжа и шипя, скользнула обратно в воду. Она убралась, горизонтально извиваясь в воде, словно серия гигантских букв «S».

Эта стычка заставила меня полнее осознать, как мне повезло.

Когда снизу по реке долетел первый отдаленный рев порогов, я был готов. Берега здесь поднимались на высоту восемнадцать-двадцать футов и состояли из черно-красных камней, о которые вода разбивалась и, вспениваясь, устремлялась вниз. Впереди из воды повсюду выступали камни. Стоя, упираясь в банку, сооруженную из множества продольно разрезанных камышей, вогнанных между бортами листа, отличавшегося достаточной прочностью, я мог склоняться хоть до воды и таким образом действовать копьем-веслом с огромной подъемной силой.

Стремительный спуск через пороги меня здорово взбодрил. Хлестали брызги, ревела и прыгала вода, лодка крутилась, едва не переворачиваясь, мимо проносились окутанные пеной черно-красные камни. Это безумное плавание походило на скачку Фаэтона на колеснице по высоким пикам Гималаев.

Когда лодка добралась до конца порогов и впереди опять вытянулась река, текущая спокойно и плавно, я был чуть ли не разочарован. Но встретились и другие пороги. Там, где осмотрительный человек пристал бы к берегу и проволок лодку по суше, я упивался боем с рекой. Чем громче ревела, разбиваясь о камни, вода, тем громче я выкрикивал вызов на бой. Прибыв в этот мир нагим, я даже не мог ничем завязать косичку. Волосы мои промокли насквозь и свободно свисали по спине меж лопаток. Я пообещал себе, что подрежу их покороче и никогда больше не буду носить требуемой косицы с завязкой. У некоторых ребят на борту корабля косички доходили до колен. Они держали их по большей части смотанными в спираль на голове, распуская только по воскресеньям или иным особым случаям. Эту жизнь я теперь оставил позади — вместе с косичкой.

Постепенно на горизонте, в котором исчезала великая река, поднялся горный хребет, становясь с каждым днем все выше и выше. Я видел на вершинах снег, сверкающий, холодный и далекий. Погода оставалась теплой и прекрасной, ночи — приятными, а небеса покрывали звезды, чьи созвездия были мне незнакомы. Река здесь, насколько я мог определить, достигала в ширину четырех миль. Порогов не встречалось целую неделю — то есть семь появлений и исчезновений солнца, — но сплошные раскаты грома достигали моих ушей, заметно возрастая в громкости по мере увеличения скорости течения реки. Ширина реки резко пошла на убыль; утром берега сомкнулись, меж ними не осталось и шести кабельтовых, а река продолжала непрерывно сужаться.

Когда ширина реки достигла двух кабельтовых, я бешено погреб к ближайшему берегу, почти оглохнув от непрерывного рева впереди. Река исчезала между двух вертикальных фасов скал, алых, словно кровь, и с черными прожилками, устремившихся на полмили вверх.

Я вытащил лодку из воды. По гладкой взгорбленности поверхности реки я угадывал сосредоточенную там мощь. Река стала теперь очень глубокой, воду стискивало в хмурых обрывах. Берег представлял собой скальный карниз, над которым подымались пропадающие из поля зрения утесы. Неподалеку я заметил желто-зеленый куст с множеством ярко-желтых ягод размером с вишню. Предаваясь размышлениям, я нарвал ягод-вишен и съел их — вкусом они напоминали выдержанный портвейн.

Через некоторое время я взял копье и направился к водопаду.

Зрелище изумило меня. Цепляясь за скалу, я сумел свеситься и поглядеть вниз, на величественный водный простор. Вода устремлялась в ничто, потом описывала дугу, пока далеко-далеко внизу не терялась из виду. С поверхности водопада подымался сплошной слой брызг и загораживал то, что лежало за ним.

По такой скале не спустишься.

Я принялся размышлять. Меня принесла сюда некая сила. Так неужто она сделала это только ради того, чтобы я стоял здесь и любовался водопадом? Разве не должно быть что-то за его пределами, к чему я должен отправиться? А если я не могу спуститься по скале — неужели нет другого пути? И тут грохот водопада сложился в голове в слова: «Ты должен! Должен!».

Глава 3. АФРАЗОЯ — ГОРОД МУДРЕЦОВ.

Жуя сладкие ягоды-вишни, которые нашел выше по реке, я вернулся к лодке-листу. Она отличалась той же жесткой волокнистой твердостью, что и местные камыши. Но также обладала гибкостью, проистекавшей из ее конструкции. На порогах, как я выяснил, она легко изгибалась и извивалась.

Но выдержит ли она то, что ей предстоит? И останусь ли в живых я, всего лишь смертный человек, при таком чудовищном испытании?

Тянуть лодку обратно вверх против течения будет нешуточной задачей. А оставаться здесь я не мог. Я съел немного мяса, оставшегося от последнего животного, сваленного броском копья. По обоим берегам бродили огромные стада животных разных видов, многие походили на быков и оленей, и я приятно разнообразил рацион в дополнение к рыбе, овощам, ягодам и фруктам.

Я выкинул со дна лодки-листа плоские камни, которые использовал в качестве балласта для придания лучшей остойчивости. Потом закрепил копья меж бортов, связав их тросом из волокон разрезанного камыша. Я думаю, это было единственное решение. Так утвердила судьба или иные причастные к этому силы.

Я привязался к лодке, распластавшись на дне, с шестом десятифутовой длины в руках. Лодка понеслась по течению. Я почувствовал, когда она оторвалась от воды и оказалась в воздухе. В ушах у меня зашумело. Ощущение было вроде как при нырянии. Когда мы ударились о воду, я, должно быть, потерял сознание, ибо следующее, что я помню, — это перевернутую лодку, которую качало, швыряло и крутило, и себя — висящего на камышовых тросах над зеленоватым сумраком пенящейся воды. Дыхание причиняло боль, и я гадал, сколько сломано ребер. Но у меня имелась более насущная задача — я должен был выбраться из этого водоворота. Не было времени испытывать чувство благодарности за то, что я еще жив.

Освободиться с помощью лезвия копья не составило большого труда. Перевернуть лодку обратно заняло гораздо больше времени; но мои широкие плечи сделали свое дело, я перекувырнулся обратно в лодку, схватил копье-весло и, серией энергичных гребков, вытолкал себя подальше от опасной близости подножья водопада. Через мгновение я плыл свободно и снова выруливал вниз по реке.

Я сделал глубокий вдох. Болело не очень сильно. Отделался синяками.

Только дурак или сумасшедший — или любимец богов — осмелился бы совершить то, что я. Я поднял взгляд на отвесно падающую стену воды, на бурлящий котел там, где вода билась и взлетала в пенном неистовстве, и осознал — везение или нет, сумасшедший или нет, любимец богов или добыча Скорпиона, я прошел живым через испытание, в котором мало кто смог бы уцелеть.

Теперь я увидел то, что лежало по другую сторону кольца гор.

Они опоясывали цепью весь горизонт, постепенно уменьшаясь в размерах, становясь вдалеке всего лишь лиловой нитью. Но прямо передо мной обзор загораживало нечто.

Даже сейчас мне трудно адекватно передать первое впечатление от захватывающего вида Афразои, города мудрецов-савантов.

Кольцевая стена гор образовывала кратер, столь же огромный, как кратер на Луне, и в самом центре река разливалась в широкое озеро. Из центра озера подымались гигантские камышовые заросли. В их реальность было трудно поверить. Все они были разной толщины, от ярда до двадцати футов в диаметре. По стеблям росли луковицеобразные выпуклости, словно висящие на шнурах китайские фонарики. Камыши воспаряли высоко-высоко и напоминали ламинарии, растущие под водой.

С изогнутых макушек камышей опускались длинные нити, и мне вскоре было суждено узнать, какое множество применений они находили.

Я прожил долгую жизнь и видел чудесные башни Нью-Йорка из бетона и стали, поднимался на Эйфелеву башню и лондонский почтамт, побывал в нависших на скалах дворцах внутреннего Тибета; но ни в каком другом месте, ни в каком другом мире я не нашел города, подобного Афразое.

С правого борта по равнине текла еще одна река, стиснутая между округлыми стенами кратера, вливаясь в мою реку примерно в трех милях от города и озера. Само озеро, прикинул я, достигало пяти миль в поперечнике, а высота растительных башен… В то время я мог только сидеть и пялиться вверх, сбитый с толку.

Эти растительные гиганты лишь относительно можно называть камышами. Наросшие на стеблях утолщения были размером с индийское бунгало или с солидный особняк эпохи короля Георга в Старой Англии. Чем ближе я подплывал, тем яснее становилось, насколько они огромны. Мне уже приходилось сильно задирать голову, но я не мог разглядеть макушек из-за свисающих вайй. Эти вайи вечно двигались, качаясь во всех направлениях. Меня это заинтересовало.

Ко мне приближалось плывущее вверх по реке судно.

Я был нагим, и все, что я мог сделать, — это зачесать назад волосы, взяться за копье и ждать.

Подобно любому моряку, я критически рассматривал приближающееся судно. Это была галера. Ритмично подымались и опускались длинные весла с серебристыми лопастями, идеально и дружно выносимые плашмя, совершая короткие и резкие рубящие гребки, принятые в военном флоте, когда судно идет на веслах. Это необходимо на морских дорогах, где на курс влияют волны; на этих же окруженных сушей водах можно было бы применить гребки и подлиннее.

Изящного вида высоко задранный нос изобиловал позолотой, серебряными и золотыми украшениями. Мачты отсутствовали. Я молча ждал, слушая плеск весел и бурление вод у галеры за кормой. Раздалась громкая команда, весла с правого борта стали табанить, с левого продолжали тянуть вперед, и галера плавно развернулась. За новым приказом последовало сушение весел — как часто я отдавал такую же команду! — и галера поплыла дальше бортом. Меня несло течением к ней.

С этой точки зрения стали ясно видны ее очертания; как и следовало ожидать, она была длинная и низкая, с высоким, крытым пологом ютом на корме. На палубе толпились люди. Я увидел белые руки и множество разноцветных одежд. Слышалась доносимая ветром музыка.

Даже если бы я хотел сбежать, теперь побег стал невозможен.

Когда я подплыл, одно весло опустилось. Моя лодка скользнула вдоль борта. Все еще сжимая копье, я вспрыгнул на лопасть, а затем легко взбежал по веслу к планширу. Перемахнув через фальшборт, я приземлился на шканцах. Полог над головой шуршал на ветру. Палуба сверкала белизной, как на любом корабле королевского флота.

Человек в белой тунике и парусиновых брюках подошел ко мне, протягивая руку с улыбкой, полной энтузиазма.

— Дрей Прескот! Мы рады приветствовать тебя в Афразое.

Я ошеломленно пожал руку.

Над шканцами подымалась в великолепии позолоты и украшений корма. Там, должно быть, находились рулевые. Я повернулся и посмотрел вперед. И увидел ряд за рядом загорелые обветренные лица, улыбающиеся мне. Мускулистые руки дружно потянули весла, когда девушка — девушка! — кивнула и выбила легкую дробь на тамбурине. В такт с ее ударами весла вонзились в воду, и галера стала плавно набирать ход.

— Ты удивлен, Дрей? Ну, конечно. Позволь представиться. Я — Масперо, он пренебрежительно махнул рукой. — Мы в Афразое не особенно гордимся титулами. Но меня часто называют наставником. Ты, наверное, испытываешь жажду, голод? Какое невнимание с моей стороны. Пожалуйста, позволь предложить тебе что-нибудь освежающее. Если ты последуешь за мной…

Он направился к кормовой каюте, и я ошеломленно последовал за ним. Девушка с волосами пшеничного цвета и смеющимся лицом, которая отбивала ритм на тамбурине, не обратила ни малейшего внимания на мою наготу. Я последовал за Масперо, и меня опять охватило ощущение предопределенной судьбы. Он знал мое имя. Он говорил по-английски. Не оказался ли я и впрямь в тенетах лихорадочного сна, на самом деле умирая на колу пыток в африканских джунглях?

Нос изумительной галеры был направлен теперь на город. Мы двигались постоянно и плавно, что казалось странным для моряка, привыкшего к качке и крену фрегата на огромных океанских волнах. С яркого неба прилетел белый голубь, покружил над галерой и уселся на задранный нос.

Не единожды в моем путешествии по реке он прилетал ко мне, но после того первого случая великолепный ало-золотой орел больше не появлялся.

Сидевшие на веслах люди смеялись и болтали, словно веселый народ на ярмарке. Их одежды ярко блистали в солнечном свете.

Масперо кивнул, улыбаясь.

— Мы уважаем нравы и обычаи людей, приглашаемых в Афразою. В твоем случае мы знаем, что нагота может вызвать смущение.

— Я к ней привык, — ответил я, но взял у него простую белую рубашку и парусиновые брюки, хотя когда мои пальцы сомкнулись на этом материале, я понял, что никогда раньше не встречал его. Не хлопок и не лен. Теперь, конечно, когда земляне открыли применение искусственных волокон для тканей, такие одежды или им подобные можно найти в любом стандартном универмаге. Но в то время я был простым моряком, привыкшим к толстым камвольным тканям, и меня могли поразить элементарные чудеса науки. Масперо носил пару светло-желтых атласных туфель. Большую часть своей жизни — до тех пор, пока не пробил себе дорогу через клюз — я ходил босиком. Даже потом мои тупоносые ботинки украшались стальными пряжками, ибо я не мог позволить себе даже дутых золотых.

Мы прошли в кормовую каюту, обставленную просто и со вкусом мебелью из какого-то легкого дерева вроде сандалового, и Масперо пригласил меня присесть в кресло под кормовыми окнами.

Теперь появилась возможность внимательнее приглядеться к нему. Первое и, безусловно, определяющее впечатление, производимое Масперо, — ощущение жизнелюбия, живости, подтянутости и постоянное ощущение гармонии, крывшееся во всем, что он говорил или делал. Чисто выбритое лицо обрамляли темные кудрявые волосы. Мои собственные густые шатеновые волосы пребывали в не слишком заметном беспорядке, но борода достигала уже шелковистой стадии и, рискую предположить, не слишком радовала глаз. Позже такую форму бороды назовут торпедой.

Еду принесла девушка, одетая в очаровательный, хотя и нескромно короткий костюм лиственно-зеленого цвета. На подносе оказался свежеиспеченный хлеб в виде длинных, на французский лад, батонов и серебряная чаша с фруктами, среди которых, как я с радостью увидел, были желтые вишни со вкусом портвейна. Я взял несколько и принялся с удовольствием жевать.

Масперо улыбнулся, и кожа вокруг его глаз собралась в морщинки.

— Ты находишь палины приятными на вкус? Они растут в диком виде по всему Крегену, где только подходит климат. — Он вопросительно посмотрел на меня. — Ты, кажется, замечательно приспособился.

Я взял еще вишен — палин, как я узнал они называются. Я не совсем понял, что Масперо хотел сказать последними словами.

— Видишь ли, Дрей, тебе нужно многое рассказать и многому научиться. Однако, успешно добравшись до Афразои, ты прошел первое испытание.

— Испытание?

— Конечно.

Я мог бы рассердиться. Мог бы разразиться бранью, негодуя на то, что меня произвольно проволокли сквозь опасности. Масперо могло искупить только одно.

— Когда вы перенесли меня сюда, вы знали, что я делал, где был, что со мной происходило? — осведомился я.

Он покачал головой, и я готов был дать волю своему гневу.

— Но ведь мы не переносили тебя в прямом смысле, Дрей. Только свободным применением воли ты мог ухитриться проделать свое путешествие. Однако коль скоро ты его проделал, плавание вниз по реке было самым настоящим испытанием. Как я сказал, удивительно, что ты так хорошо выглядишь.

— Я наслаждался путешествием по реке, — сказал я.

Он поднял брови.

— Но чудовища…

— Скорпион — полагаю, он был вашим домашним животным? — дал-таки мне бой. Но сомневаюсь, действительно ли он был настоящим.

— Он был настоящим.

— Разрази меня гром, — возмутился я. — А что, если бы меня убили?

Масперо рассмеялся. Кулаки мои сжались, несмотря на приятную обстановку, кубок с вином и еду.

— Если бы ты мог потерять жизнь, ты бы прибыл сюда не по реке. С рекой Аф не шутят.

Я рассказал Масперо об обстоятельствах, при которых в джунглях Африки на меня упал красный взгляд Антареса, и он сочувственно кивнул. Он немедленно занялся моим образованием, рассказав многое об этой планете под названием Креген.

Креген! Это имя горит у меня в крови! Как часто я жаждал вернуться!

Из шкафчика в стене каюты Масперо достал маленькую золотую шкатулку, покрытую гравировкой, а из шкатулки извлек прозрачный пузырек. В пузырьке находилось множество круглых пилюль. Я не жаловал врачей — слишком уж навидался их топорной работы в кубрике — и наотрез отказывался дать пустить себе кровь или поставить пиявок.

— Мы — жители Афразои, саванты. Мы — древний народ и чтим то, что считаем правильными путями мудрости и истины, смягченными добротой и сочувствием. Но мы знаем, что не являемся непогрешимыми. Возможно, ты и не тот человек, который нам нужен. К нам попадали многие, добившиеся допуска. Много званых, но мало избранных.

Он поднял прозрачный пузырек.

— На этой планете Креген есть много местных языков. Это неизбежно в любом мире, где происходят эволюция и экспансия. Но есть один язык, на котором говорят все, и именно его ты и должен знать. — Масперо протянул пузырек. — Открой рот.

Я сделал, как было велено. Не спрашивайте меня, что я подумал, не приходила ли мне в голову мысль о яде. Меня перенесли сюда, по моей собственной свободной воле — может быть, но все эти усилия, вроде снабжения меня лодкой-листом, едва ли будут сразу выброшены на ветер. Или — будут? Не мог ли я уже провалить какие-то задуманные для меня экзамены? Я проглотил пилюлю, поданную Масперо.

— А теперь, Дрей, когда пилюля растворится и ее генетические составляющие обоснуются в твоем мозгу, ты обретешь понимание главного языка Крегена, как устного, так и письменного.

Для меня, простого моряка конца восемнадцатого века, это было волшебством. Я ничего не знал о генетическом коде, ДНК и других нуклеиновых кислотах, о том, как они могут усваиваться мозгом вместе с несомой ими информацией. Я проглотил пилюлю и принял к сведению, что меня могут ждать и другие чудеса.

Что же касается того, что в мире есть много языков, то это естественно, и прочее было бы глупой мечтой. Здесь, на Земле, мы почти пришли к обладанию общим языком, на котором могли разговаривать и понимать от самых дальних западных берегов Ирландии до восточных границ с Турцией. Таким языком являлась латынь. Но она исчезла с подъемом национализма и местных диалектов.

Галера мягко качнулась под нами, и Масперо вскочил на ноги.

— Мы причалили! — весело воскликнул он. — Теперь ты должен посмотреть Афразою — город савантов!

Глава 4. КРЕЩЕНИЕ.

Мне теперь кажется, что нет иного способа описать этот город. Не раз я гадал: может быть, я и впрямь умер и попал на небеса. Сколько впечатлений, сколько чудесных прозрений, сколько красоты! Ниже по реке широкие хоррасы садов, молочных ферм и открытых выпасов в изобилии снабжали продуктами город. Повсюду пылали цвета, пронзительно яркий свет, и при этом имелось множество тенистых местечек для отдыха, покоя и медитации. Все жители Афразои отличались добротой и внимательностью. Это были веселые, мягкие и симпатичные люди, полные всех благородных чувств, о которых на нашей старушке Земле столь много говорят и которые так часто игнорируют в повседневной жизни.

Я, естественно, искал ложку дегтя в бочке меда, мрачную, тайную правду об этих людях, раскрывающую, что они обманщики, город лицемеров. Я искал подозреваемую мной принужденность и никак не мог найти. Со всей честностью и трезвой правдивостью я считаю, что если когда и существовал рай среди смертных, то находился он в городе савантов, Афразое, на планете Креген под алым и изумрудным солнцами Антареса.

Из всех открывавшихся мне каждый день чудес одно из самых величайших встретилось мне в первый же день, когда Масперо привел меня в растущий из озера город.

Мы покинули галеру и сошли на увешанный гирляндами цветов гранитный причал. Здесь толпилось много смеющихся и болтающих людей, и когда мы проходили к высокому купольному арочному входу, они весело кричали:

— Лахал, Масперо! Лахал, Дрей Прескот!

И я понимал, что «Лахал» — слово приветствия, слово товарищества. А когда лингвистическая пилюля полностью растворилась во мне и ее генетические составляющие нашли себе место у меня в мозгу, я понял также, что слово «Лахал», произносимое на валлийский лад, являлось приветствием для незнакомых людей, словом более формально-вежливым.

Растягивая губы, носящие непривлекательный изгиб суровости, в непривычной для себя гримасе улыбки, я поднял руку и ответил тем же приветствием.

— Лахал, — произнес я, следуя за Масперо.

Вход вел внутрь одного из громадных стволов. Покинув Землю в год Трафальгарской битвы, я не был подготовлен к тому, что комната, где я оказался, быстро поехала вверх, заставив меня согнуть колени.

Масперо хохотнул.

— Сглотни пару раз, Дрей.

На несколько мгновений заложило уши, потом слух восстановился. Теперь нет необходимости описывать лифты и подъемники. Но для меня они, надо сказать, были еще одним чудом этого города.

Во время пребывания в Афразое я невольно занимался поисками диссонансной ноты, червоточины в яблоке, которую подозревал и которую страшился найти. На Земле существовали способы принуждения, привычные и понятные для меня. Отряды вербовщиков сваливали свой человеческий груз на корабли-получатели, а с этих калош завербованные отправлялись на борт военных судов, несчастные, страдающие от морской болезни, испуганные, озлобленные. Плетка укротит их, приучит к дисциплине — наравне с теми, кто был принудительно завербован Билли Питтом.[8] Дисциплина была открытой и понятной, голой жизненной реальностью, необходимым злом. Здесь же я подозревал силы, действующие в темноте, подальше от глаз честных людей.

Впоследствии я увидел и изучил много систем контроля. На Крегене я встречал такие способы восстановления дисциплины и порядка, по сравнению с которыми все пресловутые индоктринации с промыванием мозгов в политических империях Земли кажутся нотациями седовласой учительницы в школе для девочек.

Когда подъемник остановился и дверь открылась, я подпрыгнул. Я понятия не имел ни о фотоэлементах, ни об их применении в самооткрывающихся дверях. Правда, по какому-то капризу моей памяти я знал среди прочего, что существует такая штука — то ли субстанция, то ли жидкость, то ли не знаю что, да и никто другой тогда тоже не знал — vis electrica,[9] названная английским врачом Гильбертом. Слово происходило от древнегреческого electron — янтарь. Я также знал, что Хоксби[10] научился вызывать искры, и слышал о Вольта и Гальвани.

Я вышел на свежий душистый воздух. Вокруг раскинулся город. Город! Увидев такое зрелище, ни один человек никогда не смог бы его забыть. К небу поднималось множество высоких стволов — я обнаружил, что называю их древесными, но эта форма растительной жизни была наверняка древней, чем деревья. С макушек свисали воздушные побеги. Признаться, у меня возникла тогда постыдная мысль, ибо с виду эти болтающиеся линьки слегка походили на кошку-девятихвостку, когда она поднята в руке боцмана. Выход на огражденной площадке перед нами вел в никуда. Масперо уверенно двинулся вперед и коснулся одной из множества цветных кнопок на столике с начертанным на нем названием «Южный проход. Десять». Платформа — достаточно большая, чтобы вместить четверых человек — подлетела к нам и прикрепилась к выходу с площадки. Я заметил линь, тянущийся от дуги в центре воздушной платформы вверх, — и догадался, что на самом деле линь был усиком огромного растения. Масперо вежливо пригласил меня на борт. Я ступил на платформу и почувствовал упругость, когда линь напрягся под моим весом. Масперо прыгнул за мной, и мы сразу полетели вниз, набирая ускорение, словно ребенок, сидящий на качелях.

Мы летели в воздухе, проносясь между высоких стволов и наростов домов на них. Я увидел множество людей, также раскачивающихся во всех направлениях. Масперо уселся так, чтобы его голова была ниже прозрачного лобового экрана, и мог разговаривать со мной. Я стоял, позволяя ветру свистеть в ушах и развевать мне волосы, точно гриву.

Масперо объяснил, что качельная система не допускала запутывания линей. Дело было сложное, но у них имеются машины, способные справиться с задачей.

Офицеры парусных кораблей знать не знали ни о каких вычислительных машинах — кроме как самых древних форм. Опыт, пережитый мной, когда я стоял на платформе и головокружительно мчался в воздухе, стал одним из величайших раскрепощающих мгновений в моей жизни.

Мы поднялись, описав огромную дугу, и перешли на другую платформу. Затем Масперо пришлось манипулировать с устройством, сильно напоминающим вертикально расположенный птичий хвост. Он поправил курс, и мы вплотную пролетели возле другой воздушной платформы. Когда мы проносились мимо, я услышал восторженный визг и девичий смех.

— Любят они пошалить, — вздохнул Масперо. — Эта кокетка отлично знала, что я уступлю дорогу.

— Разве это не опасно? — последовал мой глупый вопрос.

Мы устремились вниз, величественно качнувшись к озеру, а затем головокружительно поднялись вверх, причалив к площадке, окружавшей ствол. Здесь на платформы забирались другие люди, отчаливали и качались, словно играющие дети. Мы преодолели таким способом, наверное, милю — и все без единой ошибки или запутывания. В раскачивании линей соблюдалась строгая система, так что столкновения под прямым углом исключались. Я мог бы качаться весь день. Эти устройства часто называют качелями, а Афразою именуют Качельным городом.

На одной площадке с перилами нас ждала группа людей. Один из них, поздоровавшись — «Лахал, Масперо» — и перебросившись вежливым словом со мной, сказал:

— Вчера через перевал Лоти проникли три грэнта. Ты пойдешь с нами?

— Увы, нет. У меня неотложные дела. Но скоро — скоро…

И тут я впервые услышал прощальные слова, которые потом приобрели для меня такое большое значение:

— Счастливо покачаться, Масперо!

— Счастливо покачаться, — ответил Масперо, улыбнувшись и помахав рукой.

Счастливо покачаться. Насколько же верны эти слова для выражения восторга и радости жизни в Качельном городе!

Среди многих качающихся с места на место людей я увидел юнцов, сидящих верхом на брусе, держа в левой руке нацеленную вниз рукоять направляющего весла, а другой махая всем, мимо кого они пролетали, петляя и поворачивая. Это стремительное качание выглядело таким свободным, таким прекрасным, настолько находилось в гармонии с воздухом и ветром, что я возжаждал испробовать это искусство.

— Нам приходится разбираться с создаваемой ими время от времени путаницей, — сказал Масперо. — Но, хоть стареем мы и медленнее, мы все-таки стареем. Мы не бессмертны.

Когда мы добрались до места назначения, Масперо проводил меня в свой дом. Он висел над озером на высоте, должно быть, пятисот футов. В центре ствола находилась шахта лифта, и её кольцом окружали комнаты с широкими окнами, выходящими на город. Растения и озеро блестели сквозь узор стволов и качелей.

Мебель в помещении отличалась безупречным вкусом и роскошью. Для человека, чьи представления о комфорте сформировались перемещением с нижней палубы в офицерскую кают-компанию, я изумлялся мало. Масперо своим теплым отношением вскоре заставил меня почувствовать себя как дома. Требовалось много чему научиться. В последующие годы я немало узнал о планете Креген и смутно почувствовал, какую задачу поставили перед собой саванты. Мне удалось понять, что они хотят цивилизовать этот мир, не применяя принуждения. Это требовалось сделать с помощью убеждения и примера, но савантов было очень мало. Поэтому они вербовали рекрутов — насколько я мог понять — из других миров, о которых они, к моему великому удивлению, знали, и я был кандидатом. Никакого иного будущего я не желал.

Савантами владело неодолимое стремление помогать человечеству — и все еще владеет, но для выполнения этой возложенной ими самими на себя задачи они нуждались в помощи. К этому нужны особые способности, и саванты надеялись, что они у меня есть. Мне болезненно трудно подробно рассказывать о чудесных событиях моей жизни в Афразое, Качельном городе, городе савантов. Я познакомился со многими великолепными людьми и вписался в их жизнь и культуру. Во время экскурсий я увидел весь их изолированный мирок в огромном кратере.

Я посетил бумажные фабрики и смотрел, как пульпа постепенно видоизменяется, проходя через жужжащие и вертящиеся механизмы, превращаясь в гладкую бархатистую бумагу, годную для самых возвышенных слов, которые только есть в языке. Но бумажная мануфактура была окутана тайной. Я понял, что в определенные времена года они отправляли караваны с бумагой, распространявшейся затем по всему Крегену. Но это была девственно-чистая бумага, ожидающая нанесения письмен. Я почувствовал здесь тайну, но не смог докопаться до разгадки.

Очень скоро мне велели приготовиться к крещению. Я употребляю английское слово, которое является ближайшим эквивалентом к названию этого ритуала на крегенском, — без всякого намерения кощунствовать. Мы отправились очень рано: я, Масперо, четверо наставников, которых я теперь знал и любил, и четверо кандидатов.

Одним из кандидатов была девушка с правильными чертами лица и длинными волосами, не дурнушка, но красавицей ее нельзя было назвать.

Мы сели на галеру и поплыли вверх по другой реке — Зелф, а не Аф, по которой я прибыл в город. Гребцы смеялись и шутили, налегая мускулистыми руками на весла. Я обсуждал с Масперо тему рабства и нашел в нем ту же глубокую ненависть к этому позорному институту, что горела и во мне. Среди гребцов я узнал человека, спрашивавшего Масперо, отправится ли тот на охоту за грэнтом. Я и сам садился на весла, когда приходила моя очередь, чувствуя в эти моменты, как знакомо перекатываются мускулы спины. Рабство являлось одним из тех институтов Крегена, которые савантам обязательно требовалось отменить, если они хотели выполнить свою миссию.

Мы поднялись как можно выше по реке Зелф, а потом пересели в баркас, где все гребли по очереди. Я не видел в Афразое ни стариков, ни старух, ни больных, ни калек, и все весело прилагали руку к самой черной работе. Галера повернула назад, и девушки у руля махали нам, пока мы не скрылись из виду между серых скал. Мимо неслась вода. Она была темно-сливового цвета, совсем не похожая на воду своей сестры, реки Аф. Наша десятка выгребала против течения. Затем мы прошли через пороги, перенеся баркас, и опять навалились на весла. Масперо и другие наставники держали в руках инструменты, обладавшие, как обнаружилось, немалой мощью. Со скалы спрыгнул, преградив нам дорогу, гигантский паукообразный зверь. Я уставился на него неподвижным взглядом — а Масперо спокойно навел оружие. Из дула вырвался серебристый луч, который успокоил монстра и позволил нам следовать дальше. Зверь только щелкал челюстями, глядя на нас бессмысленным и враждебным взглядом белых глаз, но сдвинуться с места не мог. Думаю, даже земная наука еще не в состоянии воспроизвести подобный способ одержания мирной победы над грубой силой.

Мы налегали на весла, миновав много ужасающих с виду чудовищ, и все они были укрощены серебристым огнем оружия наставников.

Наконец мы добрались до естественного амфитеатра в скалах, где река обрушивалась водопадом — жалким подобием того, который я преодолел на реке Аф. Однако и он достигал немалых размеров.

Здесь мы вступили в пещеру. Это было первое увиденное мной на Крегене подземелье. В пещеру струился обычный теплый розовый свет, но по мере того, как мы шли дальше, он постепенно таял, и розовость мало-помалу сменяла лучезарная голубизна — голубизна, живо напомнившая мне синие огни, обрисовавшие образ Скорпиона, когда я смотрел на небо в африканских джунглях.

Мы собрались на краю бассейна в скальном полу пещеры. Вода плавно вращалась, словно молоко на огне, и с ее поверхности поднимались клочковатые испарения. Торжественность обстановки произвела на меня должное впечатление. В бассейн вела высеченная в скале лестница. Масперо отвел меня в сторону, вежливо позволяя другим пройти первым.

Кандидаты один за другим сняли с себя одежду. Затем, твердо ступая и подняв лица к потолку, все мы спустились по лестнице в воду. Я почувствовал, как меня охватывает тревога и ощущение, что все тело покрывают поцелуями теплые губы, и одновременно я ощущал покалывание мириадов крошечных незримых игл — ощущение, пронзавшее до самых глубин моего существа, того, чем я был, единственным и неповторимым. Я спускался по каменным ступеням, пока голова не скрылась под водой.

В молочной жидкости передо мной двигалось огромное тело.

Когда я уже не мог более задерживать дыхание, я поднялся по лестнице обратно. Я хороший пловец. Кое-кто однажды рискнул сказать, что я, должно быть, родился от русалки. Когда он поднялся с подбитым глазом и извинился я не признаю никаких порицаний в адрес моих отца и матери, — я вынужден был признать, что он не хотел сказать ничего плохого. Воистину сказанное было вполне обосновано моими способностями к плаванию. Теперь я, конечно, понимаю, что он шутил; но в молодые годы я плохо понимал шутки.

Я вышел последним. Я увидел троих юношей, они показались мне сильными, здоровыми и симпатичными. А девушка — неужели это та девушка, что спустилась с нами в бассейн? Ибо теперь она превратилась в великолепное создание с упругим телом, яркими глазами, улыбкой на лице и созревшими для поцелуев пунцовыми губами. Она увидела меня и рассмеялась, а затем выражение ее лица изменилось, и Масперо воскликнул:

— Клянусь самым великим савантом! Дрей Прескот, ты, должно быть, избранный!

Должен признаться, что я находился в лучшем состоянии, чем когда-либо, насколько мог вспомнить. Я чувствовал, что мои мускулы сделались сильнее и гибче. Я пробежал бы десять миль, поднял бы хоть тонну. Я мог провести неделю без сна. Масперо снова рассмеялся и, хлопнув меня по спине, вручил одежду.

— Еще раз добро пожаловать, Дрей Прескот! Лахал и Махал! — хохотнул он, а затем небрежно добавил:

— Когда проживешь тысячу лет, можешь вернуться сюда и снова принять крещение.

Глава 5. ДЕЛИЯ С СИНИХ ГОР.

От замешательства я начал заикаться. Мы вернулись в дом Масперо. Мне не верилось в происходящее. Я знал только, что чувствую себя таким сильным и здоровым, как никогда. Но тысяча лет жизни!

«Мы не бессмертны, Дрей. Но нам надо многое сделать, и эти дела не позволяют нам умирать после трижды двунадесяти и десяти лет».

Потрясение от случившегося долго не покидало меня, а потом я перестал обращать на него внимание. Жизнь все равно придется проживать день за днем.

Когда мы охотились на грэнта, Масперо извинился за атавистические наклонности савантов. Время от времени огромные животные забредали через перевалы во внутренний мир кратера, а так как они могли потравить посадки и посевы и даже убить людей, их было необходимо отлавливать и вывозить за пределы земель савантов. Саванты не были такими же свирепыми любителями войн, как другие крегенцы, обитающие во внешнем мире. Они всецело предавались опасностям сражения, но не допускали никакой опасности для дичи.

Мы отправились на охоту за грэнтом на равнину, вверх по реке, напоминая со стороны крегенский военный отряд. Мне следует упомянуть, что «Креген», «Крегенский язык» и «крегенцы» произносится с резким ударением на французский манер, на второй букве «е».

Я облачился в охотничий костюм. Мягкая кожа опоясывала талию и проходила между ног. На левой руке был прочный кожаный наруч. Волосы я завязал сзади узкой кожаной лентой. Никаких перьев в ленту не вдевалось, хотя Масперо вполне имел право украсить свою ленту тем, что индейцы называют «коуп». Я радовался и наслаждался охотой и в то же время сожалел о своем диком и первобытном поведении.

Я шел с одним из мечей, выданных мне Масперо. Меч этот не предназначался для убийства. Саванты с восторгом устремлялись в схватку с чудищами с самым разным оружием в руках, но особое удовольствие доставлял им савантский меч — прекрасно сбалансированное оружие, прямой, но не гладиус, короткий, но не палаш и не шпага, а хитрая комбинация, в возможности существования которой я бы усомнился, если бы сам не видел ее и не держал в руках. Я чувствовал этот меч продолжением руки. Конечно, я уложил бог знает сколько народу и абордажной саблей, и топором, и пикой. Пистолеты на море почти сразу же пропитываются водой и отказываются стрелять. Лишь через два года после моей переброски на Креген на Земле, в Шотландии, достопочтенный Александр Форсайт усовершенствовал свои капсюли. Я умел орудовать шпагой и неплохо действовал ею в схватках, среди дыма, во время диких абордажей на вражеских палубах. Я не был одним из тех щеголеватых универсантов-фехтовальщиков, для которых шпага что-то вроде пера для смахивания пыли в руках горничной. Но один старый испанец, дон Ургадо де Окендо, хорошо обучил меня пользоваться шпагой. Он придерживался весьма широких взглядов и посему преподал мне не только испанскую, но и французскую школу фехтования. Я не горжусь числом проткнутых мной людей, как не горжусь и числом черепов, раскроенных мной более грубой абордажной саблей Королевского флота.

Мы охотились на грэнта. Эти звери отдаленно напоминают земных медведей, только с восемью ногами и выдающимися футов на восемь челюстями, как у крокодила. Нам преимущество против них давала скорость. Нам предстояло по очереди подскакивать к нему и парировать удары лап с острыми, как бритва, когтями и чрезвычайно широким радиусом поражения — парировать и увертываться. Меч савантов мог наносить поражения, прямо пропорциональные силе удара. Когда грэнт покорится, бедного зверя заботливо подлечат и переправят обратно за горы. Для достижения этого саванты применяли технологию, казавшуюся мне тогда еще одним чудом.

У них имелся небольшой флот летающих судов, напоминающих формой лепесток и приводимых в движение механизмом, действия которого я некоторое время не понимал. Грэнта пристегивали внизу, отправлялись через перевалы и высаживали зверя в благоприятном месте. Если он оказывался слишком упрямым и возвращался по собственным следам обратно, саванты снова облачались в кожаную охотничью одежду и выступали в поход.

Так что мы отправились на охоту, готовые к развлечению, не причинявшему вреда нашей дичи и не опасному для нас самих, разумеется, если мы будем достаточно быстры и ловки. Мне уже довелось видеть, как принесли с такой охоты человека с разодранным боком, из раны лилась кровь. Правда, на следующий день он был на ногах и чувствовал себя ничуть не хуже, чем до ранения. Но на охоте можно было и погибнуть, и саванты воспринимали это как острую приправу к жизни. Они признавали в подобном желании собственную слабость, но принимали ее как неизбежность человеческой природы.

Мы усмирили двух грэнтов, и я немного оторвался от остальных охотников, ища след третьего. Мои друзья отдыхали и ели в нашем маленьком лагере, когда над моей головой пронеслась тень. Подняв взгляд, я увидел низколетящий аэробот лепестковой формы. Я пригнулся. Он продолжал лететь и врезался в землю, подскочил и остановился, накренившись. Думая, что перевозившим монстра савантам понадобится помощь, я побежал к лодке.

В этот миг грэнт, за которым я охотился, выскочил из-за невысокого бугра и атаковал аэробот.

На борту аэробота было трое мертвых мужчин в странной грубой одежде из желтого материала, подпоясанной алыми шнурами с кистями на конце. На ногах были сандалии. Кроме мертвых мужчин в лодке находилась кричавшая от ужаса девушка.

Глаза ее закрывала повязка.

Руки девушки были связаны за спиной, она билась и вырывалась. На ней было платье из серебристой ткани. Мне всегда нравились каштановые волосы с рыжеватым отливом — как у нее. Времени разглядывать подробнее у меня не нашлось, поскольку грэнт собрался съесть ее на обед. Я пронзительно и громко закричал и прыгнул вперед.

Пытаясь освободиться из пут, девушка сумела сдвинуть с глаз повязку. Атакуя грэнта, я бросил на нее единственный быстрый взгляд. В больших карих глазах сквозил ужас; но как только она увидела меня, они наполнились совсем другим выражением. Она прекратила кричать и воскликнула, горячо и взволнованно:

— Джикай!

Я не понял, но смысл был ясен.

Грэнт оказался крупным, добрых восьми футов высотой — когда он поднялся на задние лапы и попытался обнять меня двумя передними. Он раскрыл длинную крокодилью пасть, зубы его выглядели весьма крепкими и острыми.

Для меня это, возможно, была игра, но грэнт не собирался шутить. Зверь проголодался, а мягкое тело девушки представляло для него вкусный обед.

Я метнулся к грэнту и мгновенно отпрыгнул назад. Ответный удар рассек воздух там, где только что была моя голова. Я быстро сделал выпад, но зверь повернулся, пытаясь схватить меня, и мне пришлось нырнуть вперед. Его лапы хлопнули друг о друга. Я вскочил на ноги и снова повернулся к грэнту лицом. Он заурчал, фыркнул, потом опустился всеми лапами на землю и бросился в атаку. В последний момент я отскочил в сторону и рубанул его, когда он проносился мимо. Не будь меч савантов наделен чудесными свойствами, этот удар отсек бы зверю лопатку. А так грэнт только потерял возможность пользоваться передней лапой. Вообще-то ошибочно называть его лапы передними и задними, так как их восемь; но мне трудно расстаться с усвоенными от отца ветеринарными понятиями. Слегка труднее, черт возьми, чем с этим назойливым грэнтом. Я снова прыгнул к нему, увернулся от сверкающих клыков и сделал выпад. На этот раз я ранил его в другую переднюю ногу. Зверь зарычал и снова попытался ударить. Я парировал удар, но замешкался отскочить, и четвертая передняя лапа грэнта прошлась когтями по моему боку, я почувствовал, как хлынула кровь. Я ощутил сильную боль, но мне пришлось загнать ее поглубже.

— Джикай! — снова закричала девушка.

Требовалось нанести удар по голове. Чуть меньшая, чем на Земле, сила тяжести Крегена придавала моим мускулам значительную силу и помогала совершать большие прыжки, которыми я до сих пор пренебрегал, считая их нарушением правил. Эти звери делали лишь то, что им диктовала природа. Но теперь на кон была поставлена жизнь девушки. У меня не оставалось выбора. Когда грэнт снова бросился на меня, я подпрыгнул вверх на добрых десять футов и рубанул его по глазам и рылу. Он рухнул, точно ему под ватерлинию угодило тридцатифутовое ядро, перевернулся и дернул в воздухе всеми восемью лапами. Сейчас я испытывал к нему скорее жалость, чем какие-либо другие чувства.

— Джикай! — снова повторила девушка, и я понял, что каждый раз она употребляла это слово с иной интонацией.

Подбежали Масперо и наши друзья. Они выглядели озабоченными.

— Ты не ранен, Дрей?

— Разумеется, ранен. Но давайте сначала осмотрим девушку — она связана.

Когда мы развязывали ее, Масперо пробурчал себе под нос что-то вполголоса. Другие саванты с необычным недоброжелательством смотрели на трех человек в желтых одеяниях.

— Они не прекратят попыток, — сказал Масперо, помогая девушке встать. — Они верят этому, это правда; но они идут на такой риск!

Я уставился на девушку. Она была искалечена. Ее левая нога вывихнута и согнута. Из-за этого она ходила с трудом, вскрикивая при каждом шаге. Я взял девушку на руки, прижав к груди.

— Я отнесу тебя, — предложил я.

Я не могу поблагодарить тебя, воин, ибо ненавижу всякого, кто презирает меня за мою покалеченность. Но я могу поблагодарить тебя за спасение моей жизни — Хай, Джикай!

Масперо выглядел расстроенным.

А девушка была замечательно красива. Тело у меня в руках было теплым и упругим. Длинные шелковистые волосы, шатеновые с рыжим отливом, спадали, словно дымчатый водопад. Карие глаза серьезно и спокойно рассматривали меня. Губы были мягкие, но упругие и прекрасно очерченные, и такого алого цвета, какой, должно быть, существовал только в садах Эдема.

О носе я могу сказать только, что его дерзкая вздернутость потребовала от меня приложить величайшие усилия к тому, чтобы не нагнуться и не поцеловать его.

Целовать же прекрасные губы я не смел и мечтать. Я знал, что сделай это — и я потону, погибну, пропаду и не смогу отвечать за последствия.

Из города прилетел аэробот, белого цвета, что удивило меня, так как все аэроботы, применяемые для перевозки животных за перевалы, были коричневыми, красными и черными. Из флайера вышли саванты и забрали у меня девушку.

— Счастливо покачаться, — пожелал я, не задумываясь. Она посмотрела на меня, не понимая.

— Рембери, Джикай, — поправила она.

«Рембери», как я мгновенно понял, означало по-крегенски «до свидания» или «пока». Но Джикай!

Я заставил себя улыбнуться и обнаружил, к своему изумлению, что улыбается мне легко — слишком легко.

— Разве я не узнаю твоего имени? Я — Дрей Прескот.

Карие глаза смотрели на меня. Она колебалась.

— Я — Делия, Делия из Дельфонда — Делил с Синих гор.

Я щелкнул пятками, словно находился в гостиной моего адмирала среди знатных дам.

— Мы еще увидимся, Делия с Синих гор.

Аэробот начал подниматься.

— Да, — ответила она. — Да, Дрей Прескот. Я думаю, мы с тобой увидимся.

Аэробот улетел к городу савантов.

Глава 6. ВРЕМЯ ИСПЫТАНИЙ В РАЮ.

Я многое узнал о планете Креген, вращавшейся под изумрудным и алым солнцами, и должен рассказать о многих диких и ужасных вещах и делах, которым трудно подобрать название. Я часто стоял на балконе дома Масперо, когда с неба уходили оба солнца, и смотрел на небосвод. У Крегена имеется семь лун, и самая большая — почти вдвое крупнее нашей, а самая маленькая всего лишь крапинка света, проносящаяся низко над ландшафтом. И под семью лунами Крегена я размышлял о девушке — Делии с Синих гор.

Масперо продолжал подвергать меня длинной серии тестов. Первый я успешно прошел, прибыв в город, и Масперо все еще находил изумительным, что я наслаждался плаванием по реке Аф. Как я понял, многим пройти этот путь не удавалось; им мешало то же, что приводило меня в восторг.

Масперо выполнил, как я теперь понимаю, всесторонний анализ моих мозговых волн. У меня начало складываться впечатление, что там не все ладно.

Немало времени я проводил, доставляя себе удовольствие участием в спортивных играх савантов. Я уже упоминал об их атлетическом, как на подбор, телосложении и отношении к спорту. Могу сказать только одно — я не посрамил Земли. Обычно я умею найти себе лишний дюйм, последний спут, последний взрывной рывок, что принесет победу. Все это, конечно, были пустые забавы, ибо до тех пор, пока меня не примут в ряды савантов — а имелись, как я хорошо знал, и другие кандидаты, — жизнь моя будет неполной.

Когда я спрашивал Масперо о Делии, он делался необычно уклончивым. Только изредка мне удавалось увидеть ее, поскольку она проживала на другой стороне города. Она всё еще ходила, прихрамывая из-за вывихнутой ноги. Она отказывалась рассказать мне, откуда родом, — не знаю уж, было это ее собственное решение или приказ савантов. У них, насколько я мог определить, не существовало правительства. Преобладала мирволящая анархия, которая требовала, чтобы по мере возникновения необходимости выполнить какую-либо задачу всегда находились бы добровольцы. Я и сам помогал собирать урожай, работал на бумажной фабрике, подметал и мыл. Какая бы сила ни сковывала доверие Делии, она пока оставалось мне неизвестной. А Масперо, когда я его спрашивал, молча качал головой.

Когда я пожелал узнать, почему ей не вылечили покалеченную ногу, что столь легко могли сделать саванты, он ответил мне нечто вроде того, что, в отличие от меня, ее сюда никто не звал.

— Ты имеешь в виду, что она не проплыла вниз по реке Аф?

— Нет, нет, Дрей, — он беспомощно развел руками. — Она, насколько мы можем определить, не является одной из тех, кто нам нужен для исполнения судьбы. Она явилась сюда без приглашения.

— Но вы можете вылечить ее!

— Может быть.

Больше он ничего не сказал. Меня пробил озноб. Не являлось ли это той самой червоточиной в яблоке, которую я заподозрил и мысль о которой отбросил как недостойную?

Достаточно странно, что я долго не рассказывал Масперо о прекрасной ало-золотой птице. Неважно, как именно всплыла эта тема, но как только я рассказал ему, что видел этого то ли ястреба, то ли орла, он стремительно повернулся ко мне, с яростью в глазах и напряжением в теле. Меня это удивило.

— Гдойнай! — Масперо вытер вспотевший лоб. — Почему тебя, Дрей? - прошептал он. — Мои тесты указывают на то, что ты не таков, как мы ожидали. Ты сканируешься неверно, и мои тесты опровергают все, что я знаю о тебе и твоих наклонностях.

— Голубь прилетел из города?

— Да. Это необходимо.

Я вынужден был напомнить себе, как мало я знаю о савантах.

Масперо вышел, несомненно, для того, чтобы посовещаться со своими помощниками. Когда он вернулся, выражение его лица было печальней, чем за все время, что я его знал.

— Возможно, для тебя есть еще надежда, Дрей. Мы не желаем потерять себя. Если мы хотим исполнить свою миссию — а, несмотря на все усвоенное тобой, ты еще не понимаешь, в чем именно она заключается, — то должны иметь людей, подобных тебе.

Мы ужинали вечером в тяжелой атмосфере, а луны Крегена проносились над головами, вращаясь, каждая в своей фазе. Сегодня на небе их было пять. Я жевал палины и изучал Масперо взглядом. Он оставался все в том же состоянии, казалось, глубоко уйдя в себя. Наконец он поднял голову.

— Гдойнай прилетает от Звездных владык, Эверойнай. Не спрашивай меня о них, Дрей, ибо я не могу тебе о них сказать.

Я не стал спрашивать. Я почувствовал озноб. Я знал, что каким-то неведомым образом обманул их ожидания. И почувствовал первый приступ сожаления.

— Что вы предпримете?

Он сделал движение рукой.

— Дело не в том, что Звездные владыки проявляют интерес к тебе. Такое, как нам известно, случалось и раньше. Дело в строении твоего мозга. Дрей, он не продолжил фразы. Наконец он произнес: — Ты счастлив здесь, Дрей?

— Счастливей, чем когда бы то ни было в своей жизни, — за исключением, наверное, самого раннего детства, с отцом и матерью. Но я думаю, что к данной ситуации это не относится.

Он покачал головой.

— Я делаю все, что могу, Дрей. Я хочу, чтобы ты стал одним из савантов, занял свое место в городе, присоединившись к нам в том, что мы должны сделать, — когда полностью поймешь, что именно. Это нелегко.

— Масперо, — сказал я. — Этот город для меня — Рай.

— Счастливо покачаться, — попрощался он и направился к собственным покоям в доме.

— Масперо, — окликнул я его, — Девушка… Делия с Синих гор… вы исцелите ее?

Но он не ответил. Он вышел, и дверь за ним тихо закрылась.

На следующий день я увидел Делию на одной из вечеринок, проходивших ежедневно по всему городу. Там бывали пение, смех и танцы, официальные выступления, музыкальные конкурсы, поэтические семинары, художественные выставки — вся гамма настоящей живой жизни. В Качельном городе любой мог найти то, чего душа пожелает. В расслабляющей атмосфере вечеринки вращалось, наверное, человек двадцать. Устроила ее Голда, красавица с огненными волосами, смелыми глазами и роскошной фигурой — женщина, с которой я провел множество приятных вечеров. Она поздоровалась со мной. В руках у нее была книга — толстый том с множеством страниц из тонкой бумаги. Улыбнувшись, она подставила для поцелуя розовую щечку. Кожа у нее была очень гладкая.

— Тебе это должно понравиться, Дрей. Он издан в Марлиморе. Это один разумно цивилизованный город, далеко отсюда, на одном из семи континентов и девяти островов. Легенды действительно самые прекрасные.

— Спасибо, Голда. Ты очень добра.

Она засмеялась, протягивая книгу. Ее платье из серебристой ткани ярко блестело. Я пришел на вечеринку в обычной белой рубашке с брюками и босиком. Волосы, в соответствии с обетом, данным на борту лодки-листа, были стрижены до уровня плеч, в честь вечеринки Голды я перетянул их повязкой с самоцветами — одним из множества подарков, полученных мной от друзей в городе.

— Ты рассказывала мне о Гахе, — напомнил Масперо, подойдя с кубком вина для меня, и сделал из своего кубка глоток.

Голда снова рассмеялась, но на этот раз в ее низком голосе почти открыто зазвучала иная нота.

— Гах, мой дорогой Масперо, — это и впрямь оскорбление для морских ноздрей. Они так упиваются своей первобытностью!

Гах являлся одним из семи материков Крегена, где рабство было традиционным институтом, где, как утверждали местные мужчины, самое большее, на что могла притязать женщина, — это на право быть прикованной и пресмыкающейся у ног мужчины, быть раздетой и нагруженной символами порабощения. У них имелись даже железные брусья в изножьях постелей, к которым можно было бы приковать женщину голой и держать всю ночь. Мужчины утверждали, что это заставляло девушек сильнее любить их.

— Такое поведение привлекательно для некоторых мужчин, — заметил Масперо. Произнося это, он смотрел на меня.

— На самом деле это патология, — сказала Голда.

— Они утверждают, что в этом заключается глубокая и многозначительная истина — это потребность женщины покоряться мужчине, и выводится она прямиком из нашего первобытного прошлого, когда люди жили в пещерах.

— Но мы больше не рвем мясо зубами, не едим его полукопченым или сырым, — возразил я. — Мы больше не думаем, что детей надувает ветром. Гром, молния, буря и наводнение больше не считаются обозлившимися на нас богами. Люди есть люди. Душа человека растлевается, разъедается и разлагается, только если один человек порабощает другого, какого бы он ни был пола и какие бы ни приводились благовидные доводы насчет различия полов.

Голда кивнула. А Масперо сказал:

— Ты прав, Дрей. Там, где речь идет о цивилизованных людях. Но в Гахе женщины тоже соглашаются с этим варварским кодексом.

— Ну и дуры же они, — бросила Голда и тут же поправилась: — Нет, я на самом деле хотела сказать не то. Мужчина и женщина — подобны и все же различны. И очень многие мужчины при мысли о женщине пугаются до глубины души. И слишком остро реагируют на это. Там, в Гахе, понятия не имеют, какова на самом деле женщина — что она такое как личность.

— Я всегда говорил, что женщины — тоже люди, — засмеялся Масперо.

Мы принялись болтать о модах, таинственным образом добравшихся из Внешнего Мира до Афразои. В городе имелось до обидного мало людей, пригодных для руководства. И требовались все. Позже Масперо сказал, что теперь он начинает чувствовать, что я действительно правильного склада как он выразился — один из немногих избранных, кто способен взвалить на свои плечи ответственность савантов.

— Это будет трудно, — предупредил он. — Не думай, что жизнь саванта легка. Ибо ты станешь трудиться тяжелей, чем когда-либо прежде. — Он поднял руку, останавливая возражения. — О, я помню, что ты рассказывал мне об условиях на борту своего корабля. Но ты будешь оглядываться на те дни и считать их раем по сравнению с тем, что тебе придется испытать в качестве одного из нас.

— Рай — это Афразоя, — просто и искренне ответил я.

И тут мимо прошла Делия из Дельфонда. Ее лицо было столь же искажено от усилий при ходьбе, как и ее нога. Она громко и прерывисто стонала от взрывных вспышек боли.

Я нахмурился.

Хмуриться было легко и привычно.

— А что в раю насчет…? — спросил я Масперо.

— Об этом я не могу сказать тебе, Дрей, поэтому, пожалуйста, не спрашивай.

Заговорить в эту минуту с Делией было бы ошибкой.

Когда вечеринка закончилась и гости, крикнув друг другу «Счастливо покачаться!», прыгали на площадки своих качелей, я нашел Делию, без единого слова сунул ей руку под мышку и помог дойти до посадочной платформы, где стоял, весело болтая с Голдой, Масперо. Делия, один раз сердито, но безуспешно, попытавшись вырваться, позволила мне помогать ей. Она не разговаривала, и я догадался, что язык ей сковывали презрение к собственному состоянию и негодование на меня.

— Мы с Делией, — сообщил я Масперо, — договорились завтра отправиться покататься на лодке вниз по реке. Я заметил, что моя лодка-лист все еще причалена у вашей пристани.

Голда рассмеялась звонким веселым смехом. Она посмотрела на Делию очень добрым взглядом.

— Наверняка, Дрей, ты не должен ничего доказывать? Если бы только Делия могла… — Тут она поймала взгляд Масперо и оборвала фразу, а я потеплел в душе к Голде. Я еще много чего не понимал — и не в последнюю очередь то, какую настоящую задачу поставили перед собой саванты со всем их могуществом, что они намеревались осуществить на такой жестокой планете, какой был Креген.

Я поцеловал Голду в щеку и спокойно поклонился Делии, смотревшей на меня с выражением полного изумления, смешанного с озадаченностью, обидой, досадой и — не могло ли это быть насмешливой симпатией? Ко мне, заурядному Дрею Прескоту, только что выхваченному из жара и вонючего порохового дыма, устилавшего окровавленные шканцы моей жизни на Земле?

То, что она могла не встретиться со мной на причале, было исходом, к которому я был готов и в котором был вполне уверен. Но она ждала меня там, одетая в обыкновенную зеленую тунику и короткую юбку, в серебряных туфельках на ногах — одна жалко вывернута — и с камышовой сумкой в руке, заполненной всяческим добром — фляга с вином, свежий хлеб и палины.

— Лахал, Дрей Прескот.

— Лахал, Делия с Синих гор.

Масперо наблюдал, как мы отчаливали. Я достал пару весел и начал грести в старом знакомом ритме.

— Я подумал, что тебе, возможно, захочется посмотреть этим утром виноградники, — громко произнес я — эта фраза предназначалась для ушей Масперо — и направил лодку вниз по течению.

— Рембери! — крикнул Масперо вслед.

Делия, сидевшая на корме, повернула к нему лицо, и мы хором крикнули в ответ:

— Рембери, Масперо!

Я вдруг задрожал в розовом свете Антареса.

Мы не увидели виноградников. Я сделал круг, двигаясь вдоль противоположного берега озера. Зеленое солнце, которое восходило и заходило в независимом цикле, отбрасывало на воды более темное свечение.

Я заплыл в устье реки Зелф.

Мы мало разговаривали. Делия рассказала, когда я спросил, что несчастье случилось с ней из-за падения с животного, которое она называла зорк, — я понял, что это было что-то вроде лошади — около двух лет назад. Она не могла объяснить, как попала в город савантов. Когда я упомянул о трех погибших мужчинах в желтых одеждах, она озадаченно нахмурила брови.

— Мой отец, — произнесла она сдержанно, — перевернул весь мир, чтобы найти мне лечение.

Дождавшись, когда мы поднимемся достаточно высоко по реке, чтобы оказаться за пределами досягаемости любопытных глаз, я причалил к берегу. Здесь мы позавтракали — и было очень приятно сидеть в своей старой лодке-листе под изумрудным и алым солнцами Антареса, рядом с девушкой, которая интересовала и привлекала меня. И осушать вместе кубки с пряным рубиновым вином, есть свежеиспеченный хлеб, покусывать душистый сыр и жевать сладкие палины.

На берегу я сбросил белую рубашку и брюки и облачился в кожаную одежду охотника, спрятанную под сложенным одеялом на дне лодки. Мягкая кожа обвивала мне талию и скреплялась широким черным поясом с золотой пряжкой призом, добытым мной на арене. Через левое плечо на кожаной перевязи висел меч савантов. Левую руку я обмотал прочными кожаными ремнями.

Я также надел кожаные охотничьи перчатки, одновременно гибкие и крепкие, с завязками на запястьях. Охотничьим сапогам предстояло еще оставаться в лодке, до тех пор, пока не понадобится двигаться пешком: не люблю носить обувь на борту судна, хотя мне и пришлось это делать, когда я стал ходить по юту.

Единственным предметом экипировки, которая не принадлежала к охотничьей экипировке савантов, был кинжал. Он, конечно, тоже был изготовлен в городе, но сделан из холодной стали и не обладал способностью парализовать, не убивая. Не единожды я спасал себе жизнь в свалке абордажа или при штурме, быстро убивая ножом в левой руке, — как я понимаю, в старину такое оружие называлось мэнгош.[11] Теперь он снова послужит мне.

Делия удивленно воскликнула, когда увидела меня, но мигом вновь обрела привычную уравновешенность и насмешливо окликнула меня:

— И на кого же ты сегодня охотишься, Дрей Прескот? Наверняка ведь не на меня?

Обладай я более чувствительным характером, я ощутил бы себя дураком. Но я чересчур хорошо осознавал, что ждет впереди, чтобы позволить мелочам заставить меня свернуть с выбранного пути.

— Отчаливаем, — лаконично сказал я, сел в лодку, взялся за весла, и мы отплыли.

Если Делия и испытывала страх перед пребыванием в лодке наедине с мужчиной, то не показывала виду. Она до некоторой степени разобралась в характере савантов и знала, что такого поведения, как, например, у жителей Гаха, в этом городе не потерпят. Снаружи — да, в пределах других городов да, поскольку то, что они там делали, никого другого не касалось. В родном Дельфонде неторопливая полуденная прогулка с мужчиной по реке означала определенно не более и не менее того, чего желали оба ее участника.

Когда я вытащил лодку на берег у подножия первых порогов и помог Делии выбраться, она поглядела на меня полными недоумения глазами.

— Ты должна идти со мной, Делия.

Она резко дернула головой, когда я назвал ее по имени. Но у меня не было времени обдумывать, что это означает. Разумеется, это имело какое-то отношение к тому, как я обратился к ней, но не к пути, на который мы ступили.

Мне пришлось ее нести. Делия, должно быть, угадала кое-что из задуманного мной, и я был совершенно уверен, что она не испытывала ни малейшего страха — или же, испытывая его, не позволяла мне заметить.

Оглядываясь на дикое и мучительное путешествие по реке Зелф к водопаду, я удивляюсь собственному безрассудству. Ведь я нес самый драгоценный предмет в двух мирах — и все же спокойно шел навстречу опасностям, которые обратили бы в паническое бегство любого другого человека, тем более безоружного. Не помню — и не хочу помнить, сколько раз я опускал Делию наземь, чтобы, выхватив меч, отразить атаку какого-нибудь разъяренного чудища.

Я прилагал непрерывные усилия, хитрость и грубую силу. Я рубил всех этих гигантских пауков, червей, жуков, что выползали, выпрыгивали или сваливались сверху. Все это время Делия оставалась спокойной и невозмутимой, будто в трансе, и, освобождая меня для беспрепятственной схватки, двигалась следом с болезненными стонами, которые вызывали у нее подобные усилия.

Холодная сталь моего клинка не парализовывала. Она убивала.

Чудовища были умными и свирепыми. Но я был умней и свирепей, и в любом случае у меня было больше шансов — потому что я охранял Делию с Синих гор.

Мы достигли небольшого песчаного амфитеатра среди скал и вошли в пещеру.

Я взял Делию на руки, когда растаяло розовое свечение и выросло сверхъестественное синее сияние, — и рассмеялся.

Я — рассмеялся!

Делия не в силах была идти дальше и плотно сжимала губы, чтобы не дать вырваться стонам боли. Поэтому мне пришлось на руках отнести ее к молочному бассейну. Клочковатые испарения все так же поднимались с его поверхности. Я спустился по широкой лестнице. Жидкость лизнула мне ступни, ноги, потом грудь. Я нагнулся к Делии.

— Вдохни поглубже и задержи дыхание. Я вынесу тебя обратно.

Она кивнула и прижалась ко мне.

Я прошел последние несколько ступенек и постоял какое-то время, погрузившись с головой в молочную жидкость, которая не была обычной водой. Я снова почувствовал легкие поцелуи и покалывание миллионов иголочек по всему телу. Прикинув, что у Делии скоро закончится воздух, ибо она, в отличие от меня, не могла долго оставаться под водой, я поднялся обратно вверх по лестнице.

Вся наша одежда, а также мой меч и пояс — все растаяло. Мы вышли из бассейна такими же нагими, какими нам следовало войти в него.

Делия повернула голову и посмотрела мне в глаза.

— Я чувствую, — проговорила она. — Поставь меня на пол, Дрей Прескот.

Я опустил Делию из Дельфонда на каменный пол.

Ее покалеченная нога стала округлой, твердой — и грациозной, как ни одна другая ножка, когда-либо существовавшая во вселенной. Делия светилась красотой. Она выгнула спину, глубоко вздохнула, откинула назад прекрасные волосы и улыбнулась мне, ослепленная чудом.

— Ах, Дрей!

Но я сознавал только ее — улыбку, светящиеся глубины в глазах. В тот миг во всех мирах для меня существовало только лицо Делии с Синих гор; все остальное исчезло в мареве, потеряв какое-либо значение.

— Делия, — выдохнул я и неудержимо задрожал.

— О, несчастный город! А теперь должно свершиться предопределенному! - пронесся в неподвижном воздухе шепот.

Позади Делии из молочного бассейна поднялось огромное тело. По гладкой коже стекала жидкость. Сквозь белизну просвечивала розовая плоть. Мы были карликами по сравнению с ним. Делия вскрикнула и прижалась ко мне. Я обнял ее и вызывающе поднял голову. В этот момент я испытывал странное ощущение. Если первое погружение в бассейн крещения сделало меня новым человеком, то второе крещение омолодило и укрепило меня свыше всех пределов. Если раньше я чувствовал себя сильным, то теперь моя сила, казалось, выросла в десятки раз. Я пульсировал жизнью, здоровьем и энергией — вызывающий, дикий, ликующий.

— Покалеченная исцелена! — крикнул я.

— Убирайся, Дрей Прескот! — в голосе, исходящем из огромного тела, шелестела печаль. — Ты был почти готов, а саванты крайне нуждаются в людях вроде тебя! Но ты обманул ожидания! Убирайся вон и никогда не возвращайся. Рембери!

В моих объятиях была мягкая обнаженная фигурка Делии. Я наклонил голову и прижался губами к ее устам, а она ответила — радостно и с любовью, потрясшей меня до глубины души.

Я почувствовал, как вокруг меня сгущается, смыкаясь, синее свечение. Я уносился прочь от этого мира, от Крегена. И я закричал:

— Я вернусь!

— Если сможешь, — вздохнул голос. — Если сможешь!

Глава 7. ЗВЕЗДНЫЕ ВЛАДЫКИ ВМЕШИВАЮТСЯ.

— Эй, Джок! — крикнул хриплый голос. — Вон какой-то бедолага выполз из джунглей!

Я открыл глаза. И понял, где нахожусь. Увешанный черепами деревянный частокол. Крытые листьями крыши. Дым костров. К берегу и поджидающим каноэ гнали вереницы черных невольников. Посередине реки бросил якорь в вонючую коричневую воду бриг. И вообще запахи были отвратительно знакомыми. О да, я понял, где нахожусь.

Резкий желтый свет солнца вызывал резь в глазах.

Я не считаю необходимым и даже разумным рассказывать о нескольких последующих годах. Мне удалось отплыть из фактории работорговцев, а потом в некотором смысле вернуться к прежней жизни. Продвижение к следующему званию все еще ускользало от меня; но теперь мне было все равно. Я жаждал вернуться на Креген. Я не держал зла на савантов, зная, что по существу они добры, и считал, что просто не понимаю ответов на вопросы. Я не смог уразуметь, почему они отказывались лечить Делию — мою Делию! Делия из Дельфонда, Делия с Синих гор! Сколько ночей я стоял на шканцах, глядя на звезды, — и всегда, всегда мои глаза искали красную звезду, называемую Антаресом. Там находилась моя надежда, единственное счастье, какое я хотел найти во вселенной.

Я знал, что со мной случилось. Меня вышвырнули из рая.

Из Рая. Я нашел свое царствие небесное, но мне не дали войти.

После моей жизни, полной боев и трудов, Афразоя была раем.

Теперь, когда я прожил долгие годы и много раз навещал Землю, всегда кажется, попадая в годы напряжения и потрясений, я могу спокойно говорить о своих тогдашних чувствах. Поэтому, чтобы вы могли лучше понять, кем я являюсь сейчас, говоря в ваш маленький звукозаписывающий аппарат, мне следует заметить, что за минувшие годы я нажил на Земле немалое состояние путем обычных деловых инвестиций. Но обладай я хоть в сто раз большей суммой в те дни, когда я опять ходил по шканцам и бросался в пороховой дым на Земле, я отдал бы все до последнего гроша, чтобы только вернуться на Креген под Антаресом.

Когда Патриотический фонд Ллойда вручил мне пятидесятифутовый почетный меч, я стиснул эту мишурную штуку с ее позолотой и искусственным жемчугом, испытывая острое желание вновь ощутить в руке твердую рукоять меча савантов.

Я считаю, что никто на Земле не может представить себе моего состояния души при мысли об алом и изумрудном солнцах Крегена, о пылающих в ночном небе семи лунах на фоне созвездий, совершенно чуждых небу Земли. Мучительные сожаления толкнули меня на странный шаг. Я приобрел скорпиона и держал в клетке. Часто я подолгу пялился на безобразное создание, надеясь, что меня охватит знакомая дремота. Матросы ругали тварь, когда приходилось готовиться к бою. И когда убирали и сносили переборки и перегородки между каютами, я отправлял скорпиона в трюм вместе с прочим добром.

Началась война на Пиренейском полуострове, и меня назначили первым лейтенантом на борту «Роскоммона» — семидесятичетырехпушечной старой лохани, где капитаном служил один из знаменитых безумных капитанов из командного состава Королевского флота. Совершенно очевидно, меня ждала карьера вечного лейтенанта, пока я не поседею и меня не выбросят под конец жизни гнить на берегу с половинным жалованьем. Не предполагалось одного волосы у меня не поседеют еще тысячу лет.

Мы провели множество операций — интересных только тем, что представляли собой сильное успокаивающее средство от моей душевной боли. Однажды мы взяли восьмидесятипушечный французский корабль и торжествовали по этому поводу. Я слышал, как офицеры отмечали мою поразительную свирепость и неистовство во время абордажа. Меня это не трогало. После боя, истощив эмоции, я стоял на юте, держась за поручни, как обычно, обратив взор к небесам. Альфа Скорпиона насмешливо светила в глаза рубиновым огнем.

Не глядит ли на меня злым взглядом синий силуэт скорпиона?

Я поднял руки к небесам.

Услышав крики квартирмейстера и вахтенного гардемарина, звавших старпома, я не обратил на это внимания. Синее свечение усилилось. Есть. Есть!

Я потянулся к нему, чувствуя, как синий свет вбирает в себя мое сознание, — и закричал, громко и торжествующе:

— Креген! Делия! Делия из Дельфонда! Моя Делия с Синих гор! Я вернусь! Вернусь!

Я открыл глаза на песчаном пляже, слыша рокот огромных волн. Меня охватило болезненное отчаяние. Встав, я взглянул на бушующее море, берег, линию кустов вдали, а за ней огромную и широкую равнину, раскинувшуюся до горизонта.

Сила тяжести… Ощущение воздуха! Да! Этот мир — Креген под Антаресом. Но где же город? Где река Аф? Где Афразоя, город савантов, Качельный город?

Мои глаза быстро приспособились к теплому розовому свету, но я не видел того, что хотел увидеть. Я врезал кулаком по песку. В каком же месте этого мира я, черт возьми, очутился? Может, на Лоше, континенте тайн, вуалей и спрятавшихся за стенами садов? Или на Гахе, жалком подобии болезненных мужских грез, где женщин приковывают к кроватям? А ведь были еще Хавилфар и Турисмонд — континенты, о которых я ничего не знал, а также девять больших островов и моря между ними.

Как же я клял несовершенство своего знания Крегена!

Между мной и огромным палящим красным солнцем пронеслась тень. Я увидел алую птицу с золотым оперением на шее и голове и вытянутыми черными лапами с грозными когтями (ну прямо имперский орел!!!), неподвижными и величественными широкими крыльями. Она описывала надо мной круги. Я встал и погрозил Гдойнаю кулаком. Он издал резкий каркающий крик. Понаблюдав какое-то время, он начал подыматься по спирали все выше и выше, лениво взмахивая мощными крыльями. Когда он превратился в крошечную точку в небе, я услыхал внезапно оборвавшийся крик. Женский крик.

По пляжу позади меня бежала девушка.

Это могла быть только Делия.

С громким криком радости я бросился к ней.

Дьявол меня побери, если меня волновало, в какой точке этого мира я очутился, если рядом со мной будет Делия с Синих гор.

С дюн позади Делии выскочила группа всадников. Они скакали на странных животных, с коротким телом и четырьмя длинными тонкими ногами, из-за которых рост в холке был куда выше, чем у любого коня. Изо лба у каждого рос винтовой рог. На всадниках горели золотом высокие шлемы. Одеты они были в кожаные безрукавки лилового цвета с медными заклепками. В руках было оружие. Они настигали Делию намного быстрее, чем я мог добраться до нее. Она, как и я, бежала совершенно обнаженная.

Воздух в легких опалял, как огонь. Я совершал фантастические прыжки, мои земные мускулы насмехались над притяжением Крегена. Снова я дал своей земной мускульной мощи встать на защиту этой девушки. Теперь мои скачки покрывали поистине фантастическое расстояние. При каждом прыжке во все стороны летел песок. Но всадники настигали Делию, и теперь я разглядел, что это не люди, хотя они и обладали двумя руками и двумя ногами. Их лица больше напоминали морду памятного мне по дому большого пестрого кота. Глаза-щелки так и горели. Я закричал, а потом поберег дыхание для бега.

Делия выбросила вперед обе руки, споткнувшись о выброшенный на берег плавник, и упала. Я услышал ее крик:

— Дрей Прескот!

Всадник протянул мохнатую руку вниз, обхватил Делию за талию и перекинул поперек седла лицом вниз. Я ринулся вперед как сумасшедший. Я не мог, в конце концов, так просто потерять ее. Только не теперь, едва только вновь нашел!

Всадник натянул поводья, и мускулы его длинных конечностей с силой напряглись. Полетели тучи песка. Скакун осадил назад, пронзительно заржав, восстанавливая равновесие. Но этих нескольких драгоценных мгновений мне хватило, чтобы дотянуться до стремени. Схватив всадника за сапог, я рванул так, словно собирался оторвать ногу.

Он завизжал, и что-то сильно хлопнуло меня по плечам. Я поднял горящий взгляд. Делия застонала. Всадник в ярости отшвырнул плеть, выхватил длинный изогнутый меч и занес его над головой, Я вскинул руку, зажал локоть противника меж пальцев, вывернул и услышал, как хрустнули, ломаясь, кости. Всадник снова пронзительно завизжал.

Делия открыла глаза. Они потемнели от ужаса.

— Сзади!

Я резко обернулся, успел увернуться, и кривой меч рассек воздух. Теперь всадники гарцевали вокруг меня, мечи взлетали, плетя стальную сеть. Я снова потянулся к существу, которому искалечил руку. Он испустил режущий уши визг и отчаянно натянул поводья. Зверь встал на дыбы, пытаясь сбросить меня. Молча, увертываясь от разящего меча, я снова прыгнул, очутившись на крупе скакуна. Он был настолько велик, что я наполовину висел, обвив левой рукой талию всадника, а правой отводя назад его голову в надменном золотом шлеме. Услышав, как хрустнули, ломаясь, позвонки, я сбросил тело прочь. Скользнув в седло, я схватился за поводья и ударил пятками бока зверя. Тот задрожал, фыркнул и скакнул вперед. А затем мир вдруг завертелся в снопах искр. Я увидел, как подымается ко мне песок, и почувствовал твердость врезающейся в лицо почвы.

Должно быть, они решили, что я убит.

Когда я очнулся с болью и головокружением и огляделся, берег был безмолвен и пуст, только жалкое куцее тело убитого животного да растянувшийся за ним всадник напоминали о развернувшейся недавно трагедии.

В миг успеха, на грани спасения подо мной убили скакуна. Оружие все еще торчало из бока бедного животного. Это было копье длиной футов восемь, с тяжелым бронзовым наконечником, не особенно острым. Весьма неудобная штука.

Под всадником — впоследствии я узнал, что этих подобным кошкам полулюдей называли фрислами — я нашел его кривой меч, похожий на шамшер. Несмотря на сломанный локоть, он не выпустил рукоять. Когда я сбросил его с седла, он упал так, что рукоять ударилась оземь и острие клинка вошло в живот. Окровавленное острие выступало из спины чуть не на восемь дюймов. Кровь почернела и запеклась. Несколько мух — ибо они существуют везде улетели, когда я приблизился.

Ногой перевернув убитого на спину, я вынул эфес из его руки и, упершись ногой в тело, вытащил меч, после чего тщательно вычистил лезвие песком. Мыслил я еще не вполне четко. Пользоваться одеждой этого существа я не хотел, поэтому только отрезал кусок лиловой кожи и сработал набедренную повязку на манер охотничьей одежды савантов, затем отрезал от туники столько, чтобы хватило обмотать вокруг левой руки. Сапоги мертвеца оказались мне почти впору. Меч в кожаных ножнах я повесил на перевязи за спину. Я чувствовал, что как только снова наткнусь на этих кошко-людей, убью очень многих, прежде чем они снова смогут отнять у меня Делию из Дельфонда.

Раздался стук копыт, приглушавшийся песком. Услыхав этот звук, я выхватил меч и повернулся лицом к приближавшемуся всаднику. Ветер уже засыпал песком следы копыт, и не было возможности понять, куда увезли Делию.

— Лахал, — поздоровался всадник. — Лахал, Джикай.

— Лахал, — ответил я. Слово «Джикай», произнесенное с различной интонацией, могло означать просто «бей!», а также «воин», «благородный воинский подвиг» или множество других родственных понятий, связанных с честью, гордостью, статусом воина и, как неизбежно, убийством. Делия с Синих гор тогда произнесла его, не только чтобы выразить восхищение, но и как команду. Я изучил незнакомца взглядом, а затем произнес:

— Лахал, Джикай.

Ибо он явно был воином.

Я допустил ошибку. На его лице появилась недовольная гримаса. Он указал на мертвого воина и скакуна.

— На самом деле это я должен называть тебя «Джикай». Что я сделал такого, о чем ты знаешь?

— Я нисколько не сомневаюсь, что ты могучий воин, — ответил я. — Я ищу девушку, которую забрали эти… существа.

У незнакомца было открытое честное лицо, загоревшее под лучами Антареса, и выцветшие светлые волосы. На луке седла висел стальной шлем, а скакун был из породы тех же странных длинноногих созданий, что лежало мертвым у моих ног. Незнакомец носил красновато-коричневую кожаную одежду, отделанную кисточками и бахромой на манер, модный в Новой Англии. Он сидел подтянуто и в то же время расслабленно; его вид говорил о мастерстве всадника.

— Я Хэп Лодер, джиктар из клана Фельшраунг, — последнее слово он произнес глухо, с громким призвуком, будто откашливался. Это прозвучало угрожающе, гордо и высокомерно.

— Я — Дрей Прескот.

— Теперь, когда мы совершили паппату, я немедленно сражусь с тобой.

Меня теперь могло поразить очень немногое. И в любое другое время я с удовольствием сразился бы с ним. Но сейчас мне было настоятельно необходимо найти Делию.

Он спешился.

— Ты не сказал мне, видел ли ты девушку, — начал было я. Перед глазами у меня сверкнула пика.

— Варвар неотесанный! Разве ты не знаешь, что мы не можем говорить ни о чем, кроме оби, пока не сразимся и не дадим или не возьмем оби?

Меня охватил гнев. Паппату, понял я, означало представление друг другу. Формальности были соблюдены. Теперь этот идиот ничего не скажет о Делии, пока не сразится со мной. Ну что же… Мой трофейный клинок сверкнул. Я не заставлю себя упрашивать.

Хэп Лодер вернулся к высоконогому животному, прикрепил тонкую упругую пику к стремени и вернулся с двумя мечами. Теперь в одной руке у него был длинный, тяжелый прямой палаш, в другой — короткий меч для нанесения колющих ударов, наподобие гладиуса.

— Я вызвал тебя на бой. Какой меч против того, что у тебя есть, ты выберешь?

Я посмотрел Хэпу Лодеру в глаза. Пусть мне не терпелось покончить с этим делом, но я умел узнавать честь, когда сталкивался с ней. Этот молодой человек предлагал мне шанс остаться в живых, а себе — умереть. Мощный палаш, конечно, не устоит против моего шамшера, разве что на песке. Я кивнул на гладиус.

Он улыбнулся.

— Для меня это не имеет значения, — сказал я. — Но давай поспешим.

Хэп Лодер был мне весьма симпатичен — и явно, как подтвердилось позже, отличался честностью и бесстрашием.

— Думаю, ты сам выбрал бы короткий меч, — добавил я.

— Да, — согласился он и, взяв меч за рукоять, отправил длинный палаш обратно в ножны, пристегнутые к седлу скакуна. — Если ты победишь, я буду не прочь дать оби. Но я не желаю умирать без надобности.

На этом изящном логическом доводе наша беседа закончилась.

Хэп Лодер был прекрасным фехтовальщиком, и все же самые прекрасные преимущества быстрого и стремительного гладиуса пропадали теперь втуне. Гладиус лучше всего применять вместе со щитом, особенно в рядах сражающейся армии, где каждый полагается на своего соседа, в тесной и потной свалке ближнего боя, когда короткий меч — господин и повелитель. В принципе большой палаш хитрый и ловкий противник в силах переиграть, и думаю, Хэп Лодер сделал лучший выбор. Но он не мог тягаться с демонической одержимостью, подгонявшей меня.

— Джикай! — крикнул он и сделал выпад.

Я тоже сделал несколько быстрых выпадов, заставивших клинок противника остановиться и заколебаться, а затем старым приемом «крученой петли» отправил гладиус в полет. Мое острие взлетело к горлу Хэпа. Его глаза широко раскрылись от неожиданности.

— А теперь, Хэп Лодер, рассказывай побыстрей! Ты видел девушку, увозимую тварями наподобие этой падали?

— Нет, Дрей Прескот. Я говорю правду. Не видел.

Он выпрямился, отступив, и встал по стойке «смирно». Затем приложил ладони к глазам, ушам, рту и, наконец, сцепил на груди, возле сердца.

— Я приношу тебе оби, Дрей Прескот. Глазами я буду видеть в тебе только хорошее, ушами слышать о тебе только хорошее, устами говорить о тебе только хорошее. И, если хочешь, вот тебе мое сердце — хоть ешь его.

— Не надо мне твоего сердца, — разозлился я. — Мне нужно знать, где девушка, Делия с Синих гор!

— Знай я об этом, мои знания были бы твоими.

Я стоял, растерянно глядя на него. Это был гордый, честный молодой человек и прекрасный фехтовальщик. Он наверняка сражался много раз и, похоже, все время брал оби.

Он неловко пошевелился, потом нагнулся и поднял меч. Я бдительно следил за ним. Однако он взял клинок за лезвие и направился обратно к своему скакуну. С минуту он разговаривал с животным, успокаивая его. Я ощутил легкий укол от воспоминаний об отце.

Хэп Лодер вернулся, ведя скакуна под уздцы.

— Мой зорк — твой, Дрей Прескот, поскольку ты пеший, а это недопустимо для кланнера.

Зорк! Так вот, значит, животное, упав с которого Делия повредила ногу!

— А разве ты сам не кланнер? И разве тебе не придется быть пешим?

— Да. Но я принес тебе оби.

— Хмм…

Следующий вопрос родился сам собой:

— В какой стороне находится Афразоя, город савантов?

Лицо кланнера выразило недоумение.

— Тут только один город. Я никогда не слыхал ни о каком другом.

Именно такого ответа я и ожидал. Меня, должно быть, высадили в каком-то отдаленном изолированном районе Крегена. Потом болезненно открылась правда. Как раз Афразоя и была изолированной и спрятанной. Эти же люди принадлежали планете Креген и жили обычной человеческой жизнью.

Все, что я мог сделать, — это отправиться вместе с Хэпом Лодером и узнать у него все, что в моих силах. Я найду Делию, найду! И чтобы найти ее, я должен разузнать как можно быстрее, чертовски быстро, все, что только сумею.

Я изучал взглядом зорка с единственным витым рогом. Седло на нем было богато изукрашенное, но вполне функциональное и удобное, а стремена низкие — значит, здесь не будет ничего похожего на согнутые ноги и спины жокеев со скачек с препятствиями на Роттен-Роу.[12] В таком седле можно ехать долго. Я решил, что вполне справлюсь.

Кроме пары мечей и упругой пики Хэп Лодер имел также секиру особого типа, выглядевшую весьма впечатляюще — обоюдоострая, увенчанная шестью дюймами стального плоского лезвия, а также короткий составной лук. Я с изумлением посмотрел на его арсенал, затем снова на лук, и ощутил уважение. Он мог застрелить меня задолго до того, как я до него доберусь. Я вскинул бровь и поглядел на него.

— Покажи, как ты умеешь стрелять, Хэп Лодер.

Он охотно выполнил просьбу. Быстрым тренированным движением натянув тетиву, он взглянул на меня, словно оправдываясь.

— Это легкий охотничий лук, Дрей Прескот. Мощность его невелика. Но я с радостью покажу тебе свое умение, брат по оби.

На песке, в пятидесяти ярдах от нас, валялся кусок плавня.

Хэп Лодер всадил в деревяшку четыре стрелы с такой быстротой, с какой он только мог натягивать и отпускать тетиву. Это произвело на меня впечатление.

Может быть, в конце концов, ему требовалось только это оружие.

К седлу также было приторочены разные доспехи. По большей части стальные, хотя попадались кое-какие из бронзы. Все это выглядело так, словно он собирал доспехи в разные времена по всему свету. Он объяснил мне, что джиктар — это командир тысячи воинов, и мое уважение к нему возросло. От клана Фельшраунг нас отделяло меньше десятка миль. Пока я говорю о расстояниях, пользуясь земными мерами. Когда придет время, я поподробнее расскажу вам о крегенских способах измерения расстояний, времени и количества. Последние, связанные с двумя солнцами и семью лунами, сложны и очень интересны.

Годами я рвался вернуться на Креген. Теперь нельзя терять времени.

— Жди меня здесь, Хэп, — сказал я и вскочил в седло. Ощущение было странное и одновременно знакомое, но в целом бодрящее. Не то же самое, конечно, что взлетать и опускаться на афразойских качелях, но, когда я скакал и ветер развевал мои волосы, то испытывал похожее ощущение свободы и торжества.

Я найду Делию. Найду!

Я вернулся, осадил скакуна перед Хэпом Лодером и спрыгнул на землю.

— Мы пойдем пешими, Хэп.

И мы направились к клану Фельшраунг.

Прежде чем покинуть место нашей встречи, Лодер вытащил копье фрислов из бока убитого зорка.

— Негоже зря терять оружие, — сказал он.

— Откуда они взялись, Хэп? Куда они могли увести Делию?

— Не знаю. Возможно, мудрецы ответят тебе. Мы лишь недавно обосновались в этих краях. За год мы преодолеваем много миль. Мы вечно кочуем по прериям.

Вскоре мы оставили море позади, и тут я сообразил, что за все это время не видел ни одного паруса.

Я узнал, что по равнинам этого континента, называвшегося, по словам Хэпа Лодера, Сегестесом, кочевало много кланов, и между ними шла непрерывная война, когда огромные скопища людей и животных перемещались с одних пастбищ на другие. Город же, который был единственным известным Хэпу городом и которого он ни разу не видел, назывался Зеникка. В голосе и словах кланнера, когда он говорил о Зеникке, сквозила не только ненависть, но и презрение.

Пройдя несколько миль в глубь материка, мы наткнулись на охотничью партию, с которой Хэп Лодер расстался, погнавшись за зверем, — которого, между прочим, так и не догнал, — и меня представили. В тот же миг, как мы совершили паппату — необходимую прелюдию к вызову на поединок, Хэп крикнул, что он принес мне оби.

Я увидел растущее уважение на бронзовых лицах кланнеров. Отряд насчитывал дюжину охотников. Двое из них, судя по всему, все равно вызовут меня на бой — по обычаю кланнеров, всякий мог вызвать другого на взятие оби. Но остальные признали, что если я побил Хэпа Лодера, то побью и их. Хэп надменно смотрел на сдавшихся. Среди кланнеров правили честь и гордость. Слабость сразу же замечали и искореняли. В дальнейшем я узнал о сложных ритуалах, управляющих жизнью кланнеров, о том, что существуют не только дуэли, но и выборы. Но в то время я оглядывался, готовый, если понадобится, драться со всеми и каждым. И, согласно обычаю, сочти я нужным это сделать, Хэп сражался бы рядом со мной, пока нас не убьют либо пока нам не принесут оби.

Один из охотников, угрюмый великан, все-таки решился. В любой группе, похоже, всегда найдется один такой — негодующий на свое поражение, виня в этом случай или невезение, и всегда мстительно высматривающий случай вернуть то, что считает своим по праву. Этот, как потом выяснилось, был смещенным джиктаром. Сразу же по завершении паппату он спрыгнул с зорка и насмешливо бросил мне:

— Я немедля сражусь с тобой.

Хэп напрягся и произнес:

— Согласно обычаю, да будет так.

Этот парень, его звали Ларт, стоял, покачиваясь на пятках, выставив копье со стальным наконечником. Я поймал взгляд Хэпа. Тот кивнул на свое копье, притороченное поперек седла зорка.

— На копьях, Дрей.

— Да будет так, — согласился я.

Как я и предполагал, у копья оказалось тяжелое острие и легкое древко. Для броска оно подойдет, использовать его с такой целью разумно и хорошо да, пожалуй, именно так его и применяли. Но если Ларт бросит свое, а я увернусь, он останется безоружным.

Когда мы осторожно кружили друг вокруг друга, я понял, что Хэп вызвал меня биться на мечах потому, что я держал в руках именно это оружие. Должно быть, это был один из обычаев.

Ларт бросился на меня, коля и молотя на ходу, надеясь смутить меня быстротой и свирепостью. Я ловко отпрыгнул в сторону, не дав нашим копьям соприкоснуться. Меня пришпоривало то же отчаяние, что и в схватке с Хэпом Лодером. Мне требовалось найти Делию, а не гарцевать тут попусту, сражаясь на копьях со здоровенным, исполненным мщения быдлом. Но я не собирался убивать его ни за что ни про что. По крайней мере, этому меня саванты научили.

Но судьба решила иначе. Быстро взмахнув бронзовым наконечником, я сделал финт влево, крутанулся вправо и совершил выпад.

Ларт стоял с глупым выражением лица, цепляясь за древко моего копья, насквозь пронзившего его тело. Из раны по древку сочилась густая кровь. Когда я, резко рванув на себя, выдернул копье, кровь хлынула ручьем.

— Ему не следовало вызывать меня, — произнес я.

— Ну, — Хэп Лодер хлопнул меня по плечу. — Но одно уже наверняка. Ларт отправился в Туманные Равнины. Теперь он не сможет принести тебе оби.

Остальные засмеялись.

Я — нет. Дурак, конечно, сам напросился, но я поклялся никогда не убивать — кроме случаев, когда не останется другого выхода. Потом я вспомнил более важную для меня клятву.

— Если кто-то из вас, — бросил я, — видел девушку, взятую в плен фрислами, расскажите мне, быстро и правдиво.

Но о Делии никто ничего не слышал.

Как полагалось по обычаю, я взял зорка Ларта. Все его имущество должно было стать моим, после того как вожди клана вынесут решение. Окруженный кланнерами, я поехал к шатрам клана Фельшраунг. Делия казалась теперь страшно далекой.

Глава 8. Я БЕРУ ОБИ У КЛАННЕРОВ ФЕЛЫНРАУНГА.

Я, Дрей Прескот с Земли, сидел среди кланнеров, несчастный, сгорбленный, в шатре убитого мной человека и ощущал только бессильный гнев, муку и ад подавленности и печали.

Делия погибла.

Мне сообщили об этом вожди клана. Дозорные видели фрислов, подвергшихся нападению, как они выразились, «странных зверей верхом на странных зверях». Сомнений не оставалось. Но сомнения должны были оставаться. Как Делия могла погибнуть? Это немыслимо, невозможно. Это ошибка. Я сам расспросил дозорных, раздражаясь от паппату и время от времени бросаемых вызовов на поединок. Правда, все стойбище знало, что Хэп Лодер, джиктар тысячи воинов, принес оби Дрею Прескоту, и меня мало кто вызывал на бой. Я узнал про обычаи кланнеров и про то, как получалось, что десять тысяч бойцов могли жить вместе, не вызывая постоянно друг друга на бой. При первой встрече оби могли дать или взять. Впоследствии дело решали мудрецы и вожди клана, обычай и необходимость, и выборы, когда вождь умирал или погибал в бою. Меня все это раздражало. Я искал по стойбищу людей и задавал вопросы — достаточно легко, после того как убил троих и взял оби у остальных — у двадцати шести человек. Рассказы дозорных сводились к одному и тому же. Странные звери, ездящие на странных зверях, напали на фрислов и перебили весь отряд.

Поэтому я, Дрей Прескот с Земли, сидел в своем шатре из шкур, окруженный трофеями, добытыми в результате моих поисков, и с болью размышлял об утраченном.

Но я не переставал сомневаться. Наверняка во всем мире не найдется настолько глупого человека, способного убить такую замечательную красавицу, как Делия из Дельфонда. Правда, нападавшие были вроде бы зверьми. Я содрогнулся. Неужели они не разглядели в Делии красавицу? А впрочем… Мне в голову пришла ужасная мысль… Если это произойдет, лучше уж Делии погибнуть.

Я надеюсь, что вы, слушающие пленки на магнитофоне, простите меня, если я не стану задерживаться на описании жизни среди кланнеров Фельшраунга. Я провел с ними пять лет. Не состарился. Путем вызова на бой, выборов и поединков я поднялся в иерархии, хотя и не стремился к этому. Изумительно и отрезвляюще действует осознание мощи десяти тысяч бойцов, принесших оби одному человеку. К концу этих пяти лет кланнеры Фельшраунга все до одного принесли мне оби — либо в результате победы в схватке, либо косвенными методами признания, со всеми требуемыми оби церемониями.

Все это, конечно, мало для меня значило.

Положение было навязано мне главным образом обстоятельствами и стремлением спасти собственную шкуру. Я знал, почему хочу жить. Не говоря уж о моем отвращении к самоубийству, как я оправдаюсь перед самим собой в Туманных равнинах, если Делия из Дельфонда все еще жива и нуждается во мне?

В иные дни, когда мы ехали на зорках под порывами ветра по широким равнинам, я начинал думать, что Делия и впрямь мертва. Но потом, когда хлестали дожди и по равнинам ползли вьючные животные и бесконечные колонны повозок, тонувших по оси в грязи, я снова надеялся, что она жива. Я часто ловил себя на вере в то, что Делию каким-то чудесным образом перенесли обратно в Афразою, город савантов. Меня изгнали из этого рая за оказание ей помощи. Может быть, теперь саванты пересмотрели свой вердикт? Мог ли я опять ждать встречи с Качельным городом? А то, что под моим началом находилось десять тысяч самых свирепых бойцов, каких я когда-либо возглавлял, было случайностью.

Главным оружием кланнерам служил составной изогнутый лук. Я тоже освоил искусство попадания пятью стрелами в пять глаз чункры. Чункра домашняя скотина, большегрудая, рогатая, свирепая; ее мясо превосходно в жареном виде. Я нуждался в подобных навыках владения луком, ибо не раз во время выборов соперники, с которыми я дрался, желали взять у меня оби с помощью лука. Я находил первобытное удовольствие в том, чтобы мчаться верхом на зорке или ваве навстречу противнику, одетому, как и я, в кожаный охотничий костюм, с луком против лука, ускользая от его стрел и отправляя свои глубоко ему в грудь.

Кланнеры применяли древнюю и отлично продуманную систему военных действий. Они использовали стада чункр, которые неслись, сотрясая землю, для прорыва вражеских частоколов и поставленных в круг фургонов, хоть и считали это напрасной потерей мяса. Они оборонялись, когда возникала надобность, из-за плотно сомкнутого круга повозок. Но самую горячую радость им доставляли верховые животные — вавы и зорки. В качестве кланнера я делил с ними два совершенно непохожих развлечения: атаковать бок о бок массированной лавой вавов и описывать изумительные пируэты на проворных зорках, пока молниеносно посылаемые стрелы косили вражеские ряды.

Для первого удара вавов, когда земля содрогалась от грохота копыт, кланнеры применяли длинную, тяжелую, берущуюся наперевес пику, окованную сталью. Потом хватались за секиры, с которыми становились неудержимыми. Палаш применяли часто, но, как правило, только после того, как секира разлеталась или срывалась с темляка. С опытом орудования абордажным топором на родной Земле, я был в состоянии постоять за себя. Но у секиры относительно короткая режущая кромка, палаш же наносит раны почти всей длиной. Даже с зорков и вавов, сидя в высоких седлах, враги не могли одолеть меня секирами. Я обнаружил, что в свалке кавалерийского боя, когда могучие вавы сражались голова к голове и размахнуться становилось почти что негде, топор мог причинить куда больше ущерба, уверенно пробивая насквозь сталь, бронзу и кость. Он становился полезным оружием. Но когда давка усиливалась и поднималась пыль, душа, слепя и разъедая залитые потом глаза, набиваясь даже за наши платки, — вступал в дело короткий меч, и его колющие удары позволяли в два счета разделаться с противником, недоступным для секиры.

Некоторые кланы Великих равнин довольно благосклонно относились и к сбалансированному метательному ножу. Терчик, как кланнеры называли его подозреваю, не столько за форму, сколько за издаваемый звук, — разил быстро и метко. Однако считался женским оружием. Горячие зеленоглазые загорелые девушки кланов умели метать терчики с безупречной меткостью. Во время брачной церемонии жених становился пред невестой у набитых травой мешков, и та всаживала в них полный колчан терчиков. Потом, когда запас средств самозащиты иссякал, жених, смеясь, заключал невесту в объятья и, бережно усадив на вава, отправлялся с ней в свадебное путешествие.

Вавы — это крупные восьминогие звери, рогатые, хохлатые, с диковатым норовом. Лохматая шерсть отливает красно-коричневым цветом в лучах солнц Антареса. О выносливости вавов ходили легенды. День за днем, во время долгой непрерывной погони, их сердца исправно качают кровь, пока животное не рухнет замертво, все еще порываясь мчаться дальше. Они несли в бой главные боевые силы кланнеров, нанося удар массой и силой. Зорки отличались большей легкостью и быстротой бега, но не обладали внушающей трепет выносливостью вавов.

Через пять лет возникла необходимость покорить клан Лонгуэльм. Опять же это принесло минимальную радость. Хэп Лодер, ставший моей правой рукой, заметил, что я мог бы, если пожелаю, сплотить всех кланнеров Великих равнин в единую могучую боевую силу.

— Зачем, Хэп? — спросил я.

— Подумай о славе! — Лицо Лодера отразило увиденные радужные перспективы. — Перед такой мощью ничто не устоит. И ты можешь добиться этого, Дрей.

— А если добьюсь, с кем мы будем драться?

Лицо у него вытянулось.

— Об этом я не подумал.

— Наверно, — сказал я ему. — Именно потому, что тогда не с кем будет драться, это, возможно, и предстоит сделать.

Он действительно не понял меня.

За пять лет у меня набралось немалое по любым меркам богатство. Мне принадлежали тысячи зорков и вавов и десятки тысяч чункр. Я распоряжался правами жизни и смерти двадцати тысяч бойцов и в три раза большего количества женщин и детей. На моих повозках имелись сундуки с драгоценностями, редкими пандахемскими шелками, пряностями из Аскинарда, резной костью из джунглей Чема. Стоило щелкнуть пальцами — и ко мне примчалась бы дюжина самых прекрасных девушек, каких только можно сыскать, чтобы танцевать передо мной. Вино, еда, музыка, литература, добрая беседа и знания мудрецов — все было бы моим, только пожелай.

Но все это время я лишь существовал, ибо меня интересовала только Делия с Синих гор, а после нее — Афразоя, где вся роскошь, все изыски культуры были бы неизмеримо слаще на вкус.

Жизнь, однако, требовалось прожить.

Если я создал впечатление, что оби является всего лишь делом вызова и относительно бездумного размахивания оружием, то я оказался несправедлив к кланнерам. Все обстоит куда сложнее. От мудрецов, например, никто не ждал, что они со своей старческой прозорливостью будут постоянно вскакивать, махать мечом и стрелять из лука. Система выборов поддерживала равновесие, в конечном счете, это было выгодно клану. Вождь всегда являлся прекрасным бойцом, что весьма полезно, учитывая условия жизни на Великих равнинах Сегестеса.

Я знал, что могу рассчитывать на абсолютную и фанатичную верность всех до единого бойцов кланов Фельшраунг и Лонгуэльм. Я сделал своей задачей выпалывание личностей вроде покойного Ларта. Первый лейтенант королевского флота быстро научится управлять любыми людьми. Я испытывал извращенную гордость, что мои ребята служили мне, не нуждаясь в плетке, и мнил также, что они испытывают ко мне некоторую приязнь. Я не был бы человеком, если бы меня это не радовало.

Но это недостаточная замена тому, что я потерял.

Надо сказать, рабов кланнеры не держали. Так что не было никакой необходимости заниматься их освобождением — со всевозможными последующими слезами, смятением и трагедиями. Вторжение рабства на Великие равнины препятствовало бы преданности и приязни между человеком и человеком, между мужчиной и женщиной. Мы носились, как степной ветер, и, подобно ветру, появлялись тут и там, исчезая прежде, чем успевали заметить неуклюжие смертные. На Великих равнинах под семью лунами Крегена мистицизм приходит легко.

Большинство поединков оби проводилось верхом. То, что первые поединки я провел на ногах, обеспечило мне несомненное преимущество. Кланнер живет в седле. Когда юноша и девушка соединяются после брачной церемонии, которая проходит с одобрения старейшин, они едут дальше на своих скакунах, и это естественное продолжение известной им жизни. Я это понимал. Среди многих языков Крегена — а я достаточно скоро научился говорить не только по-крегенски, но и на наречии кланнеров — существует много различных названий для красного и зеленого солнц, и для каждой из семи лун и каждой из фаз. Если возникнет необходимость, я буду употреблять наиболее подходящие названия, поскольку названия и имена на Крегене очень важны важнее, чем на Земле. Благодаря названию и имени первобытный человек чувствует, что обладает внутренней природой названной вещи. Названия даются не просто так, и коль скоро они даны, значит, объекты пользуются уважением. Да, имена и названия очень важны, об этом не следует забывать.

Я не буду пока рассказывать о кланнерах Сегестеса и перейду к событиям одного дня ранней весны — крегенские времена года сменяются так же, как и наши, поэтому там есть время сева, время сбора урожая и время пиров. Но два солнца вызывают неизбежные элементарные отличия, постоянно, год за годом меняющиеся. В тот день я ехал во главе охотничьей партии. Воины скакали весело и беззаботно, ибо жизнь была хороша. Они говорили, что никогда не знали столь великого вождя, столь неистового зоркандера, чем Дрей Прескот.

Мы углубились далеко на юг, оставив много миль между собой и блистающим морем, для которого у кланнеров нет названия, ибо они — дети Великой равнины. Нам удалось присоединить к своим пастбищным угодьям новые участки, благодаря слиянию с кланом Лонгуэльм. Это и являлось одной из причин для дальнейшего продвижения моей дипломатии мечей.

Мы вступили в края, неизвестные кланнерам Лонгуэльма, и наш отряд отправился на разведку.

Теперь, оглядываясь назад, я виню себя в плохой организации разведки и плохом руководстве. Но если бы наш передовой дозорный не прозевал того, что следовало увидеть, прежде чем его убили, то всего того, что последовало, не произошло бы и вы не слушали бы сейчас эту кассету.

Местность была прекрасна из-за расцветающей весенней зелени. Мы скакали меж двух округлых холмов, поросших лесом, радуясь деревьям, видя в них признак близости воды и пахотных земель. Воздух был душистым и свежим. Два солнца сияли, изумрудно-алый огонь отбрасывал ставшие такими привычными для меня двойные тени.

Мы ехали верхом на горячих зорках, а сзади следовала цепочка вавов. Несколько вьючных животных, по большей части калсаниев — крегенских ослов, везли наши принадлежности для лагеря. Да, жизнь была хороша, свободна и полна вкуса для следовавших со мной людей. Но во мне все еще отзывался постоянной тупой болью образ Делии с Синих гор. И все же я начинал наконец допускать, что мне придется жить без нее.

Туча стрел и копий неожиданно накрыла нас, свалив четверых людей. Подо мной убило зорка, я оказался сброшен в пыль. Мгновенно вскочив на ноги, я выхватил меч, но над моей головой уже сомкнулась сеть. Я увидел швыряющих сети тварей странного вида и попытался разрубить и рассечь путы — а потом мне врезали дубиной по голове, и я рухнул, потеряв сознание.

Как же я был удивлен, когда, придя в сознание, обнаружил, что на мне нет ничего, кроме набедренной повязки, руки скручены веревкой, а сам я привязан за шею к немногим оставшимся в живых моим людям.

Нас толчками подняли на ноги и приказали идти.

Взявшие нас в плен звери пахли не самым приятным образом. Не выше четырех футов ростом, покрытые густыми волосами темно-коричневого цвета, темнеющими на кончиках, они обладали шестью конечностями. Нижняя пара была обута в грубые сандалии, в верхней они держали копья, которыми тыкали нас, мечи и щиты, а средняя выполняла прочие функции, в которых возникала необходимость. Они одевались в туники с разрезами, сделанные из какого-то блестящего материала изумрудного цвета — цвета зеленого солнца Антареса. Лимонообразные головы, с массивными челюстями и выступающими резцами, увенчивали нелепые плоские шапочки из изумрудного бархата. Копья они держали так, словно действительно умели ими орудовать.

— Ты цел, зоркандер! — спросил меня один из моих ребят. Ближайший зверь тут же гортанно зарычал, как пес, и ударил его по голове, но парень даже не вскрикнул. Он был кланнером.

— Мы должны держаться вместе, кланнеры! — крикнул я, и прежде, чем зверь успел ударить меня, повысил голос и проревел: — Мы прорвемся, друзья!

Острие копья прошлось вдоль моей головы, и некоторое время я спотыкался, ослепленный, ослабевший и оглушенный.

Лагерь, куда нас привели, блистал богато изукрашенными большими палатками и шатрами. Видимые повсюду признаки изобилия и роскоши указывали, что эти существа считали, что жизнь на Великих равнинах должна быть устроена как можно удобнее. Ряды привязанных зорков соответствовали рядам других животных, восьминогих зверей, напоминающих вавов, за исключением того, что эти были мельче, легче, без рогов и клыков, и явно не обладали свирепостью. Привели и наших скакунов, привязав вместе с другими. Однако взявшие нас в плен не привели ни единого вава. Будь я склонен к пустым жестам, я бы улыбнулся.

Из шатра вышел мужчина. Он встал, широко расставив ноги, подбоченясь, и стал рассматривать нас, скривив губы. У него была очень белая кожа, темные волосы, тело облегала кожаная одежда того же изумрудно-зеленого цвета, что и одеяния поймавших нас тварей.

Я решил, что сломать ему шею будет достойным событием, способным скрасить однообразие будней.

Он повернулся к входу в шатер. Этот шатер был самой грандиозной постройкой во всем лагере. Мы стояли голые и вымазанные в пыли.

— Взгляните, моя принцесса, — крикнул белолицый. — Оши добыли улов, который может позабавить вас.

Так, подумал я, значит, у них здесь есть принцессы, да?

Принцесса степенно вышла из шатра.

Да, она была прекрасна. После всех этих лет я должен признать, что она была прекрасна. В первую очередь бросались в глаза волосы цвета спелой пшеницы, освещаемой утренним солнцем на полях нашей родной Земли. Глаза сияли васильковой голубизной цветов. Эти штампы устарели и стерлись задолго до того, как добрались до Крегена, но я вспоминаю ее такой, какой впервые увидел в тот давний день, когда она стояла, глядя на нас, пленников, брошенных лицом в пыль.

Она подняла округлую белую руку, светившуюся от пульсации теплой розовой крови. Прекрасные губы, красные и мягкие, напоминали сладкий плод. Она была одета в изумрудно-зеленое платье, открывавшее шею, руки и нижнюю часть ног, а на шее висело ожерелье из сверкающих изумрудов, на которые, наверное, можно было купить целый город. Она смотрела на нас сверху вниз, сморщив нос, словно от неприятного запаха. Она была прекрасной и властной такой я запомнил ее.

Я поднял голову и посмотрел ей в лицо.

Белолицый подошел и пнул меня ногой.

— Отверни свой взгляд в грязь, раст, когда проходит принцесса Натема!

Я перекатился, насколько позволяли путы и ярмо, продолжая смотреть на принцессу, хотя пинок, которым этот тип наградил меня, был жестоким и сильным.

— Разве принцесса не желает видеть восхищения в глазах мужчины?

Белолицый впал в бешенство.

Он пинал и пинал меня. Я откатывался, но мешали путы. Послышался гневный крик принцессы:

— Зачем вытирать сапоги об этого раста, Гална? Проткни его копьем, и делу конец. Мне это надоело.

Ну, если мне предстоит умереть, эта обезьяна умрет вместе со мной.

Я дал Галне подножку и, навалившись на него, нажал на горло связанными запястьями. Его лицо побагровело, глаза вылезли из орбит. Я зло глянул на него.

— Ты пнул меня, пустобрех, и умрешь за это!

Он что-то пробулькал. Раздался рев. Подбежали, размахивая копьями, оши. Я рывком поднялся, сжимая Галну, привязанные ко мне ребята поднялись вместе со мной. Я пнул первого оша в живот, и тот с воплем отлетел прочь. Мимо просвистело копье. На боку Галны висела пижонская шпажонка, усыпанная драгоценными камнями. Я выронил Гална, словно гремучую змею, сумев вытащить эту маленькую колючку в самоцветах. Следующий ош получил удар шпаги в глотку. Она сломалась, зверь пронзительно завизжал, задергался и издох.

Я швырнул рукоять в следующего оша, раскроив ему голову.

Затем снова приподнял Галну. Мои руки напряглись, разрывая путы, и я швырнул его прямо в принцессу.

Она вскрикнула и исчезла в шатре.

Затем, как случалось не раз, когда дела принимали интересный оборот, на меня упало небо.

Никому из нас не забыть моей первой встречи с принцессой Натемой Кидонес из Знатного Дома Эстеркари города Зеникка.

Глава 9. ЧЕРНЫЙ МРАМОР ЗЕНИККИ.

Мраморные карьеры Зеникки лежат на поверхности, открытые двум солнцам, чьи топазовые и опаловые огни горят на белом камне, расцвечивая его миллионами оттенков. Добывать белый мрамор было тяжелой каторгой. Но самых непокорных рабов отправляли извлекать из недр черный мрамор. И работа в Черных Шахтах была непрерывной пыткой.

Многие ли люди, восхищающиеся прекрасной скульптурой из черного мрамора, изящной вазой или великолепной архитектурой, понимают, сколько мук и отвращения было испытано при их создании? Черный мрамор черен из-за примеси битумного материала. Всякий раз, когда этот мрамор раскалывается, при каждом ударе, он испускает зловонный, мерзкий, отвратительный запах.

Мы работали совершенно голыми, обматывая набедренными повязками рты и носы, пытаясь хоть таким нехитрым способом ослабить смрад.

В чашах из черного мрамора горели, шипя, жировые фитили, немного раздвигая границы тьмы. В этой шахте работали двадцать из нас, и охранники закрывали над нами тяжелую бревенчатую дверь. Нас кормили только тогда, когда мы нарубали и подымали на поверхность требуемое количество мрамора. Если мы не укладывались в норму, мы оставались без еды. Семь дней полагалось нам трудиться в Черных Шахтах, страдая от тошноты, отчаянно пытаясь приспособиться к вони и усталости. На следующие семь дней нас переводили в открытые карьеры добывать белый мрамор, а потом еще семь дней мы занимались перетаскиванием и перевозкой мрамора по каналам города.

Мы часто лишались этого третьего периода и отбывали семь дней в черном низу и семь дней на белом верху. Я плохо помню это время. Город был большим, впечатляющим, прорезан каналами, реками и широкими проспектами, застроен прекрасными зданиями и аркадами. Зеленые и пурпурные растения вырастали из-за каждой стены. На улицах толпилось много странного вида полулюдей-полузверей. Все они, как я понял, занимали невысокое положение, немногим лучше рабов.

Мое негодование на рабство было столь велико, что, должен признаться, я не пытался рассуждать, отбивался, отвечал ударом на удар, вырывал у охранников кнуты и ломал об их головы, прежде чем ко мне вернулась толика мудрости.

Когда юный Локи, прекрасный кланнер, у которого я счел за честь принять оби, умер у меня на руках в зловонной атмосфере Черных Шахт, я понял, что в ответе за его смерть, понял, как эгоистичен был в ненависти.

Охранники поступали умно и хитро. Они разделили моих кланнеров на три группы, и все трудились в разных сменах, поэтому, находясь наверху в белых карьерах, когда побег был в принципе возможен, я не мог использовать эту возможность, ибо со мной не было большинства моих ребят. Треть из них в это время горбатилась в Черных Шахтах. Никто из нас не посмел бы оставить друзей.

Охранников вербовали из множества рас. Оши и другие зверо-люди, особенно часто — рапы, монстры, которые напоминали результат кощунственного скрещения серых людей со стервятниками. Они очень ловко орудовали кнутами, эти рапы — быстро, виртуозно и резко.

Из многочисленных безрассудно храбрых поступков, совершенных мной за долгую жизнь, тот, что я совершил в Черных Шахтах Зеникки, следует расценивать как один из самых глупых. В конце нашего семидневного срока пребывания в мерзости и вони, когда нас выпустили наверх для работы в белых карьерах, я затаился за вонючим камнем и дождался новой смены. Один из моих кланнеров в группе выходящих рабов схватил своего друга из новоприбывших и поторопил его занять мое место, чтобы численность осталась прежней.

Когда массивные бревенчатые двери закрылись, я поднялся из-за камня.

— Лахал, Ров Ковно, — поздоровался я.

Ров Ковно молча воззрился на меня. Он был джиктаром тысячи, могучим воином, с телом как бочка и светлыми волосами. Его нос был сломан в нескольких местах, а подбородок надменно выпячен. Он принадлежал к клану Лонгуэльм. Я подумал, что ошибся и рассчитал неправильно. Стоя в едва раздвигаемой светильниками темноте, с забивающей рот и ноздри вонью, исходящей от адского черного мрамора, я думал, что Ров Ковно винит меня в нашем положении. Я стоял молча и ждал.

Ров Ковно двинулся вперед. Он держал в руках молоток и зубило — орудия нынешнего ремесла. Но вот выронил их в пыль и осколки, покрывавшие пол. И протянул мне обе руки.

— Вавадир! — произнес он, и голос его пресекся. — Зоркандер!

Один из людей в его смене, не кланнер — просто еще один из несчастных, порабощенных городом Зениккой, посмотрел на меня и сплюнул.

— Он остался здесь после того, как его смена поднялась, — произнес он, не веря собственным глазам. — Этот человек — идиот! Или рехнулся! Наверняка рехнулся!

— Говори уважительно, крамф, или не говори вовсе, — прорычал Ров Ковно. Он приложил ладони к ушам, глазам, рту, затем сложил перед сердцем. Ему не требовалось ничего говорить, но я обрадовался. Это означало, что можно немедленно приступить к осуществлению моего плана и не беспокоиться.

Я стиснул ему руку.

— Я не могу сбежать, не взяв с собой всех своих кланнеров, — сказал я. — Есть план. Как только ты со своими людьми сбежишь, Арк Атвар чуть позже сбежит со своими. Моя смена пойдет последней.

— Арк Атвар знает об этом, Дрей Прескот?

— Пока нет.

— Тогда я останусь здесь, в Черных Шахтах, на следующую смену и сообщу ему.

Я рассмеялся — там, в Черных Шахтах, я, человек, не склонный к пустым жестам.

— Отнюдь нет, Ров Ковно. Это — задача твоего вавадира.

Он склонил голову. Не хуже моего он знал про ответственность, налагаемую званием вождя и взятием оби.

Мы понимали, что первой группе побег удастся относительно легко — им придется просто-напросто дать деру с баржи, перевозящей по каналам мраморные блоки с карьеров к стройплощадкам. Второй группе будет потруднее, но, несомненно, все получится и у них. Третий побег станет самым трудным, и его осуществит моя смена. Я знал, что мои люди не допустят иного исхода.

Мне пришлось дать согласие Рову Ковно приказать Арку Атвару бежать первым.

О фанатичной преданности кланнеров Великих равнин Сегестеса недаром ходят легенды.

На седьмой день беспрестанного откалывания и перетаскивания огромных черных камней Ров Ковно умолял позволить ему остаться в этом аду и передать инструкции Арку Атвару. Я мог бы, хотя это и глупо, гордиться, думая, что нисколько не упаду в его глазах, уступив мольбам. По правде говоря, мысль вылезти из этой зловонной ямы, снова увидеть солнечный свет и вдохнуть душистый воздух Крегена очень сильно меня волновала.

Я довольно резко ответил:

— Я взял у тебя оби и знаю, какие обязательства приобретает взявший оби по отношению к давшему. Больше не проси меня.

И он больше не просил.

Когда Ров Ковно утащил входящего кланнера в ряды своей смены и обеспечил прежнюю численность, я поперхнулся вонью шахт и чуть не рванул на волю. Но сдержал себя и сумел произнести почти нормально, когда поздоровался:

— Лахал, Арк Атвар.

Последующая сцена почти в точности повторила предыдущую.

Время терять не следовало. После недели в белых карьерах на поверхности для рабов начнется неделя перевозки блоков. Тогда сбежит Ров Ковно. Неделя прошла также медленно, это была третья неделя моего пребывания в Черных Шахтах. Никто прежде, как мне сказали, не пережил трех недель в этом тошнотворном аду. Жить и двигаться меня заставляла только мысль, что я взял оби у своих людей, значит, обязан обеспечить им жизнь и свободу. Признаться, образ Делии с Синих гор померк тогда, к стыду моему, превратившись в хрупкий и далекий сон.

Когда бревенчатые двери открыли и звери-охранники бичами погнали вниз новую партию рабов, я смотрел на новоприбывших с дрожью ожидания. По выражениям на лицах ребят я понял — они не ожидали, что я выживу, они не надеялись вновь увидеть меня. Началась моя четвертая неделя в Черных Шахтах. К последнему дню я очень ослаб. Отвратительная вонь клубилась вокруг головы, запускала мерзкие щупальца в живот, вызывая постоянную головную боль, делая невозможным переваривать пищу. Ребята работали как проклятые, рубя и грузя камень, чтобы моя бесполезность не помешала им получить несчастную порцию еды и питья. Другие трудившиеся с нами рабы, не кланнеры, ворчали. Но поневоле возникло грубое товарищество, мы сработались достаточно неплохо.

В последний день, когда огромные блоки закачались, подымаясь на люльках, поблескивая в огнях светильников, мы с нетерпением ждали, когда нас наконец сменят. Бревенчатые двери отворились, и стала спускаться новая смена рабов. Я увидел бритоголовых гонов, рыжих уроженцев Лоша и нескольких зверо-людей, тоже использовавшихся в качестве рабов. Ни одного из кланнеров среди рабов не было.

Ров Ковно и его ребята сбежали!

Когда мы поднялись в мраморные карьеры, где нас со всех сторон окружали блестящие скалы, нарезанные гигантскими ступенями, я увидел крошечные фигурки охранников и рабов, работавших на фасах — огромных, похожих на мастодонтов зверей, волокших нарезанные блоки. Возле причала стояли баржи, нагружаемые под мерное раскачивание подъемных стрел. Я подумал, что жизнь может опять начаться.

— Дипру Ловкопалый побери! — прохрипел, моргая и щурясь, низкорослый человечек с лицом как у хорька. — Как язвит мне глаза благословенный солнечный свет!

Звали его Нат. Это был жилистый горожанин с редкими, песочного цвета волосами и бакенбардами. Его костлявое тело покрывали шрамы, на плоской груди проступали ребра. Я давно взял его на заметку, как способного принести пользу. Я догадывался, что прежде он промышлял в городе воровством и, следовательно, мог оказать определенную услугу кланнерам.

В воздухе над карьером висела туча каменной и мраморной пыли, поднимаемой тысячами работающих людей. Она раздражала глаза и ноздри, поэтому мы все пользовались кусками набедренных повязок, закрывая лица, что делало нашу одежду короче, чем когда бы то ни было. Напротив хижин с провисшими крышами, окруженной мраморным забором, куда нас селили на время семидневного пребывания в белых карьерах, я увидел группу рабынь, обтесывающих мраморные блоки. Спины женщин блестели от пота, а к поту примешивалась патина из мраморной крошки и пыли. Как и мы, они были одеты только в набедренные повязки. Лодыжки сковывала тяжелая железная цепь, соединяющая всех. Что и говорить: здесь, в пределах мраморных карьеров Зеникки, рабство было лишено какого бы то ни было романтического ореола.

Охранников попадалось больше обычного.

Один из моих парней, юный Локу, хикдар сотни, приходившийся братом умершему бедняге Локи, приблизился ко мне с докладом. Свирепое лицо воина, блестевшее от пота и покрытое пылью, выглядело серым и осунувшимся, но жесткое выражение в глазах меня успокаивало.

— Женщины рассказали мне, Дрей Прескот, что произошло два побега. Парень сильно рисковал, заговорив с женщинами средь бела дня. — Один — с баржи с мрамором, другой — из карьеров, прошлой ночью.

— Хорошо, — одобрил я.

Нат, вор, откашлялся и сплюнул пыль.

— Для них хорошо, а для нас плохо. Теперь рапы наверняка будут бить вдвое сильнее.

Локу намеревался двинуть Нату по зубам за неуважение к вавадиру, но я удержал его. Нат был мне нужен.

— Выясни, чья очередь кормить вусков, — приказал я Локу. — И устрой так, чтобы выполнять эту неприятную задачу выпало кому-то из наших.

Вуски — животные, начисто лишенные ума, большие, толстые, похожие на свиней твари примерно шести футов в холке, шестиногие, с гладкой маслянистой кожей беловато-желтого цвета и атрофировавшимися клыками. Их использовали для вращения водяных насосов, перевозки грузов, подъема клетей, а также для производства вкусных и сочных бифштексов и ломтиков ветчины. Правда, мы, рабы, видели в них только рабочую скотину. Ели мы те же помои, что и вуски.

Мастодонтов, которые выполняли действительно тяжелую работу, кормили задешево особого рода травой, привозимой с острова Страй.

Помимо охранников-рап, вместе с нами трудилось много рап-рабов, серых созданий, похожих на стервятников, с костлявыми шеями и клювастыми мордами, чьи серые тела издавали неприятный запах пота. Той ночью в карьерах, когда два солнца опустились за мраморный край и по небу поплыла первая из семи лун, они вели себя беспокойней других.

Я заставил Ната рассказать все, что он знал о городе Зеникке.

В городе проживало около миллиона жителей — примерно столько же, сколько в Лондоне моего времени. При этом в Зеникке находилось множество рабов, подвергавшихся страшному угнетению и произволу. Посредством рукавов дельты реки Никки и искусно сооруженных каналов, а также необыкновенно широких проспектов город разделялся на независимые анклавы. Гордость Дома котировалась в Зеникке очень высоко. Человек либо принадлежал какому-то дому, либо был никем и ничем. Сохраняя твердокаменное выражение лица, подобное мрамору вокруг под светящимися сферами первых трех лун Крегена, я услышал, что цвет Дома Семейства Эстеркари был изумрудным в честь зеленого солнца Крегена. Значит, крамф Гална, которого я швырнул в принцессу Натему, принадлежал ее дому. Я представлял, как бы он умер, привязанный к рогам вава и пущенный по широким равнинам Сегестеса. Умер бы, как мне представлялось, не слишком достойно — как обнаружилось позже, я был к нему несправедлив.

У внешней ограды одного раба-рапу избивала пара рап-охранников. Они действовали кнутами умело и ловко, серое стервятникоподобное существо пронзительно визжало и дергалось в цепях. Он потерял, как шепотом передавали рабы, свой молоток и зубило, а это являлось — если так решал надсмотрщик — тягчайшим преступлением. Вуски, терпеливо вращая рычаги кабестана, втянут изломанное тело на самую верхнюю ступень мраморных карьеров, а потом его швырнут вниз с высоты тысячи футов, и он разобьется, превратившись в кровавый ком.

В оттененном лунами сумраке мраморных стен Локу подкрался ко мне. Лицо его оставалось таким же серым и осунувшимся, но подбородок, выпяченный еще свирепее, вызвал у меня подъем духа.

— На этой неделе вусков кормим мы, — доложил он, сверкнув глазами в лунном свете.

— И? — спросил я.

Он вынул из набедренной повязки молоток и зубило. Я кивнул. Найденные в хижине такие инструменты означали смерть, если ими не работали на мраморных фасах или в Черных шахтах. Там внизу, запертые на семь дней и ночей, рабы не носили цепей. Теперь, на поверхности, нас снова крепко сковали.

— Ты действовал отлично, Локу, — одобрил я. — Мы, кланнеры Фельшраунга, никогда не забудем Локу.

— Да помогут нам быстрые ноги Дипру! — простонал Нат, съеживаясь. Локу лениво двинул ему кулаком в челюсть, отправив в угол хижины.

Я не думал, что Нат, вор, предаст нас.

Семь дней мы ждали в белых карьерах, пока не пришла наша очередь грузить на баржи огромные мраморные блоки в соломенных тюках и отвозить их в город. Где-нибудь в городе или, что лучше, на открытой равнине нас будут поджидать мои люди. Они без сомнений оставались на свободе. То, что делали с пойманными рабами, было, учитывая обстоятельства, безобразно и становилось известно всем.

Всю неделю были выставлены дополнительные охранники, многие в ало-изумрудной форме городской стражи. Это были воины, выставляемые Домами в качестве полицейских сил. Рапы чаще обычного пускали в ход кнуты. Рапы-невольники кипели от возмущения. Мы же с моими ребятами вели себя образцово.

Непрестанное звяканье инструментов обтесывающих камни женщин, тяжелый стук молотков по зубилам на всех фасах карьера, глухое рычание вращаемых вусками пил, подымающих тучи крошки и пыли, — все эти звуки день за днем действовали на нервы. Но мы оставались спокойными, послушными и внимательными.

Мы кормили вусков по очереди, сливая остатки помоев в их корыта, зажатые между бесценных мраморных плит. Вонь стояла почти такая же, как в Черных Шахтах. Вуски опускали в корыта рыла, хрюкали и чавкали, а волны тошнотворной жидкости омывали наши ноги, наполняя носы зловонием. Те, в чьи обязанности входило кормить вусков и кого мы освободили от этих обязанностей, думали, что мы рехнулись. Множество настороженных охранников несло дозор, но мало кто стремился подходить чересчур близко к загонам вусков. Постепенно мы начали сокращать вускам пойло.

В предпоследний день они сделались непокорными, как ни разу не наказанные рабы. Так что какое-то время, трудясь на мраморе, с отражающимся от блестящих поверхностей и слепящем солнечном свете я опасался, что рассчитал неправильно. Но вуски, — глупые твари. К концу дня они хрюкали, визжали и по пути назад в загоны даже пытались неуклюже убежать в сторону. Мы соблазнили их небольшим количеством еды и несколько успокоили.

В последний день они выглядели угрюмыми и озабоченными, тянули грузы и вращали колеса с какой-то глупой агрессивностью, заставившей меня от души пожалеть бедняг за то, что мы вынуждены были с ними делать. Рабы, приставленные погонять вусков, по большей части мальчики и девочки, держались от них подальше, а вечером, когда два солнца утонули в золотых, изумрудных и алых потоках света, предпочли не попадаться им на пути.

Мы отнесли большие чаны с пойлом к загонам, и я сумел пролить изрядное количество мерзкой жидкости чуть не под сапоги охранника-рапы, который гортанно прокричал в мой адрес непристойные ругательства. Мне пришлось выдержать щелчок его кнута, но не без пользы, так как охранники в результате убрались прочь.

Помои мы вылили за мраморными стенами загонов. В последнюю ночь вуски отправились спать голодными. Утром они тоже голодали, хотя нам полагалось накормить их в последний раз, прежде чем оттолкнуть от причала нагруженные баржи. Они визжали и хрюкали, а некоторые, сочтя голод стимулом к более первобытным действиям, тыкались атрофированными клыками в стены загонов.

Этим утром оба солнца Антареса взошли с особенно великолепным блеском. Мы до отвала наелись пойла, так и не увиденного вусками. Нат находился под наблюдением Локу. Все цепи мы тайком перерубили обмотанными в тряпье молотками и теперь готовы были сбросить их в любую минуту. Нат дрожал и взывал к своему языческому богу, покровителю воров.

Мы взошли на борт баржи, карабкаясь среди гигантских мраморных блоков, обтесанных женщинами до аккуратной квадратной формы, следуя оставленным каменщиками меловым пометкам. Я пошел на большой риск, вернувшись быстро и тихо к загонам вусков. Распахнув ворота, я побудил глупых зверей выйти, воспользовавшись стрекалом, и с радостью увидел их уродливые морды и свинячью злобу в крошечных глазках. Они страшно проголодались. И их выпустили на волю.

Вуски разбрелись по всему карьеру в поисках пищи.

Охранники носились, гневно крича, стараясь восстановить порядок. Я видел, как один ош, взволнованно размахивая двумя парами верхних конечностей, пытался с помощью пики загнать глупого вуска обратно, и изрядно повеселился, когда обычно послушное животное набросилось на него и сшибло с ног, стуча атрофированными клыками. Я прыгнул с причала на баржу и присоединился к остальным, когда на борт поднялись охранники-рапы. Их должно было быть десять, как я знал, ибо граждане Зеникки со вполне объяснимой чувствительностью относились к пребыванию в городе недостаточно охраняемых рабов. Однако этим утром, из-за того, что по непостижимой для большинства причине вуски взбесились и безобразничали в карьерах, охранников было всего шестеро.

Мы отчалили и, отталкиваясь длинными шестами, медленно поплыли по каналу меж мраморных берегов.

Вскоре берега стали кирпичными, а потом последовали и первые дома. Пока это были лишь хибарки, принадлежащие людям-без-Дома, жившим на городских окраинах и только считавшимся свободными.

Признаюсь теперь, что, снова отправившись в путешествие по воде, я пережил странное ощущение.

Мы проплыли под изукрашенной гранитной аркой, над которой проходила утренняя процессия рыночных торговцев, лотошников, домохозяек, воров и всевозможного сброда. Весь этот гам, запахи, утренняя болтовня, смех пробуждали волнение в моей крови. Небо порозовело от призрачного розового свечения, разливающегося над Крегеном тем прекрасным утром. Когда мы приблизились к городу, воздух стал слаще, напоминая нам о том, в какой зловонной атмосфере мы потели и надрывались все это время. Канал влился в более широкую протоку с кирпичными стенами, вздымавшимися на высоту десяти футов над уровнем воды. С обоих берегов на нас хмуро взирали глухие стены примыкавших друг к другу домов. Крыши были разной высоты и формы, так что небосклон при взгляде против солнца казался обрамленным прихотливым бордюром.

На наблюдательных пунктах стен виднелись часовые, одетые в цвета своих Домов. Между анклавами проходили зоны вооруженного перемирия.

Приблизившись к цели, мы свернули в широкий канал, где все больше возрастал поток грузовых судов. Плыли легкие быстроходные суда, подобные гондолам. Плыли толкаемые рабами доверху нагруженные баржи, вроде нашей. Степенно проплывали весельные корабли, украшенные яркими тентами и шелками. Порой на них были люди, а иной раз я видел, как по палубам прогуливаются диковинные существа в странных нарядах, например, сплошь сшитых из золотых и серебряных кружев, в заломленных набекрень шляпах с яркими перьями. Я наблюдал за судами голодным взглядом — уже не один год я не видел даже лодки, не говоря уж о корабле, идущем по волнам на всех парусах.

Впереди над каналом возвышалась поистине невероятных размеров арка. Одна ее сторона была увешана охристо-лиловыми украшениями, другая блистала сплошным изумрудно-зеленым. Мы свернули за ней в канал, повернув к зеленой стороне, и вскоре в архитектуре стала заметна несколько большая открытость. Мы были внутри анклава. По цветам знамен я догадался, что это анклав Дома Эстеркари. На миг свирепая и жутковатая радость охватила меня, угрожая заставить отказаться от первоначальной цели.

Строительная площадка находилась позади каменного причала. Мы все медленнее и медленнее подталкивали судно к причалу, и вода закручивалась в водовороты по обе стороны от тупого носа. Я кивнул двоим своим ребятам. Они вытащили из воды шесты и шмыгнули в нишу, специально устроенную нами между мраморных блоков. Я услышал короткие резкие звуки, как от ударов железа по железу.

Охранник-рапа, стоявший на носу, оглянулся, на его морде стервятника застыло вопросительное выражение. Я, со своего места на корме, тоже оглянулся, словно, подобно охраннику, высматривал источник звука за кормой. За нами следовала еще одна баржа с грузом мрамора, с экипажем из рап и охранниками-ошами. Мы сильно потеряли скорость, и баржи должны были вот-вот столкнуться. Я не имел ничего против. Теперь до меня донесся новый оттенок журчания воды — веселый, легкий и вдохновляющий. Это журчала вода, бившая ключом изнутри нашей баржи.

— Что еще за шум? — прокаркал рапа.

Я пожал плечами, демонстрируя неосведомленность, затем спрыгнул с высокой кормы и пошел вперед, волоча за собой шест, словно меня позвали. Баржа уже заметно погрузилась в воду. Охранник-рапа в центре судна сделал движение, собираясь остановить меня. Я ударил рапу изо всех сил и сбросил вниз, на мраморные блоки, где двое моих ребят схватили его и заставили замолчать навсегда. Затем исчезло еще двое рап-охранников. Вода уже хлестала, поднявшись до планшира. Сгинул еще один рапа. Я увидел, как Локу и Нат намотали цепь на птичьи голени пятого охранника, обутого в большие сапоги, и уволокли его прочь. Короткий визг рапы оборвался, едва начавшись, — похоже, он задохнулся.

Следующая за нами баржа обогнала нас и двинулась мимо. Никто на ее борту не обращал на нас ни малейшего внимания — и тут я увидел, почему. На миг меня охватил неистовый гнев.

Невольники-рапы на второй барже убивали цепями своих охранников-ошей и сбрасывали этих четырехруких созданий с толстыми мордами за борт. Взлетали брызги воды.

Мы продолжали тонуть. Через несколько секунд вода должна была хлынуть через борт. Мы собирались нырнуть и плыть к берегу, воспользовавшись суматохой. Но сейчас со всех сторон сбегались охранники. Бунт рап, неуклюжий и жестокий, вызвал ответную реакцию. Теперь наш побег уже не мог пройти незамеченным. Баржа с рапами ткнулась в причал, и они повалили на берег, вопящие, воспламененные, наводя ужас вращающимися в воздухе цепями.

Глава 10. «МОЖЕШЬ ПАСТЬ ПЕРЕДО МНОЙ НИЦ, ДРЕЙ ПРЕСКОТ!».

Принцесса Натема Кидонес из Знатного Дома Эстеркари явилась в тот день с утра пораньше на причал для подвоза камня, чтобы выбрать мрамор для стен летнего дворца, который возводили для нее. Ни в малейшей степени принцессу не волновало, что она забирает мрамор, предназначенный для строительства нового здания городского водоснабжения. Принцесса знала, что всегда может получить, что захочет.

Глядя в немой ярости, как эти идиоты-рабы уничтожили плоды моего планирования, я не знал тогда, что в группе ярко разодетой знати на причале стояла, нетерпеливо постукивая по камням украшенной самоцветами сандалией, принцесса Натема.

Я видел лишь атаку толпы рап, блеск оружия в солнечных лучах и грозно вращающиеся железные цепи.

Рапы, в конечном итоге, оказались не так уж глупы. Они успешно протащили на борт множество своих сотоварищей. В этом им, несомненно, помогла моя проделка с вусками. Теперь, одетые в лохмотья, размахивающие цепями, с ревом бросаясь на пристань, они представляли собой внушительное зрелище.

Для нас было еще не все потеряно.

— Локу, вперед! — заорал я. — Нат, теперь твое дело показать нам дорогу через город. Мы полагаемся на тебя. Если подведешь — ты догадываешься, какая судьба тебя ждет.

— О-ой! — вскрикнул он и схватился правой рукой за левую, будто ее сломали. — Клянусь Великим Дипру, я не подведу! Я не посмею! — И нырнул за борт. Тех кланнеров, кто не умел плавать, потому что не практиковался в этом искусстве на одиноких озерах среди вересковых пустошей, снабдили брусками крепежного леса. Теперь все они попрыгали в воду и плыли к противоположному берегу. Дальше все зависит от Ната.

Я подождал, как и положено вавадиру и зоркандеру. Такое звание не дают кому попало. Когда под началом одного вождя объединяются два, три или более кланов — только тогда он вправе назвать себя вавадиром и зоркандером. Этимология этих названий очевидна. Принятие оби становится ответственностью намного более значительной. Поэтому я ждал, когда все мои люди отплывут на безопасное расстояние. Я все еще сжимал цепь в кулаках, готовый к любой неожиданности.

Баржа прекратила дрейф, ткнувшись носом в левый борт баржи рап. Канал здесь обмелел, и баржа не могла полностью затонуть. Сейчас над водой выступало примерно четыре фута мраморных блоков. Я пригнулся, вжавшись в нишу между блоков, и прислушивался к происходящему.

По крикам, воплям, неистовому лязгу мечей и копий по железным цепям было ясно, что за кромешный ад творится на причале. Скорее всего, подбежали новые стражники и приступили к задаче, не самой отвратительной для солдатни — к избиению последних оставшихся в живых рабов. Я не мог вмешаться в происходящее. Долг связывал меня с моими людьми.

Шум сражения не утихал. Наверное, разделаться с рабами оказалось не так уж легко. Я рискнул выглянуть из-за блоков. Солнечный свет заливал с траверза причал, где охранники и рапы-невольники сошлись в жестокой и жуткой битве. Железные цепи, раскручиваемые с такой отчаянной и решительной смелостью, становятся страшным оружием.

Я увидел, как трое мужчин спустили женщину в небольшой ялик у стенки причала. Очевидно, они попали под первую бешеную атаку рабов и не сумели сбежать. Теперь их единственной надеждой стал канал. Ялик отчалил, развернулся и столкнулся с первой баржей. Удар цепи практически снес голову сидевшего на веслах, и тот повалился, истекая кровью, на борт. Женщина пронзительно закричала. Другой мужчина схватился за весла, но мертвое тело мешало ему. Ялик снова стукнулся о борт баржи. Группа рабов увидела в этом свой шанс и решила его не упускать.

С пронзительным криком, напоминающим крик стервятников, они запрыгнули на мраморные блоки, перебрались на корму и соскочили в ялик. Тот угрожающе погрузился в воду. Двоих мужчин и их мертвого товарища, не долго церемонясь, выкинули за борт. Двое рап схватились за весла. Еще двое неуклюже возвышались на корме, все еще вращая цепями в рефлексе насилия. Пятый прыгнул вперед, обхватил женщину за талию и прижал ее к себе. Он повернулся так, чтобы женщину ясно видели с причала. Его намерения не вызывали сомнений.

— Отпустите нас! — завизжал он. — А не то она умрет!

Гул боя начали перекрывать крики замешательства.

Вопли женщины прорвались сквозь гвалт и отозвались во мне. Я подумал о своих бойцах, поджидающих меня. И о Делии — уж не знаю почему.

Я знаю только одно: нельзя допустить, чтобы женщину убили таким образом, так бессмысленно. Вы спросите меня: что бы произошло, если бы бежали рабы-люди и использовали для своей защиты тело презренной аристократки? Не знаю, что ответить.

Без единого звука я перепрыгнул с полузатонувшей баржи на ялик. Я очень не хотел кого-либо убивать и сделал для этого все, что мог. Двоих гребцов я сразу опрокинул за борт. Двое на носу вскочили, со свистом раскручивая над головой грозные цепи.

— Умри, раб! Сдохни, человек! — закричали они.

Если бы не эти слова, я, наверное, не стал бы драться столь ожесточенно. Но я дрался именно так. Моя цепь стремительно просвистела в воздухе и срубила клюв ближайшему стервятнику. Он закулдыкал и опрокинулся за борт. Я увернулся от цепи второго, а затем обрушил на него свою цепь с такой быстротой, что чуть не потерял равновесие. Она обвилась вокруг его длинной и тонкой шеи, описав двойную петлю. Я рванул цепь на себя. Рапа пошатнулся и упал вперед, так что я смог нанести ему солидный удар. Он рухнул навзничь. Я услышал за спиной крик и снова увернулся от цепи, которая разнесла в щепы огромный кусок борта ялика. Я метнулся вперед, чтобы встретиться лицом к лицу с последним рапой.

Тот принял боевую стойку.

Его клювастое лицо злобно смотрело на меня. Должно быть, он понял, что для него все кончено, — и все же, если бы он мог отделаться от меня и выгрести к главному каналу, ему бы удалось скрыться с человеческой женщиной в качестве заложницы. Было ради чего бороться. Я сделал финт, цепь со свистом рассекла воздух. Он отпрянул и снова окинул меня злобным взглядом.

— Человеческая падаль! — это скрежещущее кулдыкание успокоило мое бешено колотившееся сердце. Я смерил рапу взглядом. Его цепь могла сломать мне руку, ногу, могла удушить меня — задолго до того, как я сумею до него добраться. Я размял ноги и уперся в доски дна. В отличие от меня, рапа, похоже, не имел опыта плавания на лодках. Я начал раскачивать ялик из стороны в сторону.

Рапа вскинул руки вверх и бешено завращал цепью. Женщина вцепилась обеими руками в транец. Я не мог видеть ее лица, скрытого густой вуалью из изумрудного-зеленого шелка. Я все сильнее раскачивал ялик. Рапа пошатнулся, наклонился, но восстановил равновесие и опрокинулся в другую сторону. При каждом качке планширы хрупкой посудины черпали воду.

Наконец с воплем яростного отчаяния ярости рапа выронил цепь и, склонившись, уцепился за планшир. Последним качком я выкинул его из лодки. Он пролетел над водой и окунулся мордой вниз, раскинув руки. Его приводнение сопровождал великолепный цветок брызг.

Выровняв на воде ялик, я схватил весла. Рапу унесло течением. Я обратился к женщине.

— Ну, моя девочка, — резко сказал я, — с тобой все в порядке. Тебе не причинили никакого вреда. — Я не хотел, чтобы она пугалась, а то еще, чего доброго, перевернет ялик.

Она рассматривала меня сквозь прорези в вуали. Сидела она совершенно неподвижно и очень прямо. Я стоял, возвышаясь над ней, моя грудь поднималась и опускалась от напряжения боя, по бедрам струились вода и кровь, сверкали, выступая, мускулы, твердые как железо.

Она носила длинное изумрудно-зеленое платье, лишенное украшений. Поверх зеленой вуали красовалось треугольная шляпка из черного шелка с завитым в спираль изумрудным пером. Руки скрывали белые перчатки, на трех пальцах поверх перчаток сверкали перстни — с рубином, изумрудом и сапфиром.

Я принялся грести к причалу.

В голове у меня начала складываться байка для отчета за разбитые рабские цепи.

Женщина ничего не говорила. Она сидела неподвижно и безмолвно, и я подумал, что она пребывает в шоке.

Когда мы достигли причала, она встала и высунула из-под платья ножку, обутую в усыпанную драгоценностями сандалию. Я вытянул руку, она ступила на мою могучую коричневую длань, и я поднял ее на причал, как лифт в гигантских стволах растений-домов далекой Афразои.

Забота, тяготившая душу, несколько уменьшилась, когда я увидел плывущее в воде тело охранника-рапы с обмотанной вокруг шеи рабской цепью. Морда с клювом была свернута вбок и разве что не отделена от тела. Это был дельгар — командир десятка, и он был в числе шестерки охранников на борту нашей баржи.

Я не спеша выбрался на причал.

Женщину окружила галдящая толпа стражников и знати в кичливых нарядах. От рабов не осталось следов, кроме пятен крови на камнях.

— Принцесса! — заголосил кто-то. — Мы уже подумали, что навек лишились вашего драгоценного света! Хвала могучему Зиму и втройне — могущественному Генодрасу, вы в безопасности!

Она повернулась лицом ко мне, высоко подняв голову. Платье висело на ней, как шатер, и ступни в сандалиях стали не видны. Она подняла руку в белой перчатке, и гомон стих.

— Дрей Прескот! — произнесла она, и это поразило меня так, что я не могу передать словами. — Ты можешь пасть передо мной ниц!

Я стоял, освещенный светом двух солнц, красноватая тень падала на север-северо-восток, зеленоватая — на север-северо-запад, с точностью до градуса. Я стоял и смотрел на принцессу, разинув рот.

Вперед протолкался субъект, которого звали, как я вспомнил, Гална. Лицо его выражало одновременно угрозу, жажду мести и тайное злорадство. Облегающая тело зеленая кожаная одежда блестела в лучах солнц.

— Теперь-то я проткну его, принцесса — с вашего позволения.

Он выхватил шпагу из выложенных бархатом ножен. Я едва успел заметить его движение, во все глаза глядя на женщину. Но пасть перед ней ниц? Конечно, мне не хотелось умирать. Я отвесил поклон — жестко, официально расшаркался, элегантно взмахнул рукой перед грудью, а затем, поднеся ее к голове, грациозно щелкнул пальцами. Одну ногу я выдвинул вперед, другую назад, а голову склонил в поклоне — в низком поклоне.

Если эту нелепую позу, столь почитаемую в надушенных гостиных Европы, сочтут за оскорбление…

Я услышал легкий смех.

— Не убивай пока этого раста, Гална. Из него выйдет лучшая забава попозже.

Я выпрямился.

— Меня освободил от цепей охранник-рапа, чтобы я лучше помогал с мрамором, — начал было я. Гална злобно ударил меня шпагой плашмя по лицу. Вернее, ударил бы, не отдерни я голову назад. Вперед выскочили стражники.

— На колени, раст, когда к тебе обращается принцесса Натема!

В спину мне уперлась чья-то рука, а нога стукнула по голеням, и я оказался распростертым ниц, хребет выгнут, корма поднята, а нос болезненно ткнулся в камни причала. Мраморная пыль раздражала глаза и ноздри. Меня держали четыре человека.

— На колени, раст!

Волей-неволей мне пришлось это сделать. Я усвоил кое-что из того, что должен знать домашний раб семейства Эстеркари, если хочет остаться в живых.

Даже тогда, уткнувшись носом в камни, я сопоставлял эту варварскую позу с изящными жестами дачи оби.

Я знал, что смерть очень близка.

Принцесса Натема дотронулась до меня усыпанной самоцветами сандалией. Ногти на ее пальцах покрывал блестящий зеленый лак в тон платью.

— Можешь согнуться, раб.

Полагая, что понял правильно, я сел в согнутом положении, словно ластящийся пес. Меня никто не ударил, и я понял, что усвоил еще урок. Со стороны группы аристократов донеслось несколько резких слов, бормотание и язвительные замечания. Затем я услышал звон цепей. Вперед с важным видом вышел невысокий плотный человек, одетый в бледно-серое, похожее на тунику платье с зеленой каймой и нашитыми на спине и груди символами в виде ключа. Под бешеными взглядами и нацеленными на меня шпагами Галны и прочих вельмож этот субъект повесил на меня цепи. Он защелкнул у меня на шее железное кольцо, вокруг талии — железную полосу, на запястьях и щиколотках браслеты кандалов. В петли всех этих весомых предметов он продел прочную железную цепь длиной, наверное, больше кабельтова.

— Позаботься, чтобы его перевели в мой опаловый дворец, Нижни, небрежно бросила принцесса, словно говорила о доставке новой пары перчаток. Но когда Нижни, надсмотрщик, погнал меня тычками стурмового жезла — своего знака отличия, я понял, что был не прав. Выбору новых перчаток она уделила бы больше заботы.

Я сбежал из одного рабства и попал в другое.

Будущее рисовалось мне столь же мрачным, как прежде. Во всем у меня была только одна надежда — мои ребята, мои верные кланнеры, братья по оби, которые освободились от рабства и цепей.

Глава 11. ПРИНЦЕССА НАТЕМА КИДОНЕС ИЗ ЗНАТНОГО ДОМА ЭСТЕРКАРИ.

Как посмеялись бы мои братья по оби, увидев меня сейчас! Как весело ржали бы эти свирепые кланнеры, увидев своего вавадира и зоркандера разодетым, как попугай!

Прошло три дня с моей неудачной попытки сбежать. Я знал, что меня выкупили с мраморных карьеров. Когда принцесса Натема чего-нибудь желала, люди дрожали за свою жизнь, пока она не получала желаемое. Теперь я расхаживал по отведенному мне деревянному закутку в мансарде опалового дворца и с презрением рассматривал себя.

Я отказывался облачаться в это одеяние, но Нижни, толстый, скучный, вечно жующий чам надсмотрщик, свистнул трех здоровенных парней — едва ли их можно было назвать людьми. У них были яйцеобразные головы, массивные покатые плечи, мышцы покрывали толстые шкуры мышиного цвета почти панцирной толщины и крепости, а короткие мускулистые ноги оканчивались перепончатыми ступнями. Двоим было приказано держать меня, а третьему — наносить болезненные удары по спине и ягодицам толстой тростью. Она столь разительно походила на трости из ротанга, положенные старшинам Королевского Флота, где я служил, что я получил три удара прежде, чем у меня хватило ума закричать, что я согласен надеть этот наряд. Ибо, в конце концов, что значит это дурацкое щегольское платье, когда кругом столько убожества и страданий?

Бивший меня человек — ибо я должен был думать о нем как о человеке и даже не пытаться размышлять, из какого котла кровосмесительных генов он появился, — прежде чем отойти, нагнулся ко мне поближе.

— Я — Глоаг, — представился он. — Не отчаивайся. Настанет день… — Он говорил, будто слова застревали у него в глотке.

Я с недовольством осмотрел себя. На мне была щегольская рубаха с изумрудными и белыми ромбами и алой вышивкой и шелковые штаны с большим расшитым кушаком таких цветов, что слезились глаза. На голове — большой бело-золотой тюрбан, сверкающий фальшивыми самоцветами, яркими перьями и болтающимися бусами.

Если бы меня видела сейчас моя дикая братия с равнин Сегестеса — каких бы только шутливых и фривольных замечаний не отпустили бы они в адрес своего грозного и уважаемого вавадира!

За мной пришел Нижни с Глоагом и его людьми и тремя гибкими и проворными молодыми рабынями. Девушки были одеты в ожерелья из бус, другой одежды почти не было. Глоаг и его товарищи вели свое происхождение с Мезты, одного из девяти островов Крегена. Они носили набедренную повязку из серой кани, типичную одежду раба, но каждого опоясывал изумрудный ремень, на котором покачивалась тонкая ротанговая трость. Я пошел за ними. По своей наивности я понятия не имел, куда иду и зачем так одет. Я не особо задавался также вопросом, зачем мне пришлось принять подряд девять ванн, хотя это не было лишено приятности. Первая ванна была чуть теплой, с меня смыли грязь, которая черными тучами расползлась в воде, потом ванны становились все горячее и горячее, пока с меня градом не покатился пот, а затем все холоднее и холоднее, пока я не заорал и не выпрыгнул из ванны, словно из ледяного озера. Однако я почувствовал прилив бодрости. Нижни остановился перед усыпанной изумрудами дверью из золота и серебра. Взяв со стоявшего рядом столика шкатулку, он вынул из нее завернутый в бумагу пакет и аккуратно снял обертку. Внутри лежала девственно белая пара невероятно тонких шелковых перчаток.

Рабыни с утонченной деликатностью помогли мне надеть эти перчатки. Нижни посмотрел на меня, бесконечно жуя свой кусок чама, и склонил голову набок.

— За каждую прореху в этих перчатках, — уверил он меня, — ты получишь три удара ротангом. За каждое пятно — один удар. Не забудь. — И с этими словами он распахнул двери.

Помещение оказалось небольшим, роскошным, доведенным до такого изящества, что переставало быть элегантным и впадало в декаданс. Именно такого, я полагаю, следовало ожидать от покоев принцессы, с рождения привыкшей, что каждая ее прихоть удовлетворялась, что всевозможные роскошества сваливались на нее немедленно. Она никогда не испытывала ни сдерживающего влияния более зрелой и мудрой личности, ни ограничений здравого смысла. Все на свете было для нее возможно.

Принцесса сидела, откинувшись в шезлонге под золотым светильником в виде одной их изящных нелетающих птиц равнин Сегестеса, которых кланнеры любят ловить ради ярких перьев на подарки, приносимые девушкам вместе с несметными стадами чункр. На ней было короткое изумрудно-зеленое платье этого ставшего ненавистным цвета, оживляемого спереди манишкой из серебристой ткани. Свет делал округлые руки розовыми. Голени у нее были точеные, лодыжки — прекрасной формы, но бедра, как мне подумалось, чуточку тяжеловаты — твердые, округлые и великолепные, но на бесконечную малость полноватые для мужчины с таким требовательным вкусом, как у меня. Буйные желтые волосы лежали на голове, как стог, скрепленные шпильками с изумрудами. Прекрасные губы горели алым, тепло и приглашающе.

Позади нее я увидел в нише нижнюю часть тела и ноги человека гигантского роста, облаченного в стальную кольчугу. Его грудь и голову скрывали от обзора две дверцы из резной кости. Рядом с собой, опираясь острием на пол, он держал длинную шпагу. Мне не требовалось объяснять, что единственный приказ принцессы Натемы заставит его одним прыжком оказаться в комнате и смертельное острие окажется возле моего горла или вонзится в сердце.

— Можешь пасть ниц, — произнесла она.

Я так и поступил. Она не назвала меня растом. Раст, как я теперь знал, был отвратительным шестиногим грызуном, живущим на навозных кучах. Возможно, она поступила неправильно. Возможно, если не считать моих четырех конечностей и более крупных размеров, я в этом дворце был ничуть не лучше раста в его навозной куче.

— Можешь выпрямиться.

Я повиновался.

— Посмотри на меня.

Я снова послушался. Воистину такому приказу подчиниться нетрудно.

Она медленно, лениво поднялась с ложа. Подняв белые, округлые и порозовевшие на свету руки, она томно, сладострастно вытащила из волос шпильки с изумрудами, и волосы упали нимбом вокруг ее головы. Она прошлась по комнате — легко, изящно, казалось, едва касаясь надушенных ковров из далекого Пандахема розовыми ступнями с покрытыми изумрудным лаком ногтями, что выглядело несколько экстравагантно. Зеленое платье сползло по плечам, и у меня перехватило дыхание, когда под шелком выступили две твердые округлости. Платье съезжало все ниже и ниже, скользя с едва слышным шелестом, так что она предстала наконец передо мной, одетая только в сорочку из белой ткани, кончавшейся на бедрах рубчиком. Тело принцессы словно светилось изнутри, будто священный огонь в храме.

Она посмотрела на меня сверху вниз — оскорбительно, насмехаясь надо мной, отлично зная притягательную власть собственного тела. Алые губы чуть приоткрылись, и свет лампы упал на них и сверкнул мне в глаза ослепительной звездой страсти.

— Разве я не женщина, Дрей Прескот?

— Да, — согласился я. — Ты женщина.

— Разве я не прекраснейшая из всех женщин на свете?

Она не тронула меня — пока.

Я задумался.

Губы ее сжались. Дыхание вырвалось резко, почти с присвистом. Она стояла передо мной, откинув голову, со сверкающим вокруг нимбом волос, и ее тело было преисполнено природной силой женщины.

— Дрей Прескот! Я сказала: разве я не прекрасней всех женщин на свете?

— Ты прекрасна, — уклончиво ответил я.

Натема втянула воздух и сжала маленькие белые руки.

Она сверлила меня взглядом, и я начал остро осознавать присутствие скрытого в нише мрачного великана в кольчуге. Теперь ее презрение растекалось, точно сладкий мед.

— Наверно, ты знаешь женщину более прекрасную, чем я?

Я поднял голову и посмотрел Натеме прямо в глаза.

— Да, знал однажды. Но она, думаю, умерла.

Она рассмеялась — жестоко, издевательски, с ненавистью.

— Что проку живому мужчине в мертвой женщине, Дрей Прескот? Я прощаю тебе оскорбление. — Она остановилась и прижала руку к сердцу. — Я прощаю тебя, — повторила она, видимо, удивляясь самой себе. — Но разве я не самая прекрасная из всех живых женщин?

Я признал это. Я не видел никакой причины давать себя убить из-за гордости избалованной девчонки. Моя Делия, Делия с Синих гор — я подумал тогда о ней, и боль скрутила меня, так что я чуть было не забыл, где нахожусь, с трудом сдержав стон. Могла ли Делия остаться в живых? Может быть, саванты взяли ее обратно в Афразою? Я не мог этого выяснить иначе, как отыскав город савантов — но это представлялось невозможным, даже будь я свободен.

Словно внезапно устав от мелких насмешек — хотя, видит небо, она действительно гордилась своей красотой — Натема проказливо упала обратно в шезлонг и, встряхнув головой, обрушила водопад волос на ковры из далекого Пандахема.

— Принеси вина, — лениво приказала она, показывая усыпанной самоцветами сандалией.

Я послушно встал и наполнил хрустальный кубок светлым, неизвестным мне вином из большого янтарного графина. Запах не показался мне особенно приятным. Мне она выпить не предложила, но это не имело значения.

— Мой отец, — сказала она, словно ее мысли повернули на девяносто градусов в бейдевинд, — считает, что мне следует выйти замуж за князя Працека из Дома Понтье. — Я промолчал. — Дома Эстеркари и Понтье в данное время союзники и господствуют в Большом Собрании. Я говорю с тобой об этих делах, болван, чтобы ты понял, что я не просто прекрасная женщина. — Я по-прежнему не отзывался. Она мечтательно продолжала: — Всего у нас пятьдесят кресел. Вместе с другими объединившимися в блок Домами, как Знатными, так и Простыми, мы образуем достаточно мощную партию, чтобы контролировать все важные дела. Я буду самой могущественной женщиной во всей Зеникке.

Если она ожидала ответа, то напрасно.

— Мой отец, — сказала она, садясь и опираясь округлым подбородком о кулак, рассматривая меня сияющими васильковыми глазами. — Мой отец держит в своих руках власть нашего блока, являясь кодифексом города, его правителем. Ты, Дрей Прескот, должен чувствовать себя крайне счастливым от того, что тебе довелось стать рабом Знатного Дома Эстеркари.

Я склонил голову.

— Думаю, — произнесла она все тем же мечтательным тоном, — что прикажу повесить тебя на балке и высечь. Тебе неплохо будет усвоить такой предмет сегодняшнего урока, как дисциплина.

— Могу я говорить, принцесса? — осведомился я.

Грудь ее поднялась во внезапном глубоком вдохе. Глаза жгли меня, как расплавленный свинец.

— Говори, раб!

— Я пробыл рабом недолго. Мне становится неудобно в этой нелепой позе. Если ты не позволишь мне встать, я, вероятно, упаду.

Она вздрогнула, как от удара, свела брови, губы ее задрожали. Я не уверен, даже сейчас, даже после всех этих долгих лет, действительно ли она поняла, что над ней посмеялись. Раньше с ней такого не случалось — так откуда же она могла знать? Но она поняла, что я отреагировал не так, как полагалось рабу. В тот момент она утратила надменность принцессы, под усыпанными драгоценностями сандалиями у которой лежали все мужчины-расты. Ее серебристая сорочка пошла складками от участившегося дыхания. Затем она схватила зеленое платье, небрежно накинула его и ударила полированными ногтями по золотому гонгу, висевшему на шнурах на расстоянии вытянутой руки от шезлонга.

В комнату немедленно вошли Нижни, рабыни и Глоаг со своими людьми.

— Отведите раба в его комнату.

Нижни заискивающе отвесил поклон.

— Наказать его, принцесса?

Я ждал.

— Нет. Нет. Отведи его обратно. Я его еще вызову.

Глоаг вывел меня весьма грубо, чуть ли не вытолкал взашей.

Три рабыни в скудных одеяниях из жемчужных ожерелий смеялись, хихикали и лукаво посматривали в мою сторону уголками раскосых синих глаз. Я гадал, какую, черт возьми, тему для болтовни они нашли, а потом вспомнил о своей нелепой одежде, Я представил, что сказали бы Ров Ковно, Локу или Хэп Лодер, скачущие сейчас на вавах на красный закат Антареса по Великим равнинам Сегестеса.

Глоаг хлопнул меня по плечу.

— По крайней мере, ты еще жив, Дрей Прескот.

Мы покинули надушенный коридор, где Нижни снял с моих рук шелковые перчатки. На правом большом пальце осталось пятно от вина. Он поднял хмурый взгляд, не переставая жевать чам-жвачку.

— Один удар ротаном! — распорядился он, похоже, обиженный, что нельзя дать больше. Из-за угла перед нами вышла рабыня, одетая в обычную серую набедренную повязку, какую носили все рабы-слуги, с кувшином с водой. Висевшая на золотых цепях у нас над головой лампа неожиданно превратила ее волосы в нимб, на мгновение ослепивший меня. Я отвернул лицо и зло посмотрел на Нижни.

— Ах!

Я услышал возглас, полный отчаяния. Кувшин с водой разбился на тысячу кусков, а вода заплескала, отбрасывая пляшущие блики, по всему потайному коридору. Я поднял голову, заслонив слепящий свет рукой.

Одетая в серую набедренную повязку, с высоко поднятой головой, застывшим лицом и слезами на глазах, передо мной стояла Делия с Синих гор и смотрела долгим взглядом на меня, Дрея Прескота, одетого в дурацкие одежды.

Затем, зарыдав от гнева и отчаяния, она бросилась прочь и исчезла с моих глаз.

Глава 12. ДЖИКТАР И ХИКДАР.

Действительно ли это была Делия из Дельфонда, Делия с Синих гор?

Как такое могло быть? Эта рабыня, одетая в серую набедренную повязку, — моя Делия? Я застонал. Делия, Делия, Делия… Может быть, девушка в неожиданном освещении просто напомнила мне Делию? Тогда почему же она отвернулась от меня со слезами на глазах, почему она убежала, рыдая от душевной боли или задыхаясь от гнева и презрения?

На углу за светильником стояла превышающая человеческий рост статуя Талу, одного из тех мифических, как я думал, восьмируких людей с глазами как вишни, браслетами на ногах и руках, вырезанная из бивня мастодонта. Она блеснула бледным, белесым телом, когда я прыгнул вперед, желая остановить девушку. Я задел статую плечом, она покачнулась на постаменте, и я инстинктивно схватил ее, чтобы удержать. Восемь рук Талу, похожие на спицы фургонного колеса, коснулись меня, причем выглядело это как неприкрытый эротический намек. Замешкавшись, я потерял из виду девушку. Она исчезла в лабиринте поддерживающих крышу разноцветных столбов. Прозвучал удар гигантского гонга. Нижни яростно пыхтел и жевал.

— Ей не сбежать! — кричал он вне себя от злости, глотая слова. — Я спущу с нее ее светлую шкуру!

Я схватил Нижни за серую тунику, сжал и поднял, пока загнутые носки его туфель не оторвались от ковра и он не начал трепыхаться у меня в руках.

— Раст! — зарычал я. — Если ты коснешься хоть волоса на ее голове, я сломаю тебе хребет!

Он попытался что-то сказать, но не смог, хотя смысл его речи был ясен.

— Ты можешь высечь меня хоть тысячу тысяч раз, — прорычал я снова, Но я все равно сломаю тебе хребет.

И я бросил Нижни на ковер. Он отлетел в объятия сгрудившихся рабынь, в ужасе таращившихся на меня. Я заметил, что Глоаг и его люди не слишком торопились на помощь главному надсмотрщику. Только теперь они шагнули вперед, со свистом размахивая тростями над головой, и меня отвели обратно в мою комнату. Здесь Глоаг нанес мне единственный удар, заработанный пятном вина на шелковой перчатке. Я подумал, что удар был до странности мягким. Когда все ушли, он прошептал:

— Время еще не пришло. Не возбуждай у них подозрений, а не то, клянусь Отцом Мезта-Макку, я сам сломаю тебе хребет!

С этим он исчез.

Я, конечно, попытался разузнать что-нибудь о рабыне, разбившей кувшин с водой, но ничего не добился. Я рвал и метал в своей душной комнатушке. Иногда меня, одетого в чертов шутовской наряд, препровождали в затененный деревьями внутренний двор поразмяться, и дважды я видел фигуру наблюдавшей за мной женщины в зеленом платье и вуали. Я догадывался, что это Натема. Ни одна знатная дама Зеникки не рискнет выйти под открытое небо без вуали.

Мы встретились еще три раза, и в последний раз Натема заставила меня раздеться перед ней — поступок, который я считал крайне неприятным и унизительным, но необходимым, имея в виду шпагу великана в нише и трости уроженцев Мезты, которые поджидали за дверью. Из сопровождаемых смехом замечаний увешанных жемчугом рабынь я понял, что принцесса критически оценивала мои качества и стать, словно у зорка или полувава на базаре.

Ее презрение обжигало, всеми силами она старалась показать, какое пренебрежение испытывает ко мне, не обращая внимания на меня, как на человека. Хотя, по большому счету, мне было наплевать. Я жаждал новостей о Делии. Как Натема любила демонстрировать передо мной свои розовые прелести! Я чувствовал, что она пытается побудить меня к какой-то чудовищной глупости. Но одурачить меня будет нелегко.

Однажды она велела Глоагу и его людям высечь меня ротановыми тростями по одной-единственной причине — как я полагаю, из простого девчоночьего желания произвести на меня впечатление своей властью. И на этот раз Глоаг не слишком усердствовал, кожа не была содрана, хотя, черт побери, досталось мне немало. Все это время Натема стояла, прикусив нижнюю губу, сияя васильковыми глазами и сжимая руки на груди.

— Ты должен понять, раст, что я — твоя хозяйка, твоя божественная госпожа и повелительница! Ты — ничто у меня под ногами! — Она топнула усыпанной самоцветами ножкой, грудь ее вздымалась и опускалась от бушующих страстей. Я с трудом сдержал желание улыбнуться, хотя было сильное искушение. Вместо этого я сказал:

— Надеюсь, ты сегодня хорошо выспишься, принцесса.

Она шагнула вперед и ударила меня по лицу молочно-белой ручкой. Я едва почувствовал удар, настолько меня допекла боль в спине. И задумчиво посмотрел на нее, нахмурившую брови и задравшую подбородок.

— Из тебя получится интересная рабыня, — заключил я.

Она резко отвернулась, дрожа от ярости, которую Глоаг, похоже, не хотел бы испытать на себе. Он и его люди вытолкали меня взашей, и какая-то одноглазая старуха с иссохшим лицом занялась моей спиной. Я привык к порке как к приему наведения дисциплины и четыре дня спустя, стараниями старухи, полностью оправился. Глоаг показал себя настоящим другом.

— Ты умеешь пользоваться копьем? — спросил он меня, пока старуха обрабатывала мне спину.

— Да.

— Ты воспользуешься им, когда придет время?

— Да.

Он нагнулся ко мне — я лежал на постели в своей комнате лицом вниз. Его тупое квадратное лицо с насмешливым и изучающим выражением приблизилось вплотную ко мне. Затем он кивнул, словно обнаружив что-то, что его удовлетворило.

— Хорошо, — промолвил он.

В Знатном Доме Эстеркари не служило ни одного раба-рапы, по словам других рабов — из-за того, что их вонь раздражала тонкое обоняние хозяйки. Это походило на правду. Не было здесь и рап-охранников, имелись только оши, мазта, бывшие рабами, но наделенные некоторой мелкой властью, связанной с применением трости, и некоторые устрашающего вида создания, попадавшиеся иногда мне на глаза в опаловом дворце.

Все это время я не мог ничего узнать о Делии — или девушке, которая могла быть Делией из Дельфонда.

Дворец представлял настоящий муравейник, созданный руками рабов и обросший за многие годы многочисленными пристройками по прихотям сменяющих друг друга династий. Охрана состояла из подразделений чуликов, как и люди, рожденных с двумя руками и двумя ногами и обладавших лицами, могущими сойти за человеческие, если не считать загнутых вверх трехдюймовых клыков. Но на этом сходство с людьми заканчивалось. Гладкую маслянистую кожу и выбритые черепа украшала спадавшая до талии коса, окрашенная в зеленый цвет. Маленькие круглые черные глаза застывали в неподвижно-гипнотическом взгляде. Жирные упитанные тела только на первый взгляд казались неуклюжими, на самом деле обладая быстротой и силой. Дом Эстеркари выдавал чуликам в качестве обмундирования сизые туники с изумрудно-зелеными поясами. Оружием они пользовались тем же, что и знать Зеникки — шпагами и кинжалами.

Шпага была общеизвестна под названием джиктар — «командир тысячи», а ее неразлучный спутник кинжал — под названием хикдар — «командир сотни». О метательном ноже говорили, что это дельдар — «командир десятка». В этом, я думаю, кроется ошибка. По какой-то странной причине люди — и прочие человекоподобные создания, — живущие на Сегестесе, пренебрегают щитом. Его знают, но презирают. Щит расценивается как атрибут слабака, нечто трусливое, коварное, предательское. Я долго спорил по этому поводу — и дело чуть не дошло до того, что друзья стали смотреть на меня косо, думая, не уподобляюсь ли я сам этому презренному орудию, не таков ли я сам трусливый, слабый, коварный, — до тех пор, пока я не доказал в дружеской схватке их неправоту.

К настоящему моменту стало ясно, что мне отвели роль балованного раба в Доме Эстеркари. Из намеков, нашептываний, а также прямых насмешливых ответов Глоага я понял, что принцесса Натема никогда прежде не сталкивалась с человеком, который бы при виде ее красоты не преисполнялся благоговейным трепетом и не лишался бы мужества. Она могла заставить мужчин ползать перед ней на коленях и целовать ее унизанные самоцветами ноги. Меня она, конечно, тоже могла заставить — но только под угрозой пытки или порки. Но ведь она всегда славилась своей властью над мужчинами, которую имела как женщина, безо всяких иных побудительных мотивов.

Ей все больше и больше досаждало, что я не ломаюсь перед ней по собственной воле. Я подозревал, что если бы это произошло, великана в кольчуге призвали бы разделаться со мной, и Натема стала бы искать себе другую игрушку.

Никто, даже Нижни, похоже, не знал, сколько рабов трудится в Доме Эстеркари. Рабы-писцы вели бухгалтерские книги, но рабы умирали, их продавали, покупали или обменивали, и общее число на текущий момент всегда оставалось в точности не известно. Умножая путаницу, внутри Дома Эстеркари существовало много семей — Кидонес считались Первой Семьей, — и семья могла продать раба в пределах дома и вычеркнуть его или ее из списков. Но фактически они оставались — он по-прежнему горбатился на конюшнях, а она носила воду на кухни одного из дворцов Эстеркари.

Однажды по коридорам и комнатам рабов разнеслась новость. Простой Дом Паранг подвергся нападению через канал, отделявший его от Знатного Дома Эвард. Эварды горячо отрицали свою вину, сваливая все на неизвестных людей. Глоаг подмигнул мне.

— Клянусь Отцом Мезта-Макку, это работа Понтье! Они ненавидят Эвард черной ненавистью, а наш дом их поддерживает.

Я вспомнил, что говорила Натема о коалиции, обеспечивавшей себе власть. Для меня это мелкое политическое крючкотворство и разгул брави[13] ничего не значили. Я жаждал найти Делию. И все же мне приходилось смотреть фактам в глаза — в частности, такому неприятному факту, что у меня нет доказательств, что Делия неравнодушна ко мне. Как я мог стремиться к ней после того, что случилось? Не вмешайся я в Афразое, ее могли бы вылечить и безопасно доставить домой к родным в далекий Дельфонд где бы он ни находился. О Дельфонде здесь слышали — и я очень разволновался, узнав об этом, — но никто из рабов не мог сообщить ни где он находился, ни даже является ли он континентом, островом или городом. Несомненно, рассуждал я, у Делии есть все основания ненавидеть меня.

На следующий вечер Натема послала за мной, и на этот раз вместо Глоага и его мезта конвой состоял из желтокожих чуликов в серых туниках с изумрудными полосками. Чулики с наглой развязностью помахивали шпагами. Черные кожаные сапоги грохотали по полу. Недавно в Зеникку прибыла свежая партия невольников-чуликов, и Дом Эстеркари взял для осуществления своих хитроумных планов большую партию этих громил.

Первое, что я заметил, войдя в надушенную комнату, — что одетый в кольчугу великан со шпагой, обычно полускрытый в своей нише, отсутствует.

Стальная кольчуга в Сегестесе — редкий и ценный доспех. Воины обычно носят поножи, наручи, панцири на груди и спине, с крохотными оплечьями, по большей части из бронзы, изредка из стали. Всегдашний идеал бойца Сегестеса — атака, безрассудная атака.

Принцесса Натема выглядела необыкновенно привлекательно в этот вечер, когда на бледнеющем топазовом небе проплыли первые из семи крегенских лун. Вместо длинного изумрудного платья она надела искрящееся золотое одеяние, соблазнительно обрисовывающее фигуру.

— Дрей Прескот! — Натема топнула усыпанной самоцветами ножкой, но это была не ярость. В принцессе произошло какое-то тонкое преображение, она отбросила высокомерные повадки, и даже показалась мне чуть красивее, чем прежде. Она разрешила мне подняться из согнутого положения и — изумительное дело! — велела сесть рядом с ней. И налила мне вина.

— Ты сказал, что из меня получится интересная рабыня, — прошептала она. Веки ее опустились, а грудь вздымалась от учащенного дыхания. Я ощутил крайнее беспокойство. Проклятый великан отсутствовал, и я впервые подумал о нем, как о своего рода опекуне.

Наши отношения с Натемой расцвели, почти незамеченные мной; но она считала, что я без ума от ее красоты и только боюсь быть убитым, а теперь это препятствие убрано и я могу полностью раскрыть свою любовь к ней. Я знал, что ради нее умерло много мужчин. Она соблазняла меня неторопливо, с уверенностью в успехе, как глотающий добычу питон. Я сопротивлялся, так как хоть она и была цветом женщин и до крайности изощренной в удовольствиях, я мог думать только о Делии. Я не претендую на какую-то огромную способность к самообладанию. Многие мужчины сочтут меня дураком, не вкусившим меда, когда бутон раскрыт. Но чем более страстными становились ее авансы, тем, напротив, больше она меня отталкивала.

Не люблю думать, чем бы это закончилось.

Нитки с изумрудами обвивали белую шею Натемы и тянулись по обнаженным рукам, когда она легла у моих ног. Теперь она не стыдясь умоляла, обратив ко мне залитое слезами лицо. Покрасневшее, возбужденное, страстное.

— Дрей! Дрей Прескот! Я не могу произнести твоего имени без трепета. Я хочу тебя — только тебя! Я стала бы твоей рабыней, если бы могла. Все, что хочешь, Дрей Прескот, будет твоим — только попроси!

— Между нами ничего нет, Натема, — грубо ответил я.

Разрази меня гром, если мне не предстояло быть убитым из-за того, что я ничего не желал от этой надушенной, злой, прекрасной женщины!

Она сорвала со своего восхитительного тела одеяние из золотой ткани и, умоляюще рыдая, протянула ко мне руки.

— Разве я не прекрасна, Дрей Прескот? Разве есть во всей Зеникке женщина красивее меня? Ты мне нужен… я хочу тебя! Я женщина, а ты мужчина, Дрей Прескот!

Я отступил и понял тогда, признаюсь откровенно, что слабею. Вся ее страстная красота лежала у моих ног, все ее презрение, пренебрежение и насмешки исчезли, осталась только обезумевшая девушка с растрепанными волосами и залитым слезами лицом, и она умоляла меня любить ее. О да, я чуть не поддался — ведь в душе я по-прежнему оставался простым матросом.

— Я наблюдала за тобой, Дрей, много-много раз! О да! Я боролась со своими желаниями, со своей страстью к тебе. Она разрывала мне сердце. Но больше я не могу противиться. — Она поползла ко мне, умоляя: — Пожалуйста, Дрей, пожалуйста!

Мог ли я поверить? Слова казались вызубренными, заученными ради какой-то скрытой цели. И все же — она лежала у моих ног, умоляя меня, нагая, опутанная изумрудами на нитях, светясь розовым телом. Я не знал, была ли это еще одна дьявольская хитрость — или принцесса истинно возомнила, что любит меня.

Она поднялась, протянув ко мне руки, грудь ее поднималась и опускалась от страсти, красные губы сияли, глаза горели любовью, все чувства поражали глубиной…

Дверь распахнулась от удара, и в комнату ввалился, шатаясь, чулик с торчащим из тела копьем, с которого стекала яркая кровь.

Натема истошно закричала.

Я прыгнул вперед, схватил упавшую шпагу чулика правой рукой и кинжал левой. Заслонив Натему, я повернулся лицом к взломанной двери.

В комнату ввалился еще один чулик, пытавшийся удержать разрезанные края горла. За дверью бушевали люди и зверо-люди.

— Быстро! — схватила меня за руку Натема. Она, не одеваясь, бросилась к нише, где обычно стоял воин в стальной кольчуге. Скользнула в сторону панель. Мы прошли в тайный ход — и тут прилетевшее копье вонзилось, дрожа, в дерево, не давая панели полностью закрыться.

Яростные крики и лязг стали пришпорили нас, и мы побежали во весь дух по каменной лестнице в тусклом свете светильников пока не добрались до площадки, куда выходило много дверей. Позади нас послышался топот ног. Перед одной из дверей лежало тело воина в кольчуге. Его забили до смерти дубинами. Измолотили в кровавое месиво. Вокруг лежали кучей тела рабов, людей и зверей. Он умер достойно. Я отдал воину честь, он несомненно ее заслужил.

Затем нагнулся и поднял его широкий кожаный пояс со стальной пряжкой. На поясе висели пустые ножны для шпаги и кинжала. Я подобрал это превосходное оружие — одно вынул из тела раба-оша, другое из твари, сплошь покрытой черными волосами, с носом, который сделал бы честь орудийному порту.

— Скорее, идиот! — взвизгнула Натема.

Я устремился за ней, стискивая в руках обретенный арсенал.

Мы побежали по тускло освещенным масляными светильниками потайным ходам дворца. Вокруг дико плясали тени. Я услышал впереди звук шагов и остановился. Натема прильнула ко мне, тяжело дыша. Я воспользовался задержкой и застегнул на талии широкий кожаный пояс убитого воина. Щегольская одежда оказалась вполне пригодной для вытирания клинков. Затем я снял ее и отбросил прочь, оставшись в одной набедренной повязке.

— Нижни будет недоволен, — прошептал я.

— Что? — поразилась она.

— Его белые шелковые перчатки вконец испорчены.

— Недоумок! — Ноздри Натемы побелели. — Перед нами убийцы, а ты болтаешь о белых шелковых перчатках!

У Натемы все еще оставались изумрудные серьги и ожерелье, ниспадающее до талии. Пока я аккуратно снимал это с нее, она непонимающе глядела на меня широко распахнутыми глазами. Камни я выбросил.

— Пошли, — сказал я и посмотрел на нее. Нагнувшись, я потер рукой в пыли на полу, а затем вымазал грязью ее лицо, волосы и тело, несмотря на то что она сопротивлялась, извиваясь и ругаясь.

— Помни, — резко сказал я. — Ты — рабыня. Если бы взгляд мог убивать, Натема бы меня убила. Затем мы крадучись двинулись вперед, мягко ступая, навстречу звукам боя и убийства, и я убедился, что принцесса идет, опустив голову и волоча ноги, как и положено послушной рабыне.

Глава 13. СХВАТКА В КОРИДОРЕ.

Их было пятеро в узком коридоре между домашними мастерскими рабов и парадной частью дворца на этаж ниже личного будуара принцессы. Они нашли трех рабынь для развлечения и хотели добавить еще одну. Мы с Натемой пробирались сквозь хаос дворца, обходя изолированные места стычек, уклоняясь, когда мимо пробегали рабы, убиваемые охами и чуликами, и стражники, убиваемые рабами. Я подобрал для Натемы серую набедренную повязку. Она поморщилась, увидев на ней грязь и пятна крови. Но я шлепнул ее по мягкому месту, и она все-таки облачилась в это прискорбное одеяние. Должен признаться, что, к моему удовлетворению, перебитых стражников попадалось на глаза намного больше, чем рабов, и нам волей-неволей приходилось ждать. Хотя у меня так и чесались руки вступить в бой и сражаться рядом со своими товарищами-рабами, я испытывал странно противоречивое чувство ответственности за Натему.

Она не могла быть чистым злом; возможно, она и вправду полюбила меня, и это сразу же возлагало ответственность на мои плечи. И даже если она не любила, я вовсе не упивался мыслью о том, чтобы ее лучистая красота досталась на растерзание неистовой армии убивающих, поющих и буйствующих повсюду рабов.

Поэтому мы пробирались туда, где, как она обещала, будет безопасно, и вот путь нам преградили пятеро чуликов, прихвативших для развлечения трех девушек. Эти чулики явно не стремились, присоединиться к сражавшимся.

Они увидели Натему и рассмеялись, сверкая клыками.

— Оставь ее, раб, и можешь возвращаться!

— Отдай ее нам, и тебя не убьют!

— Клянусь Ликшу Вероломным, а она красотка!

Я загородил Натему. Мы должны были проследовать дальше, к апартаментам знати. Чулики перестали смеяться. Они выглядели озадаченными. Трое из них выхватили шпаги и кинжалы.

— Что, раб? Ты оспариваешь приказ хозяев?

— Эта девушка вам не достанется, — мягко сказал я. — Она моя.

И услышал, как тихо охнула Натема.

Три сгрудившиеся рабыни едва ли заслуживали мимолетного взгляда. Все мое внимание сосредоточилось на наемниках. Будь они ошами, соотношение сил было бы равным. Я выставил ногу вперед и взял на изготовку шпагу и кинжал, как научил меня давным-давно мой старый наставник-испанец.

«Французская школа фехтования отличается изяществом и точностью, говаривал он. — И итальянская — тоже». Он учил меня изящному искусству фехтования малой шпагой. Орудуя этой колючкой, можно делать выпады и парировать. Орудуя же более тяжелой, более жесткой елизаветинской шпагой, как клинок, что я сжимал, требовалось увертываться или уклоняться от выпада или же пускать в ход кинжал, помощник шпаги, хикдар джиктара. Тем не менее я мог прилично фехтовать шпагой и без мэнгоша. Я не испытываю от этого большой гордости. Точно так же обстоит дело с моей способностью бегать по рее брамселя в шторм или проплывать невероятные расстояния под водой, не выныривая, чтобы глотнуть воздуха. Ты есть то, что ты есть, такова твоя природа.

Нынче, то есть в двадцатом веке, фехтование — спортивная игра, которой обучаются в университете. Она столь же далеко отстоит от искусства смертельной схватки на шпагах, как Земля от Крегена. La jeu du terrain[14] тоже имеет отдаленное отношение к яростным и смертельным крегенским схваткам на мечах. Учитывая невесомую легкость современных спортивных шпаг, парирование, спасающее от вспыхивания лампочек и звонка, отмечающих укол, прошло бы едва замеченным. Любому юному хлыщу, фехтующему на спортивных шпагах в университете, нечего и надеяться уцелеть на Крегене без решительного изменения своей техники, которое было бы весьма благотворно.

Однако в то время, о котором я рассказываю, я фехтовал по большей части саблей при абордаже и палашом или гладиусом верхом на зорке или ваве. Шпаги я не держал в руках много лет. Все схватки на мечах идут от сложного к простому. Эти чулики из-за узости коридора, сужавшегося здесь еще больше из-за огромной пандахемской вазы, могли наступать на меня только по двое. Отлично. Значит, по двое и будут умирать.

Между стен зазвенели клинки. Я парировал клинок первого кинжалом, накрутил шпагу второго чулика на свою, повращал запястьем, сделал выпад, вытащил окровавленный клинок и опять парировал кинжалом возобновившуюся атаку первого. Все это происходило очень медленно. Да, медленно — но смертельно.

Моя шпага парировала клинок третьего противника — он с отвагой перешагнул через дергающееся тело товарища, чтобы добраться до меня, но прежде, чем сумел как следует сцепиться со мной, я насквозь пронзил горло первому, а затем отпрыгнул в сторону, дав длинному выпаду пройти мимо. Я быстро сблизился с чуликом и вонзил ему в живот кинжал. Мгновенно вынув оба клинка, я прыгнул, чтобы встретить последних двух противников, — и при первом же натиске моя трофейная чуликская шпага с предательским «дзинь» сломалась пополам.

Я услышал крик женщин.

Кровь сделала пол скользким. Я швырнул в чулика рукоять. Он ловко увернулся. Пламя светильников поблескивало на его желтом лице. На мгновение бой стал ближним и смертельно опасным. Чуликов сдерживал только мой кинжал. Затем я выхватил из ножен шпагу, взятую у воина в кольчуге, что так доблестно дрался и геройски погиб. В самом деле, клинок его оказался настоящим чудом! Баланс и быстрота! Сверкающая сталь воткнулась меж ребер предпоследнего противника.

Единственный оставшийся в живых чулик уставился в потрясении и ужасе на трупы четырех своих товарищей. Он попытался сбежать, и я решил позволить ему это сделать. Я посторонился, пропуская его по коридору, и, подняв окровавленный клинок, иронично отдал ему честь.

Боковым зрением я уловил движение, обернулся и увидел, как рабыни поднимаются. На двух еще сохранились остатки облачения из жемчужных ожерелий. Само собой, эти наемники-головорезы прихватили самых хорошеньких. Затем я перевел взгляд на третью — обнаженную, дрожащую, но с глазами, полными огня, которую я знал, помнил и любил, — Делию, мою Делию…

Я быстро оглянулся. Чулик, которому я был готов дать уйти, шел на сближение и намеревался любезно всадить мне шпагу меж ребер. Мое мнение о нем как о бойце изменилось не в лучшую сторону. На такой дистанции ему следовало бы воспользоваться кинжалом. Поступи он так, я бы об этом сейчас не рассказывал. Я отбил длинный клинок кинжалом и вонзил шпагу ему в живот. С миг он извивался на клинке; затем я вытащил шпагу, и он рухнул, заливая пол кровью.

Натема кинулась ко мне на шею, дрожа и рыдая.

— Ах, Дрей, Дрей! Ты истинный боец Зеникки, достойный Знатного Дома Эстеркари!

Я попытался стряхнуть ее.

Я глядел на Делию с Синих гор, выпрямившуюся во весь рост, обнаженную, испачканную, с пыльными и растрепанными волосами, упругим и твердым телом. Она смотрела на меня прозрачными карими глазами — и не боль ли я в них увидел? Или это было презрение и гнев, или холодное безразличие?

Внезапно нас окружили одетые в зеленое вельможи, хлынувшие в коридор, во главе с Галной, чье белое лицо исказилось, когда он увидел Натему. Он в ужасе закричал и обернул ее пылающую наготу мишурным плащом одного из вельмож. Рабынь оттеснили назад, когда принцессу заключили в крепкий частокол из живых тел. Произошла некоторая сумятица.

И тут Гална увидел меня.

Глаза его всегда излучали злобу, но теперь они сузились и безжалостно и злобно буравили меня. Он поднял шпагу.

— Гална! Дрей Прескот… — Натема осеклась. Она снова повысила голос, опять став надменной, самоуверенной хозяйкой наивысших чудес Крегена. — С ним надо хорошо обращаться, Гална. Позаботься об этом.

— Слушаюсь, принцесса, — Гална резко повернулся ко мне. — Отдай клинок.

Я послушно протянул шпагу чулика, уже подобранную мной. Протянул также и чуликский кинжал, который, в отличие от моего джиктара, не подвел меня. Теперь набедренная повязка скрывала широкий пояс, а пустые ножны хлопали по ногам. Гална позволил мне сохранить их — эти, как он полагал, мишурные сувениры.

Я попытался было пойти следом за Делией, но в забаррикадированных покоях знати двигалось взад и вперед множество народа — надменные молодые люди, дворяне, офицеры, брави из Дома Эстеркари, Понтье и многих других, объединившихся вокруг этих двух Домов ради предстоящей великой охоты на рабов. Я потерял Делию. Натема приказала мне принять ванны девяти видов, а затем направиться в свою комнату. Словно я какой-то мальчишка-гардемарин, попавшийся на ребяческой выходке и посланный в наказание на топ мачты!

— Я пришлю за тобой, раб, — были ее прощальные слова. Да плевал я на нее с высокого дерева. Делия… Делия!

Натема ради своего достоинства и положения должна была демонстрировать перед всеми гордость и надменность. Она не могла показывать любви к рабу, которую столь недавно пылко демонстрировала мне, обнаженная, умоляющая на коленях. Но когда она пришлет за мной — что я смогу сделать, что сказать?

Раздался робкий стук в дверь, едва слышный. Когда я открыл, в комнату ввалился Глоаг, с окровавленным телом, мертвенно-бледным лицом, стискивая в кулаке обломок копья. Глоаг посмотрел на меня.

— День настал, Глоаг?

Он покачал головой.

— Они применили аэроботы, прилетели на крышу и забросили бойцов к нам в тыл — людей, зверей и наемников, с мечами, копьями и луками. У нас не было никаких шансов. — Он осел, израсходовав последние силы.

— Дай-ка я промою тебе раны.

Он с трудом раздвинул губы.

— Это по большей части кровь проклятых стражников.

— Рад слышать.

Он не сказал, что привело его сюда. Этого и не требовалось. Я принес воду в чаше, мази для ран и кровоподтеков, свежие полотенца и помог ему. Затем отодвинул от стены низенькую кровать на колесиках и показал место за ней между стеной и полом.

Глоаг стиснул мне руку и прохрипел гулким голосом:

— Да прольет на тебя свою милость Мезта-Макку, Отец всего сущего!

Я ничего не сказал и просто задвинул кровать обратно, пряча его.

Избиение рабов в опаловом дворце принцессы Натемы Кидонес из Знатного Дома Эстеркари продолжалось три дня. Многие прибывшие подавить бунт рабов носили яркие разноцветные ливреи союзных Домов, объединившихся с Эстеркари. Городская стража в ало-зеленых мундирах тоже действовала энергично, ибо восстание угрожало безопасности всего города.

В течение этого периода я приносил спрятанному у меня под кроватью Глоагу еду и вино, заботился о нем, разговаривал с ним, так что мы стали лучше понимать друг друга.

— Я слышал, ты здорово владеешь шпагой и кинжалом, — сказал он, выскребая чашу коркой хлеба.

— Я мог бы показать тебе стиль фехтования оружием поменьше шпаги, без кинжала, способный поразить многих головорезов.

— Ты поучишь меня фехтованию?

— А ты знаешь план дворца?

Глоаг знал. Возможно, он плохо знал город, но путь в опаловом дворце мог отыскать достаточно легко, ориентируясь в тайных ходах и стоках. Он не сбежал потому, что считал своим долгом драться вместе с рабами. Теперь он застрял у меня в комнате, как в капкане. Я обещал Глоагу заняться его обучением.

Мне кажется, что страшного возмездия, обрушенного на рабов, избежали только Делия, две рабыни в жемчугах, Глоаг и я сам. Когда всех рабов перебили, Знатный Дом потратил целое состояние на покупку новых. Это был серьезный удар — чисто финансовая потеря от бунта рабов.

Натема прислала за мной, и опять, одетый в дурацкий наряд, новый — еще более роскошный, чем прежний, с массой ярко-алых деталей, я отправился со стражниками и Нижни. Мы вышли на высокую крышу, выходящую на широкий рукав дельты со стороны, обращенной к морю. Над головой кружили чайки с широким размахом крыльев. Солнца искрили в воде, а воздух свежо и остро пах морем, особенно после тошнотворной замкнутости дворца. Я расправил грудь и наполнил легкие воздухом, наслаждаясь знакомым запахом.

Со стороны суши от нас располагался город — великолепие цвета и света, с высокими шпилями, куполами, башнями, зубчатыми стенами, создающими беспорядочную путаницу перспектив. За каналом пламенели на фоне флагштоков лилово-охровые вымпелы Дома Понтье. Дальше находились другие анклавы, построенные на островах дельты. Со стороны моря я видел — и как при этом забилось мое сердце! — мачты кораблей, причаленных у скрываемых стенами и крышами пирсов.

В этом скрытом саду на крыше царило буйство тысячи душистых цветов, клонились на ветру тенистые деревья, в нишах, обвитых плющом, стояли мраморные статуи, журчали фонтаны воды. Натема ждала моего падения ниц, раскачиваясь в кресле вроде гамака, лицом к поручням у отвесной стены высотой в тысячу футов.

У ног Натемы, усыпанных самоцветами, сидела, согнувшись, одетая в жемчуга и перья, Делия из Дельфонда.

Я удержал бесстрастное выражение лица. Я мигом оценил ситуацию, и нависшая над Делией опасность заставила меня задрожать.

Ибо Делия ахнула при виде меня, и гордое лицо Натемы повернулось к ней, и на лбу у принцессы появилась легкая нахмуренность.

Беседа пошла своим чередом — именно так, как я ожидал. Мой отказ поразил Натему. Она велела рабам отойти за пределы слышимости и взволнованно рассматривала меня. Легкий ветерок ерошил ей волосы, васильковые глаза были одновременно горящими и томными. Она выглядела очень красивой и желанной.

— Почему ты отказываешься, Дрей Прескот? Разве я не предложила тебе все?

— Мне думается, — осторожно ответил я, — что ты велишь убить меня.

— Нет! — она стиснула руки. — Почему, Дрей Прескот, почему? Ты сражался за меня! Ты защищал меня!

— Ты слишком прекрасна, чтобы умереть позорной смертью, принцесса.

— О!

— Ты предложила бы мне все это, не будь я твоим рабом?

— Ты мой раб, и я могу делать с тобой все, что пожелаю!

Я не ответил.

Она оглянулась туда, где сидела Делил, вышивая шелковый кусочек гобелена и притворяясь, что не смотрит на нас. Щеки у нее раскраснелись. Натема растянула в улыбке спело-красные губы.

— Я знаю! — прошипела она сквозь белые зубы. — Знаю! Эта рабыня… Стража! Сюда… Приведите эту девку!

Когда чулики встали перед нами, крепко держа Делию, та вздернула маленький подбородок и смерила Натему настолько гордым и пренебрежительным взглядом, что вся кровь в моем теле помчалась и запела. На меня Делия не взглянула.

— Вот причина, Дрей Прескот! Я видела твой взгляд, там, в коридоре, где ты перебил пятерых вероломных стражников! Я все видела!

Она отдала приказ, от которого я прирос к месту. Чулик выхватил кинжал и приставил его к груди Делии. И повернул маслянисто-желтое лицо к Натеме, флегматично ожидая следующего приказа.

— Эта девушка что-нибудь значит для тебя, Дрей Прескот?

Я взглянул на Делию, смотревшую теперь не отрываясь на меня, с высоко поднятой головой, с прекрасным, упругим и бесконечно желанным телом. Царица среди женщин, вот кто такая Делия с Синих гор! Неизмеримо прекраснейшая женщина на всем Крегене и на всей Земле, несравненная, лучезарная, божественная. Я покачал головой и грубо, презрительно бросил:

— Рабыня? Нет… она для меня ничего не значит.

Я увидел, что Делия сглотнула. Веки ее дрогнули.

Натема улыбнулась, словно одна из тех самок лимов из прерий, мохнатых злобных представителей семейства кошачьих, против которых кланнеры вели непрерывную войну, защищая стада чункр. Она сделала знак, и Делию вернули к гобелену. Я заметил, что пальцы у Делии чуть подрагивали, когда она направляла иглу, но спина оставалась прямой, тело упругим, а жемчужины сильнее блестели от пылания ее великолепной кожи.

— В последний раз, Дрей Прескот: ты согласен?

Я покачал головой, благодарный, что по крайней мере на время Делия избавлена от непосредственной опасности. Случившееся затем было острым и грубым, но, учитывая обстоятельства, не неожиданным.

По приказу, который Натема выкрикнула неистовым, срывающимся голосом, чулики схватили меня, поволокли к перилам и наполовину столкнули меня, так что я повис над пучиной. Вода подо мной закручивалась в водоворот от длинной песчаной косы, тянувшейся с конца острова. Воздух пах очень сладко и свежо, с резким привкусом соли.

— Ну, Дрей Прескот! Одно слово! Одно слово — вот и все, что я прошу!

Я был не настолько глуп, чтобы воображать, будто смогу легко пережить такой прыжок. Это будет рискованная ставка с соотношением шансов отнюдь не в мою пользу. Я мог легко расшвырять чуликов, выхватить шпагу, пробить себе дорогу сквозь них и попробовать сбежать в муравейнике дворца. Но я считал, что Натема не швырнет меня в вечность. Конечно, она с рождения привыкла делать все, что угодно, и получать все, что захочется. Но если она возомнила, что любит меня, то станет ли меня уничтожать?

Я подобрался, готовый извернуться, как зорк, и швырнуть в пространство держащих меня желтобрюхих трусов.

— Одно слово, Натема? Одно слово я тебе уделю! Нет!

Я услышал пронзительный крик Делии и шум завязавшейся борьбы. Я подтянулся на одной руке, и чулик, ахнув, попытался удержать меня.

— Что здесь происходит?

Произнес это резкий, сильный голос, тоном человека, привыкшего к абсолютной власти. Чулики втащили меня обратно. На крыше с душистым садом происходила немая сцена.

Все рабы пали ниц. Делию держали двое чуликов. Натема грациозно склонилась в подобии реверанса. Человек, к которому были адресованы эти многочисленные знаки подобострастного уважения, был, похоже, не кто иной, как отец Натемы, Глава Дома, Кидонес Эстеркари, кодифекс города собственной персоной.

Это был высокий суровый человек с мрачными складками морщин вокруг рта и надменным черным светом в глазах. Волосы и борода у него были тронуты сединой. Он стоял, высокий, одетый с ног до головы в изумрудный цвет Эстеркари, с усыпанными драгоценными камнями шпагой и кинжалом на боку, и я гадал, скольких рабов он убил, сколько человек проткнул на дуэли и в стычках брави. Лицо его ясно показывало практичную одержимость властью, жажду обладать этой властью и безнаказанно ее применять.

— Ничего, отец.

— Ничего! Не пытайся надуть меня, дочь. Этот раб спутался с твоей девушкой? Говори, Натема, клянусь кровью твоей матери.

— Нет, отец. — Натема опять приняла привычную надменную позу, — Эта девушка ничего для него не значит. Он сам так сказал.

Черные глаза пронзили взглядом меня, Делию, дочь. Руки в перчатках стиснули рукоять шпаги.

— Ты обручена с князем Працеком из Дома Понтье. Он прибыл сюда переговорить с тобой об организации свадьбы. Я, как и положено, уделил внимание финансовому боккерту.

Из толпы знати в изумрудно-зеленых одеждах позади кодифекса вышел молодой человек. Я увидел также Галну, с белым и злым лицом, как и всегда. Молодой человек был одет в лилово-охровые цвета Понтье. На боку у него висела невероятно пышно изукрашенная шпага. Он взял руку Натемы и поднес ее ко лбу. Его лицо с резкими чертами было несколько кривобоким, но держался он тем не менее с достоинством.

— Принцесса Натема, звезда небес, возлюбленная Зима и Генодраса, ало-изумрудных чудес неба! Я прах у ваших ног.

Натема ледяным тоном дала какой-то официальный ответ. И посмотрела на меня. Кодифекс поймал этот взгляд. Он сделал знак, и воины-люди схватили меня и Делию.

Они приволокли нас пред очи кодифекса. Натема вскрикнула. Он велел ей замолчать.

— Не думай, будто я не знаю, что значит мишурный наряд этого раба! Клянусь кровью твоей матери, ты, кажется, принимаешь меня за дурака! Ты подчинишься! Все остальное — ничто! — Он сделал повелительный жест. Убейте его и девушку. Убейте обоих рабов. Немедленно!

Глава 14. МЫ С ДЕЛИЕЙ И ГЛОАГОМ ЕДИМ ПАЛИНЫ.

— Убейте обоих рабов! Немедленно!

Я пнул благородного кодифекса в чувствительное место, выволок двух стражников вперед себя и швырнул их, спотыкающихся, в изумрудно-зеленую кучку знати, выхватил шпагу у кодифекса из ножен и двумя быстрыми, жесткими выпадами убил стражей, державших Делию. Свободной рукой схватил ее за руку и бегом потащил к лестнице в конце сада на крыше.

— Дрей! — прорыдала она. — Дрей!

— Беги, Делия с Синих гор! — крикнул я. — Беги!

Внизу, где лестница заканчивалась дверью, отделявшей покои знати от жилых помещений рабов, меня постарались остановить двое охранников — и поплатились за старания жизнью. Я захлопнул за ними двери, и мы бросились бежать.

Рабы, шедшие по своим делам, смотрели на нас тусклыми глазами. Покупатели новых рабов и надсмотрщики вроде Нижни с ходу отдубасили много спин, чтобы с самого начала вселить страх и отчаяние, что является необходимым для раба. Нам не мешали. Нас словно не замечали. Я надеялся, что все же через месяц-другой рабы обретут какое-то подобие обычной способности к болтовне, пересудам и любопытству.

— Куда мы бежим, Дрей? Что нам делать?

Я хотел пасть на колени перед этой лучезарной девушкой и молить о прощении. Если бы не я, она сидела бы в Дельфонде и была бы счастлива в лоне семьи. С каким презрением и ненавистью она должна относиться ко мне! И, что еще хуже, из-за подозрения, что я люблю ее, она могла умереть! Часто ли можно сказать такое о нежеланном мужском внимании к девушке на Земле?

— Скорей, — сказал я.

В своей комнате я откатил кровать на колесиках. Глоаг поднял пораженный взгляд, увидев Делию. Глаза его расширились, и он присвистнул.

— Ходу, дружище Глоаг, — бросил я резко, заставив его вскочить, а Делию — вздрогнуть.

Мы выскочили за дверь и помчались по лабиринту коридоров. В одной нише подальше от своей комнаты я содрал с себя дурацкий наряд. С помощью шпаги мы смастерили набедренные повязки для меня и Глоага и тунику для Делии. Я почувствовал теплое восхищение тем, как она принимала свою наготу в нашем присутствии. При столь отчаянном положении, в котором мы оказались, лицезрение розовой кожи мало что значило.

Мы стояли, готовые двинуться дальше. Делия собралась в отвращении вышвырнуть жемчуга, но я удержал ее и попробовал одну из бусин на зуб.

— Настоящие. Сгодится на что-нибудь.

Затем меня поразила мысль о потрясающей несправедливости. Такая гордая принцесса, как Натема, не станет одевать своих рабынь в поддельные жемчуга, такое поведение было бы показателем безвкусицы и неотесанности. Точно так же, разве стала бы она одевать человека, которого надеялась сделать любовником, в поддельные самоцветы? Думаю, мои пальцы чуточку дрожали, когда я рылся в куче брошенной одежды.

В огромном тюрбане, унизанном камнями кушаке и туфлях самоцветы оказались настоящими.

Это я знал точно. Я бросался в атаку, глотая пороховой дым не ради славы. Бывая у лондонского ювелира, я перебирал драгоценные камни именно для такой надобности.

Я держал в руках целое состояние.

— Скорее, — скомандовал я и засунул камни в складку ткани внутри набедренной повязки. Вокруг талии у меня был застегнут широкий кожаный пояс, взятый у воина в стальной кольчуге. Мы шли коридорами, известными Глоагу. Он держал в руке копье. Я бы не рискнул встать сейчас у него на пути.

На жесткой, мышиного цвета шкуре Глоага я заметил над левой лопаткой след клейма, вензель, соответствующий буквам К. Э. Натема обезображивала прислуживающих ей рабынь, которых видела ежедневно. К моему бесконечному облегчению, Делию, пробывшую на кухне, по ее словам, всего один день, не заклеймили. Меня, как потенциального любовника принцессы, тоже не стали клеймить.

Мы удостоверились, что в материале избранной нами одежды нет ни одного изумрудно-зеленого клочка. Я накинул на плечи в качестве плаща короткий алый квадрат и заставил Глоага сделать то же самое.

Он находил дорогу с безошибочной точностью, пока мы не добрались до узкого, пыльного, заросшего паутиной коридора внизу дворца, где с одной стороны сквозь трещины между массивными базальтовыми блоками сочилась вода. У нас будет больше шансов ночью, когда два солнца зайдут в буйстве топазовых и рубиновых красок и, если повезет, между первой из семи лун и землей проплывет небольшое облачко. Подобно любому моряку, узнав однажды положение с приливом и луной, я постоянно держал эти сведения в голове, готовый в любой момент выдать точное положение того и другого. На Крегене приходится учитывать семь лун и их фазы; но я автоматически был уверен, что смогу сказать, когда наступит самый темный период ночи.

Привыкнув к долгим вахтам без еды, я испытывал озабоченность насчет Делии; но тут Глоаг поразил нас, достав ломоть хлеба, несколько размякший и помятый, и горсть палин, сохраненных от предыдущего ужина, контрабандой принесенного мной. Мы поели с аппетитом, вполне естественным у голодных людей, не оставив ни крошки.

Учитывая обстоятельства, в дальнейшем побег проходил без особых трудностей. Мы проползли через вонючий тайный ход и потерну. Глоаг оказался превосходным разведчиком. Мы выплыли в канал, украли ялик и погребли при тусклом свете трех лун, проходивших низко над головой. Движение ближайших к Крегену лун заметно на глаз. О побеге из города на аэроботе не могло быть и речи, поскольку городская стража наверняка сейчас усиленно патрулирует воздушные трассы. Я осторожно выспрашивал направление у рабов и узнал точное местонахождение анклава Эвард среди прочих островов. Я брался за отчаянную игру, но у меня имелась козырная карта.

Весь город поднят на ноги из-за побега рабов, особенно Знатного Дома, и нас могут, конечно, выдать. Но я в этом сомневался. Эвард и Эстеркари были друг с другом на ножах. Мы бесшумно подплыли к причалу, где люди в зелено-синих ливреях Дома Эвард проводили нас к главе их Дома. Я принял надменный и властный вид. Когда возникает необходимость, вавадир может держаться столь же авторитарно и по-диктаторски, как любой человек, командующий людьми.

Беседа протекала без формальностей и приятно. Ванек из семейства Ванек Знатного Дома Эвард живей всего напоминал мне Кидонеса Эстеркари. Оба страдали мрачной иссушающей жаждой власти. Он сидел в голубовато-зеленых одеждах, скрестив руки, и слушал. Когда я закончил, он велел принести вина, а рабыням — позаботиться о Делии.

— Добро пожаловать в Эвард, Дрей Прескот, — сказал Ванек, когда мы сели за стол с вином и закусками. Солнца всходили над крышами в ало-золотом великолепии, подернутые бледно-зеленым огнем. — Мой сын, принц Варден, в данное время отсутствует. Но я сочту за честь помочь. Мы не то, что эти расты Эстеркари. Союз между принцессой и этим щенком Працеком — дело серьезное. — И Ванек принялся пространно рассуждать о политике борьбы за власть в городе.

Всеобщее Собрание заседало постоянно. Его совещания, дебаты и законодательная деятельность шли без перерыва. В Собрании насчитывалось четыреста восемьдесят мест. В городе, же имелось двадцать четыре Дома, как Знатных, так и Простых, поэтому среднее число мест на Дом достигало двадцати. Некоторые из них, вроде Эстеркари, могли похвалиться большим числом мест в собрании — до двадцати пяти, то есть тем же числом, что и Эвард. Но давление оказывали блоки власти, альянсы и пакты между Домами, так что какая-то одна партия могла получить большинство голосов. Когда я подивился выносливости депутатов собрания, Ванек рассмеялся и объяснил, что в счет шли только кресла. Любой принадлежащий к Дому мог заседать в креслах, зарезервированных в Собрании для его Дома. Власть давало только число кресел; заседавшие в них люди постоянно приходили и уходили, часто по расписанию дежурств, вроде системы вахт на море.

— И Эстеркари имеют немалый вес. Кидонес Эстеркари — кодифекс всей Зеникки!

Это-то явно и являлось источником злобы Ванека из Дома Эвард. На его взгляд, кодифексом, признанным вождем самой мощной коалиции, полагалось быть ему самому.

Затем я увидел еще одну интересную подробность жизни Зеникки. Вызвали согбенного, сморщенного бородатого раба в серой набедренной повязке, и он с мастерством, на которое стоило посмотреть, удалил клеймо с плеча Глоага. Он раскалил бы тавро и заклеймил бы Глоага по новой, вензелем В. Э., но я ему не позволил.

— Глоаг свободен, — веско сказал я.

Ванек кивнул.

— Само собой разумеется, ты и Делия с Синих гор свободны, Дрей Прескот, ибо вы не были заклеймены. И также свободен должен быть ваш друг Глоаг, если вы этого желаете. — Он знаком велел бородатому рабу уйти.

— Я распоряжусь обработать Глоагу кожу. Шрам будет незаметен. — Ванек рассмеялся. — Мы в Зеникке набрались немало опыта по части удаления чужих клейм и замены своими.

Его жена, прямая, строгая и все же носящая ореол былой красоты, мягко заметила:

— В Зеникке проживает около трехсот тысяч свободных людей, по сравнению с семьюстами тысячами из Великих Домов. Конечно, — она сделала жест белой, как слоновая кость, рукой, — у них нет никаких кресел в Собрании.

— Они живут на островах и в анклавах, расколотых улицами, — добавил Ванек. — И во всем подражают нам. Подобно нам, они занимаются ремеслами и торговлей и иногда бывают полезны.

В центре города река Никка опять разделялась на рукава и составляла самый большой остров. На этом-то острове и располагалось сердце города здание Всеобщего Собрания, казармы городской стражи, административные здания и запутанный лабиринт узких переулков и каналов, выходивших к базарам, где продавалось и покупалось все, что угодно.

Через некоторое время, когда начало казаться, что у Ванека и его жены нет лучшего занятия, чем болтаться со мной, Ванек предельно вежливо спросил, нельзя ли ему осмотреть мою шпагу. Я не сказал ему, что отнял шпагу у Кидонеса Эстеркари. Ванек взял ее со странным для меня благоговением — он ведь мог купить и выбросить тысячу ей подобных — и неожиданно усмехнулся.

— Некачественная работа, — сказал он, посмотрев на жену. — Работа Красни. Рукоять с точки зрения бойца чересчур усыпана драгоценными камнями.

Я потер пальцы.

— Я это заметил.

— У нас в Эварде самые лучшие и самые прославленные кователи мечей во всем мире, — буднично заметил он.

Я кивнул.

— Мои кланнеры приобретают оружие из города, когда возникает необходимость. Нам нет дела до того, кто его сработал, — при условии, что мы можем купить самое лучшее — или взять.

Он потер подбородок и отдал шпагу обратно.

— Мы изготовляем оружие на продажу для мясников и кожевенников, а те продают его вам за мясо и шкуры. Но шпаг они не продают. Гладиусы, палаши, секиры — да, но шпаги — нет.

— Человек, владевший этой шпагой, жив, — пояснил я. — Но он, вероятно, все еще не разогнулся и изрыгает содержимое своего желудка.

— А, — понимающе произнес Ванек Эвард и больше не задавал вопросов.

Разговор затянулся. Полагаю, Ванек, подобно многим другим власть имущим, просто не представлял себе, что другой человек может устать, когда он сам еще не устал. Снова всплыло ненавистное имя Эстеркари, и я узнал, что они являются ведущими судовладельцами города. Затем жена Ванека проворчала что-то о том, что эти проклятые палачи тащат не свое, и об убийствах, а потом я услышал выпрыгнувшее неведомо откуда название твердое, сильное и звучное.

Название это было — Стромбор.

Я считаю теперь, что тогда, когда впервые услышал это название, оно прозвенело и прогремело у меня в ушах, как громкий призыв боевой трубы, или я обманываю себя, и на меня повлияли все последующие годы? Не знаю, но название это, казалось, воспарило, раскатилось эхом и зазвучало у меня в голове.

Наконец я сумел отправиться отдохнуть, и меня препроводили в покои, где в углу уже храпел Глоаг. Я рухнул на постель и погрузился в сон, и последнее, о чем я думал, — это о Делии с Синих гор. Как и каждую ночь своей жизни.

Мы пробудились под вечер и утолили голод свежеиспеченным крегенским хлебом, батонами длиной со шпагу, тонкими ломтиками из спины вуска и под конец палинами с крегенским чаем, обладающим ароматом и остротой. Когда мы снова встретились с Ванеком, он приветливо поздоровался с нами. Я спросил о Делии.

— Я распоряжусь, чтобы она присоединилась к вам, — сказал Ванек и отправил раба.

Только для того, чтобы увидеть, как тот вернулся с известием что Делии в комнате нет и рабыня, с такой заботой и вниманием настаивавшая на уходе за ней, тоже пропала. Я выпрямился в кресле. Рука легла на эфес шпаги.

— Пожалуйста! — Ванек выглядел растерянно. Произвели поиски, но Делию так и не нашли. Я был в ярости, а Ванек — вне себя от оскорбления, которое ему пришлось из-за этого вынести — оскорбления, нанесенного ему тем, что он оскорбил почетную гостью.

Во время побега мы с Делией из Дельфонда обменялись лишь несколькими словами, так как рядом был Глоаг и, по крайней мере со своей стороны, я чувствовал себя скованно, уверенный, что она ненавидит и презирает меня. Она рассказала нечто, что меня до крайности озадачило. Когда мы оба исчезли из бассейна крещения в Афразое, она, открыв глаза, обнаружила себя на пологом песчаном берегу, а к ней неслись фрислы, и она ничуть не удивилась, увидев меня. После того как меня скинули с зорка, ее отвезли в город прямиком в Дом Эстеркари. Из-за судовладельческих интересов Эстеркари занимались процветающей торговлей невольниками. И тут Делия потрясла меня. Потому что, по ее словам, на следующий день она увидела меня в коридоре, одетым в дурацкий костюм, и разбила кувшин.

Также она рассказала мне, что при каждом из случаев — когда ее захватывали в плен или продавали в рабство, она видела высоко в небе белого голубя, а еще выше, над ним — ало-золотого орлана.

Объявили о прибытии посла. Вошел грубоватый усатый рослый мужчина, выглядевший до странности неуместно в зелено-синих цветах Эвардов, со шпагой на боку. Его лицо кипело гневом и тщетно подавляемой яростью. Он был, как я понял, Защитником Дома, то есть занимал такой же пост, как у Эстеркари — белолицый Гална с его злобными глазами.

— Ну, Энкар?

— Послание, мой вождь, — от Эстеркари. Рабыня, которой мы доверяли как они насмехаются над нами из-за этого! — похитила госпожу Делию с Синих гор.

Я вскочил, дрожащей рукой до половины обнажив клинок, и знаю, что моя физиономия, должно быть, показалась окружающим просто дьявольской.

Это было правдой. Все устроила рабыня с ее льстивыми уговорами. Она служила шпионкой Натемы. Она, как стало известно, отправила сообщение хозяйке, и люди в проклятых изумрудных ливреях поджидали ее у крошечной потерны. Там-то они и схватили мою Делию, набросили ей на голову мешок, быстро отнесли в гондолу и уплыли к анклаву Эстеркари. Все это было правдой. Правдой, разбившей мне сердце.

Но было и еще кое-что.

— Если человек, именуемый Дрей Прескот, добровольно не сдастся кодифексу, — продолжал Энкар, и на его грубоватом честном лице отражалось отвращение к этим словам, — то госпожу Делию с Синих гор ждет участь, какая назначается непокорным рабыням, совершившим побег… — Он запнулся и посмотрел на меня.

— Продолжай.

— Ее разденут и выпустят на двор к рапам.

За спиной у меня кто-то ахнул. Я не знал, о чем идет речь, — но догадывался.

— Дрей Прескот… что ты можешь сделать? — спросил Глоаг. Он поднялся и встал рядом со мной — невероятно сильный и умный, друг, несмотря на перепончатые лапы и шерсть мышиного цвета.

Как я уже говорил, смеюсь я неохотно. Но я откинул голову — я, Дрей Прескот, — и рассмеялся, там, посреди Большого зала Дома Эвард.

— Я отправляюсь, — со смехом сказал я. — И если хоть волос упадет с ее головы, я сравняю Дом Эстеркари с землей и перебью их всех до единого.

Глава 15. В ЯМЕ С ЛИМАМИ.

Глоаг выразил желание драться вместе со мной.

— Нет, — сказал я.

— Дай мне копье, — проворчал он громовым голосом.

— Это мое дело.

— Твое дело — мое дело. По крайней мере, копье.

— Тебя убьют.

— Я знаю там все ходы и выходы. Без меня убьют тебя.

— Знаю, — ответил я.

— Значит, убьют нас обоих. Дай мне копье…

Я повернулся к Ванеку.

— Дай моему другу копье.

— …а теперь — да осенит нас обоих свет Отца Мезта-Макку.

Я получил у Ванека отличную шпагу и кинжал, а в обмен рассказал, кто последний владел шпагой, висевшей у меня на боку.

Он пришел в неистовый восторг от мысли об обладании трофеем, вырванным у заклятого врага.

— Ты говорил, что рукоять у нее ценная, — сказал я. — Послушай, не сохранишь ли для меня эти камни? — Я протянул Ванеку завернутые в тряпку драгоценности. Глоаг настоял, чтобы и его долю тоже взяли на хранение. Он говорил об этом крайне серьезно. С таким богатством Глоаг мог сколотить небольшое дело в свободном квартале и жить припеваючи до конца своих дней, пользуясь всеобщим уважением.

Когда я сказал Ванеку, что мне еще требуется, он рассмеялся, хлопнул себя по бедру и крикнул Энкару, чтобы тот приготовил ялик и подвез в нем одного из своих воинов, замаскированного так, чтобы его можно было принять за меня. Затем мы поднялись на крышу, и я не без трепета устроился в аэроботе. Я впервые оказался на подобном судне.

Это было чудом. Аэробот имел форму лепестка, с прозрачным лобовым стеклом спереди, ремнями для удержания пассажиров, шкурами и шелками для того, чтобы они могли укрыться. Мы с Глоагом пристегнули ремни. Возничий слова «пилот» я тогда не знал, кроме как в значении «лоцман» — заставил наше суденышко прыгнуть в воздух, в потоки закатного света алого солнца. Скоро за ним последует и зеленое. С течением времени, после затмения солнц, зеленое солнце станет предшествовать красному при восходе и заходе. Крегенский календарь в большой степени основывался на относительном вращении солнц. Я напрягся, когда мы понеслись вперед в красноватом меркнущем свете.

Я планировал опуститься в сад на крыше прежде, чем везущий моего двойника ялик доберется до пристани Эстеркари. Аэробот пошел по наклонной вниз, и я с радостью увидел, что сад под нами пуст. Мы с Глоагом спрыгнули, и аэробот отлетел на безопасное расстояние. Мы помчались по уже знакомой лестнице в жилье рабов. Даже если бы мы надели рабские набедренные повязки грязно-серого цвета, мы все равно привлекли бы внимание оружием, поэтому я предпочел оставаться в алой набедренной повязке и алом плаще, и Глоаг последовал моему примеру.

Мы нашли рабыню, которая под угрозой копья Глоага более чем охотно сообщила нам, что пленницу, которую она столь хорошо помнила, заперли в клетке над ямой с лимами. Я содрогнулся. Войти опять в опаловый дворец уже само по себе было плохо, но куда хуже спуститься в его подземелья, ниже уровня воды, где бегали вдоль влажных стен мохнатые, гибкие, злобные лимы. Там гнило уже много человеческих костей. Лим — восьминогий хищник, гибкий, как хорек или ласка, но размером с леопарда, с клинообразной головой и клыками, способными пробить насквозь дубовую дверь. На Великих равнинах мы убивали лимов без пощады. Они нападали на стада чункр, отдавая предпочтение детенышам, ибо взрослый чункра без труда мог насадить лима на рога, а потом отбросить на сотню ярдов.

Я видел, как одним ударом лапы с выпущенными когтями лим оторвал воину голову, а потом раздавил ее, словно гнилую тыкву.

И все же попасть к лимам было куда более предпочтительной участью для Делии с Синих гор, чем быть раздетой и выброшенной во двор к рапам.

Мы могли надеяться только на скорость и дерзость нашего предприятия.

Я надеялся, что Кидонес Эстеркари и его злодейка-дочь, принцесса Натема, будут вместе с Галной ждать на пристани прибытия ялика, о котором им наверняка доложили. И все же — а была ли Натема злодейкой? Если она и впрямь влюбилась в меня, учитывая столь несчастные для характера обстоятельства рождения и воспитания, разве она не действовала бы именно таким образом? Женщина, оскорбленная, что ею пренебрегли, — не та личность, к которой оскорбителю стоит поворачиваться спиной, особенно если она держит в руке кинжал или умеет метать терчик.

Мы осторожно шли по высокому карнизу над ямой с лимами. Стенки сочились влагой. Тут все провоняло лимами, той душащей, мохнатой, забивающей горло вонью, что столь тошнотворна в замкнутом пространстве. В прерии этот запах разносится ветром, улавливается дикими чункрами и предупреждает, что настало время стать в круг с детенышами в центре, выставив рога наружу.

Лимы кружили вдоль стен в яме под нами. В центре висела на канате клетка, в которой ничком лежала Делия со связанными запястьями. К клетке тянулись через блоки канаты, при помощи которых клетку можно было поднимать и опускать. Увидев нас, Делия вскрикнула, а лимы в яме зашипели, зафыркали и принялись прыгать на стенки, пытаясь добраться до нас.

Канатов было шесть. Я определил тот, что вытаскивал клетку, и взялся за него.

Нет, — возразил Глоаг. — Госпожа, — обратился он к Делии, — вы должны встать и зацепиться руками за прутья клетки. Держитесь крепче — ради собственной жизни!

Я не колебался.

— Делай, что тебе сказал Глоаг!

Спотыкаясь, со спадающими на лицо волосами, Делия встала и просунула связанные руки меж прутьев, повиснув на перекладине.

— Я готова, — сообщила она недрогнувшим голосом.

Я подтянул канат.

В тот же миг канат, шедший к низу клетки, натянулся, пол клетки разошелся в центре и распался на две половины. Если бы Делия осталась стоять там, ее выбросило бы, словно уголь из бункера, прямо в когти и клыки лимов.

Я втащил ее, поймал в объятья и опустил на карниз. На ней все еще оставалась алая набедренная повязка. Она вдруг неудержимо задрожала. Я поддержал ее и одним движением шпаги освободил от пут. Затем мы поспешили выбраться по карнизу из этой адской ямы.

Светильники отбрасывали полосы света на длинную гладкую спину Делии, блестевшую от пота. Мы добрались до крыши и увидели, что зеленое солнце уже зашло; теперь над нами плыла самая большая луна Крегена, Дева-с-Множеством-Улыбок, омывая сад розовой дымкой. Возничий аэробота держался наготове и, заметив нас, сразу стал спускаться по наклонной. Приближался, однако, еще один аэробот. Суда шли сходящимися курсами. Ночной ветерок шелестел цветками, закрывшими лепестки на закате, чтобы теперь предаться лунному свету. На лестнице послышались шаги и голоса, заплясал свет факелов, отблески шпаг и кинжалов.

Наш аэробот сел на крышу. Второй опустился рядом, из него выскочили чулики, сверкая в лунном свете изумрудно-серыми одеждами. Позади нас на крышу выскочили воины.

Я толкнул Делию к аэроботу, а Глоаг с копьем наперевес устремился навстречу чуликам.

Воины позади, чулики впереди. Мы в меньшинстве и в западне — но все равно будем драться.

Я убил троих быстрыми выпадами, отступая к аэроботу. Чулики пытались добраться до Глоага, вонзавшего и вырывающего копье с дикой ликующей точностью. Он отворял чуликам кровь, орошая цветы. Я обхватил Делию левой рукой за талию.

— Отходи к аэроботу, Глоаг! — заорал я.

Он с громким криком прыгнул к нам. Возничий нашего аэробота тоже вступил в бой, его шпага сверкала огнем в лунном свете. Нас теснили. Делия извивалась, вырываясь из моей руки.

— Выпусти меня, дурень здоровенный!

Я послушался ее. Она подхватила упавший кинжал и вонзила его в сердце чулика, который собирался было проделать то же со мной, затем прыгнула к аэроботу чуликов. Я уложил следующего чулика, запрыгнул в аэробот, свалившись рядом с Делией, развернулся, словно лим, и рубанул по сунувшейся к нам физиономии вонзив шпагу глубоко в череп. От лобового стекла отскочила стрела. Я заорал глухо и неистово, и возница Глоага круто направил свое суденышко вверх. Возничий аэробота чуликов, на вид мягкотелый юнец в зеленом мундире Эстеркари, уставился на мой клинок, сглотнул и положил руки на рычаги управления. Мы начали взлетать. Вокруг нас разливался розовый лунный свет. Ветер развевал мой алый плащ.

Чья-то рука схватилась за планшир судна, накренив его. В мое поле зрения попал чулик с кинжалом в зубах и нацеленной в сердце Делии шпагой. Я с силой обрушил клинок ему на голову. Он только коротко вскрикнул, его рука со шпагой дернулась, кинжал выпал из зубов, и он рухнул вниз, прихватив с собой мою шпагу, застрявшую в костях его черепа.

Сзади прозвучал длинный тихий стон. Я стремительно обернулся, и весь мир прыгнул мне в горло. Делия?..

Стрела сразила возничего, пронзив его насквозь, град новых стрел просвистел там, где только что была моя голова, звякая и оперяя панель управления. Аэробот дико запрыгал…

И взлетел, как пробка, по дуге. Ветер подхватил его и погнал в лунном свете.

Далеко внизу раздавались крики.

Я столкнул возничего с наклонного сиденья и выкинул за борт.

А затем беспомощно уставился на управление.

— Оно сломано, Дрей Прескот, — подтвердила подозрения Делия из Дельфонда. — Аэробот неуправляем.

Ветер все быстрее и быстрее нес нас над городом. В одно мгновение громадные здания уменьшились в размерах и стали похожи на кубики на полу в детской. Потом они исчезли в лунном мареве, и мы остались одни, беспомощно дрейфуя над поверхностью равнин под лунами Крегена.

Глава 16. В ВЕЛИКИХ ПРЕРИЯХ СЕГЕСТЕСА.

Если вы скажете, что Креген, ввиду его двух солнц, обладает неумеренным, чтобы не сказать чрезмерным, числом лун, я могу только ответить, что природа вообще по сути своей избыточна. Таков уж Креген. Дикий, жестокий и прекрасный, беспощадный к слабым и неумелым, терпимый к честолюбцам и наемникам, положительно щедрый к смелым и неразборчивым в средствах. Креген — планета, где достоинства иные, чем у нас на Земле.

Земная Луна и планета Марс, которая относительно невелика, как я понимаю, возникли из отлетевшей расплавленной земной коры во времена, когда шел процесс образования солнечной системы. Таким образом в космосе пропало что-то около двух третей земной коры, лишив нас большей площади поверхности суши и, соответственно, более глубоких морей. На Крегене улетучилось лишь около половины первоначальной поверхности, образовав не одну луну и планету, а семь лун. Астрономически это вполне допустимо.

Из девяти островов Крегена ни один не уступает по площади Австралии. Есть, конечно, бессчетное количество островов поменьше, рассеянных по морям, и никто толком не может сказать, кто или что там живет.

Мы — Делия с Синих гор и я, Дрей Прескот, летели на поврежденном аэроботе в глубь Великих Равнин континента Сегестес.

Разговаривали мы мало. Я — от того, что ощущал в девушке обиду на меня, естественные чувства негодования и презрения, какие она должна была испытывать ко мне, несмотря на мое преклонение перед ней, не имеющее себе равных ни на Земле, ни на Крегене. Но Делия по-прежнему не знала — и не должна была знать — о моей эгоистичной страсти.

Сперва Делия отказалась от предложенного алого плаща; но перед рассветом, когда Дева-с-Множеством-Улыбок побледнела на небе и стало прохладно, она согласилась его принять. Взошло красное солнце. Это солнце в Зеникке называли Зим. Зеленое солнце называли Генодрас. Сомневаюсь, что хоть кто-нибудь знает все великое множество названий солнц и лун Крегена, бытующих на планете.

— Лахал, Дрей Прескот, — сказала Делия, когда над горизонтом появился краешек солнца.

— Лахал, Делия с Синих гор, — ответил я. Говорил я мрачно, и моя неприветливая физиономия, должно быть, угнетала ее, так как она резко отвернулась. Я увидел, что она рыдает.

— Если ты заглянешь в черный ящик под штурвал, — произнесла она через некоторое время все еще приглушенным голосом, — то найдешь там пару серебряных шкатулок. Если ты сможешь раздвинуть их, хоть самую малость…

Я последовал указаниям. Там действительно стояли две почти соприкасающиеся серебряные шкатулки, и я, крякнув, развел их в стороны. Аэробот стал плавно снижаться.

Я искренне удивился.

— Почему ты… — начал было я.

Но Делия повернулась ко мне великолепно-округлым плечиком и посильнее закуталась в алый плащ — и я воздержался от вопросов.

Наконец мы приземлились, и я оказался на равнинах, где провел пять насыщенных событиями лет. Я снова стал кланнером. За исключением одного вокруг меня не было никаких кланов.

Единственным оружием, которым мы располагали, был кинжал, а также наши руки и мозги.

Вскоре я поймал дикого букса — хорошая еда, если изжарить его, обмазав глиной, чтобы удобнее было удалить иглы. Мы напились из чистого ключа и сидели у костра. Я любовался красотой Делии и находил в душе способность быть довольным.

Мы находились на широкой и плодородной полосе земли, что примыкает к морю, в которое впадает Никка, называемому здешними жителями Морем Заката, поскольку находится на западном краю континента. Оно напоминает мне теперь о море, в которое погружается солнце в Сан-Франциско с его фантастическими видами. Мы находились на окраине Великих равнин. Зеникка черпает свои доходы — рабов, минералы из рудников и продукты с полей — не только с глубины материка, но и со всего побережья. Я питал надежду, что нам повезет и какой-нибудь караван наткнется на нас прежде, чем мы решим возвращаться в город пешком.

Я решил подождать с неделю. Возможность, что нас найдут кланнеры, особо не радовала. Я не мог надеяться, что это будут люди из клана Фельшраунг или Лонгуэльм. Любой же другой клан окажется враждебным. И тогда девушка сильно затруднит переговоры.

Мы прождали шесть дней, прежде чем увидели караван. За это время я обнаружил, что трещина в стене, которая отделяла меня от Делии, несколько расширилась. Делия начала терять холодную сдержанность и становиться импульсивной, прекрасной, своенравной девушкой, какой была на самом деле. Она не рассказывала мне ни о Дельфонде, ни о семье, ни о прошлом. А я так и не расспросил единственных людей, способных сообщить мне, где находится Дельфонд — в Доме Эвард, — а рабы о нем не ведали.

Мы разбили небольшой лагерь, и Делия охотно помогала по хозяйству. Я сработал из дерева стурм крепкий заостренный кол — и он пригодился, когда мне пришлось драться с самкой линга. Она неожиданно выскочила из-под кустов и попыталась уволочь Делию. Линги живут среди кустов и камней малой равнины, где есть деревья и ручьи. Величиной они с собаку колли, но на шести ногах, с длинной шелковистой шкурой и когтями, достигающими четырех дюймов длины, способные вспороть шкуру чункре. Я сработал из убитой самки великолепную меховую накидку для Делии, которая ей очень шла. В мехах она выглядела великолепной и женственной.

Первый сигнал, что караван близко, не был звуком бубенцов, стуком мозолистых подушечек на ногах калсаниев или криком погонщиков. Это были пронзительные вопли дерущихся людей и похожие на звон гонга удары стали о сталь.

Я прыгнул к зарослям кустов возле лагеря, сжимая в кулаке заостренный кол.

Этот период отношений с Делией стал для меня по-настоящему драгоценным. Обманывал ли я себя или она смягчилась по отношению ко мне? Она всегда вела себя корректно, вежливо, мягко и услужливо в мелких вопросах хозяйственных забот. Мы избегали тем, подвергнутых табу по молчаливому уговору, но могли говорить на досуге много часов о всевозможных вещах — от такого волнующего вопроса, кто был первым существом на Крегене, до обсуждения наилучшего способа носить белые шелковистые меха линга. Да, это время было воистину драгоценно — время, проведенное под лунами Крегена у лагерного костра ночью. Такие мысли пронеслись у меня в голове, когда я увидел небольшой караван, подвергшийся нападению кланнеров. Зачем впутываться? Лучше подождать, пока все закончится, кланнеры заберут добычу и пленных, за которых можно получить выкуп, и ускачут восвояси, распевая дикие и шумные песни. Любое вмешательство с моей стороны вполне может закончиться тем, что секира пробьет мою глупую башку и прекратит слишком короткий сладкий период дружбы между мной и Делией.

— Смотри, Дрей Прескот, — сказала Делия, присоединившаяся ко мне, всмотревшись сквозь кусты. — Зелено-синее! Это караван Знатного Дома Эвард.

— Вижу, — буркнул я.

Кланнеры принадлежали к неизвестному мне клану. Повстречайся мы с ними, когда я скакал по Великим равнинам среди моих кланнеров, меж нами не обошлось бы без кровопролития. И если бы я остался в живых, дело кончилось бы взятием или отдачей оби. Эти кланнеры значили для меня ничуть не больше, чем воины Эварда. Но Делия сжала губы и посмотрела на меня, глаза ее опасно искрились — по крайней мере, такими они казались мне, для которого не существовало на двух планетах ни одной женщины, достойной нести шлейф ее платья.

— Отлично, — сказал я. В последнее время я что-то очень много говорил. Неразговорчивый от природы, кроме тех случаев, когда речь идет о волнующей меня теме, я за последнее время, как теперь выражаются, распустил язык. Приняв решение, я не терял времени даром. Я встал, вскинул свое оружие и устремился в свалку.

Воины в зелено-синем верхом на полувавах яростно сражались с кланнерами на зорках. Это давало жителям города некоторый шанс. Шпаги проникали сквозь неуклюжую защиту и пронзали мускулистые тела. Секиры описывали широкие круги и раскалывали черепа, расшвыривая мозги.

Кланнеры были небольшим отрядом налетчиков — об этом мне сказали их зорки, — и, должно быть, наткнулись на караван, сами не ожидая. Я оказался среди них прежде, чем кто-то сообразил, что в бой вступила новая сила. Я не издал ни звука.

Через минуту я спешил двух кланнеров, вооружился секирой и помчался к группе из трех всадников, пытавшихся сорвать драпировки с роскошно отделанного паланкина. Я отбросил мысль поднять шум, словно я передовой боец целой армии. Одет я был не как кланнер, не как горожанин, а как охотник Афразои, и обе стороны быстро бы раскусили хитрость.

Секира отделила голову моего противника от туловища, пошла, обратно разрезав щеку другого, и сшибла его с седла. Третий поднял на дыбы забившего копытами зорка, готовый зарубить меня и вполне способный это сделать. Я отпрянул, и его удар рассек пустой воздух. Драпировки раздвинулись, и неуверенно высунулась голова, увенчанная широкой плоской шляпой. Я увидел, как позади всадника, готового напасть на меня, воин в зелено-синем вонзил шпагу в горло кланнеру, клинок застрял, и воин с миг бестолково дергал его. В следующий миг железная птица должна была погрузиться в спину воина Эварда.

Я сильно метнул секиру, применив старую хитрость кланнеров, и отточенные шесть дюймов стали вонзились в грудь всадника на зорке. Тот тупо посмотрел на секиру, а потом свалился.

Кланнер, что находился передо мной, рванул вперед и обрушил на меня собственную секиру. Я бросился под замах удара, избежал зубов зорка — с вавом я был бы уже покойником — и, подпрыгнув, обхватил воина за талию. Мы оба рухнули наземь. Когда я поднялся и огляделся, мой кинжал уже алел от его крови.

— Отлично, джикай! — услышал я хриплый крик.

Кланнеры решили, что с них хватит. То, чему полагалось быть милым неспешным убийством и грабежом, превратилось в кровавую баню. С дикими и недоуменными криками они поскакали восвояси.

Мы избежали их последних парфянских выстрелов — стрелы воткнулись в землю. Если бы они задержались, у нас хватило бы луков, чтобы ответить на их стрельбу с довеском.

Ныне я частенько невольно улыбаюсь, читая невежественное употребление слов, когда земляне говорят о варварском оружии. Часто читаешь, что лучники «открыли пальбу». Я, бывало, применял кремень и кресало, открывая огонь из мушкета, палил из пистолета, много раз открывал огонь из автомата. Я даже применял зажженный фитиль, обмотанный вокруг пальника, стреляя из тридцатидвухфунтовой пушки на качающейся орудийной палубе трехпалубного корабля. Но во всем этом дыму и пламени я никогда не открывал огонь из лука. Никто не палит из лука стрелами. Возможно, это выражение можно отнести к особым случаям, когда мы, кланнеры, привязывали к стрелам горящие тряпки и применяли их для поджога фургонов наших врагов, как поступили мы однажды в дикий день в Ущелье Утоптанных листьев.

Всадник на полуваве вытащил наконец шпагу из горла врага и посмотрел на меня с выражением любопытства на бронзовом энергичном лице с черными глазами. Подстриженные волосы покрывал стальной шлем. Всадник оценивающе смерил взглядом меня, а я — его. Гибкий и статный, он хорошо держался в седле, и я видел, как он фехтует: несмотря на последнее досадное происшествие из-за шейных костей — а они иногда ведут себя весьма подло, зажимая клинок, — он держался превосходно.

Всадник поскакал в мою сторону.

Проехав мимо, он обеспокоено нагнулся к паланкину.

— Тетя Шуша! Ты не пострадала?

Голова в широкой плоской шляпе показалась вновь. На этот раз старая женщина высунулась дальше, и я увидел, что в обтянутой перчаткой правой руке она держала изящный кинжальчик. Лицо у нее было древнее — морщины и мешки под глазами говорили о ее преклонных годах, но глаза смотрели достаточно живо, яркие и злые.

— Незачем зря болтать, юный Варден! Конечно, я не пострадала! Не думаешь же ты, что я дам себя напугать несчастной шайке заморышей вроде этих надоедливых кланнеров?

Она собралась выйти, и воины подбежали, чтобы спустить паланкин с высоты между двух калсаниев. Она спустилась — маленькая, невероятно живая старушка. Синее платье было повсюду прострочено алыми нитями — точно солнце на воде.

— Тетя Шуша! — в притворном ужасе запротестовал юноша, который, как я теперь понял, был принцем Варденом Ванеком из дома Эвард. — Ты не должна себя утомлять.

— Да цыц ты! Ты даже не сказал «лахал» этому молодому человеку… Она пригляделась ко мне выцветшими глазами. — Посмотри на него: бегает полуголый и убивает людей с такой же легкостью, как я продеваю иголку сквозь гобелен. — Она живо заковыляла ко мне. — Лахал, молодой человек. И спасибо за все, что вы сделали. Мне это напоминает… — Она оборвала фразу, и Варден спрыгнул с высокого седла, чтобы поддержать ее. — Цвет… цвет! Он живо напоминает мне…

— Лахал, госпожа, — поздоровался я, постаравшись смягчить свой голос, но он все равно напоминал угрожающее рычание.

Варден, поддерживавший тетку, уставился на меня. Глаза его смотрели прямо.

— Лахал, джикай, — поздоровался он. — Виноват, я проявил нерадивость, не поблагодарив тебя как подобает. Но моя тетя — она стара…

Она постучала обтянутым перчаткой пальцем по его бронзовой руке.

— Хватит тебе, юный сумасброд, оскорблять меня. Я не старше, чем мне положено.

Я знал, что на Крегене мужчины и женщины могут ожидать, если не погибнут и не заболеют, куда более продолжительной жизни, чем на Земле. Этой старой леди, прикинул я, скорее двести, чем сто.

Все это время я не улыбался.

— Лахал, принц Варден Ванек Эвардский. Я — Дрей Прескот.

— Лахал, Дрей Прескот.

— Ты ведь не видел, как Дрей Прескот спас твою шкуру, так ведь, племянничек? — И она объяснила, как я метнул секиру, спасая Вардена.

— Это настоящий джикай, — закончила она, чуточку запыхавшись.

— У меня еще имелся хикдар, госпожа, — поскромничал я, показывая кинжал.

Она засмеялась и закашлялась.

— Так же как и у меня — мой маленький дельдар.

Я взглянул. Верно, ее кинжальчик оказался терчиком.

Удивленный возглас вернул наше внимание к окружающему. С возвышенности к нам спускалась Делия с Синих гор. Одетая в алую набедренную повязку, с белыми мехами, колышущимися в такт ее гибким движениям, с восхитительно смотрящимися в свете солнц длинными проворными ножками, она вызвала возгласы благоговения из уст всех воинов. Я затаил дыхание. Она была великолепна.

После того как я представил их друг другу, оставалось только вернуться в город с эвардским караваном. Он вез тетю Шушу из ее ежегодного паломничества к горячим источникам Бенги Десте. Бенга, спешу объяснить, это крегенское слово, больше всего соответствующее земному «святая».

Не могу объяснить почему, но когда я задал новым знакомым свой привычный вопрос, на этот раз я испытывал напряженное чувство ожидания. На морщинистом лице тети Шуши появилось рассеянное выражение.

— Афразоя? Город савантов? Кажется, я слышала некогда о таком месте. Но это было очень-очень давно, и моя бедная голова не может вспомнить.

Глава 17. БОЕЦ-БРАВИ ЗЕНИККИ.

Теперь жизнь для меня, Дрея Прескота, потекла по совершенно иному руслу. Раньше мне недоставало товарищества. Я нашел этот редкий на Крегене товар только среди шатров и фургонов кланнеров в лице Хэпа Лодера и ему подобных. Масперо и прочие, как я думал, богоподобные существа из Афразои всегда внушали мне глубокое благоговение, но не больше. И вот теперь я снова обрел товарищей в лице принца Вардена и его ближайших соратников в доме Эвард города Зеникки. А также, самое странное, я нашел чувство дружбы, теплой, человечной — настоящей роскоши для меня, в виде мудрого общения с тетей Шушей. Я признавал, что она может однажды вспомнить то, что знала об Афразое, но не нуждался в этой надежде, чтобы восхищаться ею. Признаться честно, моя привязанность к ней граничила с глупостью — если приязнь вообще может быть глупостью.

Аэроботы были в Сегестесе предметом редким и дорогим, и Ванек отправил отряд починить и доставить обратно тот, на котором сбежали мы с Делией, рассматривая его как еще один трофей, вырванный у ненавистных Эстеркари. Делия сказала, что знакома с аэроботами, и добавила, что ее страна имеет непосредственное отношение к их производству.

Я с немалым воодушевлением подключился к планам Дома Эвард сбить спесь с Дома Эстеркари. Одетый в зелено-синие цвета Эварда, я щеголял вместе с другими молодыми бойцами, когда мы прогуливались по пассажам, навещали питейные заведения и участвовали в различных развлечениях в местном эквиваленте Сохо в Зеникке. Я заходил во впечатляющее здание Собрания и наблюдал, как проходили нескончаемые дебаты, а мужчины и женщины входили и выходили, покидая или занимая кресла, отведенные их Домам. Мы даже вступили в пару стычек между брави — сплошные развевающиеся плащи, лязг и звон шпаг и кинжалов, крики и смех, а затем поспешное отступление, когда мы заметили изумрудно-алые мундиры городской стражи, спешившей разнять дерущихся.

За стенами нашего анклава мы, конечно же, находились в безопасности. Для того чтобы прорваться в анклав, потребовалась бы целая армия. Правда, имело место множество случайных налетов — и часто, как я узнал с мрачно-ироническим весельем, чем немало удивил принца Вардена — ради похищения какой-нибудь девушки. Ни один Дом не чувствовал себя в одиночку достаточно сильным, чтобы напрямую бросить вызов другому. Примерно сто пятьдесят лет назад Эстеркари, благодаря крючкотворству, убийствам, подкупу, а затем и голой силе, выгнали предшествующий Дом из анклава и прочих его владений, где они теперь располагались. Ядовитая ненависть тети Шуши к изумрудно-зеленому объяснилась, когда я узнал, что она была из Стромбора, то есть принадлежала к тому уничтоженному дому и как раз вышла замуж в Дом Эвард, когда ее родных, друзей и близких перебили и рассеяли. Некоторых продали в рабство, иные ушли в кланы, а остальные уплыли на кораблях за горизонт, да так и не вернулись.

Благодаря двойной силе закона и обычая, все права, звания и привилегии Дома Стромбора перешли к Дому Эстеркари.

Каждый анклав Дома был сам по себе городом: с мозаичными мостовыми, мраморными, гранитными и кирпичными стенами, сводчатыми крышами, колоннадами, башнями и шпилями, со всей великолепной путаницей роскошной архитектуры. Эвадское пиво оказалось на редкость хорошим. Зеникка вообще славилась пивом, хотя оно, в общем-то, было слабым и малоградусным. Мы, молодые бойцы, проходили, фланируя, долгий путь ради глотка только что сваренного пива, мудро и часто икая, когда обменивались замечаниями о его качестве и крепости. Кларет Зеникки тоже совсем неплох. Я весьма положительно смотрел на перспективу стать гражданином Зеникки и иметь право на город-анклав Эвардов с его каналами, улицами и площадями.

По всему городу стояли храмы, воздвигнутые по большей части в честь Зима и Генодраса, но каждый Дом имел также собственные храмы и святилища особого анклавного божества.

При всем этом безумном поиске удовольствий, в который я погрузился в то время, я даже тогда видел, что все это — лишь поиски болеутоляющего. Проблема Делии вечно оставалась со мной, и ничто не могло ее снять. Я лелеял свою боль про себя, ненавидя ее и все же не в состоянии забыть. Делию требовалось вернуть на родину, но найти эту родину было весьма затруднительно.

Мы сосредоточенно разглядывали в библиотеке морские карты и чертежи земли, и я с уколом ностальгии обнаруживал, какими похожими и все же иными были местные карты. В большой библиотеке Эстеркари хранились портуланы, но добраться до них мы не могли. Глобусы походили на глобусы средневековой Европы — уверенно нарисованы побережья близлежащих стран, но определенность постепенно теряется, когда расстояние набрасывает на знания тень неведения — до тех пор, пока на противоположной стороне глобуса не остаются только самые общие очертания континентов и островов. Афразои не было нигде, так же как и Дельфонда.

Глядя на карты, Делия покачала головой.

— Очертания моей страны не похожи ни на одну из этих.

Я разделил драгоценные камни на три части. Глоаг, по-волчьи оскалившись, взял их, но остался со мной как беспутный собутыльник. Делия, с презрительным выражением лица и поджав губы, оттолкнула камни обратно через сверкающий стол из дерева струм.

— От той женщины я ничего не возьму.

Я спрятал камешки в сундуке, пообещав себе, что они будут сохранены для Делии с Синих гор.

Ванек и его сын, Варден, настояли, чтобы мы считали трофейный аэробот своим. Делия взяла меня полетать и показала, как управлять судном, которое я находил волшебным и чудесным.

Во время этого периода я заговаривался с тетей Шушей далеко за полночь, так как она мало нуждалась в сне. Она была свидетельницей ужасного нападения на ее Дом и видела, как уводили молодых девушек и убивали мужчин. Я заметил, что она не держала большого штата рабов и, вообще, Эварды во всех делах со своими рабами были настолько человечны, насколько это возможно, учитывая обстоятельства и природу самого института рабства.

Наконец мы составили план, и пришло время сыграть в нем роль. Я дал слово Вардену, что помогу ему. Эстеркари, как мы раскрыли, готовили крупное выступление против Эвардов, Рейнманов и Виккенов — Домов, находящихся в блоке с Эвардами.

План отличался дерзостью, но его можно было осуществить, только нам требовалось нанести удар первыми — иначе мы пропали. Почти неизбежно, чем бы ни кончилось соперничество, город встанет на уши. Ставки в рискованной игре были огромными.

Из зорок и снаряжения, захваченного нами, когда я помог отбить нападение кланнеров на караван, я отобрал отличного скакуна и экипировку. Я облачился в алую набедренную повязку и надел поверх нее красно-коричневую кожанку кланнера, украшенную бахромой. Как ни странно, именно в этот день я узнал, о какой именно девушке мечтал принц Варден. Он рассказал мне об этом во время наших обходов таверн и фланирования по городу. Варден, оказывается, — и я почувствовал неуместный укол вины — был по уши влюблен в Натему. Он видел ее много раз в сопровождении отряда телохранителей, и в груди его горела безнадежная страсть.

— Она обещана другому, этому придурку Працеку из Дома Понтье. И в любом случае, разве могут два наших Дома согласиться на такой союз?

Я от души посочувствовал принцу, ибо мне следует сказать вам, что он был настоящим другом и доблестным человеком.

— Случались и более странные вещи, Варден, — сказал я.

— Да, Дрей Прескот. Но никогда столь странной, как возможность для меня заключить Натему в объятия!

— Она знает?

Он кивнул.

— Я добился, чтобы ей передали весточку. Она пренебрегает мной. Она послала оскорбительный ответ — довольно и того, что она отказалась.

— Это подстроил ее отец. Она не могла такого сделать.

— Ха, Дрей! Ты пытаешься подбодрить меня и еще больше насмехаешься надо мной!

Если бы я сказал принцу Вардену, что прибыл с планеты Земля, находившейся, как я теперь знал, в четырехстах световых годах от Крегена, он уставился бы на меня, разинув рот. Это, пожалуй, намного страннее, чем то, что девушка может изменить свое решение. Я снова подумал о Натеме, о ее своевольном упрямстве и полном отсутствии понимания, что у кого-то, кроме нее, есть собственные желания, с которыми следует считаться. Ее упрямство, знал я, все равно что колеблемый ветром тростник по сравнению со стальным упорством Делии с Синих гор. Делия была рядом со мной, когда мы дрались с враждебными нам людьми, чуликами и дикими животными. Делия улыбалась мне сквозь дым лагерного костра, кода мы ели мясо убитой ею дичи. Делия носила белые меха, содранные мной с убитого для ее защиты зверя.

Я заметил, что Делия с Синих гор по-прежнему носит эти белые меха, хотя могла выбрать сотни куда более великолепных мехов. Должно быть, она делала так, думал я, чтобы посмеяться надо мной и унизить меня. Я не мог винить ее за это, ввиду несчастий, принесенных мной. Теперь мне стыдно за свои недостойные мысли, но тогда я мучился из-за Делии из Дельфонда, зная, как мне думалось, что она ненавидит меня, не уважает и презирает за неотесанность.

Если бы Варден испытывал в отношении своей Натемы то же самое, что и я, если бы он пережил то, что пережили мы с Делией, интересно, как бы он смотрел на нее?

Делия всегда была добра с Варденом и, мне казалось, изо всех сил старалась быть с ним любезной. Он будет подходящим мужем, если Эстеркари не перережут ему глотку. Но я отказывался позволить ревности омрачить нашу дружбу.

Итак, утром я отправился повидаться с Делией, надеясь попрощаться с ней. Она сидела в зеленовато-синем платье и читала старую книгу с выцветшими и хрупкими страницами. На низком кресле рядом с ней шелковисто поблескивали белые меха линги.

— Что?! — вскочила она, когда я кончил говорить. — Ты уезжаешь! Но но я думала…

— Ненадолго, Делия. В любом случае, не думаю, что мое отсутствие будет тебе неприятно.

— Дрей! — Она прикусила губу, а потом толкнула ко мне книгу, показывая идеально подстриженным сверкающим розовым ноготком на смазанную гравюру.

Искусство книгопечатания на Крегене широко варьируется как по качеству, так и по технике. Эта книга была древняя, гравюра — темная, а печать грубовата.

— Я считаю, Дрей, что это карта моей страны.

Я почувствовал вспышку интереса.

— Мы можем добраться до нее — скажем, на аэроботе?

— Я считаю, что да, но нужно сравнить ее с более современными картами. Поэтому…

Тут я вспомнил, зачем пришел повидаться с ней, вспомнил о своем обещании Вардену. Я почувствовал, как сходятся мои брови и сжимаются губы. Мое лицо приобрело безжалостно-угрожающее выражение.

— Я обещал Вардену. И должен ехать.

— Но… Дрей…

— Я знаю, с каким презрением ты должна смотреть на меня, Делия с Синих гор. Именно мой эгоизм вовлек тебя во все несчастия, которые ты претерпела. Сожалею, искренне сожалею и желаю вернуть тебя к твоей семье.

Я взял за правило никогда не извиняться — но Делии с Синих гор я миллион раз сказал бы, что сожалею. Она встала с румянцем на щеках, глядя на меня великолепными карими глазами, нервно сжимая белые меха линги.

— Если ты так думаешь, Дрей Прескот, то тебе лучше всего отправляться выполнять свою задачу. — Она отвернулась от меня, держа в безвольно опущенной руке книгу. — И когда вы преуспеете и покорите Эстеркари, принцесса Натема освободится от отцовской власти. Думаю, тебе это придется по душе.

Делия видела меня в нелепом изумрудно-бело-ало-золотом тюрбане и наряде, выходящим из будуара Натемы. Она видела, как я отчаянно сражался за жизнь принцессы. Она видела, но едва ли поняла драму на высокой крыше опалового дворца, когда я пренебрег ею из-за приставленного к ее сердцу кинжала, а Натема велела держать меня над бездной. Что она тогда подумала? Как я мог объяснить? Я смотрел на нее и чувствовал себя так низменно, как только может чувствовать себя человек.

Затем я резко повернулся, лязгнув мечами — я уже надел снаряжение кланнера, — и, печатая шаг, вышел вон, кипя от ярости, печальный и опустошенный одновременно.

Эварды в зелено-синем сопровождали меня, пока я не оказался на безопасном удалении от города, а затем сел на своего зорка. Ведя еще трех в поводу, я стремглав полетел галопом по Великим Равнинам к своим кланнерам.

Глава 18. Я ПИРУЮ СО СВОИМИ КЛАННЕРАМИ.

Хэп Лодер крайне обрадовался, увидев меня.

По правде говоря, я ожидал некоторой скованности при встрече.

Но Хэп Лодер заплясал, закричал, хлопнул меня по плечу, схватил за руку, угрожая оторвать ее, и заревел:

— Вина!

Он обнял меня, заржал и поднял такой шум, что сбежался весь лагерь клана.

Все были тут. Ров Ковно, Арк Атвар, Локу, мои верные кланнеры. В первый вечер никаких дел не обсуждалось. Горели громадные костры; забили чункру и зажарили мясо. Оно было способно привести в восторг любого гурмана, жир — коричневый и с хрустящей корочкой, соки — пикантнее, чем все соусы Парижа и Нью-Йорка, вместе взятые.

Танцевали девушки в вуалях и мехах, звеня золотыми колокольчиками и цепочками, сверкая белыми зубами, с горящими от возбуждения глазами и разрисованной светом костров загорелой кожей.

Передавались и опустошались кубки, бурдюки и кувшины с вином. Фрукты лежали, наваленные огромными кучами на золотых тарелках, сияли звезды, и не меньше шести из семи лун Крегена освещали наш пир.

О, да. Я вернулся домой!

На утро Хэп завалился ко мне в шатер, провозгласив, что голова у него как копыто зорка.

Я бросил ему ветку палин, и он принялся жевать эти похожие на вишни ягоды. Когда приходит время похмелья, они творят чуть ли не чудеса.

Ожидавшаяся мной неловкость положения проистекала из моей предполагаемой смерти. Зоркандером должен был стать Хэп Лодер. Между званиями зоркандера и вавадира разница в одну ступеньку; вавадир считается более высоким, но мои кланнеры все равно считали меня вавадиром, хотя, строго говоря, такой титул полагался вождю четырех и более кланов. Хэп объяснил, что кланнеры не были уверены в моей смерти, считали, что я вернусь, и что он стал полу-зоркандером. Я положил руку ему на плечо.

— Я хочу, Хэп, чтобы ты был зоркандером кланов. Если я попрошу людей помочь мне, то буду просить как один из них, а не как зоркандер и командующий. Я знаю, что вы поможете, Хэп. Но хочу, чтобы вы знали — я не приказываю вам и не считаю выполнение само собой разумеющимся. Я искренне благодарен.

Он бы оскорбился, если бы я не дал ему этот шанс.

— Но ты наш зоркандер, Дрей Прескот. Всегда и навек.

— Да будет так.

И я сообщил ему о плане, а потом вошли и другие — мои джиктары, и я обрадовался, увидев среди них Локу. Джиктар не обязательно командует тысячей воинов, это касается и других званий, кратных десяти. Это названия чинов. Подобно центурионам Древнего Рима, джиктары командуют таким числом солдат, какого требует данная военная задача.

Когда план представили для обсуждения, раздались громкие крики радости. Он был по-детски прост, как большинство хороших планов, и успех его зависел от внезапности, бесшумности и ужасающей боевой мощи кланнеров.

Локу, смеясь, вскочил на ноги.

— Мы можем найти Ната, маленького вора. Он поможет, ибо знает город, как вошь подмышку.

— Ната? — притворно удивился я. — Локу, ты хочешь сказать, что не перерезал ему глотку?

Локу весело заржал.

— Будет очень неплохо, — произнес со свирепой многозначительностью Ров Ковно, — вернуться с оружием в руках.

— Главным образом, с луками, — уточнил я, снова делаясь вавадиром. — И секирами. Я считаю, что если вы выступите против шпаг и кинжалов горожан с палашами, у них будет над вами преимущество. Хотя гладиусы…

Последовали кивки. Эти люди понимали разницу в технике, требовавшейся для боя на вавах при массированной кавалерийской атаке среди равнин с одной стороны и для ближнего боя на улицах города с другой. Они обладали чистой скоростью и ударной мощью для победы над бойцом со шпагой и кинжалом, и я знал, поскольку настоял на поддержании этого искусства, что они умели держать гладиус в левой руке, когда применяли палаш или секиру. Возможно, лучше всего будет полагаться только на хорошо известную им технику, поэтому я не предполагал, что каждый воин будет иметь при себе мэнгош. Однако я закинул на пробу удочку.

— Конечно, если пользоваться длинным палашом как двуручным мечом, то можно попытаться пощекотать шпажиста прежде, чем он доберется до тебя.

Откровенно говоря, я отчаянно беспокоился при мысли о своих кочевых воинах, выступающих против прожженных шпажистов города.

В конце концов, боевая шпага — ловкое оружие, совершенно непохожее на шпагу, применяемую для фехтования французского стиля. Но, может, мои ребята проскочат за счет большего веса и мускулов?

— Если бы только вы сочли возможным пользоваться щитами, ваши гладиусы стали бы смертельными… — начал я, но дружная реакция кланнеров задушила идею в зародыше. Я вздохнул. При столкновении культур обычно побеждает более молодая. Впрочем, кланнеры не были младенцами при оружии или новичками. Теперь я вижу то, что не видел тогда — как комично я реагировал на предстоящую схватку: столь многое было поставлено на кон, а меня заботило главным образом благополучие этой самой крутой, крепкой и страшной компании бойцов, с какой я когда-либо имел счастье встретиться.

Первоначально я собирался провести с кланнерами только сутки. Я уже убедился, насколько действенным оказалось руководство Хэпа Лодера. Возможно, доля его успеха в управлении кланами проистекала из обучения, которое он прошел в качестве моей правой руки, но я не особо ставил это себе в заслугу. Хэп — большой мастер поглощать оби. Он поглощает их так же, как клановые вина. В разгар битвы он может пить из фляги в левой руке и размахивать острой, как бритва, секирой в правой. Я это видел. Конечно, я и сам такое проделывал, но сомневаюсь, что с таким же шиком, как Хэп Лодер.

Вышло так, что я провел с кланнерами не только эту, но и следующую ночь, в течение которой мы весьма много пили, кричали и хлопали плясавшим для нас девушкам. Они ни в коем случае не были танцовщицами, и человек, назвавший бы их так, получил бы терчик в горло прежде, чем произнес второй слог ошибочной фразы. Мы во все горло орали клановые песни мчавшимся над нами лунам.

— Запомните, — приказал я, вытащив из седельной сумки зелено-синий костюм. — Этот цвет — за нас. А если увидите изумрудно-зеленый — окрасьте его в алый кровью владельца.

— Да! — проревели они. — Небесные цвета всегда пребывали в смертельном бою!

Наконец — не без последних десяти-двенадцати прощальных чаш, навязанных джиктарами и столпившимися кланнерами, я попрощался и направился обратно в Зеникку. Я намеревался найти в нескольких милях от города караван, переодеться в зелено-синий наряд и таким образом миновать ворота, не привлекая внимания. В наряде кланнера я, конечно же, вызвал бы самые серьезные подозрения.

Караван оказался большим, медлительным, красочным и сверкал крегенской пышностью. Он благополучно прошел равнинные пределы кланов. В охране каравана служили не только чулики, но также и наемные кланнеры. Мой зелено-синий наряд легко смешался с пестротой цветов.

Наряду с неутомимыми калсаниями и длинными вереницами степных ослов, в караване брело еще много вьючных мастодонтов. Каждый из этих голиафов мог везти две тонны поклажи — по тонне с каждой стороны. Они неторопливо брели, словно истинные корабли равнин. Я восхищался перекатывающимися мускулами и тяжелой поступью. Я надеялся, что, когда они доберутся до места назначения, их не забьют, как это часто случается, ради бивней и шкур, и они опять смогут неустанно брести по непроторенным путям Великих равнин.

Случайное открытие, что поклажа мастодонтов во многом состояла из бумаги — множества пачек, и все прекрасно упакованы, — возбудило во мне сильное любопытство. Я вспомнил тайну, окружавшую производство и распространение бумаги в Афразое. Монеты же, с тех пор как я стал проживать в Доме Эвард, образовали в последнее время часть моих отношений с жизнью. Саванты не применяли никакой формы денежного обмена, а кланнеры интересовались монетами только как добычей из разграбленных караванов, которую могли использовать для меновой торговли с городом. Пока я был рабом, у меня не нашлось времени обрести мелкие медные монеты, что часто находят путь к рабам. Теперь же, благодаря подобающему вложению в дело нескольких серебряных монет с лицом Ванека на одной стороне и крегенским символом двенадцати на другой, а также баклаги с дьявольским напитком под названием «дона», я смог провести осмотр бумаги.

Она оказалась прекрасной, гладкой по текстуре от каландрирования и прочной из-за тряпочно-волоконной основы. Кровь застучала у меня в висках, когда я определил, что бумага сделана в Афразое. Я выяснил, что она поступала уже упакованной с кораблей, приплывавших в порт Парос, что за полуостровом в трехстах милях отсюда — последний порт перед Зениккой. Я слышал про этот Парос, мелкий морской порт, обслуживающий достаточно удаленную от Зеникки глубинку, чтобы не беспокоить великий город. Парос не был крупным городом, и я недоумевал, почему привозящие бумагу корабли причаливали там, а не в Зеникке. Купцы в ответ подмигивали, поблескивая глазами, и прикладывали пальцы к носу. Они таким способом избегали портовых пошлин, налагаемых на иностранные корабли Домом Эстеркари. Бумагу же облагали особенно разорительными пошлинами. Увы, нет, они понятия не имели, из какой страны приплывают корабли.

Бумагу они покупали по нелепо низким ценам и могли ожидать выколотить в Зеникке тысячепроцентную прибыль.

Когда мы преодолевали последние несколько миль до города, произошло тревожное событие. Я не имею в виду головореза, который попытался заколоть меня ночью, когда увидел потраченные мной серебряные монеты Эвардов. Я откатился, уворачиваясь от клинка, схватил молодчика за горло и слегка придушил, а потом сломал его клинок о его же голову. Затем поднял негодяя повыше и дал довольно сильного пинка под зад, отчего тот полетел, спотыкаясь и голося, в группу привязанных калсаниев, и те проделали над ним то, что делают всегда, когда возбуждены. Я не испытывал желания марать о него сталь.

Я говорю о другом событии, о появлении блистательного ало-золотого орла, описывающего круги высоко над караваном. Великолепная птица, как я был уверен, явилась в знак того, что Звездные владыки продолжают интересоваться мной. Несомненно, они сыграли решающую роль в перенесении меня на Креген во второй раз, и я полагал, что с савантами они не советовались. Саванты выкинули меня из своего Рая, о чем мне часто приходилось с удивлением напоминать себе — настолько сильна была память об их доброте. Звездные владыки, рассуждал я, должны рассматривать меня, как самый подходящий инструмент, если пожелают действовать против савантов.

Караванбаши, поджарый чернокожий с острова Ксунтал, опытный и честный житель равнин, поднял взгляд вместе со мной. Он носил одежду и плащ янтарного цвета, а на боку — фальшон.[15] Звали его Ксолтемб.

— Будь у меня сейчас лук, — медленно произнес он, — я бы его не поднял. Думаю, я мог бы даже зарубить поднявшего лук на эту птицу.

Несколько вопросов убедили меня, что Ксолтемб ничего не знал об этой птице. Ему внушило трепет лишь ее алое великолепие да ходившие среди бивачных костров рассказы об этом величественном и невозмутимом призраке.

Я заплатил Ксолтембу вознаграждение, которое он заработал, как ему подумалось, за защиту, которую караван распространял на меня и четырех моих зорков. Вознаграждение было вполне умеренным, и путешествовал я с караваном недалеко. Когда мы отдали честь друг другу и расстались, он сказал:

— Буду рад твоему обществу, если ты снова отправишься путешествовать по Великим Равнинам. Мне всегда нужен хороший клинок. Рембери.

— Буду об этом помнить, Ксолтемб, — пообещал я. — Рембери.

Принц Варден, его отец Ванек, его мать и тетка Шуша не скрывали радости, что я вернулся целым и невредимым.

— На Равнинах небезопасно, — пожурила тетя Шуша. — Я каждый год должна совершать паломничество к горячим источникам Бенги Десте. И я не уверена, что не теряю из-за тревог в путешествии все полезное, что там получаю.

— А почему, — спросил я, — ты не отправишься на аэроботе?

— Что? — вскинула она брови. — Рисковать бедной старой шкурой на одной из этих хрупких страшных штуковин?!

Затем они все вдруг приняли необычайно мрачный вид. Варден выступил вперед и положил руку мне на плечо.

— Дрей Прескот, — проговорил он, и я понял.

Я помню тот миг столь отчетливо, словно это случилось сегодня утром. А тогда — тогда я сразу понял, что он собирается сказать, и, кажется, сердце у меня в груди заледенело.

— Дрей Прескот… Делия с Синих гор взяла твой аэробот и покинула нас. Она не сказала, ни куда улетает, ни о том, что вообще улетает. Но она улетела.

Глава 19. ПРИНЦ СТРОМБОРА.

На следующий день мне стало немного легче.

Ванек был крайне расстроен, а его жена даже немного всплакнула, пока тетка Шуша не утихомирила ее, а затем выгнала всех вон. Варден остался рядом со мной, его лицо отражало искренние дружеские чувства, какие он испытывал ко мне. Он задрал подбородок.

— Дрей Прескот, можешь ударить меня с какой угодно силой.

— Нет, — сказал я, — винить надо меня. Только меня.

Я не мог сказать ему, как сильно злился на себя и с каким глубоким язвительным презрением мысленно изничтожал себя. Из-за меня Делия была втянута во все эти злоключения, и теперь я подвел ее, когда она почти нашла ответ в поисках пути домой. Если бы я только прислушался к ней! Если бы я только поступил так, как она просила! Но меня ослепила гордыня. Я возомнил, что мой долг — сдержать обещание, данное Вардену, тогда как он, я был уверен, освободил бы меня от него, скажи я хоть слово. Я счел, что мы многим обязаны Эвардам, и должен проявить преданность. А насколько больше я обязан проявлять преданность Делии с Синих гор!

Когда слуга доложил, что аэробот, который мы захватили у Эстеркари, был лишь временно отремонтирован и нуждался в серьезной доработке, я почувствовал многократно возросшую вину. Делия могла дрейфовать над поверхностью Крегена или стать добычей любого из множества свирепых людей, зверей и зверо-людей, разгуливающих по планете. Могла рухнуть с высоты в стремительном падении, и ее великолепное тело останется безжизненно лежать на камнях. Ее могло унести в море, где она умрет с голоду или сойдет с ума от жажды, — я знал это, знал! Мне не нравится вспоминать свое тогдашнее душевное состояние.

Тетка Шуша пыталась успокоить меня при помощи различных хитростей. Она рассказывала мне о былых славных днях Стромборов. Беседуя с ней, я находил своего рода исцеление от мучительной боли. Многие из девушек и некоторые из юношей Стромбора ушли в кланы, и большинство, как я понял, именно в клан Фельшраунг.

— В мой клан, — сказал я, — где мне не позволят выпустить из рук бразды правления — зоркандера и вавадира, вместе с кланом Лонгуэльм.

Она кивнула, поблескивая глазами, и я догадался, что она прокручивает в хитроумной голове давно созревшие замыслы.

— Я принадлежу к Эвардам по брачным обетам, и это добросердечный Дом. Семейство Ванек очень дорого мне. Ведь замуж я вышла за дядю Ванека. Но они не Стромборы! Нас победили только благодаря измене. Я думаю, что в Зеникке пора подняться новому дому Стромбора.

— Ты будешь его Главой, — пообещал я, касаясь ее морщинистой руки. Если так, я согласен. Из тебя выйдет отличная Глава.

— Клянусь богами! — Она обратила на меня, убитого горем и снедаемого тревогой за Делию, взор своих по-птичьи блестящих старых глаз. — Если бы я была ею и все было бы так, то кому я могла бы передать, свои права?

— Вардену, — предложил я. — Это был бы хороший выбор.

— Да. Из него бы вышел прекрасный вождь для Дома. Я рада, что ты дружишь с моим племянником. Друзья ему нужны.

Я подумал о могущественном Знатном Доме Эстеркари и фарфоровой вазе пандахемского стиля выше человеческого роста, стоящей в коридоре между жилищами рабов и покоями знати. Да, из Вардена и Натемы получилась бы отличная пара. Я сражался за нее с охранниками-чуликами, и Варден сделал бы то же самое.

У Вардена было на уме еще кое-что.

Мы стояли в огромном эркере с окном, выходящим на внутренний проспект анклава с его утренней базарной суетой, криками уличных торговцев-лоточников, осликами, птицами, рабами, покупающими одежду, хрюканьем вусков и всей деловитой давкой и сутолокой повседневной жизни.

— Я знаю, ты сражался за Натему, — сказал Варден. — Делия рассказала мне. Не знаю, как тебя отблагодарить за спасение ее жизни.

Я развел руками. Если бы это было все! Но он продолжал.

— Делия рассказывала мне и была сердита при этом…

— Как она великолепна, когда сердится!

— …и она уверена, что ты влюблен в Натему.

Варден был настолько взволнован, что не обратил внимания ни на то, как я дернулся, ни на выражение ярости, вспыхнувшее у меня на лице.

— Я считаю, что это и было истинной причиной того, что она покинула нас. Она поняла, что ты равнодушен к ней, что ты видишь в ней лишь обузу. Рассказывая мне это, она чуть не плакала. Не знаю, верить этому или нет, но, судя по всему, ты любишь все-таки Делию, а не Натему.

— С какой стати, — успел выпалить я, — мое равнодушие заставило Делию улететь, Варден?

Он был поражен не на шутку.

— Как с какой стати, приятель?! Да ведь она тебя любит! Ты не мог не заметить! Она ведь показывала тебе это столькими способами — носила меха линги и алую набедренную повязку, отказалась взять самоцветы Натемы… А как смотрела на тебя! Клянусь Великим Зимом, ведь не хочешь же ты сказать, будто не видел этого!

Как я могу передать, что почувствовал?! Все пропало, и теперь, когда стало слишком поздно, мне сообщают, что я держал в руках весь мир и выбросил прочь!

Я бросился вон из залитого светом солнц эркера и забился в темный угол, где слышал только тяжкий стук собственного сердца и шум крови в голове. Дурак! Дурак! Дурак!!!

На три дня меня оставили в покое. А затем тетка Шуша принялась обхаживать меня и, как ей показалось, сумела вернуть к жизни.

Ради них, ради гордости, ради моих уз оби и дружбы с кланнерами, скакавшими сейчас по равнинам к городу я снова стал живым. Но это была лишь оболочка, пустая и мертвая внутри.

Варден сообщил мне с улыбкой, которую тщетно пытался скрыть, что князь Працек из Дома Понтье заключил контракт с блестящей будущей невестой, принцессой могущественного острова Валлии. Эстеркари, пусть и неохотно, согласились на этот брак, так как он усилит их коалицию. Натема теперь свободна. Варден бурлил надеждами, что сможет каким-то образом добиться ее руки, и снова стал выбираться в общественные места Зеникки. Мне же приходилось жить только ради моей жизни с кланнерами.

Однажды, когда с Закатного моря принесло грозовые тучи, произошла неприятная сцена. Мы ходили в Зал Собрания и встретились с толпой входящих Эстеркари в компании одетых в красно-лиловое Понтье. В оживленной толпе у входа попадались и серебряно-черные наряды Рейнманов, и малиново-золотые Виккенов, так что мы были не одни.

Среди Понтье шел один высокий и сильный мужчина, одетый по незнакомой мне моде. Он носил широкополую шляпу с закрученными по бокам полями, в которых над глазами были прорезаны щели. Одежда его состояла из желтовато-коричневой кожанки до крайности широкой в плечах. Она была короткой — до бедра, подпоясанной так, что получалось нечто вроде маленькой расклешенной юбочки. Плечи, как я понял, были накладными и из-за этого неестественно широкими, но эффект ни в коем случае не был несообразным. Кроме прочего, он носил черные сапоги выше колен. И никаких украшений. У него было обветренное грубоватое лицо с загнутыми кверху светлыми усами.

— Консул Валлии, — заметил Варден.

Я знал, что в городе множество консульств, но функции они выполняли скорее торговые, чем дипломатические. Тонкости международного протокола на Крегене но очень развиты, и молодчики из любого Знатного Дома без всяких колебаний вышибли бы за дверь консула, пожелай они так сделать.

Этот человек показался мне похожим на морехода. Его манера держаться спокойная, расслабленная — напоминала обманчивое затишье перед бурей.

— Полагаю, они обсуждают боккерту, — весело проговорил Варден.

Валлия была необычной для Крегена в том плане, что весь остров находился под властью единого правительства. Он располагался в нескольких сотнях миль от Зеникки, между континентами Сегестес и Лош. Вследствие этого Валлия являлась весьма могущественным государством с непобедимым флотом. Союз с такой страной сделал бы блок Эстеркари-Понтье настолько грозным, что перед ним ничто не смогло бы устоять. Мы должны нанести удар первыми, прежде чем они разработают собственные планы напасть на нас.

До этого, утром, как я помню, по какой-то причине я подошел к сундуку, где держал сохраненные для Делии драгоценные камни. Они исчезли. Расстроенный, несчастный из-за собственных беспокойств, я не желал дальнейших бед и порки рабов и потому не упомянул никому об этом. Была же еще и моя доля, которую могла забрать Делия — Делия, где бы она сейчас ни была!

Мы прожигали взглядами Эстеркари, наполовину обнажив шпаги. Хорошо, что у кого-то хватило ума послать за городской стражей, так что никакой крови не пролилось. Но грозовые тучи над Зениккой темнели не меньше, чем наши лица, и предвещали ничуть не менее сильные ураганы и смерти.

День спустя Глоаг наконец доложил, что нашел вора Ната и что Нат поможет, потому что — как я упивался этим! — считал себя братом по оби кланнерам, с которыми он совершил побег и делил опасности.

Сила плана заключалась в его простоте.

Зеникку не опоясывало гранитное кольцо стен. Каждый анклав был сам по себе крепостью. Атакующая армия могла кружить по каналам и открытым проспектам, подобно тому, как кружила французская кавалерия вокруг британских каре при Ватерлоо — сцена, свидетелем которой мне довелось быть самому. Даже триста тысяч свободных людей, не принадлежащих к Домам, имели похожие на крепости анклавы, куда могли отступить со своих базаров и переулков.

Тетка Шуша преподнесла мне сюрприз. Она позвала меня в большое помещение в личных апартаментах, улыбалась и тихо посмеивалась надо мной, когда я уставился, разинув рот, на дюжину ее слуг. Они были одеты не в эвардовские зелено-синие цвета, а в чудесные, яркие, блистающие алые. И выглядели весьма довольными.

— Стромбор! — подчеркнула она с гордостью. — Я приняла решение, — Она сделала знак рабыне, и девушка вынесла два набора алой экипировки для Глоага и меня. — Вардену понадобится твоя сила, Дрей Прескот. Ты наденешь ради меня цвета Стромбора и поможешь ему?

— Да, тетя Шуша, — пообещал я.

— Я тебе не тетя, Дрей Прескот, — резко осадила она меня. — Никогда так не думай.

Симпатия, которая, как я считал, существовала между нами, заставила меня подавить удивление, потому что она, конечно, была права. Я был просто бродячим воином, кланнером, без всяких притязаний на родство со знатной особой из Дома Эвард или Стромбор. Я взял алую экипировку и кивнул.

— Буду помнить, госпожа.

— А теперь, — приказала она, глядя на меня блестящими глазами, ступай, Дрей Прескот. Джикай!

Вечером, когда над городом клубились и рвались грозовые тучи, были составлены окончательные планы. Одетые в серые набедренные повязки рабов и неся великолепную алую экипировку и оружие завернутыми в узлы, мы с Глоагом и отборными молодцами общим числом в двадцать человек поплыли по каналу к острову Эстеркари, бывшему некогда островом Стромбор. Мы проникли внутрь через тот же ход с низким потолком, по которому я сбежал с Делией и Глоагом — казалось, это случилось так давно! — и затаились.

Гонец от Хэпа Лодера прибыл. Кланнеры доберутся до нас с первыми лучами рассвета. Об этом позаботится Нат.

Мы ждали под проливным дождем барж, плывущих от мраморных карьеров по каналам, воды которых покрылись рябью от капель.

Я до сих пор ни словом не упоминал о Крегенской системе счисления времени. Но сейчас скажу. Наше ожидание подсчитывалось по медленному прохождению свинцовоногих буров. Бур длится сорок земных минут, и в крегенском суточном цикле их насчитывается сорок восемь. Годичные расхождения, вызванные орбитой, по которой Креген двигается вокруг двойной звезды, сглаживались вычитанием или добавлением буров во время праздников и подобными вычислениями по отношению к дням. В каждом буре содержится пятьдесят муров, наподобие наших минут. Местное подобие секунды хотя и применяется астрономами и математиками, в повседневной жизни Крегена, в общем-то, не нужно. Положение двух солнц днем или любой из семи лун ночью поможет сразу определить крегенцу время.

Высоко над нашими головами внезапно раздался шум и гам. Он был необыкновенно громким, раз мы его услышали, несмотря на то, что дождь хлестал по воде у самых наших ушей. Я знал, что это такое. На крыши опускались на аэроботах, описывая спирали, зелено-синие полчища Эвардов. Бойцы выпрыгивали из них с блистающими шпагами. Они ждать не стали и пошли в атаку пораньше. Я догадывался, что гордость Дома Эвард не могла стерпеть необходимости дожидаться, пока мои кланнеры нанесут удар первыми. Аэроботы тут же умчались, чтобы привезти новых бойцов. Изумрудно-зеленые теперь должны отпрянуть. И будет смерть — насильственная, безобразная смерть, расползающаяся по крышам и вниз по лестницам анклава Эстеркари.

А я, беспомощный, ждал под дождем.

По звукам боя мы могли определить, как идет сражение, и скоро стало ясно, что Эстеркари отбивают натиск воинов Эварда. Наши союзники среди Домов сговорились с нами и подрядились отвлечь Понтье и других наших врагов. Между собой дрались только Дома Эвард и Эстеркари.

Численность населения Домов была различной, и Великий Дом, хоть Знатный, хоть Простой, мог насчитывать до сорока тысяч. Благодаря бытующей в городе практике найма охранников, солдат — людей или зверолюдей действительное число имеющихся у Дома бойцов было больше, чем дало бы нормальное разделение людей на комбатантов и некомбатантов. По нашей оценке, мы должны нанести удар в Доме Эстеркари по силам примерно в двадцать тысяч бойцов. Я сказал Хэпу Лодеру, что десять тысяч наших кланнеров он должен оставить с шатрами, фургонами и чункрами. Если мы потерпим неудачу и нас ждет катастрофа, то у кланов должно остаться ядро, опираясь на которое, можно будет все отстроить заново. Хэп приведет примерно десять тысяч воинов.

— Они ударили слишком рано, — посетовал Глоаг, лежавший под дождем рядом со мной. — Где же кланнеры?

Мы вглядывались сквозь завесу дождя на канал, пока у нас не заболели глаза.

Не баржа ли это? Сквозь дождь, падавший с шелестом в воду, двигались тени. Серые силуэты, двигающиеся медленно, словно вьючные мастодонты. Солнца уже вставали и пробивались сквозь насыщенные влагой массы облаков. Не виден ли там более четкий силуэт, длинный широкий силуэт на воде с фигурами людей, похожими на муравьев? Я вгляделся…

— Пора! — скомандовал я, вскакивая и выхватывая шпагу.

Не бросив больше ни единого взгляда на первую баржу, которая показала тупое рыло над покрытой рябью водой, я повел бойцов через потерну в потайной ход. Одетые в серые набедренные повязки рабов, мы быстро поднялись по винтовой лестнице. Охранники-чулики разделились: половина осталась на постах, а другая половина отражала атаку на крышу. Мы мигом перерезали тех, что остались.

А затем налегли плечами на ворот, и опускающаяся решетка над входным каналом поднялась. Мы напрягались и пыхтели. Сквозь бойницы я глянул вниз на устье канала. Под поднявшейся решеткой призрачно вырисовывалась баржа, направляющаяся в крепость, а на ее носу стоял с луком в руках Хэп Лодер. Он поднял голову и помахал рукой.

Мы оставили ворот закрепленным, чтобы смогли пройти все остальные баржи, которые под руководством Ната были угнаны с мраморных карьеров. Затем мы поспешили известными Глоагу путями по тускло освещенным коридорам, пока не добрались до двери, ведущей к грузовому причалу. Мы распахнули ее, зарубили охранников-ошей и впустили Хэпа и моих молодцов. Другие кланнеры с Ровом Ковно во главе сразу же отделились. Локу провел своих бойцов через потерну и тайный ход, которым прежде воспользовались мы. Теперь кланнеры были спущены с цепи внутри крепости Эстеркари!

Как только у моих ребят появились потолки над головами, они тут же вытерли руки, а затем извлекли из водонепроницаемых сумок старательно свернутые тетивы и натянули их на луки быстрыми отточенными движениями. Степные плащи они сбросили. Дождь сделал тела кланнеров гладкими и сверкающими. Оперения стрел торчали у них из колчанов на правом плече, сухие и идеальные.

Думаю, мне не хочется в данный момент задерживаться на описании взятия анклава Эстеркари. Мы, конечно, убивали врагов, гнали волной стрел и стали от стены к стене и от угла к углу. Мы соединились с ликующими рядами бойцов в зелено-синем. Мы стремились одержать победу, а не просто убивать. Там, где было необходимо, мы уничтожали противника, потому что такова природа военных действий. Но сотни изумрудно-зеленых одеяний плыли в каналах, спасаясь бегством — равно как и множество серых туник с зеленой полосой, и мы их не преследовали. Мы ничего не поджигали, потому что, как я сказал своим ребятам, этот великий Дом был родным Домом одной знатной дамы, Шуши Стромбор.

Я надел алую набедренную повязку, а поверх нее, как и обещал Шуше, славную алую экипировку Стромбора. Как и мои кланнеры, я не пренебрегал доспехами и носил латы на груди и спине, латное оплечье на левом плече и наруч на левой руке. Но правая рука и плечо у меня оставались нагими, какими были, когда я охотился, одетый в кожаные шорты савантов. В давке битвы часто проходит незамеченным убийственный удар со слепой стороны, со спины. И тогда латы могут спасти человеку жизнь. Мне они спасали не раз.

Последний бой нам дали около покоев знати в опаловом дворце.

Я бешено прорывался по коридору, где когда-то защищал Натему, мой клановый топор вонзался в черепа и отсекал руки. Нам теперь противостояла только знать Дома Эстеркари. Мы дрались по двое на двое. Я знал, что все остальное уже в наших руках. Прыгнув вперед, я зарубил какого-то вельможу, и струмовая рукоять моего топора раскололась продольно, так что кожаный темляк слетел, описывая спираль. Гална, мой старый знакомый со злыми глазами, громко взревел и сделал выпад шпагой. Я увернулся. Какой-то миг мы стояли вдвоем на расчищенном участке, позади нас находились наши люди. Иногда в бою возникает странного рода затишье, когда все бойцы, прежде чем продолжить сражаться, останавливаются, чтобы перевести дух и собраться с силами. Один из моих бойцов — это был Локу — крикнул и бросил топор. Он пролетел, рассекая воздух, и я схватил его.

Гална улыбнулся, оскалив зубы.

— Моя шпага проткнет тебя, Дрей Прескот, прежде чем ты успеешь взмахнуть этим топором.

Он был защитником Дома Эстеркари. Мастером фехтования.

— Знаю, — бросил я, напрасно тратя дыхание, и, повернувшись, разбил великолепную вазу из пандахемского фарфора на тысячу осколков. Из обломков я выхватил шпагу воина в стальной кольчуге, которую когда-то спрятал там, и, вскинув ее, встал лицом к лицу с Галной. Теперь я понимаю, что мое лицо, должно быть, устрашило его. Но он храбро противостоял мне, и его клинок сделался живой полоской света в пылании светильников. Наши клинки скрестились. Дрался он очень хорошо.

Но я жив, а он мертв — и очень давно.

Дрался он отлично и с большим хитроумием; но я одолел его простой напористой атакой, против которой его контрудар в последний момент запнулся. Я вывернул его клинок кинжалом, а затем моя шпага вошла ему меж ребер и сквозь легкие, выйдя из спины вся в крови.

И когда мои волки равнин ринулись вперед, нам больше не оказывали сопротивления.

Мы стояли в Большом зале, и к сияющему сиянию света солнц, лившемуся через высокие окна, добавлялся огонь светильников и факелов. Мои молодцы столпились вокруг меня, их красновато-коричневые клановые кожанки выглядели мрачновато рядом с зелено-синими одеяниями и даже с алыми цветами Стромбора. Их мечи и топоры взметнулись ввысь.

— Хай, Джикай! — проревели они, отдавая мне честь.

К подножию лестницы, ведущей на тронное возвышение, где мы стояли, швырнули фигуру в изумрудно-зеленом, потерявшуюся и потонувшую в нахлынувших новых цветах. На тронном возвышении столпились Ванек, Варден, знать Дома Эвард и мои джиктары. Мы смотрели вниз на эту помятую фигурку в изумрудно-зеленом, с розовыми руками и ногами, с белым телом и пшенично-желтыми волосами.

У наших ног лежала принцесса Натема из Дома Эстеркари.

Кто-то уже успел отяготить ее цепями. Платье на ней порвалось. Васильковые глаза сделались безумными от ярости и недоумения. Она никак не могла понять случившегося, а если и могла, то отказывалась поверить.

Стоявший рядом со мной принц Варден хотел тут же броситься к ней по лестнице.

Я удержал его.

— Пусти меня к ней, Дрей Прескот!

Он поднял шпагу, всю в крови.

— Погоди, дружище.

Он глянул в мое лицо. Не знаю уж, что он там увидел, но заколебался. Один из эвардовских воинов выступил вперед и сорвал с Натемы платье. Она распростерлась у наших ног нагая. Но Натема была не из тех, кто падает духом. Она подняла на нас горящий взгляд — прекрасная, растрепанная, нагая, но гордая, надменная и требовательная.

— Я — принцесса Натема из Дома Эстеркари! Это — мой Дом!

Ванек заговорил с ней сдержанно и жестко, но со смутившей ее железной решимостью:

— Нет, девушка. Ты больше не принцесса. Потому что у тебя нет больше Знатного Дома. Ты ничем не владеешь, и сама ты — ничто. Если тебя не убьют, то надейся и молись, что какой-нибудь мужчина проявит к тебе доброту и, возможно, купит тебя. Потому что тебе не на что больше надеяться на всем Крегене.

— Я… я — принцесса! — она выдавила из себя эти слова, словно задыхаясь, стиснув руки, а ее ярко-алые губы изогнулись, выдавая бушевавшие страсти. Она подняла пристальный взгляд на нас, стоящих на тронном возвышении, — и увидела меня.

Ее глаза затуманились, и она дернулась назад в цепях, словно я спустился и ударил ее.

— Дрей Прескот! — она говорила, словно ребенок. И замотала головой. Варден дернулся, словно пришпоренный зорк.

И я заговорил с Натемой:

— Натема… возможно, тебе разрешат сохранить это имя. Но твой новый господин, как предположил принц Ванек, может дать тебе и новое, например «раст» или «вуск». Ты была злом, тебя нисколько не волновала участь других людей, но я не нахожу в душе сил осуждать тебя за то, какой тебя сделало твое воспитание.

— Дрей Прескот! — снова прошептала она.

Как же отличались теперь обстоятельства нашей встречи! Как изменилось теперь ее положение! Окруженный кланнерами с оружием, я смотрел на Натему сверху вниз.

— Возможно, ты останешься в живых, девушка, если тебе повезет. Кто теперь захочет голую замарашку вроде тебя? Потому что у тебя нет ничего, кроме дурного нрава да несдержанного языка, и ты ничего не понимаешь в том, как сделать мужчину счастливым. Но, возможно, найдется все-таки человек, который сможет в тебе что-то увидеть, который найдет в душе силы принять тебя, поднять на ноги, прикрыть твою наготу и научить тебя сдерживать язык и нрав. Если на всем Крегене найдется такой мужчина, то наверняка он должен очень сильно любить тебя, чтобы взвалить на себя такое бремя.

До сего дня я не знаю, действительно ли Натема любила меня или, предлагая мне себя, лишь ублажала сладострастную прихоть. Но мои слова дошли до нее. Она в замешательстве посмотрела на теснившихся вокруг воинов во вражеских мундирах, на сталь их оружия, на лицо Ванека, напоминающее железную маску, а затем на собственное обнаженное тело с прижатой к белой коже тяжелой цепью — и пронзительно закричала.

Я не мог больше сдерживать принца Вардена Ванека из Дома Эвард.

Он подхватил ее на руки, гладя пышные желтые волосы и призывая кузнецов сбить с нее цепи. Что-то шептал на ухо, и ее рыдания и бурное отчаяние постепенно уменьшились, а тело расслабилось. Натема посмотрела на Вардена, а он был весьма хорош собой. Я увидел, как изогнулись ее спелые сладострастные губы.

И расслышал, что именно она сказала.

Варден таращился на нее с глупым, счастливым, обожающим и недоверчивым выражением лица.

— Я думаю, — сказала принцесса Натема, — что синее отлично подойдет к моим глазам.

Я тогда чуть не улыбнулся.

В зале возникло оживление, я увидел, как между высоких колонн главного входа покачивается величественный паланкин, медленно двигаясь к тронному возвышению. Толпа воинов отхлынула в стороны, освобождая проход. Я заметил продувного человечка с лицом хорька, одетого в мало соответствующую ему желтовато-коричневую кожанку кланнеров с заткнутым за пояс острым ножом. Он стоял у подножия тронного возвышения с настолько воинственным видом, будто именно он здесь все завоевал. Под одеждой у Ната-вора — а это был он наблюдалось множество в высшей степени подозрительных выступов, и я подумал про себя, что когда тетя Шуша обоснуется в своем новом доме, она может хватиться некоторых избранных предметов.

— Хай, Нат, Джикай! — крикнул я. Он поднял голову. Хитрое, как у хорька, лицо излучало такую гордость, словно он украл все три глаза у огромной статуи Хрунчука из храмовых садов за запретным каналом.

Паланкин, покачиваясь, остановился, и люди в ливреях помогли тетке Шуше — разумеется, она не доводилась мне тетей! — подняться на тронное возвышение. Другие слуги вынесли изукрашенный трон, который, похоже, извлекли с пыльного чердака. Она уселась на него с благодарным вздохом после подъема по лестнице на возвышение. Она была так увешана самоцветами, что сквозь них виднелось не больше квадратного дюйма алого платья. Взгляд ярких глаз остановился на Вардене, который закутал Натему в просторный синий плащ и стоял теперь бок о бок со своей будущей невестой.

Шум от шарканья ног и смеха возбужденных воинов внезапно стих. В Большом зале Стромбора, принадлежащего какое-то время Эстеркари, воцарилось напряженное ощущение того, что здесь и сейчас, на глазах у всех, творится история. Свет падал из высоких окон и горел на одеждах и оружии. Факелы чадили, струйки дыма уходили ввысь, теряясь в мареве под потолком, где бесконечно плели сложные узоры. Даже воздух вдруг стал пахнуть по-иному, сделавшись острым, жгучим и живительным.

Здесь возникла узловая точка истории. Исчез один Знатный Дом, а другой занял его место. Истинно законный Дом вновь предъявил права на прежние владения. В голове у меня промелькнула смутная мысль, что меня перенесли в Зеникку именно для того, чтобы добиться этого результата, но я тут же отбросил ее.

Я знал, что Шуша в состоянии сама управлять Домом Стромбор. Ее муж Эвард, сыновья и дочери уже умерли, она осталась совсем одна — и наверняка пожелает объединить два Дома в лице своего внучатого племянника Вардена. Я считал это самым счастливым исходом. Она все завещала ему, и дружба между Домами будет гарантирована. Я улыбнулся Вардену, который стоял, прижимая к себе Натему, и подивился тому, как искривились мои губы. Он громко рассмеялся в ответ, немного удивив меня, весело блестя глазами и прижимая Натему, и поклонился мне, отвесив величавый поклон до земли. Я терялся в догадках, не понимая, что он хотел сказать.

И тут заговорила Шуша Стромбор.

Ее слушали в полной тишине.

То, что она произнесла, потрясло и ошарашило меня, но и объяснило смех и поклон Вардена. Он, должно быть, все заранее узнал и одобрил.

Шуша Стромбор назначила меня своим законным наследником, передала мне сюзеренство над всем Домом Стромбор, со всеми причитающимися по закону званиями, привилегиями и пошлинами. Всю боккерту — то есть, говоря по другому, юридическую работу — уже завершили. Я должен был сразу принять законный титул принца Стромбора Стромборского. Дом Стромбор был моим.

Я стоял совершенно ошеломленный, не веря своим ушам, считая себя жертвой безумного розыгрыша. Но мои молодцы не сомневались. Дикие волки равнин высоко подняли оружие, и среди леса сверкающих клинков прозвенел клич:

— Зоркандер! Вавадир! Стромбор!

Среди желтовато-коричневых и зелено-синих теперь виднелись и другие цвета. Черно-серебряные Рейнманы, малиново-золотые Виккены и другие наши союзники; они ввалились всей толпой, подняли вверх оружие, кричали и ревели:

— Дрей Прескот Стромбор! Хай, Джикай!

Мои вкусившие рабства кланнеры знали, что я не забуду о них среди изнеженной городской жизни. Разве я не был их зоркандером и вавадиром, разве не поклялся в оби-братстве с ними? Поэтому они ревели что есть силы. В огромном и прекрасном зале вновь и вновь звенели среди поднятых клинков торжествующие крики.

Я посмотрел на Шушу.

Ее морщинистое старческое лицо и блестящие глаза напоминали мне о старой мудрой белке, что запаслась орехами и семенами на грядущую зиму. Мои губы снова искривились. Я улыбнулся Шуше.

— А ты хитрая, — начал я. И когда она рассмеялась, подошел к ней и опустился на колени. Она положила унизанную перстнями руку мне на плечо. Рука дрожала, но не от возраста.

— Ты поступишь как нужно, Дрей Прескот. Мы проговорили до глубокой ночи, и я видела тебя в бою. И считаю, что знаю твое сердце.

— Стромбор снова станет могущественным Домом, — пообещал я, взяв другую ее руку в свою. — Но есть одно обстоятельство — это рабство. Я не потерплю рабства, независимо от того, кем будут рабы — кухонными чернорабочими или танцовщицами в жемчугах. Я буду платить жалованье, и в Доме Стромбора будут работать только свободные слуги.

— Ты меня не удивил, Дрей Прескот. — Она сжала мою ладонь. — Это покажется немного странным, что старуха вроде меня коротает век, не имея ни одного раба в своем распоряжении.

Я посмотрел на нее, сидящую на высоком троне.

— Госпожа, — искренне сказал я. — У твоих ног, моя повелительница Стромбора, всегда будет раб.

— Ах ты, здоровенный слюнявый вывалившийся язык чункра! Да поди ты! Но она была довольна. Шум в Большом зале гремел и взмывал к потолку, и я снова посмотрел с тронного возвышения в зал.

С Варденом беседовал воин в черно-серебряном. Варден, похоже, как раз собрался запрыгнуть на возвышение, и поздравить меня, как поздравляли, стискивая мне руку, другие, первым из которых был Хэп Лодер. Варден схватил воина за серебряные галуны, пристально глядя ему в лицо. Эта сцена мгновенно приковала к себе мое внимание. Затем воин перестал смеяться, а Варден оттолкнул его от себя и с ревом в неистовстве взлетел по лестнице ко мне на возвышение. Шуша воззрилась на него, подняв брови. Он направлялся прямо ко мне. Я встал и дружески протянул руку.

— Ты знал об этом, мой друг Варден?

— Да, да… Дрей! Ханам из Дома Рейнман только что передал новость. Он смеялся над тем, как нам повезло, что принц Працек не вмешался в сражение и что им не понадобилось прикрывать нас с той стороны — потому что принц сегодня праздновал свою свадьбу.

— Я слышал об этом, — напомнил я, удивленный его манерами. — Он женится на принцессе Валлии, не так ли?

— Очень выгодный брак, — вставил Ванек, бросив странный взгляд на закутанную в синий плащ фигуру Натемы.

Я догадался: он желал бы, чтобы Варден, его сын, заключил брак, который принес бы с собой целый остров, подчиненный власти единого правительства, непобедимый флот и твердые торговые связи на десяти тысячах миль Крегена. Да еще флот аэроботов, почти не встречавшийся за пределами Хавилфара.

— И впрямь очень выгодный брак, Дрей Прескот! — выпалил принц Варден. — Такой брак, на который не вредно пойти любому джикаю! Знай, Дрей Прескот, что принц Працек женится на принцессе Делии Валлийской.

Глава 20. СНОВА СКОРПИОН.

Рассказывать больше почти не о чем.

Немногое осталось сообщить о том времени, о моем пребывании на планете Креген под Антаресом.

Меня нисколько не волновали ни честь, ни слава, ни гордые знамена. Меня не волновали ни боккерта, ни то, что там могло быть записано и скреплено печатью. Если понадобится, мои дикие кланнеры последуют за мной хоть через Туманные Равнины. С зажатой в руке чудесной шпагой, в пламенеющей в свете солнц алой экипировке и в сопровождении следовавших за мной кланнеров я посетил бракосочетание принца Працека и его экзотической невесты-иностранки.

Анклав Понтье располагался сразу за каналом. В дальнейшем тут будет не обойтись без неприятностей. Возможно, мне придется стереть с лица Крегена или захватить весь этот комплекс. А в тот давний день мы с моими воинами рванули через канал на аэроботах, яликах и баржах, что приплыли, словно призраки, с мраморных карьеров, набитые моими молодцами. Мы бесцеремонно ворвались в это место, все убранное лилово-охряным, с развешенными повсюду цветочными венками. По коридорам и залам, где танцевали рабыни в шелках и браслетах, со всех сторон звучала музыка, тянулись запахи дорогих благовоний. Я ворвался во главе своих воинов в Большой зал Понтье, и состоящая из ошей, рап и чуликов стража попятилась перед вытянувшейся в ряд угрозой луков кланнеров. Выглядел я, должно быть, мрачным и устрашающим, судя по тому, как шарахнулись от меня женщины, а мужчины в лилово-охристом схватились за эфесы шпаг, избегая встречаться со мной взглядами, пока я продвигался широким шагом по центральному проходу. Глоаг, Хэп Лодер, Ров Ковно, Арк Атвар, Локу и принц Варден были со мной, но держались на расстоянии, безмолвные и бдительные.

Наш десант был столь внезапным, столь бурным и злобным, что ничто не могло нас остановить. Первый же Понтье, потянувшийся к арбалету, был бы пронзен дюжиной стрел. Я остановился перед большим тронным возвышением. Музыка запнулась и смолкла.

В Большом зале повисла абсолютная тишина — как в Большом зале Стромбора — Моем Большом зале! — казалось, всего лишь несколько мгновений назад, когда Шуша провозгласила меня наследником.

Принц Працек, с несимметричным и болезненно-желтым лицом, стоял, сжимая эфес шпаги, облаченный в яркий свадебный наряд. А рядом стоял жрец, бритоголовый, длиннобородый, в сандалиях. Клубился, источая запах, дым ладана. К алтарю вел малиново-зеленый ковер. И там, с опущенной головой, стояла будущая новобрачная. Облаченная во все белое, со скрывающей лицо вуалью, она безмолвно и терпеливо ждала соединения брачными узами с этим торчавшим рядом с ней кривомордым человечишкой. Будущая новобрачная! Не пришел ли я слишком поздно?!

Если так… тогда, пообещал я себе, она сию же секунду станет вдовой.

Працек попытался принять угрожающий тон.

— Что означает это безобразие? Я с тобой не воюю, кланнер, враг в алом! Я тебя не знаю!

— Знай же, принц Працек, что я — принц Стромбора!

— Стромбора? — Я услышал, как это слово подхватили и повторили по всему огромному залу в прокатившемся гуле обсуждения.

Но мой голос выдал меня.

Увенчанная белым голова вскинулась, вуаль слетела.

— Дрей Прескот! — воскликнула моя Делия с Синих гор.

— Делия! — громко закричал я в ответ.

И тогда, на глазах у всех, я обнял ее и поцеловал, как поцеловал уже однажды у Бассейна Крещения в далекой Афразое.

Когда я разжал наконец объятия, она все еще держалась за меня, и ее глаза казались сияющим чудом. Она дрожала, цеплялась за меня и не выпускала, а я сам не отпустил бы ее ради обоих миров — Земли и Крегена.

Працек ничего не мог поделать. Относящиеся к боккерту документы принесли и торжественно сожгли. Я забрал Делию с Синих гор — эту незнакомую новую Делию Валлийскую — с собой, вернувшись в свой анклав, в Дом Стромбора. Любой, кто попробовал бы хоть пальцем шевельнуть, чтобы остановить нас, был бы мгновенно зарублен.

Смеясь, вздыхая, целуясь, мы вернулись в Большой зал, где я показал всем Делию из Дельфонда и объявил, что отныне она — королева Стромбора.

Рассказать осталось немного.

Какой же храброй она оказалась! Какой безрассудно-смелой, благородной и способной к самопожертвованию! Считая, что я видел в ней лишь досадную помеху, обузу, что я делал все, что делал, из любви к принцессе Натеме, она поклялась поддержать меня в чем только сможет. Если ей не суждено стать моей, то она поможет мне обрести женщину, которую я, по ее мнению, желал. Тут я упрекнул ее, обвиняя в слабости и уступчивости, но она лишь сказала:

— Ах, милый мой Дрей! Если бы ты только видел иной раз собственное лицо!

Она взяла драгоценности Натемы, радуясь возможности применить их мне в помощь, и ускользнула на аэроботе так, чтобы я подумал, будто она вернулась домой. Она, конечно же, все это время прекрасно знала, где находится Валлия. Сперва ей не хотелось рассказывать мне, что она дочь императора Валлии — из страха, что я потребую громадный выкуп, который, как я знал, непременно уплатили бы. А потом, когда поняла, что не способна без меня жить, то все равно не сказала мне, считая, что тогда я отправлю ее домой. А этого она вынести не могла. Думаю, после свадебной церемонии с Працеком она собиралась сделать что-нибудь глупое.

Когда ее бедные запутавшиеся мысли связали меня с Натемой, она, использовав драгоценности для обратного проникновения в город, оставив аэробот дрейфовать над морем, отправилась к консулу своего отца в Зеникке, тому самому грубоватому крепкому мужчине в сапогах и желтовато-коричневой кожанке, и сообщила ему, что желает обручиться с Працеком. Консул попытался разубедить ее, считая, что такой брак был чересчур неравным для нее; но благодаря своей властной воле, столь непохожей на властность Натемы, она добилась согласия.

Я прижал ее к себе.

— Бедная моя глупенькая Делия с Синих гор! Но… Теперь я должен звать тебя Делия-на-Валлия, Делия Валлийская.

Она рассмеялась, сжимая меня в объятиях.

— Нет, дорогой мой Дрей. Я считаю имя Делия-на-Валлия неблагозвучным и никогда им не пользуюсь. Дельфонд — крошечное владение, завещанное мне бабушкой. А Синие горы Валлии великолепны. Ты увидишь их, Дрей, — мы вместе увидим!

— Да, моя Делия Кареглазая, увидим!

— Но я желаю называться Делией Стромбор — разве ты не принц Стромбора?

— Да — и ты будешь королевой Фельшраунга и Лонгуэльма, зоркандерой и вавадирой!

— Ах, Дрей!

Рассказывать осталось мало.

Мы сидели в комнате, залитой малиновым светом Зима, дожидаясь, когда Генодрас добавит топазовые огни. В противоположном конце помещения стояли, смеясь и болтая, мои друзья, и уже совершалось боккерту для нашей помолвки. Жизнь внезапно сделалась драгоценным и золотым чудом.

Когда через окно проникли косые зеленые лучи и смешались с малиновыми, я увидел, как из-под стола шмыгнул скорпион. Раньше я не видел на Крегене ни одного.

Я вскочил, охваченный неистовой, болезненной ненавистью, дурным предчувствием, что граничит со знанием. Вспомнил отца, который лежал побелевший и беспомощный, когда ненавистный скорпион шмыгнул прочь. Я прыгнул вперед, занес ногу, собираясь раздавить безобразную тварь, — и почувствовал жжение синего огня, пронизавшего меня до нутра… Я падал… и Делии, теплого чудесного существа, не было больше рядом со мной. Я открыл глаза, узрев резкий желтый свет, и понял, что потерял все.

Я находился на побережье Португалии, неподалеку от Лиссабона, и у меня возникли некоторые трудности, прежде чем я, голый и совершенно неспособный объяснить свое появление, смог вырваться на волю и попытаться вести какую-никакую жизнь в начале девятнадцатого века на Земле.

Скорпион ударил вновь.

Часами я стоял, глядя на звезды, выискивая взглядом созвездие Скорпиона. Там, в четырехстах световых годах отсюда, на дикой, прекрасной и жестокой планете Креген, под малиновым и изумрудным солнцами Антареса, находилось все, чего я хотел в любом мире и чего я лишился, казалось, на веки вечные.

— Я вернусь! — выкрикивал я снова и снова, как уже кричал однажды прежде. Услышат ли меня саванты, проявят ли сочувствие, вернут ли меня в рай? Перебросят ли меня вновь Звездные владыки через бездну, чтобы опять использовать в качестве пешки в своих загадочных планах? Я могу лишь надеяться.

Столько всего… так много… и все пропало.

— Я вернусь, — яростно твердил я. — Я никогда не откажусь от Делии с Синих гор, от моей Делии Стромборской!

В один прекрасный день я вернусь на Креген под Антаресом.

Я вернусь.

Вернусь.

Солнца Скорпиона.

Посвящается Дональду А. Уоллхейму.

ЗАМЕТКА О КАССЕТАХ ИЗ АФРИКИ.

Некоторая часть странной и удивительной истории Дрея Прескота, которую мне благодаря счастливому случаю выпала честь редактировать, уже увидела свет.[16] Однако, когда я слушаю свой маленький кассетный магнитофон, то власть спокойного уверенного голоса Дрея Прескота по-прежнему не отпускает меня. В невероятно долгой жизни этого человека ещё многое остается неузнанным, и мы должны быть благодарны, что нам подарили те сведения, которые теперь стали доступны.

Эти кассеты, которые передал мне мой друг Джеффри Дин в тот памятный день в Вашингтоне — кассеты, полученные им в Африке от Дэна Фрезера, который единственный из нас видел Дрея Прескота и говорил с ним, представляют собой невероятную ценность. И все же нескольких кассет недостает. Это совершенно ясно из контекста. Незачем и говорить, что это настоящая трагедия, и я настойчиво просил Джеффри выяснить, не сможет ли он каким-нибудь образом установить, как они пропали. Он пока оказался не в состоянии предоставить никакого объяснения. Будет слишком фантастично надеяться, что благодаря какой-нибудь счастливой случайности кто-то, возможно, наткнется на эти недостающие кассеты — скажем, в камере хранения аэропорта или в столе находок. Если же они, как я опасаюсь, лежат заброшенные в какой-нибудь пораженной эпидемией западно-африканской деревне, неузнанные и забытые, то кто-нибудь вполне может употребить их для записи каких-нибудь новомодных однодневок.

По описанию Дэна Фрейзера, Дрей Прескот — человек ростом немного выше среднего, шатен с прямыми волосами и карими глазами, взгляд которых отличается странным спокойствием и властностью. При виде его плеч у Дэна глаза на лоб полезли. Дэн сразу почувствовал в нем какую-то колючую честность и бесстрашную смелость. Двигается он, по словам Дэна, словно крупная дикая кошка, бесшумная и смертоносная.

Родившийся в 1775 году, Дрей Прескот настойчиво называет себя простым моряком, однако его рассказ уже показывает, что даже в земной период его жизни, когда он пытался без особого успеха сделать карьеру, его ждала какая-то великая и почти невообразимая судьба. На мой взгляд, он всегда ожидал, что с ним случится что-то значительное и таинственное. И когда Саванты, эти полубожественные жители Качельного Города Афразои, переместили его с Земли на Креген, мир под Антаресом, он положительно упивался испытаниями, предназначенными для его проверки. Что-то в его характере наверно, присущая ему психологическая независимость, склонность быстро приходить в ярость при столкновении с несправедливости власти и особенно его вызывающая решимость исцелить в Бассейне Крещения покалеченную после падения с зорки ногу его возлюбленной Делии, — заставило Савантов выбросить его из обретенного им рая.

Позже, после того как Звездные Владыки переправили его обратно на Креген, под Солнца Скорпиона, он все-таки смог пробиться наверх, став зоркандером клана Фельшраунг. Затем, после того как Прескот попал в рабство и угодил на мраморные карьеры Зеникки, он завоевал уважение — в том же анклавном городе Зеникке — в глазах Шуши, внучатой тетки главы дома Эвард, которая даровала ему титул князя Стромбора, передав ему во владение все наследие своей семьи. Судя по тому, что он говорит в дальнейшем своем повествовании, все эти перемены мало на него подействовали. Мне как-то не верится, будто это правда. В тот ранний период своего пребывания на Крегене Дрей Прескот рос и мужал, но происходило это не так, как у нас на Земле, и нам это, наверно, нелегко понять.

Что же касается редактирования кассет, то я сократил определенные куски повествования и попытался внести какой-то порядок в путаницу имен, дат и топонимов. Например, Прескот не проявляет последовательности в употреблении имен и названий. Иной раз он произносит слово по буквам, и это сильно облегчает написание. В других случаях я пытался записать имя или название, опираясь на фонетику, следуя, надеюсь, указанным им ориентирам. Например, слово «джикай» — jikai — он произносит именно так — jickeye. Он часто употребляет слово «на» между именами собственными. Как я понимаю, оно эквивалентно английскому «of» — «из»,[17] употребленному скорее как французское «de». Но он также употребляет и слово «нал». В одном месте он говорит «Мангар на-Аркассон», а в другом «Саванты нал-Афразоя». На мой взгляд, такое употребление не связано с удвоенной гласной. На Крегене явно действуют грамматические правила, отличающиеся от привычных нам на Земле. При таких обстоятельствах я чаще всего заменял оба эти предлога на «из».

Говорит Прескот с тем характерным отсутствием заблаговременной продуманности, какого и следует ожидать от человека, вспоминающего далекое прошлое. Он перескакивает с одного на другое, обращаясь к различным крепко впечатавшимся воспоминаниям, но я считаю, что это придает его повествованию определенную непринужденность и энергичность. Идя на некоторый риск вызвать неудовольствие у языковых пуристов, я в большинстве случаев лишь исправлял пунктуацию, сохраняя ход мыслей Прескота таким, как он его излагал.

Он пока не сказал ничего примечательного о смене сезонов и, как правило, использует именно это понятие, а не «год», которое почти не упоминает. Как я подозреваю, сезонные циклы на Крегене могут быть более сложным астрономическим, метеорологическим и сельскохозяйственным явлением, чем привычная для нас смена времен года.

Джеффри Дин так сказал мне:

— Вот кассеты из Африки. Я пообещал Дэну Фрезеру чтить обещание, данное им Дрею Прескоту — так как искренне верю, что за желанием Прескота рассказать свою повесть людям Земли стоит какая-то цель.

Я тоже так считаю.

Алан Берт Эйкерс.

ГЛАВА ПЕРВАЯ. Вызов Скорпиона.

Однажды меня уже выбросили из рая.

И теперь, пытаясь соединить разорванные нити своей жизни здесь, на Земле, я, Дрей Прескот, понял, насколько же бесполезно притворяться, будто все вернулось в прежнее русло. Все, что мне дорого, все, чего я хотел, на что надеялся, чем был счастлив — все это по-прежнему находилось на Крегене под Солнцами Скорпиона. Там, как я знал, меня по-прежнему ждала моя Делия. Делия! Моя Делия Синегорская, моя Делия на-Дельфонд — потому что Звездные Владыки пренебрежительно выставили меня обратно на Землю прежде, чем Делия смогла стать Делией на-Стромбор. Там, на Крегене, под Антаресом, находилось все, чего я желал, и в чем мне было отказано здесь, на Земле.

Возвращение на Землю обогатило меня одним неожиданным опытом.

Разразился мир.

С восемнадцати лет я не знал ничего, кроме войны, если не считать краткого и бесплодного периода Амьенского мира. И даже тогда я полностью не освободился от службы. Последствия этого нового мира были для меня простыми и неприятными.

Подробности моих скитаний после того, как мне не удалось избежать расспросов, когда я в голом виде прибыл на тот пляж в Португалии, не имеют значения, так как я признаю, что находился тогда, должно быть, в состоянии шока. С точки зрения вахтенных, я исчез за бортом той ночью, семь лет назад, бесследно пропал с юта «Роскоммона» в ночь после захвата нами французского восьмидесятипушечного корабля. Будь я, с точки зрения флота, по-прежнему жив, то при нормальном ходе событий мог бы ожидать производства в капитаны третьего ранга. Теперь же, с наступлением мира и необходимостью как-то объяснить семилетний промежуток в жизни, когда корабли ставили на прикол, а моряков выгоняли в шею гнить на берегу, — мог ли я, простой Дрей Прескот, надеяться достичь этих головокружительных высот офицерской карьеры?

По воле случая я как раз находился в Брюсселе, когда Корсиканец сбежал Эльбы и поднял Францию к последнему блеску Ста Дней.

Как мне представлялось, я вполне понимал чувства Бонапарта.

Мир лежал у его ног, а потом не осталось ничего, кроме крошечного острова. Его отвергли, низложили, от него отвернулись друзья — его тоже, в некотором смысле, вышибли из обретенного рая.

Сражаться против Бонапарта и его флота было моим долгом, поэтому я не ощущал ни малейшей несообразности, когда в тот роковой день восемнадцатого июня 1815 года оказался при Ватерлоо.

Все эти названия теперь хорошо известны — Ла-Бель-Альянс, Ла-Э-Сент, Угумон; Ваврский тракт, атаки, каре, поражения английской и французской кавалерии, натиск Старой Гвардии — обо всем этом говорили и писали, как ни об одной другой битве на всей этой планете Земля. Каким-то образом в том сокрушительном граде залпов англичан, когда пешие гвардейцы отбросили элитные части Старой Гвардии, и я шел в атаку в составе 52-го полка Колборна, и мы увидели, как эта гвардия заколебалась и отступила, а потом удирала следом за разбитыми осколками французской армии, мне удалось тогда обрести отдающее порохом, горькое, неприятное болеутоляющее средство от своей безнадежной тоски.

Под конец битвы мне довелось оказать некоторую помощь одному английскому джентльмену. На него несвоевременно напирала группа ругающихся усатых гренадеров Старой Гвардии, и он с радостью позволил мне отогнать их. Встреча эта оказалась немаловажной. На самом деле, веди я ту же жизнь, что и обыкновенные люди — то есть, живя достойной жизнью на той планете, где родился, до самой смерти — тогда данная встреча стала бы самым знаменательным событием моей жизни. За те дни, пока он выздоравливал, наша дружба окрепла, и по возвращении в Лондон я, по его настоянию, погостил у него. Заметьте, я не упоминаю его фамилии и делаю это по весьма веским причинам. Достаточно сказать, что благодаря его дружбе и влиянию мне удалось поместить свои небольшие денежные сбережения в хорошие руки, и я считаю, что мое нынешнее земное богатство ведет происхождение с поля Ватерлоо.

Но рассказывать вам я буду не о своих днях на Земле.

Испытывая потребность снова увидеть широкие горизонты и почувствовать под ногами кренящуюся палубу корабля, я отправился в плавание — в качестве пассажира — и медленно плыл в направлении Индии. Там я надеялся найти что-то такое, чего в общем-то толком не представлял, но нечто способное притупить мою постоянную не стихающую боль, делавшую всё творимое мной на Земле всего лишь бессмысленным и бесцельным прозябанием.

В тех злых шутках, которые сыграли со мной Звездные Владыки, мне тогда не виделось никакого смысла. У меня не было сколько-нибудь ясного представления о том, кто они такие или что они такое — да и плевать я тогда хотел на это, лишь бы они вернули меня на Креген, под Антаресом. Я видел ту великолепную хищную птицу с ало-золотистым оперением, более крупную, чем ястреб или орел — Гдойная, кружившего надо мной в решающие минуты. Также я видел белого голубя, который, поднявшись в небо, не обращал внимания на этого ало-золотого орлана. Тут действовали силы, которых я тогда не понимал и не хотел понимать — когда Звездные Владыки сражались за то, чего они нечеловеческим, неисповедимым для меня образом желали, с теми силами, которые там ни противостояли им, а Саванты — в конце концов, просто люди, всего лишь человеки — потрясенно взирали на происходящее и пытались передвигать фигурки судьбы в расчете на благо простых смертных.

И силы, двигавшие судьбу, сочли нужным переместить меня на Креген, под солнца Скорпиона, в первую же ночь, проведенную мной на берегу в Бомбее.

Жара, удушливая и сильная, вонь, мухи, какофония звуков — все это для меня ничего не значило. Я испытывал и куда худшее. И той ночью, теперь уже столь давней, звезды у меня над головой изливали на землю сияющий свет, который сгущался и сливался вокруг меня в опаляющую патину. Я достиг той степени отчаяния, при которой считал, что никогда уже больше мне не ступить на поля Крегена, никогда больше не смотреть на море или на город со стен моего дворца Стромбора в Зеникке, никогда больше не сжимать в объятиях Делию из Дельфонда.

Стоя на балконе, я смотрел на звезды, а ночной ветерок шелестел огромными причудливыми листьями, и кругом гудели миллионы насекомых. Отыскав, хотя и не без труда, знакомый огонек Антареса, надменно задранный кверху хвост созвездия Скорпиона, я с тоской уставился на него, больной тем внутренним упадком духа и с отвращением признавал, что мной и вправду овладело отчаяние.

В тисках мук и отчаяния я думал, что Индия, возможно, подарит скорпиона — как она породила того, что убил моего отца.

Ясно, что той давней ночью я был не в себе. Когда я поднял взгляд на звезды, на красный огонек Антареса, и знакомое голубое сияние разрослось, набухая и раздуваясь, в обведенный голубым силуэт гигантского скорпиона, во мне не осталось ни капли ликования, того душевного подъема, который наполнял меня в прошлый раз.

Я просто поднял руки и дал унести себя — куда бы там не желали Звездные Владыки, — радуясь лишь, что снова ступлю на землю Крегена, под Солнцами Скорпиона.

Даже не открывая глаз, я понял, что нахожусь на Крегене.

Зловонная жара знойной бомбейской ночи исчезла. Я почувствовал, как лоб мне овевает прохладный бриз. А также я почувствовал на груди странную царапающую щекотку. И медленно, почти лениво, открыл глаза.

Как наполовину ожидалось, я был нагим.

Но на груди у меня балансировал на своих коротеньких ножках большой, покрытый блестящим красноватым панцирем скорпион. И замахивался на меня своим хвостом.

Не в состоянии ничего с собой поделать, двигаясь с совершенно не управляемой сознанием силой, я одним прыжком вскочил на ноги и заорал благим матом. Выбитый со своей позиции скорпион отлетел прочь. Он упал среди выступающих из земли камней и, поднявшись, неизящно покачиваясь, на ноги, исчез в какой-то щели среди скальных выходов.

Я сделал глубокий вдох. Вспомнил скорпиона, убившего моего отца. Вспомнил призрачного скорпиона, составлявшего экипаж на борту лодки-листа в том первом путешествии вниз по священной реке Аф. И вспомнил также скорпиона, который появился, когда мои друзья заливались смехом, а я сидел с Делией, с моей Делией Синегорской, и красное сияние Зима заливало все палаты, а зеленоватый свет Генодраса только-только закрадывался в уголок окна, когда мы совершали боккерту для нашего обручения, как раз перед тем, как меня вышвырнули с Крегена. Я вспомнил эти случаи, полные страха и отчаяния, когда мне доводилось прежде увидеть скорпиона — и рассмеялся.

Да, я, Дрей Прескот, который и улыбался-то редко, рассмеялся!

Потому что знал — я снова на Крегене. Я определил это по ощущению легкости в теле, по запаху ветра, по смешанным лучам света, падающим вокруг меня в опалиновом блеске двух солнц Антареса.

И поэтому я рассмеялся.

Я почувствовал себя свободным, помолодевшим, живым, восхитительно живым, с кровью, поющей у меня в жилах, готовым ко всему, что мог предложить этот жестокий, прекрасный, злобный и любимый мир Крегена. С каким-то странным, восторженным любопытством я огляделся по сторонам.

То благословенное знакомое розовое сияние солнц заливало пейзаж, сообщая ему необыкновенную — и поистине неземную — красоту. В находящейся прямо передо мной роще гнущиеся на ветру деревья являли бело-розовые цветы миссалов. Под ногами у меня расстилалась трава, столь же зеленая и сочная, как и любая, когда-либо растущая на Земле. Вдали на горизонте, настолько далеком, что я сразу понял — стою я на изрядной возвышенности — блистающее небо четко рассекала линия моря. Я глубоко вдохнул всей грудью. Чувствовал я себя живее, чем в любое время с тех пор, как меня выдернули из моего стромборского дворца в Зеникке. Я снова оказался на Крегене. Я дома!

Я медленно прошел к границе травы вблизи слева от меня, под прямым углом к той далекой панораме моря. Шел я нагим. Если меня на этот раз доставили сюда Звездные Владыки или Саванты, эти бесстрастные, почти совершенные жители Афразои, Качельного Города, то иного я и не ожидал. По правде говоря, они, по-моему, понимали, насколько упадут в моих глазах, если им вздумается снабдить меня одеждой или оружием — мечом, шлемом, щитом или копьем. Меня доставили на эту планету Креген под Антаресом, как я считал, с какой-то целью, хотя пока напрочь не догадывался, что это может быть за цель. Но я в какой-то мере понимал пути тех сил, что перебросили меня через четыреста световых лет межзвездного пространства.

Трава у меня под ногами казалась мягкой и упругой, а ветер развевал мне волосы. У края обрыва я остановился, глядя на открывшееся моему взору зрелище, одновременно и невероятное и прекрасное по своей дерзновенной мощи. Но меня не волновало, столь прекрасным и сколь невероятным могло быть то зрелище. Главное, что я опять на Крегене. Определить, куда именно на поверхность планеты меня высадили я никак не мог, да меня это и не волновало. Я знал одно: с чем бы там бы там не довелось мне столкнуться в грядущие дни, я все равно найду дорогу обратно к Стромбору в Зеникке, в том гордом городе континента Сегестес, найду способ вернуться туда и снова сжать в объятиях мою Делию. Если же она покинула Стромбор, где, возможно, по-прежнему чувствовала себя иностранкой, и вернулась к себе домой в Синегорье Вэллии, к отцу, императору той объединенной островной империи, то я последую за ней и туда. Чтобы найти Делию Синегорскую я прошел бы из конца в конец весь этот мир, также как и свой родной.

Подо мной вытянулся скальный карниз, высеченный из обращенной к морю стороны утеса. А ниже вытянулся ещё один. Каждый из карнизов достигал примерно ста ярдов[18] в ширину. Они спускались, словно головокружительно дезориентирующая лестница, предназначенная для великана, все ниже и ниже, пока последний карниз не исчезал под спокойной поверхностью узенькой ленты воды. А с противоположной от меня стороны карнизы снова подымались из воды, все выше и выше, выше и дальше, подымаясь, пока я не посмотрел на противоположный край возвышенности, отделенный от меня пятью милями прозрачного воздуха. То тут, то там по каменным фасам тянулись лестницы поменьше. Я повернулся и посмотрел в противоположную сторону от воды. Перспективы уменьшались, пока не становились совсем крошечными и терялись вдали.

Предположение такое выглядело экстраординарным — и даже нелепым, — но, судя по упорядоченности, каменной облицовке и единообразному виду этих ровных ступеней, я решил, что этот Великий Канал создан человеком. Или, если и не целиком человеком, то человек, по крайней мере, приложил руку к формированию того, что первоначально было проливом, соединяющим вздымающий валы внешний океан с более спокойной гладью вод внутреннего моря.

Я не видел никаких признаков каких бы то ни было живых существ, но чувствовал, что высящаяся на самом верхнем уровне прямо напротив меня масса камня, величественное сооружение прямоугольной формы и видимое в прозрачном воздухе во всех подробностях, должно быть, каким-то жилищем. Подымавшаяся с его вершины струйка дыма, черная и выглядевшая издали тонкой, тянулась в небо и уносилась ветром.

Когда я в последний раз прибыл на Креген, то первое, что услышал это звенящий у меня в ушах крик Делии. На этот раз я тоже услышал крик, но сразу же понял, что этот голос принадлежит не ей.

Бросившись бегом к обрыву, со стороны которого дул бриз и доносился тихий рокот моря, казавшийся теперь в теплом воздухе негромким шепотом, я увидел, как из загораживавших обзор деревьев вырвалась какая-то фигура и, сделав несколько шагов вперед, рухнула ничком на траву.

Добравшись до упавшего, я увидел, что это не человек.

Это был чулик, один из зверолюдей, рожденных, подобно людям, двуруким и двуногим, с лицом, которое могло бы быть похожим на человеческое, если бы не два торчащих вверх трехдюймовых[19] кабаньих клыка. Ничем прочим чулики не походили на людей. Кожа гладкая, маслянисто-желтая. Глаза маленькие, черные и круглые, как смородины. Крепкий и сильный на вид, наемный воин с кольчужным наголовником, с которого свисал, открывшись, наустник, и в длинной кольчужной броне, доходивший до середины бедер. Никакого оружия я у него не увидел. О его крепости и силе свидетельствовал тот факт, что он вообще сумел закричать — при том, что его лицо превратилось в кровавую кашу — сплошь всмятку, разодранное, окровавленное.

Воцарилась тишина.

Я пока совершенно не представлял, какой из множества враждебных и жестоких хищников Крегена мог так изуродовать его лицо. Но почувствовал знакомое волнение в крови, пробегающей по жилам — и тогда по-настоящему понял, что и вправду вернулся на Креген, под солнцами Скорпиона.

Прежде мне доводилось видеть кольчугу на Крегене только один раз когда меня искушала принцесса Натема Кидонес. Во время наших свиданий в нише стоял облаченный в кольчугу великан, безмолвный и неподвижный, державший в руках рапиру такой чудесной работы и с таким отличным балансом, что я присвоил её в качестве трофея и воспользовался ею в том последнем победном бою в Стромборе. На Крегене полезно носить доспехи, какими бы они ни были. А талию чулика опоясывала белая ткань в зеленую полоску.

При виде этого материала в зеленую полоску я нахмурился.

Однако, как вы уже наверняка успели разобраться, я не слишком привередлив в отношении мелочей жизни, а потому содрал с чулика это подобие одежды — белую тряпку в зеленую полоску — и обмотал себя ею, как набедренной повязкой.

Оружие на Крегене бесконечно важнее одежды и даже доспехов. А у этого чулика не имелоссь никакого оружия. Это было в высшей степени странно. Осторожно, шагая легкой и пружинистой поступью, которая бесшумно несла меня по траве, я приблизился к утесу, выходящему к морю.

Ветер разбросал мои волосы. Я посмотрел по сторонам и вниз.

Далеко внизу, у подножия шершавых утесов, мягко плескалось море. Я едва различил изогнутую полоску пляжа с желтым песком, о который разбивались волны, рокот которых я едва слышал. Над водой кружило несколько чаек и ещё каких-то морских птиц; но вели они себя до странности тихо. Море блистало сияющей голубизной. Моря, омывающие берега континента Сегестес, были зеленые или серые, а иногда и синие, с присущей этой синеве холодностью и суровостью; а по этому морю волны гуляли вяло, плавно, и его голубизна бросалась в глаза. Такую голубую воду мне доводилось видеть в Средиземном море. Я окинул эту картину взглядом опытного моряка и особо взял на заметку судно, наполовину вытащенное на ту узкую изогнутую полоску желтого песка.

Это была галера. Ее таран, её тонкие изящные очертания и втянутые сейчас на борт вёсла — все это недвусмысленно свидетельствовало о её принадлежности к данному классу судов. Но она ничуть не походила на ту галеру, которая вышла мне навстречу поздравить с прибытием в Афразою, Качельный Город, после путешествия по священной реке Аф.

Я окинул взглядом край утеса, скрытый среди теснившихся на вершине кустов. Мне не удалось обнаружить никаких признаков оружия, которое мог выронить чулик.

Тогда я прошелся взглядом вдоль края утеса чуть дальше, ища тропу, по которой мог подняться этот наемник. И замер.

Там притаилась полускрытая кустами группа каких-то тварей. Кусты эти представляли собой заросли тернового плюща, заросли которых следует избегать всем, у кого нежная кожа. Твари расположились в гуще усыпанных колючками спутанных побегов вполне уютно, опустившись на все свои шесть лап. Их грубые серые шкуры свалялись от грязи, листьев и экскрементов, а головы все они повернули в сторону тропы, поднимающейся по фасу утеса.

Теперь я знал, что за тварь растерзала лицо чулику.

С виду они напоминали сегестянских горных обезьян, грундалов. Их рост достигал футов пяти,[20] когда они стояли выпрямившись. Их тонкие, словно паучьи лапы, конечности, благодаря природной ловкости, могли перебрасывать этих животных по скалам с непринужденностью, способной дать фору горным козам. Как-то раз я видел их среди отдаленных гор, составляющих южную границу Великих Равнин, когда охотился со своими кланнерами. Это были ещё те твари: злобные, трусливые, но смертельно опасные, когда охотятся стаями. Смотрели они все не в мою сторону, а на тропу, однако я знал, какой у них будет вид спереди. Невероятно большие рты, окруженные складками кожи, они казались круглыми, когда открывались, и были вооружены концентрическими рядами похожих на иглы зубов. Они очень напоминали тех целеустремленных хищных рыб, которых вытаскивают неводом из морских глубин — сплошная пасть и клыки.

В кустах затаилось от десятка до дюжины этих тварей.

В неподвижном воздухе раздались звуки. Торопливые шаги, стук камешков, трескотня людей, увлеченных оживленным беззаботным разговором. Прислушиваясь ушами воина — то немногое, чему я научился у кланнеров Фельшраунга — я не услышал тех звуков, которые хотел услышать. Никакого бряцания оружия.

Голоса теперь достаточно приблизились, чтобы я начал разбирать слова. Говорили на разновидности крегенского, настолько близкой к той, которую знал, что у меня сложилось убеждение, будто Сегестес не мог находиться слишком далеко оттуда, где я сейчас оказался.

— Надеюсь, ты знаешь, чего ожидать, — пропыхтел беспечный и нетерпеливый юношеский голос, — когда я догоню тебя, Валима?

— Догонишь? — в голосе девушки звенел задор и смех, она казалась возбужденной, беззаботной, в высшей степени наслаждающейся собой и всем, что происходило в данное мгновение. — Да тебе, Гахан Ганниус, не догнать и толстого жирного купца, погруженного в молитвы!

— Еще миг — и молить будешь ты!

Теперь я увидел их, когда они, смеясь и тяжело дыша, усиленно поднимались по склону. Их слова, как и явное раздражение молодого человека, объяснялись просто. Он гнался за девушкой вверх по тропе, взбиравшейся зигзагами по фасу утеса, а девица, этакая смеющаяся фея, вприпрыжку бежала впереди. Она несла над головой скрученный узел с одеждой. Из узла над её ушами свисали петли с жемчугом, кожаный пояс, уголок бело-зеленой ткани, золотая пряжка. И она, и юноша бежали нагими; девушка, несмотря на свой груз, могла сохранять между ними любую дистанцию, какую желала. Она с веселым смехом скакала впереди, и смех этот казался мне чересчур легкомысленным для обнаженной молодой девушки, бегущей по фасу утеса, где притаилась дюжина грундалов.

Их охранник-чулик лежал с растерзанным лицом.

Я поднял с земли камень. Он лежал около края, большой, шершавый, удовлетворительно оттягивающий мне руку.

Человек, безоружный в мире хищников, должен везде находить предметы, пригодные для самозащиты. У него заложено в природе — не дать запросто умертвить себя. Я доказал это, причем многократно.

Я встал.

— Хай! — крикнул я. И повторил: — Хай!

И бросил камень. Не задержавшись, чтобы посмотреть, куда он летит, я сразу нагнулся снова, выхватил из покрошившегося обнажения скальной породы ещё один и швырнул его. Первый камень в это время уже треснул ближайшего грундала по голове. Когда в полет отправился третий камень, я заметил, как второй по касательной задел следующего грундала, чиркнув его по круглому, заполненному зубами зеву, столь похожему на пасть глубоководной рыбы.

— Берегись! — я набрал побольше воздуху в грудь и проорал: — Грундалы!

Я бросил шесть камней, шесть твердых шершавых снарядов из рассыпавшейся скальной породы, прежде чем грундалы двинулись на меня всей оравой.

Они не походили с виду на сегестянских горных обезьян, каких я знал прежде. Все они бежали на нижней паре конечностей, скрежеща по камням когтями, а верхние вытянув вперед, пытаясь схватить меня и затащить мое лицо в орбиту оскаленных зубов где его можно будет откусить. Но, к моему удивлению, в средних конечностях каждый сжимал крепкую суковатую палку, дубину длиной фута в три.[21].

Понимали они это или нет, но за дубины им браться не стоило.

Когти, дубины и острые как иглы зубы бороздили воздух, готовые поймать меня. Я отпрыгнул в сторону, схватился за ближайшую занесенную дубину, повернулся, крутанул, нагнулся — и дубина стала моей.

Грундал заверещал и прыгнул на меня сбоку, а я, в свою очередь, подпрыгнул и ударил его пяткой сбоку по голове, чувствуя сквозь эти складки кожи давление игольчатых клыков. А дубина проломила череп грундалу, оказавшемуся передо мной.

— Сзади! — завопил непонятно откуда чей-то голос.

Я нагнулся и сделал кувырок, и ринувшийся вперед грундал перелетел через меня, а дубина помогла ему продолжить полет. Прикончить я его не смог, так как напирали двое следующих; я разделался с каждым по отдельности следующим образом: первого схватил за дубину и дернул вперед, а второй получил по плечам и тоже, спотыкаясь полетел вперед. Я же плавным движением, одновременно и изящным и очень неприятным для них по своим последствиям, ушел с точки столкновения. Они врезались друг в друга и с воплями рухнули наземь.

Я нанес два быстрых удара по их черепам и уже поворачивался к следующему, когда какой-то чулик с необыкновенно потной от бега, блестящей кожей с размаху обрушил меч на голову грундалу и расколол её до самых плеч.

Остальные с воплями развернулись, на ходу бросая дубинки, и запрыгали на четырех нижних конечностях, исполняя какой-то танец ярости и досады, возвращения к своим почти диким предкам.

Их осталось немного.

На сцене появился ещё один чулик, и двое этих полулюдей атаковали грундалов. Горные обезьяны, вызывающе фыркая, отступили, а затем сиганули с края обрыва, совершая фантастические прыжки вниз по фасу утеса, исчезая в каких-то трещинах, расщелинах и окутанных тенями норах.

В качестве приветствия типа «Добро пожаловать на Креген», решил я, глядя на торопливо одевающихся девушку и парня, на потных чуликов и на мертвых грундалов, это будет ничуть не хуже вечеринки по поводу моего приезда. Юноша, как только оделся, принялся честить командира охранников-чуликов. Я не обращал не них особого внимания, предоставляя хорошо знакомым, ненавистным интонациям грубой властности влетать в одно мое ухо и вылетать из другого. По правде говоря, этим чуликам действительно следовало бы получше выполнять свою работу. Их считают одними из лучших охранников среди полулюдей, в силу чего они требуют за свою службу повышенное вознаграждение. Тот погибший за деревьями никак не мог послужить им рекламой.

А вот смотреть на ту девушку не в пример приятнее. У неё были очень темные, но не совсем черные, волосы и приятное открытое лицо с темными глазами. Подбородок же у неё чуть полноватый, как и вся фигура, которую я видел независимо от своего желания. Однако эта полнота проистекала, скорее всего, просто от молодости. Через несколько лет она станет стройнее. А вот юноша и так выглядел стройным. В движениях этого темноволосого и темноглазого парня проглядывала сила; но на лице у него было определенное выражение, отпечаток характера, тень, холодок которой я почувствовал на себе. В то время я особо не размышлял о нем, об этом Гахане Ганниусе, поскольку только что прибыл на Креген и нуждался в информации.

Сейчас он отдавал приказы — резко, зло; ужас того, что могло с ними случиться, все ещё был свеж в его памяти. А девушка, Валима, посматривала на меня. Я по-прежнему стоял там же, сжимая в руке дубинку. После того быстрого предупреждающего крика — о том, что грундал атакует меня сзади со мной никто не заговаривал.

— Мы не можем здесь отдыхать, это уж наверняка, — очень раздраженно, почти угрюмо проговорил Гахан Ганниус. — Полагаю, нам лучше вернуться на берег.

— Как прикажешь, Гахан.

— Именно так я и приказываю! Есть какие-то сомнения?

Чулики — а теперь, пыхтя, подоспели ещё несколько наемников — стояли с бесстрастным видом, не вмешиваясь в разговор. В конце концов, они наемные солдаты, их дело — избегать любого рода запретов со стороны этих молодых людей, их господина и госпожи. И они по-прежнему не обращали на меня ни малейшего внимания.

Молодой человек крикнул команду слугам, которые с трудом поднимались к нам, нагруженные продуктами, винами, столиками и скатертями, тентами и коврами. Теперь они снова повернули обратно к берегу — эти мужчины и женщины, одетые в короткие серые одежды с широкой зеленой каймой. Взвалив на плечи содержимое капитанской каюты корабля, они тащились вверх по утесу, а теперь потащатся вниз по прихоти этих неразумных молодых людей, которым опрометчиво взбрело в голову устроить здесь пикник.

Когда они все снова подались вниз, я опять остался один.

Я стоял на вершине утеса, покинутый, и дивился происходящему. Дивился тому, что ничего не сделал для исправления дурных манер этой парочки.

ГЛАВА ВТОРАЯ. Тодалфемы Ахрама.

С вершины противоположной стороны канала я смог посмотреть и как следует разглядеть то строение, высящееся в полумиле от меня. Добрался я сюда простым и целесообразным способом — спустившись по мириадам высеченных на гигантских скальных карнизах лестниц, переплыв пролив примерно в полмили шириной, а потом снова поднявшись на утес. Два солнца теперь стояли низко в небе, и их свет, по-прежнему смешанный, постепенно мерк и становился все более чисто-зеленым: зеленое солнце, которое зовется Генодрас, немного задержалось после того, как за горизонтом исчезло большое красное солнце Зим.

А потом появятся звезды, и я, возможно, получу лучшее представление о том, в какую именно точку на Крегене под Антаресом меня занесло.

Строение смахивало на прочно построенный замок или гостиницу с замурованными окнами; крышу усеивали многочисленные башенки, которые, я был в этом уверен, служили чем-то большим, нежели простым завершением залов за стенами с куртинами. Виднелись купола, похожие на минареты, шпили и фронтоны высоких зданий. На серые стены строения падали опалиновые тени. Я гадал, было ли это здание построено одновременно со спрямлением пролива и облицовкой его камнем, или же его строили, как в средневековом Риме, растаскивая древние постройки, чтобы добыть стройматериалы для новых.

В сгущающемся зеленом свете я медленно подошел к строению.

С тела чулика я снял кольчужный наголовник, длинную кольчугу и кожаную сбрую. Эти юноша и девушка, Гахан Ганниус и Валима, очевидно, не потрудились поинтересоваться судьбой своего охранника, а его товарищам приходилось помалкивать. Мне уже доводилось встречаться с чуликами. Я знал, что у них в обычае перенимать обмундирование, личное снаряжение и оружие тех, к кому они нанимаются. В Зеникке, где я какое-то время был бойцом-брави, чулики разгуливали с рапирами и кинжалами; здесь же они ходили с оружием, подходящим для воинов в кольчугах.

Большой меч, который я, наконец, обнаружил в ходе поисков, был воткнут в землю за отдельно растущим скоплением кустов тернового плюща. Должно быть, он вылетел из руки убитого чулика, несколько раз перевернувшись в воздухе. Я подобрал оружие и осмотрел его. Тщательно изучив вооружение, можно многое узнать о создавшем его народе.

Первым объектом моего внимательного изучения стало острие. Это действительно было острие, но его клиновидные грани, хотя и довольно острые, не могли принадлежать колющему оружию. Значит, острие здесь все-таки знали, но, как подтверждал вид одетых в кольчужную броню чуликов, к нему не благоволили. Существует хорошо известное заблуждение, будто бы в средневековой Европе не знали ни острия, ни выпада; правда же заключается попросту в том, что выпад — не самый действенный способ разделаться с облаченным в кольчугу противником. И потому этот большой меч — я повертел его в руках: прямой, дешевой выделки, хорошо заточенный, чего я и ожидал от наемника-чулика, с простой железной гардой-крестовиной и рубчатой деревянной рукоятью. На плоскости клинка, пониже гарды, красовалась вытравленная монограмма, состоящая, как я понял, из крегенских букв ГГН. Никакого имени мастера не стояло.

Так. Дешевое оружие массового производства, чуточку неуклюже сбалансированное и не вполне удобное в замахе. Сгодится, пока не подвернется лучшее.

Теперь я стоял перед тем странным строением с его многочисленными сводчатыми крышами и куполами, с его прямоугольными стенами, стоял в меркнущем свете Генодраса, зеленого солнца Крегена.

Они вышли ко мне. Я был готов. Если они вышли приветствовать меня что ж, прекрасно. А если они вышли убить меня или взять в плен, то я буду размахивать этим новым мечом, пока мне не удастся скрыться в тени.

— Лахал! — поздоровались они универсальным приветствием Крегена. Лахал.

— Лахал, — ответил я.

Я стоял, дожидаясь, когда они приблизятся. Они держали факелы, и при вечернем бризе, который усилится с заходом солнц, пламя факелов развевалось, словно ало-золотые волосы. Я увидел желтые балахоны, сандалии, бритые головы, откинутые капюшоны. Посмотрев на талии этих людей, я увидел, что вокруг них обмотаны вервия с болтающимися при ходьбе кистями.

Эти вервия и кисти были голубыми.

Я выпустил задержанное дыхание.

У меня на миг возникла надежда, что вервия и кисти окажутся алыми.

— Лахал, чужеземец. Если ты ищешь, где отдохнуть нынешней ночью, то проходи скорее, ибо ночь наступает быстро.

Говоря это, обратившийся ко мне поднял факел. Голос у него казался каким-то странным — высокий и пронзительный, почти женский. Я увидел его лицо. Такое гладкое, безбородое и все же старческое, с морщинистой кожей вокруг глаз и складками около рта. Он улыбался. Вот, — подумал я тогда — и оказался прав. — Человек, который думает, что ему не нужно ничего страшиться.

Мы последовали обратно к строению и вошли через сводчатый проход, который сразу же закрыли окованной бронзой ленковой дверью. Древесину эту я узнал по цвету, пепельному с мелкозернистой структурой; полагаю, дерево ленк и ленковая древесина — это крегенский эквивалент земного дуба. Если там, снаружи, бродили грундалы, чьи пасти были готовы отгрызть нам лица, то, закрыв эту окованную бронзой дверь, мы могли чувствовать себя куда уютнее.

Когда меня провели в небольшую палату, где предложили подогретую воду для умывания и смену одежды — балахон наподобие тех желтых ряс, какие носили здешние обитатели — а потом пригласили присоединиться к остальным за ужином в трапезной, я счел, что все здесь хорошо организовано и спокойно. Все шло так, будто управлялось по давно заведенному распорядку, утвердившемуся настолько прочно, что никакая сила не могла его ниспровергнуть. В душу мне начало закрадываться ощущение удовольствия — вне всяких сомнений, именно удовольствия. Может быть, это и не Афразоя, Город Савантов, но здешние обитатели кое-что понимают в искусстве заставлять все казаться важным и частью ритуала жизни, который будет длиться вечно.

Еда оказалась хорошей. Простая еда, такой я и ожидал; рыба, немного мяса, которое, как я подозревал, было по-новому приготовленной вусковиной, фрукты, включая непременные благотворные палины. Все это подавалось с прекрасным легким вином прозрачно-желтого цвета и, как я понял, с низким содержанием алкоголя.

Все собравшиеся в трапезной были одеты одинаково, и все говорили такими же пронзительными голосами. Их там собралось около сотни человек. Те, кто подносил еду, одевались точно также; закончив подавать на стол, они присоединялись к нам, садясь за длинные стурмовые столы. Множество фонарей заливало эту сцену золотистым светом. Где-то на середине трапезы один из присутствующих, довольно молодой человек, поднялся на своего рода трибуну, её едва ли можно было назвать кафедрой, и принялся читать поэму. Это было длинное сочинение о корабле, который заплыл в водоворот и угодил на одну из семи лун Крегена. Я не часто улыбаюсь и ещё реже смеюсь. Слушая этот вздор, я не смеялся и не улыбался, но эта история меня заинтересовала.

Я не думал, что нахожусь в каком-то крегенском эквиваленте монастыря. Такие, как я знал, существовали; так, в Зеникке действовал орден лиловых монахов. Однако что-то в этих людях, возможно, отсутствие в их поведении суетливости и церемонности, убедило меня, что их жизнь посвящена чему-то иному, нежели дисциплины обители.

Как мне представляется, вы, слушающие мой рассказ, проигрывая записи, сделанные мной в этом охваченном голодом районе Африки, догадываетесь, о чем я подумал. Уж не здесь ли кроется причина, по которой меня снова переправили на Креген? И кто меня переправил — Звездные Владыки или Саванты? И что особенно мучительно, я не увидел ни орлана с алым оперением, ни белого голубя, способных дать хоть какой-то намек.

Когда я допил вино, один из присутствующих обратился напрямую ко мне. Выглядел он старше других, хотя среди них было много пожилых, равно как и людей среднего возраста. Складки и морщины на его лице противоречили гладкости кожи на остальном теле.

— Теперь тебе следует отдохнуть, чужеземец, ибо ты явно проделал немалый путь и устал.

Знал бы он, насколько далекий путь я проделал на самом деле!

Я кивнул и встал.

— Мне хотелось бы поблагодарить вас за гостеприимство… — начал было я.

— Поговорим утром, чужеземец, — остановил он меня, подняв руку.

Я был вполне готов принять это предложение отправиться на боковую, так как и вправду устал. Постель оказалась достаточно жесткой для удобного сна, и я уснул. Если мне что-то и снилось, то я все равно больше не помню, какие призраки заполняли мою голову. Утром, после отличного завтрака, я отправился прогуляться вдоль зубчатых стен с тем стариком, носившим имя Ахрам. Строение это, как уведомил он меня, также называлось Ахрам.

— Когда я умру, что может произойти лет через пятьдесят или около того, в Ахраме появится новый Ахрам.

Я понимающе кивнул.

Глядя поверх высокого парапета, я видел тянущиеся со всех сторон, кроме тех, где нас окружал Великий канал и приморские утесы, широкие поля, фруктовые сады, пахотные земли, тщательно ухоженные сельскохозяйственные владения. На полях трудились люди, казавшиеся с такой дали муравьями. Интересно, кто они, гадал я, рабы или свободные?

Я задал свои обычные вопросы.

Нет, он никогда не слыхивал об Афразое, Городе Савантов. Я подавил вздох разочарования.

— Мне однажды довелось видеть трех человек, — сказал я, — одетых также, как и вы, но они опоясывались алыми вервиями с алыми же кистями.

Ахрам покачал головой.

— Такое возможно. Я знаю об опоясанными розовыми вервиями тодалфемах Лаха. Мы же — опоясанные голубыми вервиями тодалфемы Турисмонда. Но об опоясанных алыми вервиями я, мой друг, увы, ничего не знаю.

Турисмонд. Я на континенте Турисмонд. Тогда наверняка Сегестес не так уж далеко?

— А Сегестес? — спросил я. — Город Зеникка?

Он внимательно посмотрел на меня.

— А разве ты сам не расспросил об Афразое тех опоясанных алым тодалфемов?

— Те трое были мертвы. Они погибли.

— Понятно.

Мы ещё немного погуляли в лучах чудесного опалинового света. А затем он сказал:

— Я, конечно, слышал о континенте Сегестес, Зеникка же, как мне дали понять, не самый любимый порт для мореходов внешнего океана.

Я заставил себя спокойно шагать рядом с ним, когда мы прогуливались вдоль зубчатых стен в утренних лучах двух солнц.

— А Вэллия?

Он быстро кивнул.

— Вэллия нам хорошо известна. Ибо её корабли, плавающие по всему свету, привозят нам из дальних стран много удивительного и чудесного.

Я, можно считать, уже снова с моей Делией Синегорской. На какой-то момент я ощутил обморочную слабость. А как же тогда насчет намерений Звездных Владык — если меня и вправду перебросили сюда Звездные Владыки, Эверойнай?

Ахрам продолжал говорить, и я из вежливости, которую столь серьезно вдалбливали мне в голову родители, заставил себя слушать. Говорил он о приливе, который ожидался ими сегодня вечером. Слушая его, я понял, что именно здесь происходило и какую именно службу несли тодалфемы. Коротко говоря, они рассчитывали приливы на Крегене, вели летописи и считались со всеми старыми знакомыми моряцкими приметами, какие я усвоил ещё на Земле. Я подивился тому, сколь сложные вычисления им пришлось бы проделать. Ведь на Крегене, помимо двух солнц, красного и зеленого, есть ещё и семь лун, большая из которых вдвое крупнее земной луны. Я знал, что при таком множестве небесных тел приливы должны в большой степени аннулироваться. Самая множественность действующих сил не умножает и не увеличивает приливы, а уменьшает и снижает. За исключением тех случаев, когда небесные тела выстраиваются в ряд, когда они распределяются равномерно: вот тогда квадратурные, или сигизийные, приливы должны достигать дивной величины. Во время пребывания в Зеникке я видел защитные сооружения для противостояния приливам, а также то, что фундаменты домов вдоль каналов строились куда как выше среднего уровня воды. Когда приливы накатывали на Зеникку, опустошая её, могла произойти трагедия, и поэтому дамбы, защитные сооружения и затворы всегда содержались в исправности. Забота об этом возлагалась на Собрание.

Ахрам рассказал мне, что у океанского конца Великого Канала, соединявшего внутреннее море с внешним океаном, стояла огромная дамба. В дамбе этой имелись кессоны, и она перекрывала путь воде с обеих сторон. Построили её, по словам Ахрама, люди восхода — он сказал именно «восхода», буквально — «восходящего солнца», а не «восходящих солнц» — в отдаленном прошлом. Тогда же они одели камнем и выпрямили сам пролив — именно с целью контролировать притоки и стоки из внутреннего моря.

— Мы здесь на внутреннем море — народ, обращенный лицом к этому морю, — сказал он. — Нам известно, что снаружи, в штормовом внешнем океане есть другие континенты и острова. Иногда корабли проплывают через регулируемые пропускные шлюзы в Дамбе Давних Дней. Вэллия, Влоклеф, откуда поступает густое руно кудрявых поншо, Лах, откуда привозят сказочные, превосходно ограненные самоцветы и невероятно изящные стеклянные изделия об этих местах мы знаем, так как они с нами торгуют. И Доненгил также, в Южном Турисмонде. Других нам известно мало; в остальном же мы остаемся добровольно заточенными в нашем внутреннем море.

Позже мне позволили посетить обсерватории и посмотреть на тодалфемов за работой. Многое из того, что они делали с эфемеридами[22] и наблюдениями за небом, показалось мне знакомым, но многое выглядело странным и находилось выше уровня моего понимания, поскольку они применяли нечто, казавшееся мне чуть ли не логикой иного рода. Работе своей они посвящали себя в той же мере, что и монахи — своей. Но при этом они смеялись и вели себя свободно и непринужденно.

Они проявили определенное уважение к моему пониманию движения небесных тел и предсказуемого движения водных масс — приливов, течений, а также ветров и всех связанных с этими явлениями опасностями.

Внутреннее море практически не знало приливов и отливов. Этому, конечно, не приходилось удивляться (в Средиземном море приливы никогда не превосходят двух футов), и эти посвятившие себя своему делу люди всю жизнь проводили за исчислением таблиц приливов так, чтобы иметь возможность предупредить смотрителей у шлюзовых ворот плотины, веля им быть готовыми к той минуте, когда внешний океан забурлит, заволнуется и заревет со всей своей мощью. Как я понял, никакого другого судоходного выхода из внутреннего моря не существовало.

— Почему вы живете здесь, на внутреннем конце Великого Канала? — спросил я.

Ахрам неопределенно улыбнулся и повел рукой в жесте, охватывающем плодородную почву, фруктовые сады, морскую гладь.

— Мы — народ, обращенный лицом к своему морю. Нам любо Око Мира.

Когда Ахрам поминал ту плотину, которую он называл Дамбой Давних Дней, я понимал, сколь много она значила. Если бы внешний океан поднялся в настоящий большой прилив и прорвался сквозь узкое горло Великого Канала, то прошелся бы по внутреннему морю, словно гигантская метла.

И та огромная Дамба Давних Дней была построена в давно минувшие времена ныне рассеянным и забытым народом, людьми известными только по каменным монументам, которые они построили и которые опрокинуло время все, кроме Великого Канала и Дамбы Давних Дней.

Тут я увидел на полях какое-то волнение. Народ бежал. Доносились еле слышные крики. Ахрам посмотрел, и на его суровом морщинистом лице застыло выражение муки и бессильного гнева.

— Снова набег, — прошептал он.

Теперь я разглядел скачущих на каких-то зверях всадников в кольчугах, которые хватали убегающих крестьян. Я увидел, как один мужчина споткнулся и упал, накрытый большой сетью. Девушек втаскивали на седельные луки. А вопящих детей, даже совсем карапузов, ловили и швыряли в седельные мешки.

Найденный мной в кустах тернового плюща большой меч находился внизу, в отведенной мне комнате. Я кинулся туда вдоль парапета. Когда я добрался до массивной ленковой двери, её как раз закрывали. В неё ввалилась толпа перепуганного народа, последние как раз протискивались через прорезанную в главных дверях маленькую потерну. Я поднял меч.

— Выпустите меня, — велел я людям, которые запирали дверь на засовы.

Одеждой мне служил материал в зеленую полоску, взятый мной у убитого чулика. Надеть длинную кольчужную броню или кольчужный наголовник я не мог, плечи у меня пошире, чем у большинства.[23] Меч я держал так, чтобы люди у дверей увидели его.

— Не выходи, — принялись уговаривать они меня. — Тебя убьют или захватят в плен…

— Откройте дверь.

При этом присутствовал и Ахрам. Он положил мне руку на предплечье.

— Мы не спрашиваем у гостей, ни как их зовут, ни за кого они, друг мой, — сказал он, поднимая голову так, чтобы смотреть мне в лицо, так как рост у меня выше среднего. — Если они твои враги, то можешь беспрепятственно выйти и погибнуть за свои убеждения. Но, как я понимаю, ты чужестранец и не знаешь наших обычаев…

— Я всегда узнаю ловлю рабов, когда увижу.

— Они уже умчались, — вздохнул он. — Они налетают, когда мы их не ждем, не на рассвете и не на закате, и хватают наших людей. Мы, тодалфемы, неприкосновенны по сути своей, по закону и взаимному соглашению — потому как, если нас убьют, то кто будет предупреждать о наступлении большого прилива? Но наши люди, наши верные люди, которые заботятся о нас, не являются неприкосновенными.

— Кто они? — спросил я. — Кто эти людоловы?

Ахрам обвел взглядом толпу испуганных крестьян в простых одеждах, некоторые все ещё держали в руках вилы. Рядом с некоторыми стояли дети, цеплявшиеся за материнские юбки, а кое у кого на лицах виднелась кровь.

— Кто? — спросил Ахрам.

Ответил мужчина, полный человек с шатенистой бородой до пояса и покрытым морщинами крестьянским лицом. Он заговорил на наречии, понять которое мне удавалось с большим трудом. Это был не крегенский, универсальная латынь Крегена, и не язык Сегестеса, на котором говорили мои кланнеры Фельшраунга и Лонгуэльма, а также Дома, свободные люди и рабы Зеникки.

— Последователи Гродно, — перевел для меня Ахрам. Он выглядел уставшим, как цивилизованный человек, который видит вещи, с которыми цивилизации полагалось бы покончить. А потом быстро добавил, увидев, как я открываю рот, готовясь спросить: — Гродно, божество зеленого солнца, прямая противоположность Зару, божеству красного солнца. Они, как видно всем людям, сошлись в смертельной схватке.

Я кивнул, вспомнив, как люди говорили, что небесные цвета всегда противостоят друг другу.

— А из какого города эти люди — эти людоловы, последователи Гродно?

— Гродно царит на всей северной стороне внутреннего моря, а Зар — на южной. Городов у них много, и они широко разбросаны, все они вольные и независимые. Не знаю, из какого именно города наехали эти налетчики.

Я снова поднял меч.

— Я отправлюсь к этим городам поклонников Гродно, так как считаю…

Больше я ничего не успел сказать.

Внезапно я увидел, как планирует высоко в воздухе и снижается, описывая широкие охотничьи круги, большая хищная птица с великолепным алым оперением — орлан с золотыми перьями, окружающими его шею и вытянутыми в общей угрозе черными лапами и когтями. Я знал эту птицу, Гдойная, посланника или шпиона Звездных Владык. Увидев его, я почувствовал, как меня охватывает та знакомая вялость, почувствовал, как колени у меня подгибаются, рука с мечом бессильно падает, и все ощущения идут кругом и разбиваются вдребезги от шока диссоциации.

— Нет! — сумел выкрикнуть я. — Нет! Я не вернусь на Землю! Меня не… Я останусь на Крегене… Я не вернусь!

Но голубой туман окутал меня, и я начал падать…

ГЛАВА ТРЕТЬЯ. В Оке Мира.

Север или юг… Гродно или Зар… зеленое или красное… Генодрас или Зим… Где-то шла война. Тогда я не понимал и даже теперь, должно быть, в силу природы вещей не улавливаю всего, что произошло в тот миг, когда я впал в оцепенение во дворе меж высоких строений Ахрама, окруженный перепуганной толпой крестьян перед крепко запетой на бронзовые запоры и засовы массивной ленковой дверью. Я осознавал ревущую у меня в голове огромную пустоту. Это смутило меня, так как при предыдущих переправах с Крегена на Землю или с Земли на Креген все заканчивалось через пару-тройку ударов сердца.

Мне казалось, будто я отделился от самого себя. Я находился там, в том дворе, где надо мной склонился с добрым озабоченным лицом Ахрам. И я же смотрел на эту сцену с изрядной высоты, и она крутилась, словно водоворот тот водоворот, в который я попал на своей лодке-листе, плывя вниз по течению реки Аф. И содрогнулся при мысли, что я, возможно, вижу эту сцену с точки зрения Гдойная, ало-золотого крылатого хищника.

Глядя так вот, одновременно вверх и вниз, я увидел белого голубя, плавно рассекающего воздух в горизонтальном полете.

Мне тогда подумалось, что я все понял.

Мне подумалось, что Звездные Владыки, которые, как мне представлялось, в данном случае как раз и доставили меня сюда, не хотели, чтобы я отправился к городам последователей Гродно на северном берегу, к городам зеленого солнца на северном берегу; но, возможно, Саванты, посланцем и наблюдателем которых был этот белый голубь, предпочли, чтобы я именно туда и двинулся.

И потому я завис в этой неопределенности, своего рода между небом и землей.

С резким криком алая птица устремилась к белому голубю.

Это был первый случай, когда я увидел, как одна из птиц обратила какое-то внимание на другую.

С обманчиво плавным взмахом крыльев, белый голубь переместился и, набрав высоту, проскользнул мимо хищной птицы.

Обе птицы развернулись и поднялись ввысь.

Я последовал за ними в опалиновое сияние неба, где два солнца изливали свой смешанный свет, соединявшийся в золотисто-розовый ореол, края которого сияли, искрясь, зеленым оттенком. А затем они исчезли из виду, и я опустился обратно и, открыв глаза, увидел перед собой пыль на дворе, где я лежал ничком.

У моего носа зашаркали сандалии. В ушах зазвучало хриплое дыхание, и чьи-то руки протянулись ко мне и подняли меня. По моим предположениям, на земле я не пролежал и полминуты. Дружелюбные и озабоченные крестьяне пытались меня нести. Я освободился от чьей-то руки и отмахнулся от нее, а затем, все ещё нетвердо держась на ногах, поднялся. Улыбаюсь я нечасто, но тогда я не без удовольствия смотрел на двор Ахрама, на крестьян, на массивную ленковую дверь и на самого Ахрама, который таращился на меня, словно я воистину восстал из мертвых.

Об остальном моем пребывании в Ахраме, астрономической обсерватории тодалфемов, рассказывать, в общем-то, почти нечего.

Я усвоил то, что мне требовалось, из местного языка, причем изучал его с таким ярым рвением, граничащим с одержимостью, которое привело в замешательство моего учителя — тодалфема с мягким лицом и скорбным взглядом. Его голос, такой же пронзительный, как и у других, и лицо, такое же гладкое, как лица более молодых членов братии, выбивали меня из колеи. Но учился я быстро.

Также я усвоил, что если желаю пересечь широкий внешний океан и добраться до Вэллии, то мне понадобится сесть на корабль, выходящий из какого-либо порта внутреннего моря. Немногие корабли рисковали миновать Дамбу Давних Дней, и мне будет полезнее скорее отправиться в какой-нибудь город, чем праздно дожидаться здесь корабля из внешнего мира, проходящего мимо по пути домой.

И, наконец, Ахрам учтиво заговорил со мной, указав на мое знание моря, приливов и вычислений, над которыми мы с ним дружно корпели. Навигация всегда давалась мне легко, и к этому времени я настолько хорошо зафиксировал в голове географические очертания внутреннего моря, насколько смог обучить меня Ахрам с помощью карт и глобусов, которые он держал в своем личном кабинете. Я также смог дать ему несколько мудрых советов по части высшей математики, благодаря чему он также стал лучше владеть исчислением.

Сделанное им предложение было очевидным, учитывая контекст наших отношений.

Он теперь знал мое имя — Дрей Прескот — и употреблял его с некоторой симпатией. Из-за моей несколько глупой и тщеславной попытки ринуться за ворота и разделаться с налетчиками в одиночку, мечом, он, как я понял, считал себя связанным со мной долгом благодарности. Я не признаю никакой особой приверженности любому из наборов кодексов; кодексы, в общем-то, существуют для слабаков, которые полагаются на ритуал и шаблон, но допускаю, что они бывают полезны в подходящее время в подходящем месте; а здесь не наличествовало ни того, ни другого. Окажись я тогда за воротами, то просто погиб бы или угодил в плен и, вполне вероятно, только ещё больше разозлил облаченных в кольчуги поклонников Гродно.

— В душе ты один из нас, Дрей, — сказал тогда Ахрам. — Твои познания в нашей науке и так уже намного глубже обычных для человека твоих лет. Присоединяйся к нам! Присоединяйся к нам, Дрей Прескот, стань тодалфемом. Тебе понравится здешняя жизнь.

В иное время, в ином краю у меня, возможно, и возникло бы такое искушение.

Но — существовала Делия на-Дельфонд.

Существовали ещё и Звездные Владыки; существовали также и Саванты; но, самое главное — была Делия Синегорская, моя Делия.

— Благодарю за любезное предложение, Ахрам. Но это невозможно. У меня иная судьба…

— Если это потому, что все мы кастраты, и тебе тоже придется подвергнуться этой операции, то, могу тебя заверить, это маловажно по сравнению со знаниями, приобретенными…

— Дело не в этом, Ахрам, — покачал я головой.

Он отвернулся.

— Трудное это дело — найти подходящих молодых людей. Но если не станет больше тодалфемов, то кто же тогда будет предупреждать рыбаков, мореплавателей на их величавых кораблях, жителей прибрежных городов? Ибо внутреннее море — спокойное море. Морская гладь здесь ровная, мирная. Когда надвигается шторм, человек видит, как собираются тучи, чувствует перемену ветра и, приготовившись к бризу, говорит себе: «Скоро шторм», а потому ищет убежища в гавани. Но — кто может предупредить его, когда накатывают приливы, способные все разбить в щепы, сокрушить и уничтожить, если на Дамбе Давних Дней не закроют шлюзовые ворота?

— Тоделфемы не исчезнут, Ахрам. Всегда найдутся юноши, готовые принять этот вызов. Не дрейфь.

Когда настало время уходить, я пообещал тодалфемам остановиться по пути к Внешнему океану и сказать им «лахал». Также я пообещал себе осмотреть эту чудесную Дамбу Давних Дней, её ворота и шлюзы, так как, судя по Великому Каналу, она должна быть инженерными сооружением колоссальных масштабов.

Тодалфемы подарили мне приличную тунику из белой ткани и сумку, в которую положили любовно завернутый в листья запас батонов хлеба, немного сушеного мяса и фрукты. За спину я повесил обильно усыпанную палинами ветку. После чего, обмотав вокруг пояса скатанную кольчужную рубашку и наголовник и с мечом, висящим на паре ремней у меня на боку, в сандалиях на ногах, я тронулся в путь.

Они вышли проводить меня всей толпой.

— Рембери! — попрощались они. — Рембери, Дрей Прескот!

— Рембери! — крикнул я в ответ.

Я знал, что если попытаюсь сейчас выбрать какой-то другой курс, меня тут же вышвырнут обратно на Землю. Хотя мне очень хотелось устремиться на всех парусах к Делии, хотя я до безумия жаждал снова заключить её в объятья — я не смел сделать ни одного явного шага в её направлении.

Я угодил в капкан каких-то планов Звездных Владык или Савантов — хотя подозревал, что эти спокойные, серьезные люди желали мне добра, хотя они и выставили меня из рая. И был уверен: стоит мне попытаться подняться на борт корабля, идущего в Вэллию, как меня немедленно поглотит та окутывающая голубизна, а очнусь я в каком-нибудь отдаленном краю Земли, планеты, на которой родился.

Поскольку меня не снабдили ни зоркой, ни вавом — верховыми животными Великих Равнин Сегестеса, — мне пришлось идти пешком. Так я и прошагал почти все шесть буров.[24].

Будущее меня совершенно не заботило. Этот раз отличался от всех других разов, когда я шел навстречу опасностям и приключениям. Я мог попробовать наняться в солдаты. Мог устроиться матросом на корабль. Это не имело значения. Я знал, что силы, игравшие мной и гнавшие меня неизвестно куда, направят меня совершить то чего они там для меня наметили.

Не обвиняйте меня. Если вам кажется, будто меня радовал такой оборот дела, то вы прискорбно заблуждаетесь. Меня вынуждали забыть о том, что мне было всего дороже в этих двух мирах. Я более-менее примирился с мыслью, что мне никогда больше не вернуться — мне этого не разрешат — в Афразою, Город Савантов. На Земле и Крегене мне требовалось лишь одно — моя Делия Синегорская. Однако я был уверен, что стоит мне сделать хоть один шаг в её сторону, как манипулирующие моей судьбой силы небрежно выбросят меня обратно на Землю. Меня переполняли злость и жажда мести. И я отнюдь не лучился от счастья, когда вышел в смешанном свете двух солнц, чтобы отыскать город поклонников Гродно. Человеку или зверю, что могли попасться мне на пути, стоило поберечься и вести себя смирно, когда я шел мимо.

Побережье выглядело странно пустынным, словно вымершим.

Двигаясь вдоль берега, я не миновал никаких селений, никаких рыбацких деревушек, ни одного даже мелкого городишки, ни одного хутора, который бы окружали росшие в изобилии деревья. Пышная растительность сопровождала весь путь моего следования; в воздухе витал волнующий запах моря, соленый и острый. Зеленое и красное солнца изливали свои опалиновые лучи на ландшафт и блистающий простор голубой морской глади. Но за все время пути я не встретил ни одной живой души.

Когда предоставленная мне тодалфемами провизия подошла к концу, я воспользовался умениями, приобретенными в бытность мою кланнером, и поохотился для пополнения провианта. Вода в ручьях и родниках казалась столь же сладкой на вкус, как и эвардовское вино из Зеникки. По пути я медленно работал над длинной кольчугой, расшивая соединенные звенья вдоль позвоночника и по бокам и соединяя их заново кожаными ремешками, чтобы получить более широкую кольчужную рубашку. С работой этой я не спешил, и шагал тоже не спеша. Если эти навознобрюхие Звездные Владыки хотели, чтобы я делал за них грязную работу, то сроки буду устанавливать я сам.

Я не мог быть уверен, что организовали все это именно Звездные владыки. Однако я испытывал уверенность, что если бы они не желали моего путешествия туда, куда сейчас лежал мой путь, то уже давно остановили бы меня. Как мне представлялось, Саванты, каким бы таинственным могуществом они не обладали, не могли, в конечном счете, навязать свою волю Эверойнай, Звездным Владыкам.

Кто вынуждал меня лечь на этот курс, не имело значения. (Я не сбрасывал со счетов возможность появления на арене боевых действий и конфликтов, совершенно недоступных моему пониманию, какой-то третьей силы). Главное было то, что на Крегене меня использовали. Меня использовали в Зеникке для свержения Наизнатнейшего Дома Эстеркари. Я добился этого, став по ходу дела князем Стромбора. А затем в миг победы, когда я собирался обручиться с моей Делией, меня перебросили обратно на Землю. О да, меня использовали — как хитрый и неумелый капитан использует своего старшего помощника, заставляя того выполнять работу, выходящую далеко за рамки его служебных обязанностей. Так что я хорошо помню тот миг, когда шагал вдоль цепочки невысоких утесов над морем, над гладью внутреннего моря Турисмонда, при свете двух солнц, а соленый бриз дул мне в лицо. Если уж меня и должны использовать в качестве того, кого современный мир, мир двадцатого века, называет аварийщиком, то я буду аварийщиком для Звездных Владык, Савантов или кого там еще, но на своих условиях.

Ничто сделанное мной не должно быть помехой поставленной мной цели найти Делию. Но, равным образом, я ничего не мог предпринять для её поисков, пока не разберусь с наличной задачей. И потому я, соответственно, шагал вперед — если не с легким сердцем, то, по крайней мере, не слишком угнетенный душевно. И я жаждал столкнуться со сталью в руке с каким-нибудь осязаемым противником.

Прежде моя жизнь не была особо счастливой. Счастье, как я имел склонность думать в те давние дни, — это своего рода мираж, который видит в пустыне умирающий от жажды. Я нашел много чудесного и приятного среди своих кланнеров и приложил немало усилий, чтобы завоевать Делию на-Дельфонд только для того, чтобы потерять её в тот самый миг, когда добился успеха. Мне хотелось бы знать, буду ли я когда-нибудь в состоянии сказать вместе с мистером Ратующим-за-Правду из «Пути Паломника» Бэньяна: «С огромным трудом я добрался сюда, однако не сожалею теперь обо всех тех тяготах, с коими столкнулся, дабы прибыть туда, где сейчас нахожусь».

Проходил день за днем, а я все не видел никаких следов человеческой жизни. Единственным событием было то, что я уклонился от столкновения со стаей грундалов. Посмотрев на пустынное море, я зашагал через безлюдную сельскую местность.

Увиденное мной в Ахраме, и те знания, которые я приобрел — в основном за долгие часы чтения в свободное от вахт время — побудили меня сделать крюк в сторону от моря. На картах тодалфемов внутреннее море — или «Око Мира», как оно значилось курсивом на древнем пергаменте — выглядело напоминающим формой боб, сгорбленный на севере и протянувшийся более чем на пятьсот дуабуров[25] с запада на восток. Из-за извилистости береговой черты его усеивали заливы, полуострова, острова и речные дельты. Ширину его было трудно точно измерить, хотя форма боба дает хорошее представление о пропорциях.

Средняя ширина могла быть порядка ста дуабуров; однако при этом не принимаются в расчет два меньших, но все же приличного размера моря, врезающихся в южное побережье, куда ведут узкие проливы. Я по-прежнему находился в северном полушарии Крегена, и, как мне представлялось, Вэллия лежала по другую сторону внешнего океана, того моря, которое в Зеникке мы именовали Закатным — на восток и чуть на север отсюда. Между восточной оконечностью внутреннего моря и восточным концом континента Турисмонд лежат огромные и скалистые горы. За ними простираются равнины, населенные негостеприимными народами, жизнь которых окружена ореолом самых устрашающих и леденящих душу легенд, каких только стоит ожидать от таинственной страны. Также я понял, что жители внутреннего моря — Ока Мира — столь же страстно обожали эти байки, как и народ Сегестеса.

Поэтому я решил податься чуть вглубь материка, прочь от сияющего моря.

На третий день я был вознагражден, оказавшись среди ухоженных кустов сах-лаха с невероятно душистыми цветками, такими же яркими как виденные мной на Великом Канале миссалы. В данный сезон их почки набухали и обещали после созревания богатый урожай и все шансы снять ещё и второй.

Я внимательно следил за окружающей местностью, так как имел уже достаточный опыт общения с жестоким Крегеном, чтобы не кидаться куда ни попади, очертя голову, без предварительного наблюдения из укрытия. Увы, под давлением следующих непрерывно одно за другим чрезвычайных обстоятельств я постоянно забываю строгие правила. Здесь, однако, ничего чрезвычайного как будто не присутствовало. Фактически, я тогда рискнул бы предположить, что тут не ведают ни о нападении, ни об опасности. Я ошибся бы в своих предположениях. Но не по тем причинам, которые высказал самому себе, когда затаился в кустах, пристально глядя на упорядоченные ряды хижин, на занятых работой в поле мужчин и женщин, на эти ощущающиеся повсюду порядок и дисциплину.

Когда я убедился, что это, должно быть, какая-то ферма колоссальных масштабов, за вычетом исчезнувшей словно по волшебству всей обычной, неотделимой от деревенской жизни неразберихи и грязи, мне пришла в голову мысль, что прежде, чем показываться кому-то на глаза, следует вымыться. Найдя ручей, я разделся — и вот в таком положении, совершенно нагим, стоя в струящейся по мне воде, и увидел выехавшего на берег всадника в кольчуге. Мне не раз доводилось быть застигнутым купающимся, в голом виде, и это зачастую влекло за собой взаимонепонимание, так как мужчины, раздеваясь, сбрасывают нечто большее, чем одежду. В данном случае мне не дали никакой возможности что-либо объяснить, никакой возможности заговорить, никакой возможности показать, что я здесь чужой, не один из их подданных.

Закованный в сталь всадник свесился со своего скакуна и с размаху обрушил мне на голову меч.

Я пригнулся и ушел от удара, но меня подвела щипавшая мне глаза вода, повлияв на четкость моего зрения. Кроме того, я стоял в воде по пояс и оказался как бы стреноженным ею. В итоге клинок угодил мне плашмя по черепу.

Думается, меня вполне можно назвать человеком твердолобым, поскольку мой лоб вынес достаточно ударов, чтобы доказать свою крепость, прочность, а также, признаться, и упрямство. В данном случае, однако, мой бедный череп смог сделать только одно — спасти мне жизнь. Я не смог остановить внезапно обрушившейся на меня черноты и потери сознания.

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ. Магдаг.

— Я убедил Холли, — Генал поднял взгляд прищуренных глаз от места, по которому он шлепал шпателем, придавая нужную форму глиняному кирпичу, принести нам, когда солнца будут в зените, лишнюю порцию сыра.

— В один прекрасный день, Генал, ты попросишь эту бедную девушку сделать слишком многое, — ответил я с лишь наполовину притворной резкостью. — И тогда охранники прознают и…

— Да Холли так просто не поймать, она девушка умная, — возразил Генал, шлепая твердой умелой рукой по изготовляемому кирпичу.

В удушающе-знойном воздухе плавали знакомые звуки: шлепанье и стук шпателей, плеск воды, тяжелое дыхание сотен рабочих, изготовляющих кирпичи.

— Слишком умная — и слишком прекрасная для человека вроде тебя, Генал, кирпичник ты эдакий.

Он рассмеялся.

О, да. Рабочие здесь, в городе Магдаг, могли смеяться. Мы не были рабами, нет — по крайней мере, в словарном значении этого гнусного слова. Мы работали за жалование, которое выплачивалось натурой. Нас снабжали продовольствием с тех громадных ферм, которыми владели магнаты, облаченные в кольчуги, хозяева Магдага. Нас, конечно, секли плетьми, дабы мы постоянно производили свою квоту кирпичей. Если мы недодадим продукцию, то не получим своей еды. Но рабочим дозволялось покидать свои маленькие злосчастные лачуги, притулившиеся у стен воздвигаемых ими великолепных зданий, и отправляться на выходные в располагавшиеся неподалеку, в «нахаловке», более постоянные дома.

Я сделал здесь пометку деревянным стилом на мягкой глиняной табличке в деревянной книце.

— Тебе лучше шевелиться попроворнее, Генал, — уведомил я его.

Он схватил ещё один ком кирпичной глины и принялся шлепать и постукивать по ней своим деревянным шпателем, одновременно побрызгивая на неё водой. Глиняный кувшин уже почти опустел, и Генал сердито крикнул:

— Воды! Воды, бесполезный ты крамф! Воды для кирпичей!

Подбежал юный паренек с бурдюком воды, из которого долил в кувшин. Воспользовавшись случаем, я сделал большой глоток. Солнца, плывшие по небу вблизи друг от друга, нещадно жарили, сияя во всем своем блеске.

Повсюду вокруг меня раскинулся город Магдаг.

Мне доводилось видеть египетские пирамиды; я видел Ангкор, видел Чичен-Ицу, вернее, то, что от неё осталось; видел Версаль и, конечно же, легендарный город Зеникку. Ни одно из этих сооружений не может соперничать с массивными комплексами Магдага — хотя бы просто в отношении размеров и обширности. Огромные архитектурные ансамбли тянутся миля за милей. Они подымаются с равнины в своего рода ненасытной жажде роста. На них работали неисчислимые тысячи мужчин, женщин и детей. Строительство в Магдаге не прекращалось никогда.

Что же касается стиля этой архитектуры, то за много поколений и веков он изменился, так что тут вечно будет возникать новый облик и вырастать новый силуэт, открывая новую грань в этой овладевшей магнатами Магдага мании мегалитического строительства.

В то время я был простым моряком, лишь слегка затронутым опытом пережитого на Крегене, все ещё по-настоящему не осознавшим того, что же это на самом деле такое — быть князем Стромбора. Домом мне долгие годы служил качающийся скрипучий шпангоут кораблей, как на нижней палубе, так и в кубрике среди офицерского состава. Для меня здание из кирпича и камня означало постоянство. Однако эти магнаты все строили и строили. Они продолжали воздвигать огромные строения, сердито глядящие на равнину и хмуро взирающие на внутреннее море и многочисленные гавани, сооруженные магдагцами в качестве неотъемлемой части их мании. Какое там постоянство в этих колоссальных строениях? Они по большей части пустовали. В них обитали пыль да пауки наряду с темнотой, великолепными украшениями, бесчисленными кумирами, святилищами, нефами и алтарями.

Магнаты Магдага лихорадочно строили свои гигантские монументы и безжалостно подгоняли своих рабочих и невольников, а результат, в конечном счете, был один — ещё больше огромных пустых зданий, посвященных непонятным мне тогда темным целям.

Генал, темное живое лицо которого показывало, что его быстрый и гибкий ум лишь наполовину сосредоточен на нуждах нескончаемого процесса изготовления кирпичей, бросил взгляд на небо.

— Почти полдень. Где же Холли? Я проголодался.

Многие другие рабочие, мастерившие кирпичи, вставали, кое-кто потягивался. Шлепающие звуки формирования кирпичей, разносившиеся в жарком воздухе, поутихли.

Охранник-ош отхаркался и сплюнул.

Теперь женщины разносили полуденную еду своим мужчинам.

Еду готовили в небольших хижинах и сараях, воздвигнутых в тени высоченных стен и громадных возносящихся ввысь строений, Они лепились к ним, словно моллюски к скалам. Женщины грациозно шли среди куч стройматериалов, кирпичей, лесенок, каменной кладки и длинных отрезков бревен.

— Тебе повезло, Писец — повезло, что ты служишь писцом в нашей Бригаде, — сказал Генал, когда приблизилась Холли.

Я кивнул.

— Согласен. Лучше Холли не готовит никто.

Она бросила на меня быстрый подозрительный взгляд, эта юная девушка, в чью задачу входило готовить и убирать для бригады мастеривших кирпичи, а потом, когда придет её очередь, работать деревянным шпателем из дерева струм. Полагаю, вид моей страхолюдной рожи заставил её заколебаться с ответом. Из-за открытия, что я владею довольно редким искусством читать и писать — все тот же дар таблетки с генетически закодированным обучением языку, что была дана мне так давно Масперо, моим наставником в легендарном городе Афазое — меня автоматически зачислили в писцы, то есть одним их тех, кто вел подсчет сделанных кирпичей, выполненной работы, достигнутых квот. Писцы стояли повсюду среди зданий — как стояли, ведя учет, во время сева и сбора урожая на принадлежащих Магдагу полеводческих фермах.

Из-за этого простого умения писать и читать я избавился от многих ужасов, выпадавших на долю настоящих рабов — тех, кто надрывался, обтесывая камень в карьерах или выдавая на-гора большие двуручные корзины самоцветов, или греб прикованный к весельным скамьям галер.

Магдаг, несмотря на свою грандиозную строительную программу, господствовавшую в жизни всех обитавших в радиусе пятидесяти дуабуров от города, был, по существу, морским портом, городом внутреннего моря.

И вот я сидел здесь — моряк, приговоренный считать кирпичи, когда слышно было, как море омывает причалы, а у этих причалов ждут, покачиваясь на волнах, корабли! Как я жаждал тогда вырваться в море! Щекотавший ноздри морской бриз вызывал у меня острое, до зуда в подошвах, желание ощутить под ногами палубу, а в волосах — ветер, услышать скрип канатов и блоков, почуять самую живую кровь моря!

Мы все уселись обедать, и Холли, как и обещала, выделила Геналу двойную порцию, а он предложил ей сделать тоже самое и для меня. Все мы носили обыкновенные серые набедренные повязки, или набедренники, рабочих. Некоторые женщины одевали также серые туники, но большинство их не утруждало себя этим, желая иметь свободные руки для нескончаемой работы. Когда Холли нагнулась передо мной, я посмотрел на её юное лицо. Она выглядела совсем молодой и наивной — темноволосая, с серьезными глазами и нежными, казалось, едва сформировавшимися губами.

— А с каких это пор писец стал заслуживать лишнего пайка, украденного с риском для жизни? — спросила она Генала.

Он вспыхнул и вскочил, но я положил ему руку на плечо, и он опустился на место, хотя и с некоторым усилием.

— Это не имеет значения.

— А по моему, имеет…

Я не ответил. Среди бригад рабочих, обедавших в полдень, к нам бежал человек с искаженным гневом лицом, раздавая на бегу удары по плечам длинной балассовой палкой.

— Вставайте, ленивые расты! За работу. Вставай!

Генал поднялся со звуком возмущения и гнева, напоминавшим рычание щенка. Его юное лицо раскраснелось, глаза горели. Холли быстро шагнула рядом с ним. Голова её только-только доходила ему до плеча. И им обоим приходилось подымать голову, чтобы посмотреть мне в лицо.

— Пугнарсес, — с отвращением произнес Генал. Он добавил бы ещё пару ласковых слов, но Холли положила ему на руку свою нежную ладонь.

Бежавший был надсмотрщиком, рабочим вроде нас самих, но избранным из наших несчастных рядов и получивший в знак своей мелкой власти балассовую палку — баласс похож на земное черное дерево — и серую тунику с нашитыми на спине и на груди черно-зелеными знаками принадлежности к начальству. Его отличали высокий рост, почти с меня, массивное телосложение, нечесаные черные волосы и заостренный нос. Над поблескивающими злобой глазами хмурились лохматые брови. Он служил бригадиром десяти бригад и ни за что не потерпел бы недоработки или халтуры. Над Пугнарсесом всегда висела угроза кнута, так как среди мегалитов Магдага от неё было никуда не деться.

Мы все быстро поднялись, ворча и потягиваясь, быстро набивая рты остатками пищи.

Я ясно видел, что Пугнарсес лупил своей палкой со свирепостью, проистекавшей от собственного едва сдерживаемого гнева на то, чем ему приходилось заниматься. Он считал себя человеком, родившимся не в том слое общества. Ему следовало быть сыном какого-нибудь высокопоставленного магната, важно расхаживать в кольчужной броне и с мечом на боку и отдавать приказы скорее в гуще боя, а не среди рабочих о качестве и количестве глиняных кирпичей.

Теперь мы услышали громкие крики других надсмотрщиков и протяжные стенающие завывания сотен рабочих и невольников.

Пробегая среди путаницы кирпичного производства и мимо места, где оторвались от обеда каменщики, мы увидели крылатую статую футов в сто[26] высотой, влекомую сотнями мужчин и женщин. Эта колоссальная статуя возвышалась над нами словно башня, великолепный образчик варварского вдохновения и культурного достижения.

Много дней ушло на ваяние этих неподвижных черт, этого лба, подобного утесу, короны из перьев, сложенных рук с атрибутами полубожественной власти, распахнутых крыльев, на которых было отчетливо высечено каждое перо. Массивные катки из ленка под пьедесталом скрипели от тяжести. Покуда одна группа рабочих и невольников тащила, надрываясь на жаре, эту ужасающую массу при помощи длинных веревок, другая подымала последний освободившийся каток и переносила его вперед. Там старший надсмотрщик с цветным знаком на белой тунике, ярко горящим в лучах солнц, и скрученным в спираль кнутом в правой руке указывал, куда именно следует положить этот каток.

Нас поспешно поставили на веревки, и мы навалились со всей силы. Обливающийся потом Пугнарсес кричал и размахивал балассовой палкой. Дергая в такт отчаянным рывкам других рабов, мы втащили чудовищную статую наверх по пологому склону, который и послужил причиной минутной задержки и последовавшего за ней вызова новой группы тяглового скота — мужчин и женщин, рабочих Магдага.

Вместе, потратив много сил на проклятия, брань и взывания к Гракки-Гродно, небесному покровителю тяглового скота, под обрушивающиеся на наши голые спины удары балассовых палок и кнутов надсмотрщиков, мы втянули этого кумира вверх по склону, а потом проволокли полпути к затененному входу вышиной в четыреста футов,[27] через который он должен был быть доставлен на свое место у стены. Там ему было суждено служить лишь ещё одним напоминанием о величии и мощи Магдага.

В длинных рядах налегавших вместе с нами на веревки невольников и рабочих я увидел множество полулюдей Крегена. Там трудились оши, рапы стервятникообразные субъекты, чей запах так раздражал человеческое обоняние — и даже кучка фрислов. Попадалось и множество зверолюдей других, неизвестных мне видов. Но среди рабов я не увидел ни одного чулика.

Другие люди, оши и рапы в мечами и кнутами в руках охраняли и погоняли людей, ошей и рап. Воистину, мироздание на Крегене уравняло все виды. Хотя человек явно доминировал в этой части планеты, он отнюдь не являлся венцом творения. Я увидел множество людей, смазывавших веревки на месте связок и проверявших по очереди каждый высвобождающийся каток в поисках трещин или слабин. Многие из них были рыжими, а значит, вполне могли быть уроженцами Лаха — континента укрытых за стенами садов и женщин под прозрачными покрывалами, что лежал к юго-востоку от Турисмонда в Закатном море, ближе к Вэллии, чем восточная оконечность Турисмонда, где среди моря варварства процветали лишь отдельные изолированные города. Мысль о Вэллии с её островной империей, которую я никогда не видел, потянула за собой другие непрошеные воспоминания, от которых мне так никогда и не удалось избавиться, и я с проклятием налег на веревку.

— Ей Зим-Зар, — выдохнул рослый, сильный и совершенно голый раб, тянувший рядом со мной за соседнюю веревку. — Чтоб этой проклятой языческой статуе опрокинуться и разлететься на тысячу обломков!

— Молчать, раб! — чулик щелкнул коварным кнутом, оставив на спине соседа рубец. — Тащи!

Раб, блестя на солнцах копной кудрявых черных волос, выругался, но у него не нашлось слюны, чтобы достойно выразить свое презрение.

— Мерзкие звери, — тихо крякнул он, налегая веревку так, что затрещали мускулы. У него была здоровая загорелая кожа, надменный крючковатый нос и тонкие губы. — Ей Зантристар Милостивый! Будь у меня сейчас на боку мой меч…

Мы тянули и тянули — и водворили наконец этого колосса на предназначенное ему место.

Он станет, как я знал, ещё одним прекрасным обиталищем для пауков.

Когда мы, перемешавшись, всей толпой повалили к высокому выходу, рабочие — смеясь и болтая, поскольку работа была закончена, а невольники мрачные и молчаливые, я постарался пристроиться рядом с курчавым.

— Ты помянул Зима, — сказал я.

Он вытер окруженный бородой рот мускулистым предплечьем. И осторожно посмотрел на меня.

— А если и так, разве это удивит еретика?

Я покачал головой. Мы вышли на свет.

— Я не еретик. Я думал, что Зар…

— Гродно — это небесное божество, которому поклоняются эти бедные обманутые дураки, хотя все живущие на свете знают, что спасения мы должны искать у Зара, — он смерил меня взглядом. — Ты ведь недолго был рабом? Ты чужеземец?

— Из Сегестеса.

— Мы здесь, в Оке Мира, ничего не знаем о внешнем океане. Если ты чужеземец, то ради спасения твоей бессмертной души советую тебе всячески избегать Гродно. Спасения следует искать только у Зара. Магнаты Магдага уволокли меня с моей галеры. Они заклеймили меня и обратили в рабство. Но я сбегу и вернусь через внутреннее море в Святой Санурказз.

В давке нас растолкали в разные стороны, но я успел схватить его за руку. Вот сведения, которых я жаждал. Название «Санурказз» пленило мое воображение. Я упоминал, как запульсировала моя кровь, когда я впервые услышал слово «Стромбор» и почувствовал, как передо мной разворачивается образ золотого великолепия. И сейчас я ощутил здесь то же самое, когда моего слуха впервые коснулось название «Санурказз».

— Ты не мог бы рассказать мне, дружище… — начал было я.

Он перебил меня, взглянув на мою ладонь у него на руке.

— Я раб, чужеземец. Я страдаю от кнута, оков и баласса. Но никакой невольник или рабочий не поднимет на меня руки.

Я отнял руку. Убрал я её не слишком поспешно и не стал выражать сожаления, так как взял за правило никогда не извиняться, но кивнул, и мое лицо, должно быть, заставило его не торопиться с действиями.

— Как тебя зовут, чужеземец?

— Люди называют меня Писцом, но…

— Писец. Я — Зорг. Зорг ти-Фельтераз.

Мы продолжили бы разговор, но надсмотрщики кнутами отогнали рабов и наорали на рабочих, и нам пришлось расстаться. Этот человек произвел на меня сильное впечатление. Возможно, его и сделали рабом, но не сломили.

К тому времени, как мы вернулись на кирпичное производство, временную площадку среди строящихся повсюду колоссальных зданий, время нашего полуденного перерыва прошло, и нас сразу же снова поставили на изготовление кирпичей. Проверяя продукцию и делая аккуратные метки крегенским курсивным письмом, ибо там всегда велся строгий учет, я размышлял об этом человеке Зорге из Фельтераза. Он, совершенно очевидно, не разделял преклонения перед божеством зеленого солнца Гродно. Он был последователем Зара. Вот потому-то он и стал невольником, а не рабочим. Различия между этими состояниям были невелики. Они существовали, и одни возмущались ими, а другие гордо провозглашали их, но для свободного человека присущая последним гордость казалась жалкой.

Мои дни среди мегалитических зданий Магдага проходили один за другим.

Меня изумлял чистый масштаб комплексов. Мастера взбирались на шаткие деревянные леса на высоту в пятьсот футов,[28] выполняя чудесные фризы на архитравах. Скульптуры варьировались от статуй в натуральную величину до огромных творений из искусственно скрепленных масс камня. Сколько искусства, сколько мастерства, сколько изнурительного труда затрачивалось всего лишь для украшения и декорирования огромных пустых храмов. Некоторые их этих зданий были воистину гигантскими. Я слышал разрозненные замечания о времени умирания, времени Великой Смерти и Великого Рождения, но они не складывались ни в какую систему, помимо того, что могло быть простым сельскохозяйственным циклом смерти и возрождения.

Я был уверен в одном. Мы строили не гигантские мавзолеи, жертвы живых мертвым. Эти мегалиты отнюдь не гробницы, не крегенские пирамиды.

Большую часть жизни на корабле занимает ожидание, и поэтому мне не составило труда вписаться в жизнь среди мегалитов Магдага, так как уж чего-чего, а ждать-то я научился отлично. Я знал, что если попытаться вырваться без разрешения Звездных Владык — к этому времени я убедил себя в том, что в нынешнем положении я оказался именно с их помощью — то меня накажут, отправив обратно на Землю.

Как писец, я пользовался некоторой свободой и мог перемещаться среди зданий. Я потратил некоторое время на поиски того зарянина — Зорга из Фельтерназа, но не нашел его. Однако я буду говорить только о вещах, имеющих непосредственное касательство к тому, что воспоследовало, оставив за рамками большую часть неприятных наказаний, голодовки, следующие за сдачей недостаточного количества продукции или недостижение должной высоты стен к определенному сроку; спорадические бунты, безжалостно подавляемые охранниками-зверолюдьми; нечастые дни буйных пиров; драки, ссоры и воровство в «нахаловке», где мы жили. Они делали жизнь жестокой, причудливой, требовательной — такой, какую не следует выносить ни одному мужчине и ни одной женщине.

— Почему ты и твой народ надрываетесь и страдаете из-за магнатов лишь для того, чтобы строить для них новые пустые монументы? — спросил я Генала. — Неужели вы не желаете жить собственной жизнью?

Он стиснул кулаки.

— Да, Писец, я-то желаю! Но бунт… такое дело надо тщательно обдумать… тщательно обдумать… — и он беспокойно осмотрелся по сторонам.

Многие мужчины и женщины говорили о бунте. И невольники, и рабочие все говорили о том времени, когда они в результате восстания станут свободными людьми. Но, по-моему, никто из них в это время не поднимался мыслью от просто восстания к настоящей революции.

Может быть, говоря так, я проявляю несправедливость к Пророку.

Наверно, он даже тогда видел сквозь кровавую утробную реакцию восстания проблески идеалов революции, ибо впоследствии он показал себя благородным человеком. Его называли просто Пророком; несомненно, у него было имя, но это имя забыли. Раба могут называть так, как того захочет хозяин. Меня, например, стали называть Писцом, по выполняемой мной работе, и я даже не ведал об этом, пока употребление данного имени не стало привычным. Среди тесных построек «нахаловки» на сухопутной границе города, за пределами пестрых и величественных районов, где жили в роскоши магнаты Магдага, овеваемые при дневной жаре прохладным ветерком с моря, Пророк двигался уверенной поступью, проповедуя. Он попросту говорил, что ни один человек не должен владеть другим как рабом, что ни один человек не должен съеживаться от страха перед кнутом — ни невольник, ни рабочий, ни свободный, что люди должны в какой-то мере распоряжаться тем, что происходит с ними в жизни.

Я время от времени встречал его, бродящего по «нахаловке» среди невольников и рабочих, произносящего свои пламенные речи, которые наталкивались лишь на тусклые взгляды и разочарованные пожимания плечами, на отсутствие всякой надежды. Он постоянно скрывался от стражников. Рабочие питали к нему жалость и некоторую приязнь, какую вызывал бы слепой пес, которого они не дали бы убить. Поэтому они прятали его, кормили и переправляли из убежища в убежище. В этом лабиринте древних кирпичных и глиняных стен, проваливающихся крыш и обветшавших стен и башен могла заблудиться целая армия. Стражники осмеливались соваться вглубь «нахаловки» на свой страх и риск и только с крупными силами.

На два дня из каждых двенадцати рабочие могли возвращаться домой в «нахаловку». Зачастую они умудрялись задержаться там подольше — пока их не вспугивали стражники. Вот тогда-то Пророк и обращался к ним со своей проповедью, пытаясь воспламенить их и пробудить от спячки.

Так как он даже по крегенским стандартам был стар — полагаю, ему было лет сто восемьдесят — его волосы уже полностью поседели. Седая грива, борода и усы были только признаком возраста, а удивительное сходство с тем, как обычно представляют себе пророков являлось всего лишь случайным совпадением. Но его старые глаза, когда он говорил, так и впивались в меня, что твоя барракуда, а хриплый голос гремел, как труба, разносясь на добрые четверть дуабура. Такие люди известны и на нашей родной Земле.

Стражники, как звери, так и люди, редко совались в заселенную рабами «нахаловку». Холли, Генал и я стояли в дверях, слушая Пророка, и лица у обоих моих молодых друзей горели от внутренней страсти. Они, по крайней мере, видели смысл в том, что говорил Пророк. В рассеянном свете факелов стоявшая перед нами масса рабочих и невольников слушала его, словно развлекаясь спектаклем. Их дух уже был сломлен кнутом. Внезапно раздались крики и вопли, топот кованых копыт и лязг оружия.

Из боковой улицы с пением и криками тяжело вывалил отряд облаченных в кольчуги воинов, мгновенно развернулся и врезался в толпу народа. Их мечи обрушивались на нас, и били они отнюдь не плашмя. Хлынула кровь. Пророк исчез. Холли пронзительно закричала. Я схватил её за руку, а Генал за другую, и мы юркнули обратно в дом. Не успели покоробленные двери захлопнуться за нами, как мимо процокали копыта скакунов.

— Они не охотятся за Пророком, — сказала Холли, тяжело дыша и глядя широко раскрытыми дикими глазами. — Для них это просто развлечение, великий Джикай!

Я скривился, услышав это слово в таком презренном контексте.

— Да, — зло бросил Генал. — Для них настало время поохотиться для забавы, — его страстный голос сломался. — Для забавы!

— Сегодня ночью у меня будет работа, — произнесла Холли. Я уставился на нее, совершенно не понимая, что она имела в виду.

Вскоре я это выяснил.

ГЛАВА ПЯТАЯ. Приманка для магнатов.

Дева-с-Множеством-Улыбок, самая большая луна Крегена, плыла по небу, неомрачаемая облаками. Яркий розовый лунный свет лился на пустынную площадь на окраине «нахаловки». Во многих дверях поджидали прохожих человеческие яркоглазые девы. Учитывая размеры луны — почти вдвое больше спутника Земли, — глухой час и блеск ночи, площадь освещалась так же ярко, как многие площади днем на Земле. Девушки поджидали в тенях между освещенными луной местами. Вскоре явились солдаты, наемники и стражники. Они несли подарки, деньги, нетерпеливые улыбки, разнообразные желания.

В одном из затемненных дверных проемов — так, что в мягком лунном свете виднелась только длинный участок стройной ножки, — стояла в ожидании Холли.

— Ты уверен? — прошептал я Геналу.

— Да. Мы уже это проделывали. — Тихо вы, глупые калсании! — шикнул со злостью и плохо скрытым нетерпением Пугнарсес.

Его балассовая палка исчезла; теперь он сжимал в руке дубину из невзрачного дерева стурм. Мы следили, как мужчины в богатых одеждах, с завитыми и надушенными волосами прохаживались, сверкая перстнями на пальцах, вдоль аркад и дверей, выходящих на площадь, постепенно заполняя её, по мере того как появлялось все больше людей, освобожденных от дневных забот. Ножка Холли была открыта на грани приличия, а потому выглядела маняще и завлекательно в лучах струящегося розового лунного света. Две другие луны, тоже полные, проносились низко над дырявыми крышами домов «нахаловки».

Ратники теперь расстались со своими стальными кольчугами, которые только помешали бы любовным утехам.

Один такой приблизился к Холли. Это был высокий и мрачный субъект с вислыми черными усами и ртом как у раста, одетый в роскошный зеленый плащ, обильно украшенный серебряным шитьем. Кошелек с монетами так и позванивал в такт его шагам. На поясе у него висел длинный кинжал.

— Я вам нравлюсь, господин? — спросила Холли.

Его глаза нагло ощупали девушку.

— Нравишься, девочка — по внешности. Но можешь ли ты показать мастерство?

— Идемте со мной, господин, и я дам вам отведать таких восторгов, каких сама страстная Гифимеда — бессмертная возлюбленная — не удостаивала снискавшего милость у Гродно.

Глаза ратника сверкнули, и он провел по узким губам кончиком языка.

— Ты меня заинтересовала, девочка. Два серебряных весла.

Я догадался, что Холли надулась и ещё более волнующе покачивает бедрами, натягивая тонкий материал шуш-чифа, похожего на саронг одеяния, которое девушки носят по праздникам.

— Три серебряных весла, господин, — улещивала она.

— Два.

Генал рядом со мной беспокойно зашевелился, а Пугнарсес приглушенно громыхнул:

— Макку-Гродно побери эту деваху! Какое значение имеют деньги?! Пусть поторапливается!

— Она должна играть свою роль, — поспешно вступился Генал.

Сошлись на двух серебряных и двух медных «веслах» — так назывались тусклые монеты Магдага, на реверсе которых были изображены два скрещенных весла, а на аверсе — лица различных магдагских магнатов с неизменно постным выражением. Мужчина нагнул голову и последовал за Холли в дверной проем, со сладострастным смешком на устах. Он уже протянул руки, готовый сорвать с неё шуш-чиф, но тут Генал и Пугнарсес, стоявшие по сторонам двери, ударили его по голове, и он без звука рухнул ничком ко мне в объятия, после чего я уволок его внутрь. Никто из нас не произнес ни слова. Я уставился на Холли. В своем шуш-чифе она и впрямь выглядела удивительно прекрасной, нежной юной и свежей — воплощением сладострастных обещаний молодости.

Затем она вернулась на свой пост, дерзко щеголяя своей красотой в розовом свете лун, как приманка для людей.

Той ночью, первой для меня на такой работе, мы накололи шестерых ратников, пожелавших опробовать товары Холли. Мы связали их, заткнули рты кляпами и забрали одежду, драгоценности, деньги и оружие. Эта черта Холли изумила меня: я увидел, что она способна вести себя с уверенной целеустремленностью зрелой женщины. Ратникам предстояло отправиться известными Холли тайными путями в «нахаловку». Оттуда, голые и связанные, они найдут дорогу в отдаленные бригады рабов, трудящиеся по другую сторону строительного комплекса. Им будет невозможно доказать, кто они такие, когда они столкнутся с непосредственной реакцией стражников и магнатов на подобные попытки, которая обычно заключалась в ударе по голове. Холли, однако, редко шла даже на такой риск. Обычно она настаивала, чтобы «клиентов» отправляли на галеры. Кто не задрожит, услышав эту простую фразу? Отправляли на галеры.

Когда я спросил, почему ненавистных стражников и магнатов не убивают тут же на месте, Генал посмотрел на меня как на сумасшедшего.

— Что?! — воскликнул он. — Отправить их прямо на Генодрас, сидеть в сиянии одесную Гродно, прежде чем они настрадаются вволю на земле?! Я хочу знать, что сперва они хорошенько помучаются, прежде чем умрут и будут приняты в Зеленый Ореол.

Я ничего не ответил.

Весьма важным моментом в структуре жизни Ока Мира мне показалось то обстоятельство, что в то время как невольники в большинстве своем верили в божество красного солнца, Зара; рабочие, которым полагалось от всей души почитать Гродно, отличались самым небрежным и свободным отношением к вере. Эта мысль о том, что смерть освободит их и даст возможность отправиться навстречу своим надеждам, к сиянию зеленого солнца, была, наверно, самым твердым религиозным догматом, какого они придерживались.

Сельскую округу терроризировали воины в кольчугах. Непосредственно за чертой города и за пределами огромных, работающих словно автоматизированные фабрики по производству продовольствия, ферм, они забирали все, что хотели. Благодаря галерам и кавалерии они господствовали на северном побережье. На северном берегу существовали и другие города, но все они и рядом не стояли с Магдагом по размерам, мощи и великолепию.

Покамест я ни разу не видел ни зорок, ни вавов — великолепных верховых животных Сегестеса. Магнаты ездили на шестиногих зверях, сильно похожих на пугливых мулов, с тупыми мордами, злыми глазами, острыми ушами и голубовато-серыми шкурами, поросшими редкими и жесткими волосами, которые магнаты подстригали и умащивали. Я гадал, насколько они пригодны в кавалерии; шестиногий аллюр должен быть неуклюж и неудобен для всадника. Всадники не пользовались копьями, полагаясь на свои длинные мечи. Я видел мало свидетельств применения луков, и в этих случаях неизменно использовались стандартные луки — короткие и прямые. Ни изогнутых составных луков, из каких стреляли мои кланнеры, ни больших английских тисовых луков в Магдаге не попадалось. Те верховые животные — сектриксы — казались мне хорошими крепкими зверьми, хотя я сомневался в их выносливости. Кроме того, по моей оценке они были не достаточно высокими в холке, чтобы обеспечить кланнеру желанный простор для размаха секиры или палаша.

Я все больше и больше видел в Магдаге не более чем огромную стройплощадку. Невольники и рабочие, а иногда и свободные ремесленники жили в своих крошечных лачугах из соломы, дранки или глиняных кирпичей, которые лепились к стенам возводимых и украшаемых ими громадных зданий. Эти здания содержали огромное богатство — массы золотых листов, инкрустации, акры драгоценных камней, порфира, чемзита, халцедонов и резной кости, каласбрюна, мраморных плит с прожилками и без — сиявшее на солнце. А внутри похожих на лабиринты районов, где под тенью этого богатства, среди грязи и вони, собирались рабы, был только глиняный кирпич, глина, неотесанный камень и ничтожное количество дерева стурм. Контраст между великолепием и ужасающей нищетой был ещё более разительным, чем на моей родной Земле в конце восемнадцатого века.

Внутри «нахаловки» располагалась своего рода ничейная территория. Стражники не желали туда соваться иначе как с такими силами, которые могли без труда сокрушить любое сопротивление. Так они и поступали время от времени, выгоняя отлынивающих от работы, ибо многие рабы искали убежища в «нахаловке».

Именно Генал и уведомил меня о самом последнем заговоре.

После двухдневного отдыха мы шли по лабиринту переулков и дворов, связывавших и разделявших хибарки и бараки рабов. Мы убрали приличное число стражников, и реакция на это оказалась как обычно резкой. Над нашими бригадами, подчиненными Пугнарсесу и нескольким другим надсмотрщикам, поставили нового начальника стражи. Злобность этого человека стала притчей во языцех. Он уже успел до смерти засечь подругу Нагхана. С разодранной до костей спины несчастной женщины текла ручьями кровь, плоть и кожа свисали полосатыми колечками. Намечалось убить этого надзирателя — некого Венгарда, магната второго класса, — и весь его взвод, а потом совершить побег и захватить в порту галеру — любую галеру, в любом порту.

— Не нравится мне это, Генал, — сказал я.

— Мне тоже, — он ссутулил плечи.

Мы направлялись к месту изготовления кирпичей, окруженные невольниками и рабочими. Я сознавал, как мало знаю о внутренних заговорах, которые должны непрерывно порождаться подобным положением. В этой клоаке должны были обитать тысячи банд, кланов, сект, группировок грабителей, преступников, извращенцев и шантажистов. Этот самый последний по времени бунт желал возглавить некий фрисл, по имени Фоллон. Я недолюбливал фрислов. Они не были настоящими людьми. Да, верно, у них были две руки и две ноги, но их лица слишком походили на кошачьи морды — усатые, мохнатые, узкоглазые и с клыками во рту. Кроме того, именно фрислы в свое время украли у меня Делию и продали в рабство в Зеникке, когда меня перенесли на тот пляж в далеком Сегестесе.

— Теперь под началом у Венгарда, как у магната второго класса, есть стражники-чулики, — заметил я.

— Да, — согласился Генал. — Но фрислы — исконные враги чуликов, кроме тех случаев, когда их нанимает в солдаты один и тот же хозяин.

— А кто чуликам не враг? — беззаботно отозвался я, не желая продолжать разговор. Я был уверен, что Звездные Владыки не желают моего вмешательства в намечавшийся бунт, почти наверняка обреченный на неудачу.

— Фоллон, фрисл, дал мне знать, а теперь и напрямую меня спросил: присоединимся ли мы — и в особенности его интересовало, поскольку ты здесь чужак: присоединишься ли ты?

— Нет.

Я думал, что на этом и делу конец.

Повсюду вокруг нас продолжались шум, гудение, вонь, сопровождавшие нескончаемый труд. Работа, работа и ещё раз работа — под плетью и кнутом, под балассовой палкой. И мы работали, работали и работали — рабочие и невольники. Мы работали.

Фоллон подкатился ко мне во время единственного за день перерыва, когда солнца стояли прямо в зените. Его косматая морда с ощетинившимися усами выглядела довольно подлой.

— Ты, Писец. Мы видели, как ты дрался. Ты нам нужен.

В «нахаловке» постоянно случаются драки и потасовки, и мне, как чужаку, пришлось внушить своим товарищам поневоле, что со мной шутки плохи. Доказывая это, я расшиб несколько черепов, и Фоллон-фрисл не упустил случая взять это на заметку.

— Нет, — отказался я. — Вам придется поискать помощи в другом месте.

— Нам нужен ты, Писец.

— Нет.

Он злобно надулся и протянул лапу к моей груди. Я ясно читал выражение его кошачьей морды: раздражение, гнев, слепая ярость, вызванные моим отказом — а также страх. Почему страх? Он ткнул меня лапой. Я отступил на два шага, не шатаясь, намеренно уклоняясь от драки. Фоллон прыгнул ко мне, норовя цапнуть меня руками. Тут я шагнул в сторону и рубанул его рукой по шее. Он пролетел на несколько шагов вперед, рухнул наземь и остался лежать.

Кнут больно рассек мне спину. Повернувшись, я увидел Венгарда, магната второго класса. Он занес обтянутую кольчугой руку с кнутом, готовый ударить снова.

— Крамф! Я не потерплю драк! Пугнарсес! Это твой… приструни его.

Когда подбежал обливающийся потом Пугнарсес, Венгард приказал:

— Исполосуй его балассом. Да нет, калсаний, не сейчас! После работы, чтобы он всю ночь лежал и мучился. Я проверю его спину. И я хочу увидеть кровь, Пугнарсес! Кровь и кости! А завтра я хочу снова увидеть его на работе.

Магнат пнул сапогом распростертое тело Фаллона.

— Унесите этого глупого калсания и, когда он очнется, разберитесь с ним точно также. Слышишь, раб? — Слышу, господин, — ответил Пугнарсес.

Я видел, как его правый кулак побелел, точно сало, сжав балассовую палку, и костяшки сделались точно черепа. Он не посмел сказать этому могущественному магнату, что он не раб. Тот держал наготове жаждавший крови кнут.

Я поднялся на ноги и поплелся прочь, готовый скорее вынести побои, которых и так получил в жизни больше чем достаточно, чем сотворить что-то, способное расстроить планы Звездных Владык и таким образом помешать моему конечному возвращению в Стромбор.

От этих могущественных магнатов не приходилось ожидать понимания, на что похоже рабство. Венгард, вот, должно быть, служил надсмотрщиком потому, что совершил какой-то проступок. Обычно сами магнаты появлялись в «нахаловке» среди рабочих и невольников только ради развлечения — кровавого развлечения. Я чувствовал, что Венгарду и его собратьям очень не помешало бы поработать полный день на мегалитах Магдага.

Когда оба солнца скрылись за горизонтом, я приготовился к встрече с Пугнарсесом, обещавшей мало приятного. Он не пощадит меня ради хрупкой дружбы, связывающей нас с Геналом и Холли, ибо его грызло честолюбие. В один прекрасный день, в случае удачи и постоянного здравия, и при должной безжалостности, он сам мог стать надсмотрщиком над надсмотрщиками, носить белые одежды и с кнутом в руке, как магнаты, отдавать приказы надсмотрщикам с балассовыми палками. Пугнарсеса приводило в негодование то, что он не родился магнатом.

В драночной лачуге под соломенной крышей, где я ожидал найти Пугнарсеса, меня подстерегал Фоллон. Я только что заботливо положил деревянную подставку и глиняную табличку рядом с лачугой. Двигался я тихо и осторожно. Неожиданно в проеме появился какой-то фрисл и захлопнул дверь. Во внезапно наступившей темноте я почувствовал, как толстая сеть упала на меня и опутала со всех сторон. Раздался недолгий шум, когда на меня набросились фрислы.

— Прижми ему ноги!

— Раскрои башку!

— Пни его в морду!

Я отчаянно отбивался, но сеть мешала, ослабляя мои удары.

Тут я увидел, как блеснул кинжал — кинжал, очень напоминавший отнятый нами у стражника, который намеревался насладиться юной красотой Холли. Я напрягся, а затем расслабился, готовый сосредоточить всю свою энергию на противостоянии этому кинжалу. И в этот момент открылась дверь.

— Стойте!

Я не узнал голос. Кто-то вне поля моего зрения торопливо отдавал шепотом приказы. До моего слуха доносились только обрывки фраз:

— Неужели вы отправите его прямо на Генодрас, сидеть в сиянии одесную Гродно? Подумайте, дураки! Пусть помучается за то, что предал нас. Пусть вновь и вновь сожалеет об этом, горбатясь на веслах. На галеры его!

Я не испытывал особого чувства благодарности. Смерть… что такое смерть для человека вроде меня? Я приобрел тысячу лет жизни, пройдя крещение в бассейне на реке Зелф, впадающей в озеро, из которого вырастает Афразоя, Качельный Город. Я содрогался при мысли об этом немыслимо долгом сроке, пока не нашел Делию Синегорскую и не понял, что и две тысячи лет покажутся недостаточными, чтобы вместить всю любовь, которую я к ней питал.

Моим долгом было не умирать, пока она жива. Но галеры! Далее мне особо размышлять не пришлось. Мешок, в который они засунули меня, был грубым, вонючим и тесным. Я вертелся изо всех сил, пытаясь набрать воздуха в открытый рот. Меня тащили самым унизительным образом, как куль, по известным рабам тайным путям из «нахаловки» к пристаням и верфям магдагского порта.

После долгого пути, который был проделан крадучись, то и дело останавливаясь, меня кинули на деревянный пол, и я ощутил знакомую качку и крен. Меня свалили на палубу. Я опять очутился на борту корабля. И почувствовал в случившемся новый ход Звездных Владык — а может, и Савантов, моих прежних друзей из Афразои, — ход, которого я не мог ни понять, ни объяснить.

ГЛАВА ШЕСТАЯ. Мы с Зоргом делим луковицу.

Две луковицы, лежащие на мозолистой ладони Зорга, были неодинакового размера. Одна, если пользоваться земными мерками — больше трех дюймов в диаметре,[29] плотная, округлая, покрытая твердой, блестящей оранжево-коричневой шелухой. Мы оба знали, что внутри она окажется остро-сладкой, сочной и ароматной. Вторая луковица выглядела по сравнению с ней как раб рядом с господином: дюйма два в диаметре,[30] с жесткой волокнистой оболочкой и уже пустившая побег неприятного желто-зеленого цвета. Словом, просто тощая. Но и в этой неприглядной шелухе содержалась пища, способная поддержать наши силы.

Мы с Зоргом разглядывали луковицы, в то время как сорокавесельный свифтер «Милость Гродно» несся вперед, взлетая на волнах, и его парус наполнял благословенный попутный ветер. Повсюду нас окружали звуки и запахи корабельной жизни. Оба солнца Скорпиона безжалостно жгли наши бритые головы. Сработанные из соломы грубые конические шляпы защищали слабо. Конечно, на полуюте — «Милость Гродно» — галера не того класса, которую снабжают ютом, — под полосатыми тентами из шелка и машкеры, магнаты сидели небрежно откинувшись в палубных креслах, потягивая прохладительные напитки, поигрывая свежими фруктами и наслаждаясь сочным мясом. Двое наших голых товарищей по скамье уже поделили свои луковицы, одинаковые по размеру.

— Тягостный это выбор, Писец, — сказал Зорг из Фельтераза.

— Задача и впрямь не из легких.

Больше никакой еды до завтрака на следующее утро мы не получим. Нас сносно обеспечили только водой, да и то просто потому, что «Милость Гродно», с её единственным прямым парусом и надменно выпирающим шпироном, поймала попутный ветер. Сегодня вечером мы пришвартуемся в Ганске, а на следующее утро снова отправимся в плавание. Магдагские галеры рисковали заплывать во внутреннее море, теряя из вида берег на целых четыре дня, но делать этого не любили. Они предпочитали держаться побережья.

— Будь у нас нож, мой друг…

Зорг сильно исхудал с того дня, когда я впервые увидел его среди рабов в колоссальном пустом храме Магдага, где мы вместе волокли каменного истукана. Я снова увидел его в тот день, когда меня перевели с учебной либурны,[31] и позаботился оказаться с ним рядом, когда весельный начальник распределял нас по скамьям. Теперь мы уже целый сезон были товарищами по веслу — я, похоже, потерял всякий счет дням. На внутреннем море навигация даже для галер возможна почти весь сезон.

Зорг поднес ко рту большую из луковиц. Я просто посмотрел на него. В те дни мы уже стали понимать друг друга без слов. Он ответил мне выражением лица, которое, у галерного раба, больше всего походило на успокаивающую улыбку. И принялся кусать.

Он быстро и аккуратно обкусал луковицу по окружности, орудуя, как бобер, своими крепкими неровными желтыми зубами. Разделив луковицу на две не совсем равные части, он без колебаний вручил мне большую.

Я взял её. А затем отдал ему луковицу поменьше.

— Если ты ценишь мою дружбу, Зорг из Фельтераза, — произнес я ненамеренно свирепым тоном, — то съешь эту луковицу. Безо всяких споров.

— Но, Писец…

— Ешь!

Не стану притворяться: я отдавал часть своего пайка без особого удовольствия. Но этот человек явно находился не в той форме, в какой был прежде и в какой ему следовало оставаться. И это было странно. Хорошо известно: если человек, попав в галерные рабы, сумеет протянуть первую неделю, то он, весьма вероятно, выживет и в дальнейшем. Приспособившись к жизни галерного раба, как говорится, просолившись, он сумеет вынести самые невообразимые тяготы и неописуемые мучения. Коль скоро человек прошел испытания, которые дает участь галерного раба, он сумеет преодолеть препятствия самых чудовищных масштабов. Зорг выдержал первые ужасающие недели, когда гребцов ежедневно засекали до смерти и выбрасывали за борт, когда их руки становились красными от крови, а на ладонях и пальцах не оставалось ни клочка живой кожи, когда они безумно рвали из кандалов лодыжки, неумолимо скованные кольцами и цепями, так, что сочилась кровь, а мясо сдиралось до костей.

По описаниям ужасы жизни галерных рабов хорошо известны. А я их пережил.

Зорг скорчил ту странную гримасу которая сходит у галерных рабов за улыбку и праздно, автоматически раздавил вошь, ползшую по его задубелой коже. Набитые соломой жесткие мешки так и кишели паразитами. Мы проклинали вшей и прочих кровососов, но терпели их, так как пока они жили нам было куда откидываться елозя по мешкам с соломой, покрытых изношенными шкурами поншо. Наивно полагать, будто галерные рабы, гребущие, как мы, вчетвером на весле, двигаясь всем телом и заваливаясь назад, сидят на ничем не покрытой скамье. Если бы дело обстояло так, наши ягодицы за три бура оказались бы разодранными. Это признавали даже жестокие весельные начальники Магдага. Шкурами поншо которые покрывали мешки и спадали на палубу гребцов обеспечивали отнюдь не от большой любви к нам; ими снабжали поскольку без этого галеры очень скоро перестали бы функционировать.

Признаться, я привык к этой вони — почти.

Жизнь на борту двухпалубного корабля, который крейсирует вдоль берегов в ходе морской блокады,[32] дает отличную подготовку по части умения сносить неудобства, влажность, вонь и мизерные пайки. В этом отношении я обладал преимуществом перед Зоргом, хотя тот был могучим парнем и служил капитаном на галере.

Теперь его лицо приобрело тревоживший меня изможденный вид.

Нат, сидевший дальше на вальке весла, рыгнул и навострил уши. Нат распространенное имя на Крегене. Этот Нат был рослым, а некогда и массивным, но галерные рабы имеют склонность быстро приобретать хорошую фигуру. Я гадал, каково пришлось бы его тезке, Нату-вору из далекой Зеникки, попади он на галеры.

— Ветер меняется, — сообщил теперь Нат.

Это было плохой новостью для Зорга и Золты, четвертого на нашем весле. Как опытный моряк, я уже муров десять назад знал, что ветер начал меняться, но предпочитал скрывать эту неприятную новость от Зорга, пока он не прикончит луковицу.

Почти сразу же раздались переливы серебристых свистков.

Весельный начальник занял свой пост в своего рода табернакле, посередине среза полуюта. Кнутовые дельдары забегали по куршее, готовые обрушить удары на голые спины рабов, если те помедлят с приготовлениями. Мы не стали медлить. Раздались новые свистки. Группа матросов тянула шкоты, брасопя единственный парус. Действовали они неуклюже, и я какое-то время упивался мыслями о том, как бы понравилось нашим старшинам поучить их флотским порядкам на борту фрегата или семидесятичетырехпушечного корабля. Тем временем с множеством треволнений, под треск шкотов, парус кое-как спустили. Задолго до того, как с ним справились и завязали гитовыми, мы уже сидели в полной готовности, вдавив ногу в упор, прижав другую к спинке передней скамьи, вытянув руки и сжимая мозолистыми ладонями вальки весел. Все канаты с петлями, державшими весла над водой, но все же за бортом удобный обычай капитанов галер внутреннего моря — вытаскивались сидящими у борта, в данном случае Золтой, что входило в его обязанности.

Теперь «Милость Гродно» покачивалась на легкой зыби, и все сорок весел были вытянуты над водой параллельно, образуя идеальный ряд. Должно быть, со стороны она выглядела как некое бегающее по воде животное, легкое и грациозное — с плавными обводами, возвышающаяся к богато изукрашенной корме с высоко задранным кормовым балконом и снижающаяся к тарану и шпирону, расположенными низко над водой.

Тип галеры, к которому принадлежала «Милость Гродно», назывался здесь, в Оке Мира, «свифтер четыре-сорок». Это означало сорок весел, по четыре гребца на каждом. Применяемая иногда на Земле очень неудобная классификация галер по числу гребцов на скамье на внутреннем море не применялась. Весла держали поднятыми, наготове. Барабанный дельдар ударил, раздалось единственное предостерегающее «бумм». Я увидел, как весельный начальник поднял взгляд на офицера, прислонившегося к поручням полуюта и облаченного с ног до головы в бело-зелено-золотой наряд. Теперь-то они там, на корме, несомненно, хоть немного почувствовали вонь, в которой мы сидели. Тот офицер прижал к лицу платок. Весельный начальник поднес к губам серебряный свисток, и я подобрался, готовый грести.

Прозвучал свисток, ударил барабан, и тот и другой — в отработанной серии звуков и приказов, и все весла как одно вошли в воду.

Мы плавно завершили гребок. Барабанщик-дельдар мерно отбивал ритм на двух барабанах — один тенор, другой бас. Еще один плавный, ритмичный, затяжной удар. Наши спины ритмично двигались взад-вперед, так что наши руки и вальки то и дело оказывались над согнутыми спинами рабов, сидящих перед нами, а потом ровно — ах, как ровно! — на себя.

«Милость Гродно» рассекала волны. Она двигалась, вызывая то же самое ощущение, которое казалось таким странным для меня, когда я впервые вступил на борт галеры на озере, из которого растет город Афразоя. А теперь, по этой водной глади внутреннего моря галера неслась как по рельсам. Она едва покачивалась, мчась вперед по штилевому морю, словно какой-то чудовищный жук о сорока ногах.

Галера наша была относительно невелика. Всего двадцать весел на борт это означало, что длиной она была намного ниже тех военных галер, какие я видел в военном порту Магдага. Так навскидку я б сказал, что её высота от ватерлинии не больше ста футов.[33] Опять же навскидку, поскольку я никогда не видел её издали и сбоку, её общая длина не превышала ста сорока футов.[34] Признаюсь теперь, меня озадачило, что эти свифтеры обладают и тараном, и шпироном — я считал их взаимоисключающими. Но позже я узнал, как именно сражались галеры на внутреннем море.

Разумеется, она была до крайности непригодна для плавания в открытом море.

Мы налегали на весла, совершая короткие, плавные, экономные гребки, обеспечивающие нам скорость примерно в два узла.

Я, конечно же, понятия не имел о цели нашего плавания. Ведь я был всего лишь прикованным к скамье галерным рабом. Покуда мое тело совершало непрерывные механические движения гребли, я размышлял над этим ярлыком: «прикованный галерный раб».

Мы с Зоргом сообща осторожно и старательно перетирали звено цепи, приковывавшей нас к скамье за металлическую скобу-подпорку. Растущее углубление забивалось, во избежание разоблачения, пропитанной потом грязью. И когда мы теперь вновь и вновь нагибались вперед и откидывались назад, а галера мчалась по спокойной воде, меня не покидало беспокойство за Зорга.

— Полегче, Зорг, — шепнул я ему, когда кнут-дельдар, бдительно патрулируя, прошел мимо по куршее.

Его кнут пощелкивал и казался живым существом, жаждущим крови. Галерные рабы называли этот кнут «старым змеем». Я знал, что такое выражение бытовало и на Земле. Нетрудно понять, почему.

— Я… буду… тянуть свое, Писец… Я буду налегать и тянуть ещё сильней.

Я почувствовал раздражение. Он был мне другом. Я беспокоился за него. И все же он, исключительно из гордости, упрямо настаивал на работе в полную силу. О да, я знал, что за гордость горела в моем друге, Зорге ти-Фельтеразе.

— Я — Зорг, — тихо пробормотал он. Мы могли говорить, пока гребля была столь легкой. — Я — Зорг, — снова произнес он, словно ища опору в этих словах, а затем почти крикнул: — Я — Зорг, крозар! Крозар! Я никогда не сдамся!

Я не знал, что он подразумевал под словом «крозар». Прежде я этого слова не слышал. Нат греб со слепой судорожностью, с шумом наполняя жарким воздухом свое тощее голое тело. Но вот Золта с быстрой, нарушающей ритм гребли внезапностью взглянул в нашу сторону. Лицо его выражало потрясение. Я с усилием снова ввел весло в ритм, выругавшись на страшной смеси английского, крегенского и наречия магдагских трущоб.

Мы продолжали грести.

И тут я услышал крик.

Оглянувшись на корму, выпрямляясь во время очередного гребка, я увидел, что там поднялась суматоха. Тенты убирали. Вот и хорошо. Теперь эти проклятые полотна не будут ловить ветер и замедлять нам ход. И туда сбегались бойцы. «Милость Гродно», как мне рассказывали, была более чем умеренно быстроходной галерой для свифтера четыре-сорок. И срезая путь через залив, чтобы добраться до Ганска, мы оставили ближайшую сушу за горизонтом.

Когда я греб, мне казалось, что я гребу всю жизнь. Воспоминания тускнели, казалось, они относятся к другим мирам и к другой жизни. И лишь один образ — Делия Синегорская — оставался для меня в эту пору невыразимых тягот и горестей все таким же ясным и сияющим. В качестве галерного раба, я участвовал в сражениях, когда магдагская галера, где я сидел на весле, захватила богатого «купца» из одного из городов поклонников Зара, и мы дважды вступали в настоящий бой с галерами из Санурказза. Но мне пока ни разу не довелось стать свидетелем схватки на борту «Милости Гродно». Я не знал, как действовали в чрезвычайные моменты капитан и весельный начальник, кнутовые дельдары или дельдар-барабанщик. Мы с Зоргом многое пережили вместе на спокойных водах Ока Мира. А теперь все признаки ясно указывали: «Милость Гродно» готовилась к бою.

Дельдар-барабанщик забил чаще.

Мы гребли в этом темпе, сохраняя ритм. Тяжелые вальки двигались по предписанной дуге, ограниченной гребными рамами, направляющими и контролирующими движения крайних набортных концов вальков. Как сидевший дальше всех от борта, я должны был двигаться больше всех. В соответствии с этим нас подбирали по росту. Золта, самый маленький, сидел почти над водой, на выступающем палубном настиле за тыльным траверсом.

Вскоре, по тому, как офицеры, солдаты и матросы постоянно посматривали в кильватер, стало ясно, что нас преследуют. Следовательно, у нас будет мало шансов пустить в ход таран. Словно в подтверждение моих мыслей на полубаке — он был слишком мал, чтобы называться баком — появилась группа солдат и принялась оснащать шпирон передовым удлинением. Я услышал крики, несущиеся с ахтеркастля на крайнем кормовом конце полуюта. Вскоре подбежал офицер, и матросы принялись убирать удлинение, сопровождаемые множеством язвительных замечаний.

Нат закатил глаза, наполняя легкие воздухом, и сплюнул.

— Так значит, этот Гродно-гаста думает, что он будет драться! Ха!

Гродно-гаста, как я знал, являлось выражением кощунственным и крайне неделикатным.

— Сгнои его Зар! — прорычал Золта, налегая на весло.

Теперь мы гребли с хребтоломной скоростью, а барабанщик все наращивал темп. Зорг теперь налегал не всем телом, как хороший гребец, а пытался работать одними бицепсами. Меня потряс цвет его лица серо-синевато-зеленый, как шкура сектрикса. При каждом гребке он конвульсивно хватал ртом воздух.

— Чтоб мне потопнуть, Зорг! — злобно рявкнул я. — Качайся при гребке, глупый ты зарянин!

Он задыхался и не мог отхаркаться из-за отсутствия слюны. Глаза его закатились.

— Я никогда не сдамся! — сумел прохрипеть он. — Крозар! Мои обеты… я — Зорг! Зорг ти… ти-Фельтераз. Крозар!

Он говорил уже совершенно бессвязно, тело его моталось взад-вперед вместе с веслом, едва в четверть усилия. Затем с его губ сорвалось ещё одно слово, которое я никогда прежде не слышал. Это было имя — и я понял, что он больше не с нами, на борту этой поганой магдагской галеры, а где-то далеко-далеко, пусть в лихорадке, но уже не с нами:

— Майфуй. — произнес он и, снова, с протяжным рыдающим стоном: Майфуй.

Все это не могло больше долго оставаться незамеченным кнутовым дельдаром. Гребли-то ведь теперь только Нат, Золта и я, а Зорг мертвым грузом повис на весле. Наши голые тела заливал пот. Затем зеленая коническая соломенная шляпа свалилась с головы Зорга и выкатилась в проход.

Голая голова Зорга сразу же привлекла внимание.

Кнутовой дельдар хлестнул его. Он метко попал по спине Зорга, моего друга Зорга. Старый змей заговорил с ним.

Загорелая кожа Зорга лопнула, на ней выступила кровь, а потом, когда кнут обрушился снова и снова, она так и хлынула. Кровь моего друга брызгала на меня, сидящего рядом, когда магдагский кнутовой дельдар засекал его до смерти.

— Налегай на весло! — рычал дельдар. — Греби!

Но для Зорга из Фельтераза всякая гребля, какой он когда-либо занимался в своей жизни на Крегене, под солнцами Антареса, уже закончилась.

Суматоха, вызванная освобождением мертвого раба от кандалов, выбрасыванием тела за борт и заменой его одним из гребцов, наслаждавшихся в данный момент роскошью пребывания в числе запасных и прикованного в недрах трюма (мы все поочередно вкушали этой роскоши) не шла ни в какое сравнение с суматохой, царившей на полуюте. Когда тело моего друга Зорга, голое и обмякшее, с капающей из рассеченной спины кровью, волокли со скамьи и подняли, чтобы выбросить за борт, солдаты бегом подымались на ахтеркастль с луками в руках. Другие становились к баллистам. Матросы готовили абордажные сабли. Эта неразбериха вызывала у меня презрение. Я ведь прошел школу на борту военного корабля. Но мое внимание опять требовала эта непрерывная гребля. Греби, греби, греби, — и продолжай грести. С полуюта донеслась визгливая команда, и барабанщик опять увеличил темп.

Я не видел, как Зорга предали морю.

Я не слышал всплеска, который издало его иссеченное тело, ударившись о поверхность воды, и не видел, как оно исчезло с глаз живых. Я знал: он верил, что отправится после смерти на Зим, чтобы сесть одесную Зара, во всем его сиянии. Самоубийством этого воскресения было не достичь — ни на зеленом солнце, ни на красном — иначе многие мои сотоварищи по галере воспользовались бы этим скорым путем в рай.

Мне думается, я действовал движимый чисто животным инстинктом, ненавистью, голой жаждой убивать, убивать и ещё раз убивать этих магдагских хищников. И все же я был закаленным моряком, привыкшим управлять кораблем, научившимся пользоваться ветром и погодой. И я знал, что «Милость Гродно» преследовали хищники пострашнее магдагских. Если я скажу, что инстинкты побудили меня к опрометчивым действиям, которые получили бы одобрение со стороны профессионального опыта, то это наверно лучше всего подытожит мои тогдашние действия.

Когда Зорга, расковав кандалы, оттащили от меня, я вложил все свои силы в то, чтобы сломать последние доли дюйма металла, все ещё державшие перетертое звено. Я навалился на весло с такой силой, что валек треснулся о гребную раму. Нат и Золта тупо уставились на меня. Их тела и руки механически продолжали совершать вбитые в их мускулы движения гребли.

Я почувствовал окоченение, напряжение натянувшихся мускулов, внезапно попытавшихся выполнить серию движений, отличных от тех, к каким их принуждали до сих пор час за часом. Кнутовой дельдар услышал треск валька о гребную раму и уже подбегал, высоко занеся кнут, с перекошенным от злобы лицом. Я поймал язык кнута левой рукой и резко дернул за него, а правой схватил кнутобоя за горло и швырнул его в гущу рабов на веслах.

А затем очутился на куршее.

Я оказался там так быстро, так внезапно. Мне однажды я уже довелось видеть, как какой-то раб сумел оторваться от весла. Он попытался прыгнуть за борт, но матросы поймали его и держали, пока кнутовой дельдар не засек его «старым змеем».

Я двинулся к борту над рабами, таращившими на меня глаза. Четверо солдат в кольчугах, выхватив длинные мечи, побежали ко мне по куршее. Мое перемещение к борту убедило их, что я намерен нырять в море, и они заколебались, готовые позволить мне убежать, согласные избавиться от глупого раба, которого мог, всего лишь мог, подобрать гнавшийся за нами корабль. Во всяком случае, я истолковал их колебание именно так. Подбирая меня, преследователю пришлось бы замедлить ход. Но, думаю, они решили, что гнавшийся за нами корабль не остановится, не купится на крики человека в воде. И снова кинулись ко мне. А я — на них. Мой сжатый кулак превратил лицо первого из них в отбивную, и у него не нашлось времени даже завопить. Я выхватил у него длинный меч и со свистом рассек воздух. Второго я рубанул сквозь наустник, и он опрокинулся навзничь с ужасом на лице, заливая кольчугу кровью.

— Хватайте его, дураки! — пронзительно крикнул голос с кормы.

Я прыгнул, взмахнул мечом и снес пол-лица третьему, одновременно уворачиваясь от удара четвертого. Вот это уже больше походило на схватки, к которым я привык на борту земных кораблей, когда я бросался в пороховом дыму на абордаж. И очень мало напоминало бои с рапирой и кинжалом в Зеникке.

Четвертого я сгреб левой рукой в охапку, разбил ему лицо рукоятью меча и отшвырнул прочь.

Теперь рабы подняли крик.

Они истошно орали, словно вуски, которые фыркают, ревут и визжат у корыта. Я бросился по куршее к корме.

Весельный начальник в табернакле, похоже, понял, что я задумал. И вскочив завопил:

— Лучники! Застрелите его!

Я подтянулся на одной руке и, оказавшись в табернакле, зарубил его, пока он пытался выкарабкаться наружу. У барабанщика было ещё меньше шансов. Я нанес удар с такой страстью, что его голова прокатилась несколько ярдов по куршее, прежде чем упасть на гребные скамейки.

Солдаты заметались, сбегая по трапу с полуюта.

Покамест я не произнес ни слова.

Теперь, когда солдаты побежали ко мне, я бросился вперед них по куршее. Первый кнутовой дельдар лежал убитый, но его помощники нещадно секли рабов в попытке, отчаянной и бесплодной, поддержать ритм гребли. Но ритм безвозвратно нарушился со смертью дельдара-барабанщика.

Кнуты — не защита от длинного меча. Оба кнутовых дельдара пали, и срединный, и носовой. Теперь на меня с ревом неслись воины, одетые в кольчуги. И тут я проревел, напрягая легкие:

— Ребята! Галерные рабы! Кончай грести! Суши весла! Настал судный день!

Это, конечно, мелодраматичный способ выражаться, однако же я знал, с какими людьми имею дело в лице этих сеченых галерных рабов Магдага. На нескольких скамьях с веслами заколебались, ритм окончательно разладился. А затем, так как весла непременно должны работать вместе, иначе не будет никакого толку, крылья левого и правого борта «Милости Гродно» неуправляемо затрепетали, затрещали и смолкли. Вальки втянули на борт. Рабы теперь подняли такой крик, что я был почти уверен: бойцы на преследующей нас галере, которую я пока ещё не видел, должны были услыхать нас и воодушевиться, понимая, что их час близок.

Рядом со мной в куршею вонзилась стрела. Я снова бросился к корме. Слишком долго я не держал в руках меча. Я не верю в наслаждение битвой, в ускоренный ток крови, в то, что некоторые говорят про упоение в бою. Я не наслаждаюсь убийством. Этому-то, по крайней мере, Савантам учить меня не понадобилось. Но сейчас — что-то во всей череде моих испытаний, которые я перенес, с тех пор как добрался до этого внутреннего моря, до этого Ока Мира, побудило меня к стереотипной реакции. В силе, движущей мной, смешалось все — ненависть, отвращение, гнев. Я испытывал жестокую радость, когда мой меч кромсал головы, тела и конечности моих противников.

В те времена я был молодым обозленным моряком и размахивал своим грозным мечом направо-налево. Я рычал, крошил и рубил. Чтобы прорвать кольчугу и прорубить то, что находилось под ней требовалось разить с огромной силой, Одетые в кольчуг воины рубятся не быстро. Они должны вкладывать в каждый удар дополнительный вес и силу.

Благодаря той закалке, которую получил, будучи галерным рабом, благодаря крещению в священном бассейне потерянной для меня Афразои, благодаря темным порывам ненависти и мести, ведущим мою руку, я наносил каждый удар со стремительностью и силой, кроша и кроша врагов Зара, погубивших моего друга Зорга из Фельтераза.

Долго ли это продолжалось, я не знаю. Знаю лишь, что почувствовал волну негодования и разочарования, когда галера накренилась и закачалась, а резкий, сопровождаемый скрежетом толчок с кормы кинул нас всех вперед, и через полуют хлынули, сверкая мечами, бойцы в кольчугах. Их шлемы украшали красные перья. Они разили своих противников с быстротой и умелой сноровкой и скоро заполнили всю «Милость Гродно». В этом бедламе до меня донеслись новые, полные ужаса, крики галерных рабов.

Я почувствовал под ногами предательский крен и ощутил, что палуба пропитывается водой.

Галера тонула. Воины Магдага каким-то образом вскрывали борта, отворив недра корабля морю, готовые все отправиться на дно при своем окончательном поражении.

Теперь между мной и воинами юга, поклонниками Зара, божества красного солнца, не осталось ни одного бойца Магдага.

— Галера тонет, — обратился я к шагнувшему ко мне воину с окровавленным мечом, забрызганным кровью, впрочем, не настолько сильно, как мой. — Надо освободить рабов — сейчас же!

— Сделаем, — сказал он и посмотрел на меня. Он не уступал мне в росте, и был широкоплечим и проворным. На его открытом бронзовом лице красовался такой же надменный крючковатый нос, как и у моего друга Зорга. Его густые темные усы торчали вверх. Магдагцы отпускали вислые усы — как и положено подлецам.

— Я — пур Зенкирен из Санурказза, капитан «Сиреневой птицы,» — он носил поверх кольчуги свободную белую одежду с большим гербом, ослепительно сверкавшим в лучах солнц. Кажется, это было колесо со спицами, но без ступицы внутри. Этот круг был вышит ярко-оранжевыми, желтыми и голубыми шелками. — А ты, я так полагаю, галерный раб?

— Да, — ответил я. И вспомнил почти забытое. — Галерный раб. Я — князь Стромбора.

Он пристально взглянул на меня.

— Стромбор. По-моему, я что-то слышал об этом… но не имеет значения. Это не в Оке Мира.

— Да. Не здесь.

С рабов сбивали кандалы. Они кричали, подпрыгивали и плакали от радости, перебираясь по изукрашенному полуюту на шпирон «Сиреневой птицы». Пур Зенкирен сделал движение мечом — своего рода отдание чести — не потрудившись стереть с него кровь.

— Ты, князь Стромбор, здесь чужой. Как же вышло, что ты сражался с магдагскими еретиками и отбивал у них галеру?

Оба солнца Антареса, изумрудное и рубиновое, погружались в море за горизонт, и их жар спадал. Я посмотрел на свой длинный меч, на кровь, на убитых, на рабов, которые, забыв о своей злополучной наготе, приплясывали от радости, перелезая через полуют.

— У меня был друг, — ответил я. — Зорг из Фельтераза.

ГЛАВА СЕДЬМАЯ. Удар созидающий и разрушающий.

Если вам покажется, что я слишком бегло коснулся пережитого мной при работе на строительных комплексах Магдага или не слишком откровенно говорил о своей жизни галерного раба на магдагских свифтерах, то я не считаю себя обязанным что-либо объяснять. Мы все знаем достаточно и с избытком о несчастьях, боли и отчаянии — они не столь различны на нашей родной Земле и на планете Креген, ставшей мне родной. Долгие времена, когда я был лишен свободы, миновали. Вот и все. Времена мук и унижений прошли, как проходят черные тучи, закрывающие лик Зима.

Ненависть, которую я испытывал к жителям Магдага, была, учитывая обстоятельства моего рождения и воспитания, вполне естественной, ибо королевский флот не терпит слабаков, и обучали меня круто и безжалостно. Только в более поздние годы я приобрел некоторую зрелость взглядов, да и то, признаюсь откровенно, в немалой степени благодаря раскрепощающему влиянию, которое проявилось здесь на Земле, так как Креген остается таким же жестоким, требовательным и беспощадным, как всегда.

Я испытал в своей жизни огромное счастье, и Делия на-Дельфонд была для меня непоколебимой опорой и огромной утешающей силой. Большей частью имеющейся во мне человечности я обязан как раз ей. Теперь, будучи избавленным от убивающего душу и изнуряющего тело труда, я снова ощутил себя свободным. Я хорошо помню, с каким удивлением и каким свежим взглядом я оглядывался кругом на палубе «Сиреневой птицы», покуда «Милость Гродно» погружалась, пуская пузыри, в голубые воды Ока Мира.

Нет, совершенно незачем подробно останавливаться на моих чувствах к жителям Магдага, поклонникам Гродно. Если я скажу, что маленькую Винси, худенькую девушку с вишневыми губами, озорными глазками и взъерошенными волосами, к которой я очень привязался, убили самым варварским образом это мало что передаст. Ей полагалось приносить бурдюки с водой для изготовления кирпичей и утоления нашей жажды. Люди в кольчугах поймали её во время одной из своих развлекательных вылазок и, как выразились бы вы, моралисты двадцатого века, совершили групповое изнасилование. Это — только слова. А реальность — в виде мук, крови и грязи — лишь часть мозаики, имя которой жизнь. Нет необходимости предаваться раздумьям, чтобы сделать мою позицию — позицию молодого человека, каким я был тогда: резким, безжалостным, злобным по отношению к тем кого я ненавидел, отнюдь не склонным забывать об учиненной несправедливости — достаточно ясной и для самых тупоумных.

А теперь они засекли насмерть моего друга Зорга из Фельтераза.

Не всем рабы перешли на борт свифтера из Святого Санурказза плача от радости. Некоторые из них выли и сопротивлялись. Это были магдагские заключенные, люди, приговоренные к галерам за какие-то преступления и ожидавшие в конечном итоге оказаться на свободе. Теперь же им предстояло стать галерными рабами своих наследственных врагов. Что поделать, жизнь на внутреннем море сурова и жестока.

«Сиреневая птица» заинтересовала меня. Эта галера оказалась больше «Милости Гродно», хотя и не самой большой из всех, что бороздили эти воды. Как я понял, её скорость вызывала у капитана, пура Зенкирена, некоторую озабоченность. Галера вступила в строй недавно, и он возлагал на неё большие надежды. Этот тип свифтера назывался семь-шесть-сто. Это означало, что сто весел свифтера располагались в два ряда: по семь гребцов на весле в вернем ряду и по шесть на нижнем, два ряда из двадцати пяти весел на борт. В любом случае, я думал, что длина этого свифтера недостаточна по отношению к ширине, исходя из типичного очертания галеры, представлявшегося мне довольно нелепым, да и осадка из-за балласта была куда глубже, чем желательно для быстроходнейшей из галер. Дойдя до этого пункта, я спохватился. Вот тебе, опять начинаю рассуждать как моряк.

— Вы вполне хорошо себя чувствуете, маджерну Стромбор? — любезно осведомился пур Зенкирен, назвав меня на местном наречии титулом равнозначным нашему «милорд». Мы с ним сидели в его простой каюте на корме, разложив оружие на козлах, карты на столе и с бутылкой вина и бокалами. У здешних мореходов не были в ходу штерты или откидные столы: они не рисковали выходить в море, если намечался шторм.

— Спасибо, пур Зенкирен, вполне прилично. Я обязан вам своей свободой — я несколько беспокоился, что вы можете отправить меня, чужеземца, обратно на гребные скамьи.

Он улыбнулся. У него было обветренное загорелое лицо и проницательные темные глаза. Глядя на очертания его надменного крючковатого носа, мне иногда, на долю секунды, с болью казалось, что я вижу перед собой Зорга. Подобно ему, Зенкирен обладал шапкой кудрявых черных волос, сверкающих и умащенных, что выглядело, несомненно, весьма романтично.

— Мы, последователи Зара, уважаем мужество, маджерну Стромбор.

В сундучке нашлась лишь одна карта, где указывался Стромбор. Эта карта была на редкость плохого качества, мелкомасштабная и безнадежно неточная. Огромные участки побережья за пределами внутреннего моря изображались с сильными искажениями, однако названия были отмечены: Лах, Вэллия, Пандахем, Сегестес, с отмеченной там Зениккой, а рядом в рамке — названия двадцати четырех Домов Зеникки, и знатных, и простых. Самым потрясающим фактом оказалось то, что в этом списке стоял и Стромбор и не числилось никакого Эстеркари. Этот факт доказывал, что карту чертили более ста пятидесяти лет назад.

— Мы поддерживаем мало связей с внешним миром — главным образом, с Вэллией и Доненгилом. Мы — народ, обращенный лицом внутрь. Все мы посвящаем свои усилия в основном вызову и сопротивлению власти Гродно, где бы, когда бы и как бы ни потребовалось оказать такое сопротивление.

Я посмотрел на него. Он произносил эти слова так, будто давно затвердил их наизусть. А затем он снова улыбнулся мне и, подняв бокал, произнес:

— Да отправятся на ледники Сикки Магдаг и все его злое потомство!

— За это и я выпью, — сказал я и тут же выполнил сказанное.

Мне дали приличную набедренную повязку из белой ткани. Я вымылся и натер тело ароматным маслом, а потом наконец поел настоящей пищи. Теперь, сидя за бокалом вина с капитаном свифтера, я снова чувствовал себя человеком. Вернее, напомнил я себе, настолько, насколько я вообще смогу чувствовать себя человеком, пока существует зараза Гродно и Магдага.

Я совершенно недвусмысленно выразил Зенкирену свои чувства, и тот, как ему думалось, составил обо мне вполне удовлетворительное представление.

Противостояние красных и зеленых в Оке Мирп вызвало у меня множество мысленных параллелей с соперничеством Эстеркари и Стромбора, хотя я находил более острым и интересным конфликт между католикам и исламом в эпоху позднего Возрождения или яростную борьбу гвельфов и гибеллинов. И я также сознавал, что самая ожесточенная вражда похоже всегда идет между теми, чьи религии имеют общее происхождение. Народ заходящего солнца, древние обитатели Ока Мира, изначально населявшие его окрестности, хорошо потрудились, строя Великий Канал и Дамбу Давних Дней — то, ещё не виденное мной сооружение. Также они создали прекрасные города. Некоторые из них были разрушены и впоследствии затеряны, некоторые — разрушены и частично отстроены заново, и населены теперь новыми народами, отколовшимися от древнего красно-зеленого товарищества.

— Эти подлые магдагские крамфы, — сказал мне Зенкирен, когда мы возвращались в Санурказз. — Мы знаем, как они строят. Они просто помешались на своем строительстве, они больны им.

— Оно уничтожает их жизнь, их культуру, — заметил я.

— Да! Они думают таким образом снискать милость своего злого хозяина, этого лжебога Гродно Зеленого, каждым затеянным строительством, каждой новой постройкой чудовищных масштабов. Они дочиста высасывают кровь из ферм, черпая оттуда рабочих и средства. И потому они должны для пополнения своих запасов совершать набеги и разорять нас.

— Я видел одну их ферму. Она весьма обширна, хорошо управляется и кажется процветающей…

— О да! — Зенкирен пренебрежительно махнул рукой. — Конечно! Им же требуется кормить миллионы людей. Им приходится производить пищу — также как и нам. Но они все равно постоянно совершают набеги, захватывают наших юношей, девушек и детей для своего ненасытного строительства.

— А вы совершаете набеги на них.

— Да! Мы делаем это во славу Зара, — он посмотрел на меня, и на его лице проскользнуло колебание. Это удивило меня. Это был прекрасный капитан и человек, твердо знавший чего он хочет. — Вы были другом Зорга ти-Фельтераза. Я слышал об этом от Золты. Вы князь. Я думаю… — он снова замялся, а затем спросил понизив голос и скорость речи: — Зорг говорил вам о крозарах Зы?

— Нет, — ответил я. — Он произнес слово «крозар», когда умирал. И казался тогда… гордым.

Тут Зенкирен перевел разговор в другое русло. Мы поговорили ещё о множестве вещей, покуда «Сиреневая птица» ровным ходом шла на веслах к югу. За ней следовало ещё два свифтера поменьше из той эскадры для летучих набегов, которой командовал Зенкирен. Помимо потопления «Милости Гродно», они сцапали ещё трех жирных «купцов», которые шли теперь в кильватере.

Должен со всей откровенностью признаться, я даже не счел странным, что Зенкирен поверил мне на слово, ни на миг не усомнившись в моем праве именоваться князем Стромбора. Я начинал усваивать психологические установки свойственные вождю Знатного Дома Зеникки, а годы, которые я провел, будучи вавадиром и зоркандером кланнеров, придали мне вид человека привыкшего к власти. Но по моему Зенкирен, обращался бы со мной точно также, будь я хоть последним пехотинцем, поскольку поступал он так просто оттого что знал: я был другом Зорга из Фельтераза и отомстил за его смерть.

Я был убежден: такое отношение связано со словом «крозар». Когда «Милость Гродно», затонула, пуская пузыри, а рядом плавал её отломившийся шпангоут, я видел кружащегося над «Сиреневой птицей» белого голубя. Это приободрило меня. Не может ли так случиться, гадал я, что Саванты снова приняли участие в моей судьбе? Не может ли быть так, что они выражают таким образом согласие на мое дальнейшее пребывание на Крегене, хотя мне и пришлось убраться из Магдага? Я поискал взглядом Гдойная, ало-золотого орлана Звездных Владык, но не увидел его.

Зенкирен пошел на немалый риск, настолько приближаясь к северному берегу. Он высматривал лакомые кусочки вроде магдагских «купцов», и поймать сорокавесельный свифтер было для него сущим удовольствием. Мы не знали, зачем тот свифтер понесло в Ганск, и, наверно, навсегда останемся в неведении. Зенкирена всерьез озаботило отсутствие у «Сиреневой птицы» должной скорости. Только мое вмешательство и прерванная в связи с этим гребля на магдагском свифтере дали ей шанс настичь его, а уж тогда санурказзская галера догнала «Милость Гродно» столь стремительно, что ей даже не пришлось пустить в ход баллисты, установленные у неё на носу.

Баллисты, применяемые на кораблях Ока Мира, назывались вартерами. Это была настоящая баллиста. Ее движущую силу создавали два полулука, чьи концы зажимались много раз закрученными перпендикулярными ремнями. Корд натягивался простым воротом. Вартер можно было приспособить для метания стрел или дротиков — чудовищных брусков из строевого леса с железными наконечниками — или камней, причем с весьма высокой меткостью.

Каждый шестой день на кораблях Санурказза торжественно отправлялись посвященные Зару ритуалы, сопровождаемые соответствующими обрядами и молитвами. Религия, как я считал тогда — это подачка для простых людей, наряду с кровожадными газетенками, живописующими последние убийства и казни, петушиными и кулачными боями, а иной раз и с кружкой пива в местной пивной. Религия держала народ в узде. Однако эти санурказзцы, хотя наедине с собой я и мог мысленно насмехаться над ними, выглядели очень величественно, одетые в свои лучшие одежды. Корабельный жрец в своем облачении, серебряные и золотые сосуды, горящая в лучах солнц вышивка знамен и флагов, пронзительные звуки труб из серебра и пуруна, материала похожего на слоновую кость — все это словно было направлено на то, чтобы увлечь трезвомыслящего человека в эйфорический туман веры.

Естественно, что дни, в которые совершались обряды поклонения Зару, не совпадали с днями, в которые подобным же образом чтили Гродно.

Я сказал «подобным же образом» не случайно. Я видел религиозные отправления жителей Магдага и, оглядываясь назад, могу смело сказать, что между ними фактически не было отличий. Тогда же я считал их воплощением испорченности и зла.

Кажется очевидным, что магдагцы могли красить корпуса своих свифтеров только в один цвет… Рыскавшие по Эгейскому морю древнегреческие пираты тоже красили свои корабли в зеленый цвет. Жителям Санурказза пришлось пойти на своеобразный компромисс. Зеленый цвет в какой-то мере служит камуфляжем, хотя и не особо хорошим, так себе Поскольку красный цвет был бы куда более заметен, галеры поклонников Зара с южного берега внутреннего моря красили в голубой колер.

Для постоянного применения они возили три набора парусов: белые для плавания днем, черные для ночных странствий и голубые для набегов.

Во время нашего возвращения в Святой Санурказз, которое в некоторой степени носило характер триумфального шествия, мы подняли белые паруса.

Магдаг стоял на северном берегу внутреннего моря, ближе к его западной оконечности. Его власть и право простирались на много дуабуров на восток, постепенно ослабевая, до тех мест, где города располагавшие собственным военным флотом желали поразмять мускулы проявляя независимость. Однако все на этой территории являлись в какой-то степени данниками Магдага и, естественно, приверженцами зеленого.

Святой Санурказз стоял на южном берегу внутреннего моря ближе к восточной оконечности, у узкого горла одного из вторичных морей, протянувшихся на юг. Его гегемония, несколько отличавшаяся от власти его противника, простиралась на запад, где процветали города, становившиеся тем слабее и неувереннее, чем ближе к западу они располагались. Однако все они хранили неколебимую верность красному.

Казалось очевидным, что на внутреннем море должна преобладать стратегия набегов с целью связать руки противнику, наряду с серией прямых и сильных ударов по главному городу врага. С покорением Магдага или Санурказза другие города проигравшей стороны, подобно детям, потерявшим родителей, продержались бы недолго. Но такая стратегия пришлась не ко двору как в Магдаге, так и в Санурказзе. Причина была достаточно очевидной и достаточно человеческой, чтобы я ничуть ей не удивился. По морям плавала многочисленная добыча, и охотиться за ней и атаковать слабо защищенные города было куда безопасней любого прямого нападения на главную цитадель.

Разминая ноги на том крошечном юте, наличием которого могла похвастаться «Сиреневая птица», я увидел, как Золта от души наслаждается на куршее. Облаченный, подобно мне, в чистую белую набедренную повязку, он прогуливался взад-вперед, помахивая кнутом и время от времени ожаривая им кого-нибудь из галерных рабов. Скверный ветерок порождал сильную килевую качку, и я не раз посматривал на тучи.

— Хай, Золта! — окликнул я его.

Он поднял голову, повернул ко мне свое веселое загорелое лицо, блестя черными глазами, и щелкнул кнутом.

— Я собираю проценты, Писец! — крикнул он мне.

Барабанный дельдар увеличил темп. Басовый и теноровый барабаны теперь чаше сменяли друг друга. На кораблях зарян барабанщик сидит впереди гребцов, в рассуждении, как я понял, что так звук быстрее доносится до сидящих на скамьях. Над головами верхнего ряда гребцов вдоль фальшборта протянулся легкий боевой помост, на котором во время боя занимали позиции воины. Под ними сидели гребцы нижнего ряда, окунавшие свои более короткие весла под более острым углом. При семи гребцах на вальке можно использовать весла чудовищного размера. Золта, одолживший кнут у дельдара, намеревался проследить, чтобы весла двигались достаточно резко. Кнутовой дельдар, у которого Золта столь неофициально принял обязанности, стоял, болтая с сидевшим прямо подо мной в табенакле весельным начальником, и смеялся над ужимками Золты.

Так что мои друзья, хранившие верность божеству красного солнца тоже применяли труд рабов. Мог ли я ожидать чего-то иного? Я знал, что рабство у них практиковалось, в основном, на борту свифтеров. В городах работы выполнялись обычными гражданами, на тот лад какой имел смысл для землянина европейской культуры, а немногочисленные рабы были в основном личными слугами.

Я посмотрел на море. Слева по борту тучи стали ниже, чернее и принимали куда более угрожающий вид, чем имели всего полбура назад. Пока я не желал вмешиваться в управление кораблем Зенкирена. Две галеры, идущие за нами в кильватере, тяжело зарывались носом в волну и взрывали её, разбрызгивая пену. «Купцы» двигались по морю с большей легкостью, и я заметил, что они убавили парусов.

Зенкирен вышел на палубу.

Весельный начальник выскочил из табернакля с его прочно запертой на засов дверцей, взлетел по трапу и показал капитану за левый борт.

— Вижу, Нат, — ответил Зенкирен. — Нам придется это пережить.

Данный Нат, опять же, был просто ещё одним носителем этого распространенного имени, а не Натом-вором из Зеникки. И не моим товарищем по веслу, который сейчас коротал время, играя в одну из многочисленных крегенских азартных игр на нижней палубе с кем-то из освобожденных рабов.

«Сиреневая птица» уже начала страдать от сильной бортовой качки на дьявольски неудобный спиральный лад, Длинные узкие галеры — все-таки не морские суда. На нескольких веслах сбились с ритма, и лопасти били по воде, подымая пену. Весельный начальник нырнул обратно в табенакль. Барабанщик начал бить медленнее, а кнутовой дельдар промчался по куршее под тыльным траверзом и забрал у Золты кнут.

Нам грозил сильный порыв ветра.

Ураганы, циклоны, тайфуны и прочие разновидности штормового ветра для меня не в новинку. Подхвативший нас шторм поначалу не давал мне никаких серьезных причин для тревоги. Да, находись мы сейчас на борту семидесятичетырехпушечного фрегата — или даже тридцативосьмипушечного, — на каких мы плавали во время блокады, то такой ветерок нас едва ли б обеспокоил. Но свифтеры внутреннего моря были примитивными боевыми машинами, а не изощренными парусными судами флота Нельсона. «Сиреневая птица» вела себя так, будто взбесилась. Она крутилась, задирала нос, заваливалась на корму, впадала то в килевую, то в бортовую качку. Во время последней меня пробирала нервная дрожь — о существовании которой я уже давно позабыл.

Десять весел разнесло в щепы, прежде чем все их втащили и уложили ради безопасности на борту. Эту операцию — будучи галерным рабом, я не раз выполнял её — проделали на редкость скверно. После этого матросы выволокли кожуха и завязали ими все отверстия в палубных надстройках. «Сиреневая птица» в этот момент зарылась носом и тут же вздернула его, словно хорь, копающий корешки. Я обернулся. Галеры, идущие в кильватере, бросало на волнах, точно спички — вверх-вниз, а об узкие носы разбивались массы белой пены.

«Купцы» просто пропали из виду. Тучи совсем опустились, а небо почернело. Хлынул дождь. Это слегка приободрило меня, хотя то, как мотало наше судно точно помело, встревожило бы любого моряка. А я-то считал, что «Сиреневой птице» следует быть подлиннее!

Двое рулевых дельдаров орали, зовя на помощь. Матросы, бросившиеся на подмогу, взлетели на полуют и вцепились в руль, чтобы справиться с двумя ластовидными рулевыми веслами — по одному на каждом борту. Но не успели они добраться, как галеру закачало с борта на борт. Казалось, она извивалась как змея. Под стенания шпангоута, среди дождя и брызг, заливающих палубу, правый руль с треском переломился.

«Сиреневая птица» накренилась на правый борт так, что левый руль едва не показался из воды. Ее развернуло кругом. Ветер и дождь хлестали нещадно. Зенкирен стоял недалеко от меня, выкрикивая приказы экипажу. Крен корабля застал его врасплох. Он покачнулся, споткнулся на палубе и с силой ударился головой о срез полуюта. И упал на палубу без чувств.

Старший помощник, некто Рофрен, вскочил на ноги. Лицо у него сделалось нездорового цвета, и на ногах он держался нетвердо.

Теперь сквозь плеск каскадов брызг и вой ветра мы ясно расслышали приближающийся зловещий рев разбивающихся о скалы громадных волн.

— Все кончено! — закричал Рофрен. — Мы должны прыгать за борт… должны покинуть свифтер!

Я подскочил к нему и как следует дал ему в челюсть — и не потрудился подхватить его, когда он рухнул на палубу.

Галера подо мной взвивалась и падала, когда я бежал обратно к корме.

— Так держать! — крикнул я рулевым дельдарам. — Держите руль, когда она начнет поворачивать!

А затем бросился вперед, проталкиваясь мимо промокших кнутовых дельдаров таращившихся на меня с испуганными и озадаченными лицами. У грот-мачты я схватил за шкирку нескольких укрывшихся там матросов и пинками погнал их на подмогу тем, кто поднимал обрывки паруса на прочно обрасопленной рее, шедшей диагонально через палубу. Этот клок парусины сразу наполнился ветром и выгнулся, напряженный и вибрирующий. Хоть наша галера и была никуда не годным морским судном, но она откликнулась. Сходным образом я крепко обрасопил рею фок-мачты. Нас словно плавник сносило в подветренную сторону — туда, где наш корабль ждали железные клыки скал. Теперь я начинал различать их сквозь мглу, пену и каскады брызг.

На какой-то миг я усомнился, сможем ли мы обойти на ветре эту клыкастую каменную челюсть.

Нас несло бортом к ветру.

— Так держать, руль крепче! — заревел я, перекрывая вой ветра.

Медленно-премедленно мы приближались к скалам. Но слишком медленно, подумалось мне. Слишком медленно.

Брызги заливали мне глаза, и я нетерпеливо их смахивал.

Я не решался поднять ещё какие-то паруса. Галера просто полетела бы, как стрела, и напоролась на скалы, если просто не перевернулась бы в первые же минуты, прежде чем нос её развернется по ветру. Каскады воды обрушивались на нее, разбиваясь о корпус.

Я держался изо всех сил и надеялся на лучшее.

За это время Рофрен пришел в себя и сейчас направлялся ко мне с группой офицеров. На их лицах смешались страх перед разбушевавшимся морем и ненависть ко мне.

— Ты… князь Стромбор! Ты арестован! — Рофрен начал ровным тоном, но в конце фразы его страх прорвался, и он начал заикаться. — Мы все обречены — из-за того, что ты помешал мне отдать приказ! Мы все могли бы прыгнуть за борт, когда я сказал, и спастись… а теперь мы слишком близко к скалам! Крамф! Ты погубил нас всех!

Один из офицеров, юнец с покрытым нездоровым румянцем лицом и близко посаженными глазами рывком выхватил меч.

— Он не пойдет под арест! Я зарублю его — прямо сейчас!

Длинный меч блеснул серебром среди брызг, взвился ввысь над моей головой и со свистом рассек воздух.

ГЛАВА ВОСЬМАЯ. Мы с Натом и Золтой гуляем в Санурказзе.

Я сместился в сторону и ловко пнул этого румяного юнца туда же, куда в свое время двинул Кидонесу Эстеркари, — заставив этого щенка согнуться пополам и изрыгнуть пищу на мокрую палубу. Меч я у него отнял и теперь держал его так, чтобы видели Рофрен и его приятели.

— Отмените хоть один отданный мной приказ — умрете, — посулил им я.

Их руки стискивали рукояти мечей. Это были гордые, надменные люди, привыкшие командовать. Но им приходилось то и дело крениться удерживая равновесие, когда галера взлетала и падала, борясь с морем. Я же стоял балансируя, прямой и гибкий, а меч у меня в руке описывал перед ними ровную дугу.

Не знаю, бросились бы они на меня, доведенные до отчаяния и искренне, хотя и без основания веря, что я предаю их гибели в соленой могиле, или так и оставались бы стоять, рыча от бессилия, как лимы на цепи. Но думается скорее последнее. Мне рассказывали, что когда я, Дрей Прескот, бросаю вызов на бой держа в руке меч, то представляю собой самое устрашающее и нездоровое[35] зрелище.

И тут, когда они стояли передо мной, мокрые, несчастные и испуганные, видя перед собой или гибель в бушующем море или от моего меча, с носа раздался резкий крик.

Там сидел Нат, мой Нат с галерной скамьи. Он размахивал мокрой рукой и показывал вперед.

— Проскочили, Писец! — вопил он. — Мы проскочили!

Мы все посмотрели туда, и эти уподобившиеся лимам на цепи офицеры и я. Скалы исчезали, удаляясь, за нашей кормой, их забрызганные пеной смертоносные клыки таяли в кильватере. Медленно, борясь за каждый дюйм, «Сиреневая птица» проложила себе путь мимо этих угрожающих гибелью острых камней. И таким образом пойдя их на ветре стороны, мы могли без хлопот проплыть в лежащий за ними залив.

После этого, когда Зенкирен пришел в себя, дело свелось лишь к рутинному дознанию. Рофрена посадили под арест. Хезрона из Хир-Хейша, того румяного юнца, ожидало то же самое, но я при всех, в том числе и при нем, вступился за него, зная, что это его первое плавание в качестве морского офицера на борту свифтера и первый пережитый им шторм.

— На море опасность опасности рознь, — объяснил я, — но понимать степень угрозы учишься не сразу. Я не держу зла на Хезрона за то, что естественный страх побудил его броситься на меня. Но возможно он держит зло на меня за то, что я пнул его в причинное место.

Зенкирен не улыбнулся. Но, наблюдая за его лицом, когда он сидел в кресле арбитра за столом в присутствии других офицеров и грозно смотрел на стоящего между двоих стражей бледного Рофрена, я подумал, что в другое время он, возможно, не стал бы сдерживать улыбки. Несмотря на свой ярко выраженный аскетизм, Зенкирен был человеком веселым и похоже любил от души посмеяться.

— Что ты на это скажешь, Хезрон?

Хезрон из Хир-Хейша поднял голову. Этот парень явно привык козырять своим происхождением — а происходил он, как все знали и видели, из богатой и могущественной санурказзской семьи.

— Я не забываю обид, — заявил он, и слова его звонко разнеслись по каюте «Сиреневой птицы», заходившей в порт. — Я буду помнить, как ты унизил меня — и что ты вообще посмел меня тронуть. Меня, Хезрона из Хир-Хейша. Ты ещё пожалеешь об этом, варвар.

Я посмотрел на него. Мне уже не раз доводилось слышать в свой адрес оскорбительный эпитет «варвар» от тех, для кого я был чужеземцем с внешних морей, но никогда это не произносилось таким тоном и с такой злобой. Я подумал о галерах внутреннего моря, об их боевых качествах. И гадал: неужели корабли Зеникки, города, не снискавшего любви на внешних океанах, и далеко заплывающие корабли Вэллии — неужели они построены варварами? А тот великолепный анклавный город Зеникка — он что, тоже варварский? Что ж, если так, то это варварство такого вида и типа какого этим ходящим на свифтерах жителям Ока Мира вовек не понять.

— Если ты желаешь сделать это вопросом чести, — бросил я, зная, что говорю громко и резко, как и полагается варвару, — то я с удовольствием встречусь с тобой в любое время, в любом месте, с оружием в руках.

— Хватит! — раздраженно вмешался Зенкирен. — «Сиреневая птица» спасена только благодаря смелости и умению князя Стромбора, — он поморщился. — Оба наших сопровождающих пропали.

Это была правда. Спустя много дней их шпангоуты вынесло на берег вместе с телами утонувших. Рабы, там где они доплыли до берега по прежнему оставались прикованными к бимсам шпангоутов.

Рофрена под стражей отправили ждать приговора суда верховного адмирала. Именно такой пост занимал по существу тот человек, хотя на крегенском его титул занимал пять строк цветистой прозы.

Хезрону из Хир-Хейша вынесли порицание, после чего властью пура Зенкирена и по моей просьбе отпустили. На отношение Хезрона ко мне это никак не повлияло. Я догадывался, что мне придется постоянно ждать от него удара в спину.

Мы вошли во внешний порт Святого Санурказза.

Как уже сказано, я повидал много городов и теперь с нетерпением ждал, когда смогу увидеть главный город последователей Зара. Я ожидал… задним числом я понимаю как это глупо, ожидать чего-то, до того как перед тобой предстанет действительность, живая и реальная.

Санурказз располагался на узкой полоске суши, вытянувшейся между внутренним морем, и меньшим — вторичным морем, морем Лайд,[36] отчего полуостров на котором он стоял представлял собой в плане тупой наконечник стрелы, две острые грани которого омывались водами, а перешеек был перегорожен опоясывающей город стеной с шестью куртинами. За стенами возвышалось множество зданий, некоторые из них радовали глаз благородством пропорций колоннадной архитектуры. Здесь строили в основном их камня теплого желтого цвета, который добывали в карьерах в нескольких дуабурах дальше по берегу. Крыши крыли красной черепицей. Среди домов, вдоль проспектов и улиц зеленела пышная растительность. Многие крыши были плоскими, их украшали сады. Водяные мельницы качали воду в неустанно звенящие по всему городу фонтаны. Изобильные рынки наполнял звон монет, рев калсаниев, зазывные крики лотошников. На ремесленных улицах стоял непрестанный звон молотков ремесленников, обрабатывающих бронзу, золото и серебро, жужжание гончарных кругов на которых мастерили горшки с четкими красными узорами. Здесь же выделывали кожу, блестящую, прочную и мягкую, которая славилась по всему внутреннему морю.

О да, Санурказз был чудесным городом, полным жизни, энергии и страсти. Порты хитроумно располагались так, чтобы создать идеальную защиту и от непогоды, и от нападений корсаров с моря. Арсеналы тоже грамотно разместили так, чтобы те взаимно поддерживали друг друга. Яркое небо пронзали шпили и купола храмов.

Да, Санурказз был воистину великолепен. В таком городе только жить и жить. Магдаг был городом колоссов, высоченных зданий, непрестанно наступающих на равнину, и непосильных трудов, требующих машинной дисциплины на грани с одержимостью. Санурказз же был городом личностей.

Но… в Санурказзе не существовало некоего общего направляющего стержня. Он состоял из совокупности отдельных личностей Он очаровывал. Здесь были чудные малолюдные улочки, дворы и затененные деревьями беседки, где цвели яркие ароматные цветы. Здесь можно было найти и питейные заведения, и трактиры, и места, где могли развернуться самые буйные гуляки. Я наслаждался жизнью в Санурказзе. Но чувствовал, что он лишен той целеустремленности, которая ощущалась в Магдаге.

Конфликт между красными и зелеными не был борьбой добра и зла, где четко разграничивались позиции. Хотя в то время у меня имелась склонность приписывать все зло Магдагу, думаю я не особо польщу себе, если скажу, что мне хватило наблюдательности заметить серьезные изъяны и в Санурказзе. Ведь это был насквозь человеческий город. Полагаю лучше всего его можно охарактеризовать сказав, что он беззаботно бражничал. Гуляли там очень и очень увлеченно. А потом каждый шестой день весь город истово предавался религиозным обрядам, связанным с поклонением божеству красного солнца.

Женщины Санурказза отличались сладострастностью. Полногрудые, гибкие, с чувственными губами и смеющимися глазами, они, думаю, подняли бы на смех любого, кто предложил бы им, выходя на улицу, одевать вуаль. Для них подобная мысль отдавала извращением. После того как Зенкирен пообещал мне задействовать меня на борту «Сиреневой птицы» — а в каком именно качестве, договоримся — у меня появились звенящий деньгами кошелек, белый передник в дополнение к прежней одежде, а также длинный меч, который теперь висел у меня на ремнях на поясе из великолепной санурказзской кожи.

На плодородных полях к югу от города и вдоль моря Лайд сельское хозяйство развивалось на основе мелких ферм, наряду с усыпавшими округу поместьями знати. А за ними, дальше на юг, начинались равнины, где паслись стада чункр. Я пообещал себе как-нибудь съездить туда, провести некоторое время среди тех стад и поразмыслить о моих кланнерах с Великих Равнин Сегестеса. Еще южнее климат становился все засушливее. Там расстилались пустыни, мрачные, оранжевые и суровые. За этими пустынями, как я понял, лежали прибрежные земли Доненгила, но туда почти неизменно добирались кораблями через Великий Канал. В Доненгиле же, как я догадывался, климат должен был сильно походить на вест-индский, но в куда больших масштабах.

В городе на удивление процветала промышленность — учитывая то, что вся работа производилась вручную. Производство железа, производство бронзы, мануфактуры для производства мечей и удобных стальных кольчуг, добыча полезных ископаемых, лесозаготовка, ткачество — в общем, все необходимое для функционирования такого города-государства, как Санурказз. Я посетил обширные леса, увидел, как растут ленк и стурм, увидел кедры и сосны в горах на юго-западе. Там кораблестроители отбирали деревья на шпангоуты. Отобранные живые деревья помещали в специальные станки, чтобы те вырастали по форме требовавшейся для форштевней, ахтерштевней или любых других необходимых кораблям форм.

Конечно, не все жители Крегена находятся на одной эволюционной стадии промышленного общественного или политического развития. Изгибание дерева паром было тут известно, а для строительства таких галер, как «Сиреневая птица», оно просто необходимо. Древние жители Земли, не зная этой технологии, были вынуждены применять зеленое невысохшее дерево, чтобы изгибать его по нужным очертаниям. Дерево корежилось, очень скоро корабли становились как решето и приходили в негодность. Древнегреческие галеры были, по существу, легкими судами с одним гребцом на каждом весле, и главным образом предназначались для таранных атак. Римляне, применяя «ворон» — подбитый острыми крючьями мостик для абордажа — попытались перенести на море технику сухопутных сражений, но по-прежнему плавали на легких кораблях. С наступлением на Земле эпохи Возрождения, когда европейским державам пришлось противостоять на море мусульманским фелюгам, конструкция галеры получила новое направление развития. И, вопреки распространенному мнению, те новые галеры вовсе не были прямыми потомками судов Древней Греции и Рима.

При одном гребце на весле, что было у древних повсеместно распространено, при расположении сидений трирем тройками, со скосом к корме, при веслах длиной примерно от восьми до пятнадцати футов,[37] при налегающих на эти весла транитах, зигитах и таламаксах, при постоянном вычерпывании воды, набирающейся из-за покореженного шпангоута, следствия применения зеленого дерева, при всех их начальных усилиях, сосредоточенных на том, чтобы быстро протаранить вражескую галеру, скинуть её с тарана и дать полный назад, те древнегреческие триремы должны были быть тонко настроенными инструментами. Суматоха, сопровождавшая сбой единственного гребца, должно быть беспокоила триерарха ничуть не меньше чем все прочее. Система с одним гребцом на весле ставила совершенно определенный верхний предел той мощности какую она могла сообщить судну. Эти мореплаватели Ока Мира обратились к более поздней системе — организации а ля скалоччио,[38] но при этом с восхитившей меня дерзостью сосредоточили свою движущую силу в двух-трех рядах. Хотя с технической точки зрения «Сиреневую птицу» и следует считать биремой, а другие, более крупные галеры внутреннего моря триремами, я буду придерживаться того названия какое дали этим судам сами крегенцы — свифтеры, скоростники.

Ветроуловители уже знакомой мне системы направляли свежий воздух на нижние палубы, а многочисленные решетчатые люки и отверстия создавали хорошую систему вентиляции. Несмотря на это, нижняя гребная палуба, там где сидели обливаясь потом таламаксы, представляла собой самый настоящий крегенский прижизненный ад, в котором я не желал бы оказаться вновь. Если я не дал ясного представления о том, что для Зорга, Ната, Золты и меня перевод с палубы таламаксов магдагского свифтера на открытые гребные скамейки «Милости Гродно» был равнозначен отмене смертного приговора, то могу заверить, что дело обстояло именно так.

В то время и некоторый период после я все ещё испытывал неудовлетворенность расположением гребцов, не веря, что оптимальное решение уже найдено.

Погруженный в мысли об устройстве галер, свифтеров и трирем, я сопровождал Ната и Золту в их излюбленное питейное заведение под названием «Стриженый Поншо» — крегенцы порой демонстрируют странное чувство юмора где пухленькая Сизи явно готова была обслужить этих невероятных сорвиголов, не сдирая лишнего, только потому, что им удалось спастись с магдагских галер.

— С одним гребцом на весле, — говорил Золта, потирая подбородок, где у него достаточно отросла черная борода, чтобы вызвать чесотку, — даже с постисом, за который мы должны благодарить архистратов Зара…

— Ха! — перебил его Нат, когда мы ввалились в низкие двери таверны с улицы, залитой розовым светом двух малых лун Крегена. — Эти расты Гродно-гаста ставят изобретение постиса в заслугу себе!

— Сгнои их Зар, — прогромыхал Золта, бухнувшись всем весом на скамью и подзывая Сизи, — так или иначе, дружище Стромбор, — теперь они принялись меня именно так, и оба не могли привыкнуть к моему титулу князя, — как я говорил, прежде чем Нат разинул свою разящую вином пасть с черными клыками. — Сизи! Поскорее, восторг распутника! Я сух, как Южная пустыня! Как я говорил, один гребец на весле, даже при постисе — это прекрасно для маленького, легко управляемого суденышка. Но не хотел бы я находиться у него на борту, когда ему сядет на хвост ставосьмидесятивесельный свифтер! Хо! Оно же попросту взмоет с воды в небо!

Им все же требовалось убедить меня.

Наш спор прекратило появление Сизи с тремя кожаными кружками зондского вина — пряного, темного и крепкого. Мы осушили их залпом. Потом Нат рыгнул, вытер рот тыльной стороной ладони и откинулся назад.

— Матерь Зинзу Благословенная! Именно это мне и требовалось!

Мы болтали, пили и спорили, а потом включились в азартную игру с несколькими приехавшими в город на рынок фермерами-поншоводами и благодаря сверхъестественной способности Ната к манипулированию костями удача повернулась к нам лицом — пока не вспыхнула драка. Кажется, после манипуляций Ната с костями драка следовала непременно. Мы изрядно побесчинствовали в таверне, хохоча, ревя и разбрасывая патлатых поншоводов направо-налево. Когда я говорю, что Золта был самым маленьким из нашей четверки гребцов и потому, когда мы надрывались на веслах, сидел у самого борта, не подумайте, что он действительно был маленького роста Подхватить своего противника и швырнуть его через стойку он умел в лучшем виде.

Подбежала, громко крича, Сизи, и лиф её красного платья чуть не лопался от праведного гнева. Но Золта сгреб её в объятья и наградил звучным поцелуем, изрядно уколов при этом щетиной — а потом мы, гогоча, выкатились из «Стриженого поншо». Ополченцы, что-то вроде санурказзских полицейских, толстые веселые ребята, чьи мечи уже заржавели в ножнах, ввалились, видимо, по чьему-то вызову, на маленькую, украшенную цветами площадь перед таверной, покуда мы, приплясывая, удалялись в другую сторону. Нат смеялся и пританцовывал с бутылкой в руке, а на физиономии Золты цвела широченная глупая усмешка — он наверняка вспоминал Сизи. Я невольно рассмеялся, глядя на своих расхулиганившихся спутников. Но мы вместе тянули лямку на галерах, и это связало нас неразрывными узами товарищества. Нас было четверо. Теперь осталось трое. Думаю, цивилизованный человек не назвал бы мой смех смехом.

Мы стремглав понеслись по залитому лунным светом переулку.

— Мы должны найти другую таверну, и притом поскорее, — провозгласил Золта. — У меня настроение продолжить.

— А как насчет Сизи, о маловерный? — спросил Нат, одним рывком выдергивая пробку из бутылки.

— Она никуда не денется и останется такой же сочной и пышной. Говорю тебе, ты, вошь на шкуре калсания, у меня настроение продолжить.

— А вот что до этого, — Нат остановился, опрокинул бутылку и сделал четыре звучных глотка — буль, буль, буль, — и буль, — то у вшей величина самая подходящая для тех, кто гребет ближе всех к тыльному траверзу, правда?

Тут он вскрикнул когда Золта двинул его носком сапога, а затем они с криками и воплями помчались по переулку. Нат размахивал бутылкой, а заразительный громовой хохот Золты был способен разбудить и мертвого. Я вздохнул. Что и говорить, хулиганы эти ребята ещё те, но они мои товарищи по веслу.

Со стороны «Стриженого поншо» послышалась размеренная поступь обутых в сапоги ног. Шаги эти сопровождал звон; шли по меньшей мере четверо, в кольчугах. Санурказзцы не носили кольчуг с той же привычной истовостью с какой разгуливали в них магдагцы. Местные ополченцы носили только колонтари. Прошу заметить: эти стражи порядка были такими толстыми ленивыми ребятами, всегда предпочитавшими стычке — бутылку, что меня сильно удивило, их столь скорое прибыли на место происшествия.

Шаги приблизились, и я укрылся в тени от балкона, где росли крупные цветы, закрывшие свои внутренние лепестки и открывшие внешние навстречу лунному свету.

— Этот раст побежал сюда, — произнес скрипучий голос.

Я оставался неподвижен. И даже не попытался вытащить висевший на боку меч. Для этого время ещё найдется.

— Тогда — за этими двумя крамфами, — Нат и Золта подняли достаточно шума, чтобы разбудить весь квартал. — И нам лучше поторопиться.

Четверка в кольчугах заспешили по переулку. Они вышли в полосу розового лунного света, двигавшуюся вместе с неторопливым орбитальным движением двух малых лун. Их лица казались розовыми пятнами, перечеркнутыми свирепо топорщившимися усами. В разрезах белых сюркотов поблескивали кольчуги. Эти сюркоты показались мне странными, а затем я увидел, что на них нет обычного нашитого на груди и на спине герба. По этой приличного размера эмблеме всегда можно было выяснить, чей перед тобой вассал.

Думается, я тогда сразу понял, что все это значит. Но мне хотелось убедиться наверняка. В конце концов у меня, Дрея Прескота, были на Крегене дела и поважнее, чем мелочная вражда с избалованным мальчишкой, будь он хоть трижды отпрыском богатой и знатной семьи.

В лунном свете блеснули клинки.

Эти люди прошли бы мимо. Меня надежно укрывали тени под балконом. Помнится, в воздухе стоял сладковатый аромат тех больших цветов, упивающихся светом лун.

Но я шагнул в переулок.

Меч все ещё оставался у меня в ножнах.

— Вы хотели поговорить со мной?

Это был вызов.

— Ты тот, кто зовется князем Стромбора?

— Да.

— Тогда ты покойник.

Бой продолжался недолго. Они прилично работали мечами, но не представляли собой ничего особенного, ничего такого с чем не справился бы любой из моих диких кланнеров. Хэп Лодер, например, приканчивая их ещё и орал бы со всем свойственным ему щегольством, требуя вина.

Вернувшись на «Сиреневую птицу», я сказал Зенкирену, что хочу повидать отца Хезрона.

— О?!

За это время мы с Зенкиреном стали немного лучше понимать друг друга. Как-то я спросил у Золты, что может означать слово «крозар». Тот замялся, а потом посоветовал спросить у Зенкирена. А тот ответил просто:

— Подожди.

Когда же я нажал на него, он сказал мне:

— Это Орден… Но об этом не следует говорить между делом в пивной, и сделал жест в сторону своей такой простой, такой аскетической каюты. Я его не понял.

И теперь, когда я рассказал ему о происшествии в переулке возле «Стриженого поншо», он посмотрел на меня и коснулся пальцем губ.

— Это может иметь серьезные последствия, маджерну Стромбор. Харкнел из Хир-Хейша — человек могущественный, богатый и влиятельный. Как ты вполне можешь догадаться, в Санурказзе постоянно плетутся интриги.

Я сделал нетерпеливое движение, и Зенкирен заговорил настойчивей.

— Мальчишка нанял убийц, а те провалили задание. Если ты расскажешь об этом его отцу, тому придется отрицать, будто он что-то об этом знал, а потом наказать сынка — но за провал, заметь, за провал! И после этого твоей крови будет жаждать уже не сопливый щенок Хезрон, а сам старый Харкнел. Подумай, Стромбор. И… есть ещё кое-что.

— Уже подумал, — тут же отозвался я. Я не мог допустить, чтобы надо мной висела угроза убийства, когда мне надо выполнять задание Звездных Владык — или Савантов, — или, что особенно важно, если я хочу найти способ вернуться из Ока Мира в Вэллию или Стромбор к моей Делии на-Дельфонд. — Я встречусь с любым, с кем понадобится, чтобы только обуздать этого щенка. Вот и все.

Зенкирен поджал губы. Он пытался быть справедливым, этот пур Зенкирен, капитан «Сиреневой птицы». И тогда он протянул мне листок бумаги — при виде которой я мгновенно напрягся. Но затем убедился, что сорт этот мне не знаком — и моя настороженность рассеялась, будто её и не было.

— Я получил письмо, Стромбор. И хотел бы, чтобы ты отправился в небольшое путешествие — в Фельтераз.

— В Фельтераз!

— Да, маджерну Стромбор. Тебе нужно встретиться с маджерной Майфуй. С джерной Майфуй — супругой Зорга ти-Фельтераза.

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ. О Майфуй и свифтерах.

На следующее утро на борт подняли двоих омерзительного вида представителей вида морских паразитов. Пока их волокли по тыльному траверзу «Сиреневой птицы», они раскачивались, стонали и жаловались, после чего были с хлюпающим звуком свалены на палубу, и каждый мог полюбоваться на их позеленевшие физиономии.

Доставившие их на борт ополченцы, в броской одежде и с поржавелыми мечами, стояли на молу, уперев руки в бока, и откинув головы хохотали во всю глотку, прочищая свои могучие легкие. Оба солнца Крегена находились сейчас ранним утром близко друг к другу. В воздухе звенели веселые звуки порта, где рабочие проснулись и начали работать — перекличка голосов, звон инструментов, плеск воды, крики чаек. Служители маяка, зевая и протирая глаза, сменялись с вахты. Маяк вздымался на противоположном конце мола, за первой из его стен, защищавших порт от моря, высокий, с темными и неподвижными сейчас фонарями при зеркалах. Внизу у рыбного базара уже выложили улов, торговки спорили и дрались, и порой толстая рыба в серебристой чешуе издавала громкий шлепок по щеке какой-нибудь кумушки. Полузакрыв глаза и прислушиваясь к звукам, я мог представить себе, что снова нахожусь где-нибудь в Плимуте — ну, почти.

Два жалких предмета, валявшихся сейчас на палубе, были, конечно же, Нат и Золта.

Шарнтаз, новый старший помощник, подскочил и потыкал их носком сапога.

Я, Дрей Прескот, человек, который смеется редко, почувствовал, как меня наполняет странное бульканье, напрягающее мои ребра. Нат держался за голову и стонал, Золта держался за живот и стенал. Их вид можно сказать молил о жалости, но вызывал у грубых моряков Санурказза только самое бурное веселье.

Когда появился Зенкирен, все находившиеся на палубе немедленно выпрямились, готовые к утренней проверке. Он бросил единственный взгляд на моих проштрафившихся товарищей, которые в этот момент пытались подняться, и цвет лиц которых напоминал тот интересный сыр, который иногда случается находить в подвалах заброшенных зданий Магдага.

— Вы двое, — произнес он и сделал резкий жест. — С князем Стромбором марш!

— Слушаемся, капитан, — выдавили они из себя и, кое-как оторвавшись от палубы, поползли за мной.

Это было вряд ли похвально, но я знал, что мои приятели вряд ли простят мне, если я отправлюсь в Фельтераз без них. Как я уже объяснил Зенкирену, они тоже приходились Зоргу товарищами по веслу.

Мы путешествовали на двухколесной телеге, влекомой послушным осликом, несколько иного вида, чем те, что живут на Равнинах Сегестеса, но наделенного таким же терпеливым упрямством. Покуда я управлялся с вожжами, эти двое лежали позади и стонали при каждом подскоке колеса.

— Ох, моя голова! Матерь Зинзу Благословенная! Хоть каплю вина для увлажнения этих потрескавшихся губ!

— Ты выпил его все прошлой ночью, — хмуро напомнил ему Золта.

— А та деваха, что ты мне отыскал! Ай! Как она…

— Ты не способен переварить более тонкое искусство, Нат, вот в чем вся суть, ей Зим-Зар.

— Ха! С каких это пор ты вдруг стал употреблять клятвы крозаров, жирный раскормленный морской змей?

Тут мы все на какое-то время смолкли, вспомнив нашего друга Зорга из Фельтераза, к вдове которого сейчас ехали.

Путь нам предстоял недалекий. Но жара не располагала к спешке. Погода оставалась приятной и мягкой. Для Золты и Ната это путешествие было одновременно паломничеством и праздником, а для меня — временным отступлением от курса, который мне пришлось наметить для выполнения возложенной на меня задачи — задачи, которую, как ни на миг не сомневался я, Делия Синегорская одобрила бы и поддержала.

Фельтераз — городок, поместье и небольшой рыбачий порт — лежали чуть далее двух дуабуров к востоку от Санурказза. Нам предстояла паромная переправа через горло моря Лайд с нашей тележкой и осликом. Пролив там достигал ширины примерно мили. Никаких мостов построено не было, но сверкающие волны постоянно бороздили мелкие суда, весельные барки, баржи на буксире, ялики, паромы, а порой величественно проплывал свифтер — все весла в ряд, поднимаясь и опускаясь, как одно под ритм барабана.

И теперь мы катили по пыльной дороге, так как солнца быстро высушили выпавшую за ночь росу. Мы проезжали мимо возделанных полей, мелких ферм и пары крошечных деревень, угнездившихся среди скал. Именно здесь и могли обитать те, кто жили неподалеку от берега. Ибо хмурые стены цитадели Санурказза на западе и намного меньшей крепости Фельтераза на востоке обеспечивали защиту и служили мощным средством устрашения любителей совершать быстрые набеги на побережье. Но в общем берега внутреннего моря, Ока Мира, пустынны.

Я гадал, какой окажется Майфуй. Зорг никогда не упоминал о ней — кроме того единственного раза, когда был более не в состоянии скрывать страстей своей жизни, ибо он умирал. Он произнес слова «крозар» и «Майфуй» на одном предсмертном вздохе. У меня уже сложился определенный образ этой женщины спокойной и безмятежной знатной дамы, искренней, уверенно управляющей предместьем, городом, портом и цитаделью, способной нести это бремя с достоинством и спокойствием, принявшей на себя эту обязанность со всей той восхищавшей меня верностью, которую я нашел в Зорге, её супруге.

Мы остановились поесть в одной из деревень. Нат быстро выторговал бутылку вина, а Золта почти тут же усадил к себе на колено смеющуюся девушку со щечками, что твои яблочки. Я поел хлеба, мягкого, пышного, который было так удобно отламывать от длинных крегенских батонов, намазывая его медом с пасеки, которую держал хозяин таверны. Блюдо с кучкой палин в центре стола окончательно исцелило Ната от похмелья. Ничто не способно так быстро поднять на ноги перебравшего человека, как палины.

Я знаю, за долгую жизнь у меня много чего стерлось в памяти. И искренне верю, что никогда не забуду того неспешного путешествия на влекомой осликом повозке из Санурказза в Фельтераз по пыльной прибрежной дороге, под согревающим нас золотистым сиянием солнц, чьи опалиновые лучи струились на виноградники и апельсиновые рощи и на загорелые улыбающиеся лица встречавшихся нам людей. Воспоминание это простое, но долгое. А эти двое буйных бродяг, Нат и Золта, веселились и пели на повозке, которая, скрипя и покачиваясь, катилась по дороге.

На горизонте показался Фельтераз. Не буду много говорить об этом местечке. Городок оказался очаровательным. Он поднимался уступами по покрытым террасами склонам холма, на вершине которого большой ров отрезал его от хмурой глыбы цитадели. Я видел несравненное великолепие блестящих утесов Сорренто. Фельтераз — что-то вроде этого. Порт лежал, опоясанный крепкой гранитной стеной, и в нем тоже был маяк — там же, где и в Санурказзе. С высоты цитадели я мог взглянуть на эти утесы, окрашенные светом заходящих солнц в малиновый и опаловый цвета с поражающей воображение красотой, густо покрытые щедрой растительностью, с нарушающей единообразие красок зелени и скал пестрой россыпью цветов, источающих великолепный аромат.

Наша телега покатила, влекомая осликом, к подъемному мосту через ров. Мост опустили, а дружелюбный ратник в кольчуге проводил нас. Его белый сюркот украшал символ, с которым мне было суждено хорошо познакомиться два скрещенных галерных весла, разделенные направленным вверх мечом, так что в целом символ напоминал букву «Х» с вертикалью в центре. Символ был вышит красной и золотой нитью и окружен бордюром из ленковых листьев. Когда мы проезжали, ратник поднял меч, отдавая честь, и я степенно ответил тем же.

Улыбающаяся горничная в белом переднике с быстрыми голыми ножками бросила на Золту короткий взгляд своих прекрасных, как у феи, глаз, и проводила нас в просторную приемную, увешанную гобеленами и заставленную прочными столами и стульями. Она исчезла всего минут на пять, и я понял: Зенкирен предупредил, чтобы нас ждали.

И тут в комнату вошла Майфуй, вдова Зорга ти-Фельтераза.

Я знал, чего ждать. Солидную знатную даму, полную самых высоких достоинств, которые подразумевало её высокое положение, одетую в сковывающее движения парчовое платье, схваченное золотым поясом со связкой железных ключей — знаком обязанностей хозяйки замка.

Из всего этого мои ожидания оправдал только сверкающий золотой пояс.

На котором висел серебряный ключ.

Майфуй вошла в помещение легкой танцующей походкой, улыбающаяся, полная радости и доброжелательности. Она была молода — невероятно молода для того, чтобы быть тем, чем была. Копна её темных кудрявых волос блестела от здоровья, ухоженности и ароматных масел. Веселые глаза, дерзко сияющие на её личике, оценивающе оглядывали нас. Когда она приблизилась, протягивая руку, её походка стала более степенной, а маленький чувственный рот раздвинулся в улыбке.

— Маджерну Стромбор? От души рада приветствовать вас в Фельтеразе… Она послала сияющую улыбку Золте и Нату. — …а также Ната и Золту, друзей моего дорогого мужа — а значит, и моих друзей. Приветствую вас от всей души.

Она рассмеялась и помчалась дальше, не дав нам сказать ни слова.

— Идемте. Вы, должно быть, проголодались — и наверняка томитесь от жажды? Попробуй отрицать это, Нат — если сможешь! А что до тебя, Золта… ту красотку, которая вас провожала, зовут Синкли.

Она вышла, приплясывая в своих атласных туфельках, и мы, как три калсания, последовали за ней на террасу, откуда открывался захватывающий вид на утесы, залив, порт и раскинувшийся внизу городок. Но этим зрелищем я решил полюбоваться чуть попозже. Я изучал эту девушку, эту озорную фею, эту Майфуй, недавно ставшую вдовой.

Она была одета в белое, чисто белое льняное платье, удерживаемое на плечах золотыми заколками инкрустированными рубинами. Золотой пояс, обвивавший её талию, свисал низко спереди и на боку, подчеркивая её удлиненные изящные формы. Фигурка у неё была гибкой, женственной и отличалась безыскусной соблазнительностью — такой, словно ей, чтобы ни делала, никогда не угрожало потерять привлекательность. Из кудрявых черных волос торчали маленькие пучки незабудок.

Я плохо помню, о чем мы говорили там, на залитой солнцем террасе над голубым морем. Нат отправился организовать доставку вина, а Золту, увела Синкли, у которой, хватило такта хихикнуть, когда увлекла его прочь. Зорг… — начал я и погрузился в грубый и неприкрашенный рассказ о нашей жизни в качестве галерных рабов. Она притихла и внимательно слушала. Слушая меня она не плакал, и, рассказывая, я чувствовал исходящий от неё слабый отклик, и понял, что она давно выплакала все слезы, какие только могла пролить. Плен и рабство истощили силы Зорга. Эта волшебная фея когда-то была ему под стать. Темные дни мук для неё прошли, когда долетела весть, что галера Зорга захвачена. — Его отправили на галеры в наказание за то, что он разбил головы тем магдагским злодеям. Они пытались укротить его. Но заверяю, Майфуй, дух его так и не сломили.

И я поведал ей, что сказал перед смертью Зорг — но не стал описывать, как он умер.

— Он был гордым человеком, маджерну Стромбор. Гордым. Спасибо вам, что вы были так любезны, что навестили меня, — она сделала жест, легкое полубеспомощное движение изящной обнаженной рукой. Кроме горящих рубинов на золотых заколках, скалывающих её платье с глубоким вырезом, она не носила никаких драгоценностей. Каждое её движение сопровождал очень сладкий аромат её духов.

Я вспомнил принцессу Натему Кидонес из Знатного Дома Эстеркари в далекой Зеникке, а потом перестал думать о ней. Теперь она уже довольно-таки давно должна была стать женой моего друга, принца Вардена Ванека из Знатного Дома Эвард.

— Вы забыли про свое вино, маджерну Стромбор.

Я потянулся за хрустальным кубком.

По правде говоря, я предпочитал пряный и ароматный крененский чай, к которому привык среди своих кланнеров на Равнинах Сегестеса, но это пряное золотистое фельтеразское вино оказалось легким, сладким и приятно пресыщало язык.

— Ваше здоровье, джерна Фельтераза, — это была вежливая формула, притом довольно неуклюжая.

Ее лицо приблизилось ко мне. Огромные сияющие глаза потемнели от боли воспоминаний.

— Ах, маджерну Стромбор!

Я поднялся и подошел к мраморной балюстраде, нависшей над обрывом, откуда открывался потрясающий вид. В бухте я разглядел три галеры, стовесельные свифтеры, укрывшиеся во внутреннем порту, со снесенными мачтами и реями, поднятыми тентами и затянутыми кожей весельными портами, над отвесной крутизной кружили чайки. И все другие запахи перебивал аромат цветов.

Мы трое — Нат, Золта и я — попытались придать себе настолько респектабельный вид, какой только могут принять три бойца-головореза, явившись на обильный ужин, который устроила в тот вечер Майфуй. Блюда проходили перед нами чередой, подаваемые на тарелках чеканного золота которые всегда позволяют яствам остыть слишком быстро, на вкус настоящих гурманов, — а кубков вина, поглощенного нами, было не счесть. Майфуй смеялась, мои спутники хохотали во всю глотку и пели и рассказывали байки, от которых на глазах у джерны, то есть леди, Фельтераза вспыхивали искорки. Зорг умер. Теперь он сидел во славе и сиянии одесную Зара в раю Зима. Он не стал бы проявлять недовольства тем, что его старые товарищи по веслу развлекаются и наслаждаются жизнью, и не стал бы ворчать на любимую девушку за те же человеческие радости. Мы встретились с сыном и дочерью Зорга и Майфуй. Это были симпатичный прямой подросток, чертами лица напоминавший Зорга, и привлекательную девочку, которая сперва робела, пока Золта не посадил её к себе на плечи, изображая сектрикса. Девочка погоняла его хлыстиком.

— Вот это мысль, девочка! — воскликнул, увидев это, Нат. — Лупи его, как калсания! Ему это только пойдет на пользу!

Вечерний ужин — по правде сказать, он больше походил на банкет, и, как я подумал не без укола совести, банкет в нашу честь, — закончился. На него пригласили начальника стражи и множество управляющих поместьями с их дамами. Это были добрые люди сельских нравов, показавшихся мне освежающими, как прохладный западный ветер после долгих дней изнуряющей южной жары.

Наконец я остался с Майфуй наедине в небольшой уборной, освещенной только тремя розовыми светильниками. Она полулежала на небольшой мягкой софе. Льняное платье, что было на ней утром, она сменила подобным же по стилю, но из мерцающего и переливающегося шелка. Рядом стоял столик, а на нем ждали нашего внимания изысканные вина.

— А теперь, маджерну Стромбор, — обратилась она ко мне, посерьезнев и повернув в мою сторону свое волшебное личико с гладкой кожей и пытаясь придать твердое выражение своему чувственному ротику, стиснув руки, — я хочу, чтобы ты рассказал мне правду о Зорге. Я смогу её выдержать. Но я должна знать правду!

Я ощутил, как во мне растет неподдельное сострадание.

Как я мог объяснить ей, что перенес её муж?

Это было вряд ли возможно.

Мое сердце бешено заколотилось. Вино затуманивало мне взгляд, голова опустела и закружилась. Розовый свет светильников расцвечивал бликами её блестящие кудри. Шелковое платье местами плотно облегало её тело. Она полулежала и глядела на меня, и её ало-красные губы дрожали. Я не мог думать ни о чем, кроме как о том, чтобы подчиняться её приказам. Но рассказывать этой девушке об ужасах, творившихся на борту магдагской галеры?

— Маджерну Стромбор, — тихо произнесла она, и теперь её дыхание сделалось таким же неровным, как мое. Она придвинулась ко мне приоткрыв губы, все ещё цепляясь за спокойствие, полуопустив веки, грудь её вздымалась и опускалась. — Пожалуйста… маджерну?

Я наклонился к ней.[39].

Теперь стовесельный магдагский свифтер повернул, делая оверштаг и взбивая веслами пену. Над нашими головами снова засвистели камни, выпущенные с его кормового вартера. Громко кричали пронзенные стрелами. Магдагская галера взбивая веслами море закончила поворот, а Золта все ещё не разобрался с ужасающим беспорядком, творившимся на наших гребных скамейках посередине корабля.

— Выбрасывай их за борт, если потребуется, Золта! — проревел я. Воин со мной рядом вскрикнул и повалился с вонзившейся ему прямо в глаз стрелой. — Отрубай их! Приводи весла в действие!

Стовесельный свифтер набирал скорость. Его безобразный бронзовый таран чертил елочку пены.

Еще несколько минут — и этот бронзовый ростр врежется в нас. Шпирон магдагца нависнет над нашим тыльным траверзом, и воины посыплются на нас, точно морские лимы. Мой поредевший экипаж не сможет противостоять такой силе при абордаже.

Меч Золты сверкал вновь и вновь, обрушиваясь на взбесившихся рабов. Там же находился Нат — ниже своего места у наших носовых вартеров. Кнутовые дельдары отковывали убитых. Масса камней, обрушившихся на них магдагским вартером, раздавила их голые тела, как человек давит ногтем гнид.

Трупы выкидывали за борт. Всплески потонули во всеобщем гаме. Как и во многих боях, что я пережил в Оке Мира — о некоторых я уже упоминал, — меня снова поразило отсутствие сотрясающей воздух пушечной пальбы и душных облаков порохового дыма. Видел я все отлично, ничего не скажешь. И слышал не хуже. И как зрение так и слух доносили до меня повесть об уничтожении.

Теперь мы смогли задействовать кормовой вартер. Его расчет выстрелил и сразу же принялся неистово стараться ещё раз накрутить ворот. Баллисту взвели по новой. Стовесельный свифтер теперь заходил к нам по ветру, набирая скорость, рассекая воду своим ярко сверкавшим на солнце бронзовым тараном. Там, где укрепленные вельсы вдоль бортов соединялись впереди в проэмболионе,[40] магдагцы обычно покрывали это соединение бронзовой головой сектрикса. А над ней и под шпироном вельсы соединялись бронзовой головой рисслаки, чудовищного мифического ящера. После того как таран проткнет под водой наш корпус, поэмболион столкнет нас с его острия и подопрет нас так, чтобы идущие на абордаж могли прыгать к нам с продольных мостиков вдоль шпирона.

— Скорее, Золта! — проревел я.

Мои палубы были уже усеяны телами убитых. Всюду торчали стрелы. Мои лучники тоже стреляли, но я не видел результатов их трудов дальше загораживавшего мне обзор частокола, воздвигнутого поперек низкого полубака вражеского свифтера. Его двойные ряды весел теперь опускались и поднимались быстрее. Лопасти врезались в воду как одна, идеально параллельными рядами, гоня судно ровно и стремительно, как потерявший управление паровоз по рельсам. Я снова заорал Нату. Тот кинулся обратно к носовому вартеру, подгоняя свой расчет, чтобы нанести последний удар.

Я сжал в руке меч.

Если нас захватят, то нам светит возвращение на магдагские галеры. Я уже вкусил свободы внутреннего моря и по доброй воле в рабство не вернусь.

Золта колотил рабов, только что извлеченных из трюма, загоняя их на скамьи. Вот единственный случай, когда однорядный свифтер обладал какими-то преимуществами. Четверых рабов на весло — и сразу за работу, подымать вальки и готовиться к гребле.

Даже сейчас кнутовые дельдары не поленились приковать их. Я кивнул. Хорошо. Гребцы должны сразу откликаться на каждый приказ. Если не приковать их, то они будут выбиты из колеи, думая ухватиться за шанс сигануть за борт. На куршею упало ещё несколько матросов, пронзенных стрелами.

Золта размахивал мечом, и его лицо дышало гневом, как зимний шторм.

— Готово! — проревел он. — Готово, капитан!

Я заорал весельному начальнику, но старина Ризил знал свое дело туго и сразу засвистел в свой серебряный свисток, и дельдар-барабанщик первый раз ударил — сначала по басовому, а потом по теноровому барабану. Весла пошли вниз, вспороли воду, плашмя вылетели и поднялись, совершив короткое, но невероятно мощное движение весел расположенных по системе скалоччио. Я почувствовал, как «Зорг» почти подпрыгнул, рванувшись вперед и разрезая воду.

Когда мы повернули, вся наша артиллерия пришла в действие. Потом кормовой вартер смолк. Теперь вся надежда была на Ната. Мы развернулись и устремились лоб в лоб на зеленую галеру.

Бронзовый таран против бронзового тарана, теперь когда мы рвались вперед, и расстояние между нами стремительно сокращалось.

На нас шел стовесельный двухрядный свифтер, где на каждом весле сидело, вероятно, по пять-шесть гребцов. На «Зорге», как я уже говорил, было шестьдесят весел в один ряд, с четырьмя гребцами на весло. В точке столкновения нас неизбежно ударит — и ударит крепко — и отбросит назад.

Оба капитана, тот с которым я сражался и ваш покорный слуга, знали, что делать в такой ситуации.

Среди воплей раненых, клацания баллист и свиста стрел, которые пролетали мимо, точно железные птицы, мы оба стояли, как стоял я, на юте, выжидая, рассчитывая, оценивая, выбирая точный момент.

Но… с какой стороны он зайдет?

Наверняка он попытается протаранить мой свифтер. И также наверняка знает, что я попытаюсь избежать столкновения и обрить ему борт, сокрушив его крамбол, разнося в щепы его двойной ряд весел. Но… с какого борта с правого или левого?

Я почувствовал, как мое лицо кривится, и понял, что должно быть улыбаюсь, представляя себе, как магдагский капитан решает эту дилемму. Он хотел меня протаранить, а значит, должен был принять решение. Я должен свернуть первым, подумает он. Да, наверняка, он должен думать именно так.

Рядом со мной встал, тяжело дыша, Золта с окровавленными мечом в руке.

— Если они ступят на борт, капитан, им придется брести по колено в моей крови!

— Да, Золта, — отозвался я.

Теперь мой экипаж столпился на носу, в белых сюркотах поверх кольчуг, и вид прекрасных гербов Фельтераза поднимал нам дух. Держа наготове длинные мечи, мои люди напружинились, подобно лимам, готовым к прыжку. Я заметил легкое отклонение от нашего первоначального курса — видимо, из-за какого-то течения или малозаметной перемены ветра. Я тихо обратился к рулевым дельдарам.

— Когда я отдам приказ, тут же поворачивайте право на борт. Право на борт. Когда услышите приказ. Понятно?

— Да, капитан, — ответили они твердой рукой управляя рулевыми веслами с вбитым мной в них умением. — Слышим.

— Пошли, Золта, — с наигранной бодростью предложил я. — Пойдем-ка на нос. Наши клинки, похоже, высохли и страдают от жажды.

— Клянусь Заром всемилостивым! — воскликнул Золта. — Никакие Гродно-Гаста не помешают мне повеселиться сегодня вечером с девочками из Зистерии!

Теперь стовесельный свифтер был полускрыт от нас нашим собственным частоколом, протянувшимся поперек основания далеко вытянутого шпирона. Мы побежали вперед, помахав на бегу Нату. Носовые вартеры у него лязгали с такой скоростью и четкостью, какой его расчеты никогда не могли достичь, несмотря на все тренировки, которыми я заставлял их заниматься в поте лица.

Я командовал собственным кораблем; и покомандовал им теперь достаточно долго, чтобы настало время, когда организация начала действовать именно так, как мне хотелось. Никакой паршивый морской лим-гродним, не лишит меня этого сейчас!

Тут с высоты вартерного помоста донесся победный вопль Ната:

— Хвала Матери Зинзу Благословенной! Их барабанный дельдар валяется раздавленный, как палина!

Весла вражеского свифтера тут же сбились с ритма. Не успела у меня промелькнуть мысль — «Не натасканы!» — как я повернулся в сторону кормы и, сложив руки рупором, заорал со всей силы:

— Давай!

«Зорг» злобно подался вправо.

На левом борту весла тут же втянулись в порты, со скоростью ясно говорившей, что наши рабы знали, чем им грозят высунутые наружу лопасти. Я увидел, как отклоняется в сторону грозный шпирон магдагской галеры. Мельком показался её нос, где трудились на воротах расчеты вартеров. Я увидел, как крамбол исчез под нашим шпироном. Раздался громкий хруст, и нас подбросило, когда наш обитый бронзой проэмболион в виде головы атакующего чункры напрочь сорвал его.

Потом мы с треском прокатились вдоль левого борта их галеры, и во все стороны полетели огромные щепы в которые превращались их весла. Мы обрили их борт так же чисто, как магдагский портовый цирюльник бреет голову раба.

Я знал, что творится сейчас на тех двух рядах гребных скамей свифтера. Эти рабы, поклонники Зара, наши собратья, товарищи, поймут, чего мы творим, и, возможно, будут сожалеть и испытывать горечь, но их жгучая ненависть все равно будет направлена против Магдага.

Мы пронеслись мимо задранной кормы галеры. И ни один из одетых в кольчуги магдагцев не прыгнул нам на борт.

После этого мы легли в дрейф, суша весла, и просто расстреляли галеру.

Когда мы взяли её на абордаж, кровь и грязь бойни не смогли вызвать у меня тошноты. Дальнейшее уже ничем не отличалось от любого другого победного боя на внутреннем море.

Из восьмисот рабов на борту триста двадцать девять оказались либо убиты, либо настолько тяжело ранены, раздавлены, что смерть их была неминуема. Из магдагцев нам удалось приковать к веслам лишь жалких двадцать два человека. Но мы снарядили захваченный свифтер и, пустив в дело наши запасные весла и связав кое-какие из сломанных, легли курсом на Святой Санурказз.

Я сделал все необходимое при похоронах рабов в море. Палубы наши выскребли, раненным оказали помощь. Спасенные рабы охотно взялись ещё немного потрудиться на веслах, везя нас в родные воды — и уже без угрозы получить кнутом по голым спинам.

Мы миновали маяк и прошли за внешнюю стену морской защиты Санурказза. Золта выполнил свое обещание и действительно провел веселую ночку с девицей на острове Зистерия, куда мы пришвартовались, чтобы переночевать. Как часто я останавливался на этой удобной якорной стоянке, последней перед Санурказзом, мечтая о возращении в Фельтераз!

Заряне приветствовали нас, как всегда приветствуют корабли, возвратившиеся после удачной вылазки против Магдага. Четверо «купцов», которых мы захватили, должны были неплохо пополнить мое состояние. Я положил глаз на одно платье, сшитое сплошь из серебряных и золотых нитей, с шелковой подкладкой, испытывая уверенность, что Майфуй придет от него в восторг. Кроме того, после этого дела Зенкирен не станет больше тянуть с передачей под мое командование двухрядного свифтера. Стадвадцативесельного свифтера! Он, конечно, тоже будет называться «Зорг» — с той минуты, как я приму командование.

Я знал этот корабль. Когда мы отплывали, его как раз достраивали. Теперь он, должно быть, готов, и ждет меня у причала, только-только выйдя из рук кораблестроителей и такелажников. Зо, новый король, человек, показавшийся мне очень приятным, наверняка не откажет Зенкирену в просьбе поручить командование одному из его капитанов. Верховный адмирал, возможно, поскрипит, но согласится, а Харкнел из Хир-Хейша наверняка попытается вмешаться и лишить меня любого успеха, но на его интригу ответят интригой. У меня теперь тоже имелись могущественные друзья в Святом Санурказзе.

В конце концов, разве не был я князем Стромбора, самым удачливым капитаном-корсаром из всех, что водили суда по Оку Мира?

С формальностями мы покончили быстро. Освобожденные рабы, рассыпаясь в благодарностях, отправились в Санурказз восстанавливать силы.

Мой экипаж получил жалование и устремился навстречу всем радостям, во вполне заслуженное увольнение на берег. Повсюду над Санурказзом реяли золотые, серебряные и алые флаги, а с сотен утопающих в цветах балконов свисали ковры великолепной выделки, восхищающие своей расцветкой. Мой фактор, хитрый старина Шаллан, мошенник с жидкой бороденкой морщинистыми щеками и веселыми глазками, дававший посмеиваясь в долг под пятнадцать процентов роста, позаботится о сбыте призов после выплаты положенной доли королю Зо, верховному адмиралу, Зенкирену и Фельтеразу.

Я сидел на кормовом решетчатом люке моего личного капитанского баркаса с пятнадцатью гребцами из числа свободных граждан. Рядом со мной сидел Золта, его новая подружка играла роль барабанного дельдара, а Нат на руле прокладывал рискованный курс, заодно опрокидывая в себя бутылку. Мы обходили изгиб побережья, двигаясь к Фельтеразу. Когда баркас стал плавно заходить в порт, я мысленно сравнил это прибытие с тем первым разом, когда мы приехали сюда на запряженной осликом телеге.

В высоком прохладном помещении, с гобеленами и прочной мебелью, меня встретил Зенкирен. С ним был ещё один человек, глядя на которого, становилось ясным, как будет выглядеть Зенкирен лет через сто. Майфуй поцеловала меня в щеку. Горничные принесли вино в гравированных серебряных кубках.

— Майфуй! — воскликнул я. — У меня есть для тебя кедровый сундук…

— Дрей! — в её глазах заплясали чертики, а щеки расцвели. — Еще один подарок!

— Насколько я помню, — сухо заметил Зенкирен, — он никогда не сможет удержаться, чтобы не запустить руки в магдагское золото и серебро. Не привези он тебе подарка, я б подумал, что маджерну Стромбор плавал в пустынном море.

— А что до тебя, Зенкирен… — сказал я, развертывая вороненый и оправленный в золото фрисловский шамшер, подобранный мной на палубе того проклятого магдагского пирата, — я подумал, что эта игрушка может тебя позабавить. — Он великолепен! — Зенкирен провел пальцами по изогнутому лезвию, оценивая клинок. — Спасибо тебе!

— А теперь… — в его голосе появилась нотка торжественности, — я тоже желаю сделать тебе подарок.

Он повернулся к пожилому человеку, который все это время сохранял невозмутимость и спокойствие. Ни один мускул его старого лица с сильными чертами не шевельнулся. На нем был простой белый передник и безупречная туника, а на боку висел длинный меч — как его носят бойцы.

— Разрешите мне представить вам князя Стромбора, — и, повернувшись ко мне, сказал: — Я имею честь представить вам, князь, пура Зазза, Великого Архистрата крозаров Зы.

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ. Крозары Зы указывают путь.

Даже сейчас я живо, незабываемо, помню, как всего меня словно овеял теплый ветерок предвкушения.

За те сезоны, что я охотился вместе с санурказзскими корсарами, мне доводилось поймать то намек, то обрывок разговора. Таким образом у меня накопилось немало сведений бывших полным, или почти полным, итогом того, что праздные, счастливые и беззаботные обыватели Санурказза знали о крозарах Зы.

И вот теперь этот высокий, невозмутимый человек со спокойным лицом стоял здесь, в знакомой комнате цитадели Фельтераза, приехав сюда, как мне казалось, по недвусмысленному пожеланию Зенкирена, — оказывается, он и был Великим Архистратом крозаров Зы!

Последовавшее затем было, должно быть, очень знакомо для него человека, бывшего магистром Ордена очень долгое время. Из собранных мной сведений я понял, что Зенкирен имел все шансы стать его преемником, что мой друг Зенкирен сделается Великим Архистратом. Пур Зазз смерил меня холодным и ровным взглядом, должно быть, составляя обо мне мнение. Я невольно выпрямился и расправил свои ненормально широкие плечи. Он окинул меня взглядом с головы до ног. Я почувствовал, что его взгляд словно снимает с меня кожу и заглядывает в самую суть моего «я». Все последние сезоны я гулял, пиратствовал на внутреннем море, жил полной жизнью, заводил друзей и копил богатство. И все это теперь казалось мне мелким, жалким предварением того, чего потребует от меня этот человек.

Если я не слишком углубляюсь в подробности того, что произошло со мной за год, последовавший после этой встречи, то лишь потому, что связан обетом молчания, коих не желаю нарушать даже ради слушателей, находящихся в четырехстах световых годах от планеты, на которой происходили жестокие тренировки, отборы, где строилась приверженность принципам посвящения себя Зару и крозарам Зы.

Орден держал островной оплот в сужающемся проливе между внутренним морем и морем Мечей, небольшим вторичным морем к югу от Ока Мира. Подобно морю Лайд, оно занимало обширную площадь, но располагалось западнее, несколько ближе к середине изогнутого южного берега. Когда-то остров был вулканом, но за минувшие геологические эпохи его кратер сгладился и наполнился, подземный огонь потух, а пресная вода нашла себе путь на поверхность и забила сладкими ключами. Снаружи подымались к солнцам неровные, крутые суровые скалистые откосы. Почти таким же суровым было и построенное внутри них обиталище. Орден относился к своим обетам всерьез. Он держался особняком среди других менее крутых орденов вроде «Красной Братии» Лизза. Его члены посвятили себя помощи нуждающимся приверженцам Зара, к вящей славе Зим-Зара, и непримиримому сопротивлению Гродно Зеленому и всем присным его.

После того, как заканчивался срок послушничества, члену ордена присваивали звание крозара, давали титулы и знаки положения человека, годного стоять в первых рядах Зим-Зара в вечной войне против еретиков. Но многие достойные люди — а приглашали только таких — отказывались от вступления в орден, ибо дисциплины там отличались суровостью. Многие отсеивались, так и не достигнув уровня внутреннего знания.

Когда кандидат становился крозаром, он получал право, как и в других орденах, также дающих такую привилегию, присоединять к своему имени почетную приставку «пур». Пур — это не звание и не титул. Это только знак рыцарства и чести, залог того, что носящий его — истинный крозар. Потом новооперившийся крозар мог выбирать один из многих путей, которые открывались перед ним. Если он предпочитал стать предающимся созерцанию это было его право. Если же он выбирал стать стратом, одним из избранных братьев, служивших на острове-крепости Зы и других цитаделях, принадлежащих ордену по всем подвластным красным районам внутреннего моря, то и здесь его принимали с распростертыми объятиями. Пожелай он вернуться к обычному образу жизни, то и на это имел право, поскольку орден признавал свою миссию в мире. Но при этом на данного человека, на этого проверенного испытанием крозара накладывалось одно непреложное обязательство.

Когда бы он не получил призыв присоединиться к крозарам, когда бы и где бы не понадобилась его помощь, то где б он тогда ни находился и в какой бы момент жизни это ни произошло, он обязан был во имя самого святого, что у него было, поспешить откликнуться на этот призыв — и присоединиться к своим братьям по Ордену с той быстротой, которую ему мог обеспечить сектрикс или свифтер.

— В прошлом бывало немало знаменитых и обессмертивших себя созывов, пур Дрей, — рассказывал мне как-то Зенкирен, когда мы выходили их фехтовального зала, где только что хорошо поколотили друг друга моргенштернами.[41] — Мне выпала честь откликнуться на один такой, лет тридцать назад, когда магдагские дьяволы постучались в ворота самого Зы. Братья собрались со всего внутреннего моря, — он рассмеялся, в его горящих глазах у него появилось отсутствующее выражение. — Бой нам выпал, скажу тебе, пур Дрей, не шуточный, пока не собрался весь орден и мечи не запели над проклятыми зелеными.

Я пробыл на Зы достаточно долго, чтобы ответить с полной искренностью:

— Я молюсь, чтобы призыв пришел вновь, и поскорей, пур Зенкирен. Призыв выступить всем Орденом против самого Магдага.

Он скорчил гримасу.

— Вряд ли, — он улыбнулся и хлопнул меня по плечу. — Нас мало. Как говорится в Учении, трудно найти людей нужного порядка. Мы берем людей под наблюдение, как только они надевают кольчугу и берут меч. Но жители Санурказза — народ ленивый и беспечный.

— Согласен.

Усвоение дисциплин требовало немалого усердия, труда, и крайне больших усилий. Владение оружием само по себе стало почти религией. Тренировки на мечах выполнялись, как религиозный обряд, и каждый шаг был освящен рвением, как обряд или молитва. Подобно самураям, мы посвящали свою волю и тело погоне за совершенством, встречаясь с противником, и видя того так, словно его тут нет. Мы пытались сделать своих противников прозрачными, словно они находились далеко-далеко. Мы научились чувствовать выпад, направление рубящего или колющего удара путем интуитивного процесса, находящегося за гранью рассудка, в союзе с нашим шестым чувством. И могли парировать удар ещё раньше, чем враг бросался в атаку.

Даже будучи молодым моряком на борту семидесятичетырехпушечного фрегата, я всегда считался хорошим фехтовальщиком и уже тогда неплохо владел абордажной саблей. Я уже говорил, как моя физическая сила в сочетании со здоровой и незамысловатой техникой позволила мне выжить в первые годы жизни на Крегене. С тех пор я не раз побывал в ситуациях, когда от навыков фехтования зависела жизнь, и мог не без основания считать себя мастером в этом деле. Но, признаюсь откровенно, что фехтовальное мастерство усвоенное мной из дисциплин Зы превратило меня в фехтовальщика совсем иного рода.

Только в своих внутренних убеждениях насчет превосходства острия над лезвием я мог многому научить крозаров. В этом знании, однако, не было нужды, так как они противостояли врагам в стальных кольчугах. А при таких обстоятельствах колющий выпад будет, скорее всего, остановлен, а лучший способ разделаться с таким противником — это отрубить ему голову, или отсечь руку-ногу, или сокрушить ребра. Крозарсккие дисциплины были, на свой лад, слишком продвинутыми для фехтования того типа какое бытовало на внутреннем море. Дыхание, изометрические упражнения, энергичные длительные тренировки, постоянный настрой на самоотверженность, долгие часы медитации, сосредоточение воли и сознания и создание из собственной воли особого, основного инструмента, посредством которого человек может познать самого себя и таким образом увидеть своего противника «прозрачным и отдаленным», врагом, которого он может предсказать, перехитрить и в конечном итоге победить, бесконечные часы наставлений и бдений — вот как проходили мои дни в тот год в логове крозаров, на острове Зы.

О мистических аспектах я распространяться не стану.

Наконец наступил день, когда Великий Архистрат завершил со мной последние церемонии. Очищенный, в приподнятом настроении, я был провозглашен годным стать крозаром и достойным иметь честь присоединить к своему имени приставку «пур».

— А теперь, Дрей, чем ты займешься?

По-моему, они заранее знали, каково будет мое решение. Орден держал собственный небольшой галерный флот, и теперь я решил сделать своей целью стать командующим самым лучшим из его кораблей. Конечно, это потребует времени. А пока я хотел вернуться в Фельтераз и к своей прежней жизни командуя свифтером под началом Зенкирена, который стал теперь коммодором[42] королевского флота. Я не хотел бросать Фельтераз. Всякая мысль стать предающимся созерцанию или заботиться о попавших в тяжелое положение, как я знал — наверно, к своему стыду, — не для меня. В равной степени я не желал и становиться стратом, хотя это был прямой путь к посту Великого Архистрата. Но этот пост когда-нибудь займет мой брат-пират Зенкирен. Но была, наверно, самая главная причина, по которой я хотел снова выйти во внутреннее море — чуть не сказал «во внешний мир», думая о себе тогдашнем, таком молодом, таком (да простит меня Зар) зеленом и доверчивом. Я никогда не забывал ни про Звездных Владык, ни про Савантов, ни про то, что у них по прежнему есть планы на мой счет. И знал, что они снова начнут манипулировать мной, когда им это понадобится.

И — моя Делия, моя Делия Синегорская.

Разве я мог забыть ее?

— Я послал за «Зоргом», — сообщил мне Зенкирен, когда мы стояли на одном из дозорных постов поблизости от гребня одного из длинных крутых склонов острова.

Сюрприз.

— Для меня, Зенкирен, очень много значит то знание, что он бывал этих часовнях, коридорах, в тех же фехтовальных залах. Иногда, когда мы совершаем обряды, мне кажется, будто я чувствую его присутствие. Он тоже совершал их.

— Обряды проводятся Орденом не только здесь, но и во множестве наших обителей на протяжении сотен лет. И так будет ещё многие и многие столетия.

Когда «Зорг» приблизился к берегу и вошел под гигантскую скальную арку, ведущую во внутренний порт, я уже ждал, надев белый сюркот поверх кольчуги, с эмблемой, изображающей в круге колесо без ступицы. Я увидел Ната и Золту, сидящих на шпироне, словно чайки на скале, готовых спрыгнуть на берег в первый же удобный момент. В итоге Нат поторопился и, не поймай я его, он плюхнулся бы в воду.

Сияя, как медные гроши, они скакали вокруг меня, проверяли, способен ли я выдержать тычок в живот, как в былые дни. Мысль, что я теперь крозар, и они должны называть меня «пур» — помимо князя Стромбора которого они так и не смогли проглотить — казалась им нелепой чепухой, с чем я вполне согласился.

— Нат! Золта! — заорал я. — Мерзкие головорезы! Слушай, Нат, твое раздутое от вина брюхо за сезон на гребных скамьях, пожалуй, можно будет довести до человеческих размеров! А ты, Золта! В мешки у тебя под глазами можно засунуть меч, как в ножны!

— Писец! — гаркнули они, и мы устроили дружескую потасовку.

Зенкирен стоял в стороне, сложив руки на груди и поглаживая подбородок. Великий Архистрат, пур Зазз издал звук могший быть чем-то вроде «Кхмм!..» если б сюда проник этот глупый способ выражать свои чувства, неподалеку стояли ещё пятеро крозаров, только недавно принявших посвящение. Все они должны были отправиться вместе на «Зорге», который пока находился под началом Шарнтаза. Они тоже толком не знали, как отнестись к этим мошенникам, свалившимся в проникнутый духом самоотречения и аскезы анклав Зы — даже если эти два образчика крутых и бунтарски настроенных моряков Ока Мира находились на внешней стороне мола.

Но в конечном счете, неотъемлемое достоинство, целеустремленность и дыхание этой тайны заставило даже Ната с Золтой проникнуться и поутихнуть. Непосвященных, конечно, не пустили дальше выходивших в порт внешних дворов. За железные двери, через которые можно было проходить вглубь острова, позволялось заходить только крозарам и братьям-мирянам, так называемым зимакам. Не все на Зы было столь аскетичным и погруженным в поиски внутреннего света. Там было место и удивительной красоте, ибо крозары верили, что через красоту можно также придти к Зару, как и через самоотречение и посвящение себя войне.

Когда пришло время нашего отплытия, Зенкирен сказал мне, что на какое-то время останется на Зы.

— Пур Зазз уже стар. Нужно обсудить на совете много важных дел, капитул за капитулом, комтурат за комтуратом. В один прекрасный день ты, пур Дрей, тоже будешь являться на них.

Я знал, что Орден содержался в основном на взносы крозаров из всех вольных городов зарян на южном берегу, благодаря чему их представители получали право высказываться на совете. За морем Мечей, также как и за морем Лайд лежали большие мелководные соляные озера, и Зы, как и Санурказз, получал на соли немалый доход. Но без постоянной материальной поддержки братьев Ордена, рассеянных по всем зарянским областям Ока Мира, крозары Зы оказались бы в затруднительном положении.

Шарнтаз приветствовал меня радушно, но не без должной официальности, как один капитан приветствует у себя на борту другого капитана. Его приветствие сопровождалось знаком — я назвал бы его тайным знаком, если бы он не был виден всем, — которым крозары приветствуют друг друга.

— Понятия не имею, пур Дрей, какой тебе дадут свифтер, — улыбнулся он. — Но мне довольно-таки определенно представляется, что ты захочешь назвать его «Зорг».

— Именно это я и намерен сделать.

— Да будет так. А мы теперь стоим на палубе свифтера «Лагаз-эль-Бузро».

Я кивнул.

— Я также заберу с собой двух этих бездельников — Ната и Золту.

Он хохотнул.

— И я скажу тебе большое спасибо, учитывая их любовь к девахам и выпивке. Но… бездельников? Я предпочел бы, чтобы мой экипаж состоял из таких вот бездельников, чем из избалованного отродья санурказзской знати.

Я снова кивнул, потому что думал точно также. Никаких слов больше не требовалось.

«Зорг», называвшийся теперь «Лагаз-эль-Бузро», отчалил. Все, что требовалось делать, выполнялось. Мне предстояло вернуться, явиться на прием к верховному адмиралу с веской рекомендацией от Зенкирена. Мое будущее в Оке Мира представлялось мне весьма радужным. К тому же, мне снова хотелось увидеть Майфуй и детей — Зорга и Фуймай.

Мы приплыли в Санурказз. Я явился к верховному адмиралу, который не испытывал ко мне симпатии, и знал, что чувство это взаимное. Но король Зо был расположен ко мне, так как я никогда не наносил ему никаких обид, а, кроме того, в прошлый сезон принес ему больше золота, драгоценностей и товаров, которые были живой кровью торговли внутреннего моря, чем любой другой из его капитанов.

Я получил корабль.

Я уже в какой-то мере обрисовал бушевавший на внутреннем море спор об относительных достоинствах того, что для удобства именовалось теориями длинного киля и короткого киля.[43] «Длинный киль», то есть длинный узкий свифтер, обеспечивал высокую скорость. Но сторонники «короткого киля» стоявшие за более плотную упаковку той же весельной силы, утверждали, что при равной ширине более короткое судно может потерять узел-другой в скорости, но неизмеримо выигрывает в маневренности и скорости разворота. Я ещё не решил, кто из них прав. Теперь король Зо назначил меня на свифтер «пять-сто» конструкции короткого киля. Я немедленно принялся изобретать способы увеличить скорость моего нового «Зорга». У него имелось два ряда по двадцать пять весел с каждого борта, а шестьсот рабов, служивших у меня гребцами позволяли мне разумно чередовать работу и отдых.

— Благодарю тебя, Свет Зима, — церемонно ответил я, когда король сообщил мне эту весть. — Будь уверен, я буду приводить тебе на буксире и проклятых магдагских «купцов», и свифтеры.

Это была стандартная речь, но я произнес её с душой.

И отправился в корсарствовать по Оку Мира.

Сезоны тянулись за сезонами. Фельтераз оставался неизменно прекрасным. Нат становился все более дородным. Золта много раз едва ускользал от той формы брачных отношений, которая подрезала бы ему крылышки. Мы плавали под парусами и на веслах, бороздя внутреннее море во всех направлениях, оставляя за собой горящие обломки и плавающие трупы. Число призов, с которыми мы проплывали мимо маяка Санурказза, все росло.

В наладке свифтера всегда возникает проблема разумного распределения балласта. Галера, чье движение зависит от весел, должна обладать неглубокой осадкой, но мы порой набивали от тысячи до двенадцати сотен гребцов — а были ещё вартерные расчеты, солдаты и экипаж. Ради уменьшения балласта кораблестроители порой не останавливались ни перед какой опасностью. Хотя нам и не приходилось возить весь этот огромный мертвый груз в виде пушек, как это было на Земле, когда я плавал на линейном корабле, вес все же получался существенный. У «Победы» самые большие размеры палубы составляли сто восемьдесят футов[44] в длину и пятьдесят два[45] в ширину. При такой же длине свифтер имел бы в бимсе примерно двадцать футов.[46] В силу таких отличий получалось капризное, неуклюжее и до крайности немореходное судно. Но впрочем, ни одна галера не уцелела бы в тех условиях, которые с легкостью переносила «Победа», равно как и любой из кораблей английского флота.

В открытом океане галера бесполезна. Уж я-то знаю.

Я видел, как барахтались испанцы из Картахены, когда мы пролетали мимо, подняв бом-брамсели.

Мне нипочем не доплыть на галере обратно домой в Стромбор в Зеникке, или в Вэллию, ту островную ось великой империи.

Равным образом я б не горел желанием проделать это путешествие на борту широкопалубного торгового корабля, который древние ещё называли «круглым».

Мое все возрастающее состояние, мои успехи, роскошь, которой я при желании мог бы окружить себя, верные друзья, которыми я обзавелся — к моему немалому удивлению, ибо по натуре я одиночка, о чем по моему упоминал не раз — мало чего значили. С течением времени, которое проходило в набегах, плаваниях и гульбе я испытывал все большее беспокойство. Я жаждал чего-то, не осознавая четко, чего именно.

Благородный Харкнел из Хир-Хейша, тот хитрый и злобно-вежливый человек, не оставлял своих попыток преследовать меня, хотя я и осаживал его всякий раз — пренебрежительно и почти со скукой. Но окончательно разделываться с этой проблемой у меня не было ни времени, ни настроения. Так как в его имени и в названии местопребывания, по которому он был известен, отсутствовала столь необходимая буква «З», то порожденное этим негодование ещё больше озлобило его. Он приложил немало усилий к тому, чтобы его сын имел в своем имени пресловутую букву. Меня немало позабавило, когда я узнал, что мою фамилию воспринимают как Презкот, и это немало способствует моим успехам. Чтобы иметь право на букву «З» в имени у себя или у сына, его требовалось либо унаследовать от предков, либо заслужить. Я часто гадал, какой могла быть история Золты, но он никогда мне её не рассказывал. А вот Нат родился сыном неграмотного фермера-поншовода, и отправился в море, взбунтовавшись против необходимости вечной стрижки, дезинфекции и прочей возни со стадом.

В начале нового сезона набегов, когда два солнца Скорпиона стояли так близко друг к другу, что, казалось, чуть не соприкасались когда восходили в небе, мы вернулись из первого плавания, счастливые и победоносные. Ночью раньше Зистерия стала свидетельницей ещё той гулянки. Впрочем, во многих портах, куда мы заходили в тот раз, остались следы разгрома. Я отправился в первое свое плавание на борту этого свифтера и должен был перейти на новый свифтер типа «шесть-шесть-сто двадцать», построенный в порядке эксперимента по принципу длинного киля. Он конечно же тоже будет зваться «Зоргом».

На голове у Ната красовалась повязка.

Во время последнего боя его здорово стукнуло лопастью магдагского весла, и в голове у него все ещё звенели колокола Бенг-Киши.

— Да не бойся за него, — насмехался Золта. — Рухни на него башня Зим-Зара, он бы и не заметил. У него же череп, как у вуска.

Толщина черепных костей вусков вошла в пословицу и поэтому я со смехом согласился.

— Возможно, Золта, — усмехнулся я. — Ему следует радоваться что так легко отделался. Он ведь заставлял вартеры стрелять всю дорогу, пока… Вусков череп! — крикнул Золта, увидев Ната, и в него немедленно полетела мокрая швабра.

Я удалился в свою капитанскую каюту на корме. Капитану королевского свифтера не пристало вести шутливую перепалку со своими подчиненными на глазах экипажа. Но я опять ощутил, как ворочается червячок неудовлетворенности.

Я упоминал о единственном случае, когда я попытался облегчить участь рабов на борту моей галеры, а те подняли бунт и попытались перерезать глотки всему экипажу.[47] Рабов держали и «красные», и «зеленые»: первые только для работы на галерах и в качестве немногочисленных личных слуг, а вторые — для всех видов черной работы какие им требовались. Мне представлялось, что мой долг — помогать поклонникам Зара, и я от души презирал и ненавидел магдагцев. Но я также старался не забывать, что Саванты, наверно, направили меня сюда, в Око Мира, с целью предпринять какие-то радикальные действия в отношении этого отвратительного рабства. Если это так, и если у Звездных Владык тоже есть какие-то свои требования, то я должен буду подчиниться, но подчиниться отчетливо понимая, что, как только мне представится возможности, я отправлюсь в Вэллию или Зеникку.

Проконцы, те светловолосые люди преобладавшие по всему восточному побережью внутреннего моря, ввязались в очередную междоусобицу. Как я говорил, мы всегда держались от них подальше — нам хватало забот с Магдагом. Но на этот раз сам Магдаг приложил руку к попытке обрести господство над единственным районом Ока Мира, где не поклонялись ни Гродно, ни Зару.[48] Моему новому «Зоргу» предстояло присоединиться к эскадре, которая готовилась к экспедиции на восток. Для меня это было совершенно незнакомое море. Я снова почувствовал интерес к жизни и Майфуй преподнесла мне новую кольчугу почти не уступавшую по гибкости той, в которую был одет тот великан, стоявший в нише у принцессы Натемы. Как я узнал, та стальная кольчуга прибыла из Хавилфара. Кольчуги, изготовляемые на внутреннем море, выглядели, в отличие от нее, практичными, неуклюжими и безыскусными.

Викторианские антиквары, которые, надо отдать им должное, оживили интерес к средневековым артефактам, слишком долго упорно употребляли свою странную терминологию, совершенно ошибочную номенклатуру, называя железную длинную кольчугу «сетчатой рубашкой». Даже сейчас кое-кто продолжает использовать это глупое выражение. Помню, как я сидел на кормовом решетчатом люке своего капитанского баркаса, перебирая пальцами железные звенья, погруженный в глубокие тягостные думы ни о чем, когда мы возвращались из Фельтераза в Санурказз. Солнца, почти слившиеся друг с другом, тонули в море прямо по ходу нашего баркаса. Вода искрилась и переливалась чудесными цветами, и мы тонули в этом искрящемся свете. По винтовой лестнице поднималась смена служителей маяка. В море выплывали немногочисленные рыбацкие суденышки. На фоне утесов порхало несколько птиц. Весь город уже освещали огни фонарей и факелов.

Наверно, мои чувства притупились, я устал, а может просто застоялся. Какова бы ни была причина, но я едва осознал момент, когда на нас внезапно налетели люди в темных плащах поверх кольчуг. Мы только-только подплыли, и загребной подтянул нас багром к причалу. Как подобает, я первым выбрался из баркаса на лестницу. Убийцы бросились на нас яростно и молча. Длинный меч Ната мгновенно вылетел из ножен. Мой приятель сражался за свою жизнь. За ним, ругаясь, в бой кинулся Золта. Из баркаса высыпали мои ребята.

Нам пришлось бы несладко и, возможно, я б не уцелел, не появись неожиданно со стороны мола двое. Я дважды услышал свист и глухой удар, и когда двое убийц с визгом упали на камни мола я понял, что снова вижу и слышу в действии терчик — сбалансированный метательный нож Сегестеса.

Обе жертвы были поражены в лицо, где их не защищала ни кольчуга, ни шлем.

Золта орал как сумасшедший. Мой меч покинул ножны и тут же обрушился на одного из нападавших, который ринулся на меня, словно взбесившийся грэнт. Я разглядел двух новоприбывших: те усердно взялись за дело. В меркнущем свете солнц засверкали клинки. Снова послышались крики и плеск тел, падающих в море. Эта внезапная атака с фланга застала наших противников врасплох и когда по зеленой и скользкой от сорняков лестнице подбежали наши ребята, Нат, Золта и я вместе с подкреплением обратили их в бегство. Нам повезло, если б не эти двое, поддержавшие нас с фланга, нас бы просто задавили числом. Нат пыхтел разинув рот, вся его туша колыхалась.

К моему удивлению, Золта не отпускал по его адресу грубых шуточек. Он смотрел на новоприбывших.

— Клянусь Зим-Заром! — удивленно воскликнул он. — Это меч? Или зубочистка?

И тут я окончательно все понял.

— Никому не понравится получить им в глаз, друг мой, — ответил слегка надменный и все же приятный голос. — Совсем не понравится.

Говоривший нагнулся вынуть свой терчик из окровавленного черепа убийцы. Он был в подпоясанной тунике из желтовато-коричневой ткани, только прикрывавшей бедра и потому казавшейся коротковатой, ноги его обтягивали высокие черные сапоги. Однако самым главным предметом, по которому я опознал его, была стильная широкополая шляпа с ярким пером и двумя странными щелями, прорезанными в полях надо лбом.

Он выпрямился, держа в руке вытертый терчик. Одно движение — и нож исчез в ножнах за шеей.

— Маленький дельдар, — заметил он, — по-своему полезен, как и хикдар, — он похлопал по ножнам с длинным кинжалом для левой руки, которые висели у него на правом боку. — Равно как и джиктар. Моя зубочистка, как ты столь непочтительно назвал королеву оружия.

Рапира у него была длинная, тонкая и элегантная, с чересчур изукрашенным, на мой взгляд, эфесом. На рукояти были заметны не вытертые пятна крови.

Нат и Золта теперь справились с удивлением. Они достаточно поплавали по внутреннему морю, чтобы знать о Вэллии.

Другой вэллиец был постарше и поплотнее. На его квадратном лице появилось выражение недовольства, он хлопнул по рукояти своей рапиры и негромко бросил своему спутнику несколько слов, заставивших того прикусить язык.

Затем он обвел нас взглядом и сделал шаг вперед. Меркнущий свет струился на нас, убитых и вытекающую кровь. Своей шляпы, украшенной черным пером, он так и не снял.

— Который из вас, — произнес он резким тоном, одновременно и металлическим и ровным, — будет человек, известный как Дрей Прескот?

ГЛАВА ОДИНАДЦАТАЯ. «Рембери, пур Дрей! Рембери!».

Я ехал домой.

Ехал домой в страну, где никогда прежде не бывал.

На что похоже эта Вэллия? Эта островная империя, страна сказочного изобилия, с кораблями, способными плавать по всем океанам, флотом аэроботов, полная богатства, могущественная и прекрасная? Что она означала для меня, помимо моей Делии, Делии на-Дельфонд, Делии Синегорской?

Я не забывал, что моя Делия больше известна как принцесса-магна Вэллии.

Старший из вэллийцев — Тару на-Винделка, ков, — держался со мной с озадачивавшей меня мрачной холодной любезностью. Когда я спросил его об отце Делии, императоре Вэллии, он задумчиво потер ногтем большого пальца по тонкому шраму у него на скуле.

— Это человек могущественный, резкий и совершенно непредсказуемый. Его слово — закон.

Все организовал именно Тару. А в характере Вомануса, его помощника, ветреная увлеченность всеми аспектами жизни сочеталась с очаровательной щегольской надменностью. Со слов Золты я понял, что Воманус был пылким поклонником любовных утех, так как эти мои мошенники Нат и Золта в качестве своего рода благодарности взяли его на прогулку по городу. На другой день Тару на-Винделка с руганью набросился на своего помощника. По моему настоянию они остановились у меня на вилле, в лучшем районе Санурказза, и я хорошо слышал раскаты мрачных громов, которые Тару обрушивал на его голову, и удрученные ответы Вомануса, который явно нуждался не меньше чем в целой шляпе палин.

В первое же утро мы перешли к делу.

Делия, принцесса Вэллии, вернулась домой сразу же после того, как закончились самые тщательные поиски по всему анклаву Стромбор, по всей Зеникке. На мои розыски были подняты отряды союзных Домов — Эвардов, Рейнманов, и Виккенов. А для уведомления и расспросов кланнеров Фельшраунга и Лонгуэльма отправили самые скоростные аэроботы. Конечно, эти поиски ничего не дали. В тот момент я бродил голым по побережью Португалии в четырехстах световых годах от Крегена и пытался объяснить свое появление.

— Теперь, когда мы нашли вас, маджен Стромбор, — произнес своим металлическим голосом Тару, назвав меня милордом на вэллийский лад, — мы тотчас же отплываем в Паттелонию, на восточном побережье Проконии. Там меня ждет аэробот. Вы понимаете, о чем я говорю.

Я кивнул, чувствуя, как учащается мой пульс и кровь несется по жилам. Делия, вернувшись в свою страну, отрядила на мои поиски настоящую экспедицию, которая перевернула весь её мир.

Она знала — ибо как она могла отлично не понять такое? — что меня окружала тайна. Я не рассказывал ей о своем происхождении, хотя, безусловно, намеревался это сделать. Но она разделяла со мной тот сверхъестественный опыт. Ее вместе со мной этаким пренебрежительным жестом выбросили из священного бассейна крещения в Афразое, после чего она оказалась на берегу моря в Сегестесе. Должно быть, она рассудила, что со мной опять произошло нечто подобное — на этот раз со мной одним — и задалась целью найти меня. От этого юного повесы Вомануса я услышал о предпринятых для этого усилиях. Он горячо извинялся, что ранее они с Тару упустили меня. Как я понял, они искали меня в Магдаге, но обнаружить в грязи и неразберихе, среди тысяч невольников и рабочих единственного человека, да к тому же носившего не то имя, под которым его искали, оказалось практически невозможным и у них ничего не вышло. Случай распорядился так, что они посетили Санурказз как раз тогда, когда я находился на Зы. Справедливо полагая, что наконец нашли того, кого поручила им найти принцесса, они решили дождаться моего возвращения, ибо не решились обратиться к Великому Архистрату Ордена. Я поблагодарил их за терпение; ведь тем самым они почти наверняка спасли наши головы.

— Нам надо как можно скорее отправить сообщение в Вэллию, — заявил Тару, — тогда принцесса-магна, возможно, милостиво соизволит отозвать сотни других послов, которые сейчас ищут вас по всему миру.

Его тон мне не особо понравился.

Я видел как Воманус бросал обеспокоенные взгляды то на него, то на меня и, сознавая свое положение в отношении Вэллии, предпочел ничего не говорить. Но велел Золте и Нату поберечь Вомануса: мне казалось, что я нашел в нем друга.

Холодность Тару из Винделки быстро объяснилась, когда я поговорил с вэллийцами. В Вэллии, как, похоже, и везде, процветали интриги. Существовали партии самых различных оттенков политических взглядов, так как религия в Вэллии претерпевала какой-то своеобразный духовный переворот; и похоже никто не хотел обсуждать эту тему, а император вел себя со своим обычным высокомерием самодержца. Мне предстояло встретиться с этим человеком, отцом Делии, лицом к лицу, и уведомить его, что я намерен жениться на его дочери, независимо от того как он на это смотрит. И Тару кипел от гнева, оттого что его партии не удалось устроить этот крайне важный брак Делии с выгодой для себя. Ему приходилось загонять внутрь свое подавленное негодование на меня поскольку он, по его выражению, выполнял приказ сиятельной особы, коей все должны повиноваться. Когда Воманус указал ему, что многие все-таки не повиновались, Тару окончательно замкнулся в себе. Я ему не нравился. Он считал, что не только потерял шанс женить на Делии своего любимого сына или племянника, но, хуже того, Делия выходила за человека, который был ей не ровня.

В этом отношении он, конечно, был прав.

Шаллан, мой фактор, нашел широкопалубный корабль, отплывающий в Паттелонию с припасами для предстоящей экспедиции. У меня произошла весьма неприятная беседа с королем Зо. Я никак не мог объяснить ему, почему я так неожиданно покидаю свой пост, Санурказз и его лично. Я вышел, попав в настоящую немилость. Но это не имело значения. Я отряхивал воду внутреннего моря с сапог своих.

Не буду останавливаться на подробностях своей беседы с Майфуй. Услышав эту новость, она плакала, но вытерла слезы, и пыталась держаться мужественно. Я нежно поцеловал её, поцеловал на прощанье Фуймай, которая начала становиться настоящей красавицей, как её мать, и крепко пожал руку юному Зоргу.

Проблему с Харкнелом из Хир-Хейша мне поневоле пришлось оставить неразрешенной. После его последней попытки убить меня на причале, у меня естественно возникла склонность собрать своих ребят, направиться к нему на виллу и сжечь её дотла — и черт с ними, с верховным адмиралом и королем Зо. А эти веселые толстяки-ополченцы, скорее всего, собрались бы вокруг с бутылками в руках и, вполне возможно, даже подкинули факел-другой.

Но я не мог этого сделать. Я не мог не считаться с тем, что подлая месть Харкнела обрушится на Фельтераз. А Фельтераз был важен для меня. Очень. Что же, придется оставлять этот гнойник невскрытым. Но я радовался отъезду. Я понял наконец, что за червь точил меня все это время, пока я корсарствовал в Оке Мира.

Оставалась ещё одна проблема, вернее, пара проблем — Нат и Золта.

Я попросил их остаться с Майфуй, которой могут потребоваться их длинные мечи.

— Что, Писец? Покинуть тебя, нашего товарища по веслу? Да ни за что на свете!

Тару из Винделки поворчал, но согласился с тем, что на аэроботе хватит места и для этой парочки. Воманус даже не скрывал восторга по этому поводу.

— В любом случае, — заметил Золта, — крозары никогда не допустят, чтобы с Фельтеразом стряслась беда. Да и король не откажет цитадели в защите — ведь она все-таки охраняет его восточный фланг. Не трепещи, старина, вускоголовый ты наш.

Мое прощание с пуром Заззом, Великим Архистратом крозаров Зы, было сначала официальным, а потом стало по-братски теплым. Казалось, его совершенно не волновало, что я уезжаю чуть ли не на тысячу дуабуров от Ока Мира.

— Я знаю: когда крозары будут нуждаться в тебе, пур Дрей, и братья пошлют призыв, ты явишься, где бы ты ни был.

Я сжал рукоять меча и кивнул. Это была правда.

— Ты отправишься за пределы Проконии, которая господствует над всем восточным побережьем Ока Мира и в разной мере распространяет свою различную власть на восток вплоть до самого Стратемска. Говорят, что у этих гор нет вершин, что они простираются до самого сияющего ореола Зима и образуют путь для восхождения духа к величию Зара, — он улыбнулся и налил мне ещё вина. Это, конечно, чепуха, пур Дрей. Но это красноречиво говорит о том, с каким страхом и благоговением относятся люди к горам Стратемска.

Я, конечно, сознавал, что образованные люди знали: красное и зеленое солнце — это только солнца, а не мыслящие существа. Но многие неграмотные обыватели, каких бы верований они не придерживались, полагали, что солнца в их величии суть самостоятельные существа, а не только место пребывания божеств Гродно и Зара. Астрономия на Крегене являлась странным искусством, свернувшим из-за особых обстоятельств своего развития на боковые пути, неведомые астрономам Земли. А астрологическая премудрость и изумительно точные предсказания лахвийских чародеев поражали впоследствии даже меня.

— Куда ты отправишься за горами, не может сказать ни один человек, пур Зазз был настолько образованным, утонченным и интеллигентным человеком, какого только могло породить внутреннее море. И теперь он продолжал: Говорят, что за горами, на враждебной территории, есть целые племена, летающие верхом на всевозможных зверях, — он снова улыбнулся мне, но не иронически, а с той серьезностью какой заслуживали такие темы в географической среде где движущей силой служат весла. — Я был бы очень рад услышать, пур Дрей, новости о твоих приключениях и о том, что ты там увидишь.

— Я буду считать это первейшей своей обязанностью, пур Зазз.

Я покинул его. Он стоял, прямой и властный, в белой тунике и переднике, с горящей на груди эмблемой в виде колеса без ступицы в круге и висящим по боевому на боку длинным мечом. Тогда я наполовину знал, что никогда больше не увижу его.

— Рембери, пур Дрей.

— Рембери, пур Зазз.

Прощание с Зенкиреном оказалось не столь легким. Но я пообещал ему, что если он пошлет сообщение в Стромбор, оно наверняка найдет меня, и покуда я жив, мой обет вернуться останется нерушим.

Я не сказал, что если Звездные Владыки или Саванты решат иначе, то я могу оказаться не в состоянии вернуться.

— Рембери, пур Дрей, князь Стромбор.

— Рембери, пур Зенкирен.

Мы в последний раз крепко пожали друг другу руки, и я спустился к своему баркасу.

Сильно поутихшие Нат и Золта позаботились, чтобы отправка прошла гладко.

Меня ещё долго будет преследовать выражение обиды на лицах моих друзей, которую они попытались скрыть.

Прибыли тут, понимаешь, двое каких-то незнакомцев из другого мира, расположенного где-то за внешними океанами, таинственного, странного и не имеющего никакого отношения к Оку Мира. И я тут же вскочил и помчался на их зов, высунув язык, словно пес, которого позвал хозяин. Кто она такая, эта принцесса-магна, позвавшая самого лучшего из капитанов-корсаров внутреннего моря? Именно это и говорили их лица.

Но… они не знали Делии, моей Делии на-Дельфонд.

Широкопалубный «купец» плавал как корыто. Я терпел. Конечно, я предпочел бы проделать это плавание по никогда не пересекаемых мной морям на борту свифтера, но я больше не находился на жаловании у короля, поскольку больше не служил ему.

Магдагский корабль настиг нас, когда оба солнца, очень близкие друг к другу, уже тонули в море на западе, и по спокойной воде ложились длинные тени. Он двигался к нам, вспенивая море веслами, которые четкими параллельными линиями опускались в воду, и нам было не уйти.

— Клянусь Зантристаром! — заорал я, выхватывая меч. — Им не взять нас без боя!

Матросы бегали и суетились. Нат и Золта размахивали пламенеющими в меркнущем свете клинками, и пытались подбить их на сопротивление. Но наш «купец» не имел никаких шансов. Его экипаж составлял от силы человек тридцать, и те не слишком рвались в бой, которого, как они знали, им не выиграть. Они спустили на воду баркас и явно собирались грести к ближайшему острову, где мы рассчитывали сегодня заночевать, и из-за которого как раз и выскочил с такой внезапной свирепостью поджидавший в засаде магдагский корсар.

— Приказ, отданный мне самой принцессой-магной, — ровным голосом уведомил меня Тару, — повелевает мне доставить вас в Вэллию целым и невредимым. Положите свой меч.

— Дурак! — выругался я. — Я — пур Дрей, князь Стромбор, и магдагские еретики отдадут почти все, что угодно, лишь бы я снова оказался у них в когтях. Плен не для меня!

— Этого боя тебе не выиграть, — сказал Воманус. Он сжимал рапиру, выражение его дерзкого худощавого лица недвусмысленно говорило как сильно ему хотелось присоединиться ко мне.

— Мы нейтральны, — нетерпеливо и резко бросил Тару. — Магдагские варвары не посмеют причинить нам вреда. Они могут перебить всех своих врагов из Санурказза, но не тронут ни меня, ни Вомануса… ни тебя, Дрей Прескот.

— Почему?

Длинный бронзовый таран галеры взрезал море и скручивал его стружкой пенных бурунов, белевших по бортам, а над ними мелькали, двигаясь по кругу, весла, словно белые крылья чайки. Это был двухрядный стодвадцативесельный свифтер, очень быстрый. Я видел воинов на его шпироне, готовых к абордажу, и расчеты у носовых вартеров. Паруса на нем свернули, но единственную мачту не убрали.

Тару из Винделки подошел к поручням, и я повернулся, чтобы оставаться к нему лицом. Внизу Нат и Золта неистовствовали в отчаянных усилиях поднять экипаж на сопротивление. Воманус тихо прошел на корму. Баркас уже спустили на воду, сломав в панической спешке весло о борт «купца».

— Они не возьмут вас, пур Дрей.

— Почему? Какое им дело до того, что я знаю принцессу Делию на-Дельфонд? Что я только о ней и думаю? Тару, я никогда не видел Дельфонда, равно как и Синегорья. Но я теперь считаю их своей родиной.

Он позволил своему суровому квадратному лицу стать менее хмурым. Не думаю, что он улыбнулся.

— Я знаю свой долг, Дрей Прескот, которому предстоит стать принцем Дельфонда, — по его лицу тенью пробежала гримаса внутреннего негодования. Впрочем, думаю, тебе лучше быть чуктаром… нет, если поразмыслить здраво, достоинство кова подойдет тебе больше. Это произведет на магдагцев большее впечатление. Я сам ков, как тебе следует знать, хотя и несколько более древнего рода.

Я недоуменно уставился на него. Покамест мне было совершенно непонятно, ни о чем он болтает, ни к чему он клонит. Потом я услышал легкий шорох ног по палубе позади себя. Среагировал я быстро. Удар почти не попал в цель. Но он обрушился мне на затылок, оглушив и швырнув меня на палубу, а со вторым ударом свет в моих глазах померк.

Когда я пришел в сознание, то оказался на борту магдагского свифтера, одетый в желто-коричневую тунику и черные вэллийские сапоги. На одном боку у меня висела рапира, на другом — кинжал. И я, как выяснилось, являлся почетным гостем Магдага. А звали меня теперь, как сообщил мне Тару, Драк, ков Дельфонда.

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ. Принцесса Сушинг встречается с Драком, ковом Дельфонда.

Поскольку суда внутреннего моря почти неизменно либо заходят на ночь в порт, либо пристают к удобному берегу и выволакиваются на сушу, они редко бывают обеспечены койками или гамаками. Сейчас ложем мне служил своего рода жесткий деревянный ларь, покрытый руном поншо, выкрашенным в зеленый цвет.

Зеленый.

Даже сейчас мне трудно вспомнить хоть чего-то внятное из тех мыслей какие теснились тогда у меня в голове.

Достаточно сказать, что некоторое время я просто лежал там, пока мой череп звенел от удара, а в голове где ещё не все прояснилось проносились обрывки мыслей, злобных и насмешливых.

Тару, ков Винделки, нагнулся ко мне, так что его жесткая борода кольнула мне щеку.

— Не забудьте, кто вы, Драк, ков Дельфонда! От вашей памяти зависит не только ваша голова — но и все наши.

— У меня хорошая память, — сухо откликнулся я, думая о Нате и Золте. Я помню лица, имена и сказанное мне.

— Прекрасно.

Он выпрямился, и я сумел немного рассмотреть каюту, принадлежавшую, судя по всему, помощнику командира корабля. Я умел обнаруживать некоторые малозаметные приметы, которые отличали людей разных званий на море — любом море — и презирал многие из них.

— Погоди, — схватил я его за рукав. Он подумал, что я прошу помочь подняться, и хотел было высокомерно отступить, но я посмотрел ему прямо в глаза. В поле зрения появился Воманус. Его подвижное лицо выражало теперь печальное понимание. — Тару… «Дельфонд» — это я понимаю, да и «ков» тоже, так как ты мне объяснил. Но почему «Драк»? Это-то откуда взялось?

Квадратное лицо Тару потемнело, и он бросил злобный взгляд на Вомануса.

— Так тебя назвал я, Дрей… э, Драк, — признался юноша. — так как это имя первое, какое мне пришло в голову. — Коль скоро этот юный дурак назвал тебя таким именем, мне не оставалось ничего другого, кроме как принять это. Магдагцы-то ведь не дураки.

Воманус, судя по его лицу, похоже врал.

Тару продолжал говорить, и я, не прерывая его болтовни, приподнялся на локтях. Голова у меня гудела, как пресловутые колокола Бенг-Киши.

— Имя «Драк» носил император-отец, когда взошел на престол. Также это имя полулегендарного-полуисторического существа, частично человека, частично — бога. О нем можно прочесть в старинных мифах, входящих в состав Гимнов Города Роз, по меньшей мере, трехтысячелетней давности, — он говорил нетерпеливо, тоном образованного человека, объясняющего неотесанному мужлану прописные истины.

Ну, а разве он был не прав?

Я встал.

Бенг-Киши лязгали теперь чуть менее нестройно.

— Ну, теперь вы добились своего, — бросил я. — Но если эти магдагские дьяволы выяснят, кто я такой, то вас изжарят на медленном огне, постругают на щепки и скормят чанкам.

Воманусу, похоже, сделалось дурно. Упоминание о чанках, акулах крегенских морей, заставило меня снова вспомнить о Нате и Золте.

— Мы видели, как они гребли к берегу на баркасе, — сглотнув, сказал Воманус.

— Либо они утонули, либо спаслись, — откликнулся Тару. — Не важно. Эти люди ничего не значат.

Он зря сказал это мне, их товарищу по веслу.

Я протиснулся мимо него и, нагнув голову, вышел на палубу. Мы огибали остров с подветренной стороны; там горели костры бдительной вахты. Над нами горели звезды образуя те сложные узоры какие умеют читать и понимать лахвийские чародеи — во всяком случае, по их утверждениям. Прохладный ветерок шевелил листья деревьев на берегу. На юте стояли часовые, и я увидел, как при движении блеснуло золото на одежде офицера. Только две меньших луны взошли над горизонтом, да и те скоро должны были исчезнуть в своей беспорядочной гонке вокруг планеты.

Меня тошнило от одной мысли о разговоре с магдагцами. Я жадно смотрел на берег. Наверно Нат и Золта находились там, ожидая нападения. Но какой шанс имели мы трое против команды свифтера? Я знал, что если нырну за борт, меня тут же оперят стрелами, но решил рискнуть. Вот сейчас нырну и поплыву к острову, и к дьяволу чанков. Если бы мне требовалось пройти по всей куршее и попытаться спрыгнуть на берег, меня бы остановили. Я знал обычаи капитанов, не только санурказзских, но и магдагских. И представлял, как поступил бы, на месте капитана этого свифтера.

Ко мне присоединился Воманус, а потом — магдагский хикдар, у которого, как выяснилось, мы и забрали каюту. Впрочем, он похоже был не в обиде. Я извинился и снова спустился в каюту. Вонь, исходящая от рабов, их непрестанные и адские стенания, лязг кандалов и оков вызывали у меня раздражение.

Теперь, оглядываясь на те дни, я считаю, что не потерял выдержки. Бывали в моей жизни моменты, когда сторонний наблюдатель счел бы мои действия отдающими трусостью. Я конечно не считаю нужным отчитываться за свои действия перед кем бы то ни было — кроме Делии. Если я позволю себя убить, Делия останется одна, а я все больше проникался уверенностью, что в грядущие дни мне стоит быть рядом с ней. Где-то рядом, неумолимо и невероятно хитроумно действовали могучие силы…

Мы плыли, следуя за восходящим солнцем, на запад.

Новости, которые я узнал, не порадовали меня. На Паттелонию, один из проконских городов, где вэллийцы оставили аэробот, совершили набег, и оставили город объятым пламенем. Санурказзцы потерпели поражение. Этот свифтер, «Государыня Гарлеса», типа пять-пять сто двадцать, получил некоторые повреждения и потерял нескольких гребцов. Поэтому ему доверили отвезти депеши для магдагского адмиралтейства, а ловкий захват старого широкопалубного торгового корабля на котором мы плыли, был не более чем приятным побочным лакомым кусочком. Тару, склоняясь перед неизбежным, согласился, чтобы нас отвезли в Магдаг. Без аэробота путешествие через Стратемск и враждебные земли к Порт-Таветусу, где мы могли найти корабль до Вэллии, было невозможным. Следовательно, нам оставалось только отправиться в Магдаг и ждать корабля из Вэллии, который, как говорил Тару, должен был прибыть довольно скоро.

У меня сложилось впечатление, что Тару, ков он там или нет, был донельзя рад, что ему не придется лететь через Стратемск и те утомительно широкие враждебные территории, которые отделяли его от портового города вэллийской империи. Эта мысль заставила меня затрепетать. Я признал нечто такое, о чем не позволял себе даже думать с той минуты, когда вывалился, голый и отчаявшийся, на пляж португальского побережья.

Я испытывал глубокое чувство благодарности. Моя Делия по-прежнему любит меня! Как часто я едва не приходил к мысли, что она меня забыла! Я знал, каким никчемным я был, как приводил в смятение и разочаровывал её во время наших коротких встреч. Но она не забыла меня. Она бросила все силы своей империи, единственного важного участка суши на этой планете находящегося под властью единого правительства, чтобы разыскать меня и привезти домой, к ней. Но в своей гордости я испытывал также и странного рода смирение. Каким же я был самодовольным, каким занесшимся в своих амбициях, каким комичным в своих стремлениях!

Приказ Делии заставил этого сурового, гордого вельможу, кова Винделки, разыскивать меня и совершить ради этого перелет над неисследованными царствами дикарей и мифических созданий, и рисковать головой, которую он, ручаюсь, считал второй по важности в мире. К тому времени я уже вполне раскусил его. Это был слуга королю. Или в данном случае — слуга императору. В нем крепко засело одержимое стремление служить повелителю Вэллии, что распространялось и на дочь правителя и, faute de mieux,[49] на её жениха, какие б там презрение и неприязнь не испытывал он к её избраннику.

Будь я суетным человеком, гордецом в худшем смысле этого слова, как бы я веселился и пыжился!

А так, и прошу поверить мне в этом, я испытывал только желание пасть на колени и возблагодарить бога моего детства — а также, на всякий случай, подкинуть пару добрых слов божеству красного солнца Зару. При этой комически непочтительной мысли я понял, что вновь обретаю свое прежнее «я».

Хотя медицина, в частности хирургия и наука ухода за больными, находилась здесь в куда более развитом состоянии, нежели то к какому я привык на Земле, крегенские лекари это такая компания, с которой лучше не связываться. Что касается последних достижений земной медицины и хирургии, таким, к примеру, как пересадка сердца, — то они и тогда и ныне даже близко не подошли к такому. Правда, при помощи лекарств, составленных из трав, они достигали чудес исцеления, а их технику иглоукалывания я считаю настоящим чудом. При проколотых иглами мочках ушей или перепонках между большим и указательным пальцем пациент, подвергавшийся серьезной операции, при вскрытой черепной коробке или внутренностях, мог поддерживать остроумный разговор с хирургом, а то и жевать палины, и ничего страшного для него в этом не было. Признаться, когда я впервые оказался свидетелем подобной сцены, я сразу вспомнил наши привычные кубрики, заляпанные кровью фартуки корабельных хирургов, пилы и кипящую в тазах смолу.

Поэтому я не испытывал ни малейшего желания обратиться к врачу, когда то нетерпеливое стремление отправиться в Вэллию приводило меня в лихорадочное состояние. После крещения в священном бассейне на реке Зелф в далекой Афразое я не болел ни дня. И не собирался теперь.

Как вы легко можете себе представить, прибытие в Магдаг оказалось для меня, бывшего магдагского галерного раба, дезориентирующим испытанием.

Первым впечатлением были стены, которые показались мне не такими высокими, как я их помнил. Похоже, дело было в следующем. Находясь на низком надводном борту, необходимом для хорошей галеры, я смотрел на них с куда более низкой точки, чем сейчас, когда я стоял на юте.

Магдаг тяжело вздымал в ярком свете солнц свои каменные громады. В воздухе с криком кружили чайки, но мне в силу всей моей крозарской подготовки их голоса казались карканьем магоки по сравнению с мелодичными звуками, которые издавали чайки в порту Санурказза. На ветру реяли флаги и знамена. Свет двух солнц смешивался на водной глади. «Государыня Гарлеса» ровно скользила вдоль внешнего волнолома, мимо ощетинившихся вартерами фортов, мимо внутреннего волнолома с фортами, где всегда стояла Священная Гвардия, пять дней недели состоящая из чуликов, а на шестой — из горячих молодых магдагских аристократов, готовых выплеснуть свой якобы боевой пыл на любого слабого и не способного к сопротивлению. Рыбаки часто возвращались домой с разбитыми головами и продырявленными да порубленными корзинами из-под рыбы — молодые аристократы развлекались, упражняясь таким образом во владении мечом.

Мы заплыли во внутреннюю акваторию, один из множества магдагских портов, в котором я ни разу раньше не бывал.

Вэллия не держала консулов в городах внутреннего моря — как я тогда полагал, для того, чтобы не быть впутанной в политические игры этого региона. Ведь вэллийцы, при всех своих воинственных наклонностях, прежде всего торговая нация. Однако Тару быстро установил контакты и организовал нам жилье в здании, которое я счел бессмысленно роскошным дворцом.

Когда я заметил ему это, он ответил мне ледяным тоном:

— Вы теперь перемещаетесь в такие круги, которые несколько удалены от столь привычных для вас трущоб.

Мне понравилось это слово даже когда он его употребил, но период, когда мне хотелось поиздеваться над этим Тару за его напыщенные аристократические манеры, уже прошел. Если все вэллийские вельможи таковы, то время меня ждет или страшно скучное, или головокружительно волнующее — в зависимости от того, сколь многое я буду готов от них стерпеть.

— Я ков Вэллии, — продолжал Тару, — равно как и ты, к моему несчастью, и нам требуется вести определенный образ жизни. О чем-нибудь меньшем чем этот дворец и думать нечего. Он и так-то едва-едва подходит, как я недвусмысленно и сказал Гликасу.

— Гликасу?

Мы, рабы Магдага, плохо знали людей из высшего общества.

— Самая сильная фигура в Магдаге, человек, пользующийся благосклонным вниманием самого короля. Мы сняли этот дворец у него…

Если он и собирался чего-либо сказать на тему, что мне следует вести себя поосторожнее, дабы ненароком не повредить мебель, то передумал.

Воманус со вздохом облегчения снял свою куртку из желто-коричневой кожи и остался в белой шелковой рубахе и штанах, заправленных в высокие черные сапоги. Однако сверхдлинные рукава этой рубахи были отделаны на обшлагах пышными гофрированными манжетами, которые он любил гонять туда-сюда по своим мускулистым загорелым рукам, жестикулируя во время разговора.

— Дворец вполне хорош, Тару, — сказал он.

Тару прожег его взглядом, но оставил эту тему.

Всем нам не терпелось вернуться в Вэллию и вскоре поступили известия о том, что был получен сигнал о приближении вэллийского корабля. Полагаю, к этому приложили руку тодалфемы Ахрама.

Мы коротали дни, гуляя по городу, навещая по вечерам винные лавки и таверны, где глазели на танцовщиц, и прочие общедоступные развлечения. Танцовщицы были рабынями. И танцевали они одетые в браслеты, бусы и крайне мало чего еще. Они совсем не походили на девушек, весело плясавших для нас среди поставленных в круги фургонов моих кланнеров.

Я снова очутился среди процветающего рабства, где зверствовали охранники полулюди-полуживотные, и мне это не нравилось.

Я почти не пользовался покоями, отведенными мне в арендованном у Гликаса дворце. Когда меня, потерявшего сознание, придумав правдоподобное объяснение перенесли на борт «Государыни Гарлеса», Тару, со своей привычной суровой властностью, живо убедил магдагского капитана позаботиться о нашем багаже. Принадлежавшие Тару окованные железом сундуки стояли в его покоях. Так что поэтому, если не считать обманувшей магдагцев одежды, я имел все увезенное с собой из Санурказза — шелка, меха, драгоценности, монеты и оружие, а также мой собственный длинный меч и подаренную Майфуй кольчугу. Я ясно видел, какую опасность они представляют. Они были пропитаны традициями Зара. Если их обнаружат, мне будет трудно отвертеться.

Поэтому эти те сундуки из ленковых досок в три пальца толщиной, окованных медью, я спрятал под кроватью. А потом потрудился рассказать гостеприимным магдагцам, как я приобрел меч и кольчугу в качестве сувениров на память о приятном посещении их города. Когда же они заметили, что эта кольчуга, безусловно, санурказзской работы, я заставил себя рассмеяться и ответил:

— Так значит, это несомненно добыча с приза, захваченного к вящей славе Гродно.

Такое поклонники бога зеленого солнца выслушали с удовольствием.

Прошу заметить, возможность снова прогуляться с длинной рапирой на боку меня весьма воодушевляла.

Гликас оказался смуглолицым человеком на пороге среднего возраста. По крегенским меркам это означало, что ему должно быть перевалило за сотню. Его модно подстриженные волосы оставались по-прежнему черными и кудрявыми, а руки с унизанными перстнями пальцами — белыми. Однако он отнюдь не относился к фатам. Рукоять его меча была простой, сделанной из кости; лично я не потерпел бы этого, но знал, что на внутреннем море такому отдавали предпочтение. Этот невысокий коренастый человек отличался характером, стяжавшим ему дурную славу. Он был по-настоящему опасным человеком.

А его сестра, принцесса Сушинг — плюс два десятка других претенциозных имен, обозначающих её высокое положение, широкие акры её поместий и тысячи принадлежавших ей рабов — была прелестной, гибкой темноволосой женщиной. Ее глаза пытались пожирать меня любовными взорами с той минуты, как мы встретились. Я невольно сравнивал её и безыскусную веселую простоту Майфуй и мне пришлось признать животную энергию этой женщины, её горящий взгляд, силой страсти, с которой она брала все, что хотела. Все её почетные аристократические титулы забавляли меня своей напыщенностью. Я заново ощутил, как непринужденно носила моя Делия все унаследованные ею пышные звания, как искусно и как уверенно, с какой обходительностью и спокойной степенностью — пронизанной её собственной волшебной иронией — она вписывалась в роль принцессы-магны Вэллии.

Принцесса Сушинг положила на меня глаз. Я сознавал это и заранее раздражался, предчувствуя осложнения, которые неизбежно должны были возникнуть. Воманус откровенно завидовал такому, как он это называл, моему везению. Тару смотрел на это несколько мрачнее, но сдерживал собственное негодование и раздражение.

Однажды, когда мы стояли на крепостном валу третьего уровня, который выходил на один из портов, расположенных ниже нашего дворца, я обмолвился, что жду не дождусь возвращения домой.

— Но, мой ков Дельфонд, что такого может предложить ваша драгоценная Вэллия, чего вы не могли бы найти здесь, в Священном Магдаге? Причем и в большем количестве, и лучшего качества?

Я вздрогнул. Надо было как-то скрыть обмолвку.

— Я тоскую по дому. Сушинг. Ты ведь наверняка это понимаешь?

— Я и на единый мур не выезжала за пределы земель Магдага! — ответила она с неуместной гордостью.

Я дал какой-то пустой ответ. Меня всегда потрясает, когда люди хвалятся подобным шовинизмом.

— Так или иначе, принцесса, — произнес я, и, даже говоря это, понял, как был неосторожен, — я намерен как можно скорее вернуться домой.

Меня тошнило от этой женщины.

Я подумал о других женщинах. Одеть бы эту принцессу в скудный наряд вроде серой набедренной повязки рабыни, да внушить ей, что единственный верный путь к спокойной жизни — это смирение, и из нее, пожалуй, выйдет толк. У рабов нет никаких шансов достичь чего-то, что выходит за рамки их положения. Раб может вырваться за них только физически — путем бегства или смерти. И усваиваемое рабом смирение разъедает и разлагает личность, но этой девушке оно могло бы пойти на пользу, знай она, что ей надо учиться на этом горьком опыте.

Я хотел отправиться в Вэллию, и если можно, то сейчас же.

Она поняла все это по моему лицу. Поняла, что я полностью отвергаю её.

На другой день мы с Воманусом бродили по одной из фешенебельных улиц, где размещались дорогие ювелирные лавки, и наткнулись на принцессу Сушинг. Ее свита состояла из непроницаемых чуликов и группы дружно увивавшихся вокруг неё магдагских аристократов, чванливых и разодетых как попугаи. Конечно, она обращалась с ними, будто они были грязью у её ног.

— И что за побрякушку ты покупаешь, ков Драк?

Этот фамильярный тон она разумеется употребила исключительно с целью позлить свою свиту.

Я держал в руке украшение — прекрасный образчик ограненного чемзита, горящий в свете солнц. Но санурказзский стиль и искусство читались несомненно.

— По-моему, это приятная штучка, — ответил я.

— Она же зарянская, — принцесса оттопырила нижнюю губу. — Такие вещи стоит ломать и переделывать в более подобающее гродниимское произведение.

— Может быть. Но она здесь, — я заставил себя продолжать. Несомненно, это из добычи какого-нибудь удачливого капитана свифтера.

Она улыбнулась мне своими ало-красными губами, чуточку слишком полными и мягкими и жадными от избытка страстей.

— Это прощальный подарок мне, ков Драк?

— Нет, — ответил я, пожалуй, чересчур резко. — Я намерен взять её с собой в Вэллию, на память о путешествии в Око Мира.

Как вы догадываетесь, это было наполовину правдой.

Она надулась, а потом весело рассмеялась, словно услышала шутку, и отпустила какое-то легкомысленное и, честно говоря, пренебрежительное замечание, чтобы восстановить самообладание перед своими прихлебателями, после чего быстро направилась прочь с рынка, к своему сектриксу, на котором, заверяю вас, ездила весьма неплохо.

Теперь я знаю, что этот разговор спас мне жизнь.

Вечером того же дня стало известно, что вэллийский корабль обогнул мыс. Этой ночью он должен был бросить якорь в Магдаге. Пока я ни разу не видел вэллийские корабли, ибо они довольно редко заплывают во внутреннее море. Обычно они собираются в армады и пользуются преобладающими сезонными ветрами, поэтому, когда они заходили в Санурказз, я всегда оказывался в очередном набеге. Однажды я попытался перехватить вэллийца, который, как мне было известно, собирался отплыть с Зистерии, но по непонятным причинам разминулся с ним.

Теперь я с нетерпением дожидался этой встречи.

Воманус отправился в порт, чтобы встретить вэллийского капитана, а потом вернулся, бранясь и ругаясь. Ему пришлось оседлать сектрикса и отправиться к более отдаленной якорной стоянке, куда, неведомо почему, начальник порта поставил вэллийские суда. Я хотел сопровождать его, но Тару строго запретил мне это делать.

— Ков не ездит на причал встречать какого-то капитана, — внушительно изрек он, на чем разговор был закончен.

Как я понял, титул кова был примерно равен земному герцогу. Это меня просто подавляло. Я часто находил, что пустые титулы ничего не значат, а всякие промежуточные знания просто утомляют и действуют угнетающе.

На Крегене распространена настольная игра под названием «джикайда». Как можно понять из её названия, она имитирует боевые действия. Прямоугольная доска напоминает шахматную, только удлиненную, а ходы напоминают «уголки», когда одна армия фигур джикайды сталкивается с другой. Но если вы ожидаете, что цвета фигур будут красный и зеленый, то ошибаетесь. Это либо голубой и желтый, либо белый и черный. Красный и зеленый — это похоже цвета для настоящих сражений. И вот, с целью отвлечься от напряженного ожидания, мы с Тару решили сыграть партию.

Я взял за правило: если это только возможно, никогда не садиться спиной к двери.

Когда дверь с треском распахнулась, и в наши покои ворвались воины в кольчугах, с лицами, замотанными красными шарфами, я вскочил на ноги. Тару, сидевшего спиной к двери, опрокинули вместе со столом. Желто-голубые фигурки градом полетели в разные стороны. Стол спутал мне ноги. Рапира лежала на полу рядом со мной, в пределах досягаемости, но убранная в ножны — ведь это же большой город и кто мог ждать нападения во дворце? Я только успел высвободить клинок, как мне в горло уперлось острие кортика. Любое движение означало для меня мгновенную смерть.

В тот момент я почувствовал, что старею — это я-то, Дрей Прескот, искупавшийся в священном бассейне Афразои и потому обязанный прожить тысячу лет!

Меня спеленали, точно вуска, и двое плотных громил вынесли, как скатанный ковер, по тайному ходу, который был скрыт за портретом изображавшим в полный рост какого-то надменного магдагского капитана, занятого гипотетическим уничтожением санурказзского флота. Естественно я понятия не имел о существовании этого хода. Спустившись довольно глубоко, громилы вынесли меня наружу и кинули в телегу с навозом, напомнившую мне о скамейках галерных рабов. Я почувствовал, как телега запрыгала по камням мостовой. Напавших на меня я не разглядел, и они до сих пор не произнесли ни звука. Мне заткнули рот кляпом, так же, скорее всего, поступили и с Тару, и я не надеялся что-то от него услышать.

Меня бросили в каменный подвал, по стенам которого расползлась зеленая слизь. Я смотрел на красные шарфы скрывавшие их лица, но не мог разобрать черт. Виднелись только сверлящие меня взглядами глаза над красными тряпками, яркие и быстрые, как у растов.

Позже я узнал, что провел в том подвале пять дней, связанный достаточно свободно, но не настолько, чтобы иметь шанс сбежать. Меня кормили помоями, в моей камере не было места для упражнений и стояло только ведро для туалетных нужд. И все это время меня стерегли двое охранников. Тару со мной не было.

На шестой день меня вызволили. Мои охранники стояли, с небрежным видом, когда вошли люди в кольчугах. А потом эти громилы вдруг напряглись и хотя я по-прежнему не видел их лиц, но могу представить себе появившийся на них внезапный страх, когда они схватились за оружие. Новоприбывшие безжалостно зарубили их, хотя один из охранников попытался сдаться. Когда он осел на пол, истекая кровью из глубокой раны под рассеченной кольчугой, его убийца сорвал с лица убитого красный шарф, вытянул его перед собой и плюнул на него.

— Видите! — воскликнул он. — Это работа подлых санурказзских еретиков. Дело рук вонючих вусков Зара…

Он быстро нагнулся и перерезал мне путы. Его воины помогли мне подняться.

— Теперь вы в безопасности, ков Дельфонд!

ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ. Я возвращаюсь к мегалитам.

— Магерну ков, — официально обратился ко мне Гликас. — Я приношу глубокие извинения. Просто немыслимо, чтобы почетный гость Магдага подвергся таким оскорблениям. Но… — он развел руками. — времена сейчас беспокойные. Повсюду так и кишат эти красные паразиты…

— Драку следует быть нам благодарным за то, что мы спасли ему жизнь обронила принцесса Сушинг. Она сидела в ленивой позе, в кресле типа складного, из шелка с бахромой в виде кисточек из золотых нитей, откинув руку за голову и чувственно выгнув тело. — В один прекрасный день все эти морские лимы Санурказза будут раздавлены. Но я счастлива, что мы спасли тебя от них, ков Драк.

С высокого балкона, выходящего на порт, дул прохладный ветерок, чему мы от души радовались, так как жара в это время стояла неимоверная. Магдаг находился севернее Санурказза, в более прохладной зоне, но ни тот, ни другой не могли насладиться сильными бодрящими ветрами вроде тех, что проносились над Закатным морем, неся свежесть Зеникке — там, далеко на востоке. Длинное и мощное течение, так называемый Зимстрим, несет свои воды с юга мимо берегов Доненгила, самой южной части Турисмонда. Выходя дугой к северо-востоку, оно пробивает себе путь, прочерчивая настоящую демаркационную линию, которая разделяет воду разных оттенков, через Киффенское море между Турисмондом и Лахом и таким образом омывает все западные и южные берега Вэллии. Его южная ветвь сохраняет достаточно энергии, чтобы при случае достигнуть Зеникки на западном побережье Сегестеса.

— И я благодарю вас, — ответил я на последнюю реплику Сушинг. А потом, крепко держа себя в руках, добавил: — Кажется, они унесли все мое имущество.

— Все, что у вас было, — кивнул Гликас. — Несомненно, там было много интересных вещей.

— Из Вэллии, — вставила Сушинг.

Я настороженно вздрогнул.

— Едва ли. Я собирал диковины со всего Ока Мира. Всякие магдагские вещицы — и санурказзские.

— Э… конечно, — прожурчал шелковым голосом Гликас. Его тон не вызывал у меня ни малейшего доверия. — Не отправь капитана вашего вэллийского корабля на такую дальнюю стоянку, ваш доблестный спутник, Воманус, несомненно, был бы здесь.

Когда Воманус наконец увидел, что я в безопасности, его лицо багровело от ярости. А Тару, того строгого сурового кова Винделки после нападения так больше и не видели. Я чувствовал: если он остался в живых, то возможно жалеет об этом, коль его отправили на гребные скамьи магдагской галеры.

— Эти глупые восстания все вспыхивают и вспыхивают, — вкрадчиво продолжал Гликас. — Рабы, занятые на строительстве к вящей славе Гродно, призывают к подлому еретическому поклонению ублюдку Зару. Мы проведем расследование и накажем виновных.

— А тем временем?..

Принцесса Сушинг поднялась со складного кресла, гибкая и грациозная, как самка лима, и улыбнулась мне своими красными, влажно-чувственными губами.

— О, конечно же, мы примем на себя всю ответственность за вас, дорогой Драк, пока не придет другой вэллийский корабль.

— Будет неразумным продолжать жить в этом дворце в одиночестве, — живо добавил Гликас. — Надеюсь, вы окажете нам честь занять покои в нашем дворце? В конце концов это же дворец «Изумрудный Глаз». Во всем Магдаге только у короля, подняться выше коего никто не смеет и стремиться, есть более прекрасный дворец.

— Да будет так, — согласился я, смиряясь с неизбежным. И у меня хватило ума добавить: — Приношу вам самую искреннюю благодарность.

Так и случилось, что я переселился к Гликасу и его хищной сестричке в «Изумрудный Глаз». Дворец этот оказался огромным зданием, богато изукрашенным, но не особо комфортабельным и очень шумным — и возвели его трудом рабов.

Как только мне выпадала возможность, я сбегал оттуда и прогуливался по городу. Хотя моей целью стала Вэллия, я не без интереса рассматривал оборонительные укрепления города глазами санурказзского пирата-крозара. Гликас настаивал, чтобы меня сопровождало не менее полудюжины чуликов. Я возражал, но характер его настояний указывал, что отказ неприемлем. Мне вспомнился тот скорпион, которого я видел на скалах у Великого Канала. Именно таким мне и представлялся этот Гликас — быстрым, внезапным и смертельно опасным.

Колышущееся пламя двух солнц накалило город. Я гулял по мощеным улицам и проспектам, изучал архитектуру, посещал некоторые питейные заведения и сводчатые галереи развлечений. Однажды я даже заставил себя зайти посмотреть на небольшую арену, где воспламененные наркотиками рабы дрались друг с другом под радостные вопли магдагской знати. Я почувствовал тошноту и вскоре ушел. Возможно, подумал я, более соблазнительным зрелищем окажутся бега сектриксов. Но конные бега в том виде в каком они практиковались на Земле, меня никогда не привлекали. Они ничто иное как деградация и человека, и животного, а выявляемые при этом мотивы не делают чести роду Хомо Сапиенс. Магдагцы в этом отношении не изобрели ничего нового. Я тогда с тоской вспомнил, как свободно мчался по Великим Равнинам Сегестеса с моими кланнерами верхом на зорках или вавах.

И потому вполне естественно, что, оседлав сектрикса, и в сопровождении таких же верховых телохранителей, я выехал из городских ворот Магдага со стороны суши и направился к мегалитическому комплексу, где по-прежнему шло одержимое строительство.

Я уже несколько раз беседовал с архитекторами, зачастую на одном из тех многочисленных званых ужинов для узкого круга, какие обожала устраивать Сушинг, визгливо браня рабов, которые собственно и готовили все потребное для этих суаре мечась как угорелые. Эти надушенные мужчины со сложными прическами заверяли меня, что строительство совершенно необходимо, поскольку оно составляло самую сущность Магдага. Только постоянно возводя громадные монументы из камня и кирпича, Магдаг мог обрести цель в жизни. Я слышал разговоры о Великой Смерти, о времени умирания, и знал теперь, что это означало период затмения, когда красное солнце затмевало зеленое. Это астрономическое событие, в силу самой природы вещей, имело для поклонников Гродно громадное значение. Когда же зеленое солнце проходило перед красным, и, будучи меньшим по величине, вызывало не затмение, а скорее прохождение через небесное тело, для магдагцев наступало время разразиться очередной волной насилия и завоеваний. В такие дни заряне с удвоенной бдительностью осматривали свои оборонительные укрепления, точили мечи и выходили во внутреннее море только большими силами.

А что делали жители Магдага во время затмения зеленого солнца, во время Великой Смерти, мне ещё предстояло узнать…

Массивные здания остались такими, какими я их помнил.

Я почувствовал, как моего сердца коснулись гнев и жалость, когда увидел тысячи рабочих и невольников, трудившихся под жаркими лучами двух солнц.

Строительство зданий, которые при мне были построены только наполовину, сильно продвинулось. Я увидел, как бригадные надсмотрщики хлещут рабов, заставляя их работать все быстрее и быстрее. Чулики не позволили мне приблизиться и до половины выдвинули мечи из ножен. Никакой радости они при этом не испытывали. Я почувствовал повисшее в жарком воздухе напряжение. — Они отстают от расписания, — сообщил мне начальник стражи, магнат второго класса, с мордой как у раста.

Я впервые встретил человека такого ранга с момента моего второго прибытия в Магдаг. До сих пор я вращался в обществе магнатов первого класса и высокородной знати — да простит меня Зар. — Приближается время Великой Смерти — сказал он. Его явно радовала возможность поговорить со знатной особой. — К этому времени мы должны достроить хоть один новый храм.

— Разумеется, — вежливо подтвердил я.

Он кивнул с чувством полной убежденности.

— И мы закончим, — пообещал он, поглаживая грубыми пальцами по ремням плети. — Закончим.

У меня перехватило дыхания от воспоминаний о тех днях среди рабочих и невольников. В голове вдруг ярко всплыли образы Генала, Холли и Пугнарсеса. Я окинул взглядом фантастическую картину стройки. Теперь я словно взглянул на неё новыми глазами, с иной точки зрения. Стройка кишела тысячами мужчин и женщин. В серой одежде или совершенно голые, они сновали по лесам возводимых зданий, словно беспорядочная армия насекомых. Огромные массы камня подымались на лебедках под рассекавшие воздух команды кнутобоев, тогда как их плети рассекали потную кожу рабов. Кучи кирпичей потихоньку росли и тут же исчезали, уносимые бесконечными вереницами детей-рабов. Крики, суета, висящие над всем тучи пыли и каменной крошки, вонь от тысяч тел, подымавшаяся словно омерзительные миазмы. Именно таким мог быть Вавилон, хотя здесь каждый понимал своего ближнего. Эта конвульсия извращенной энергии, курилась возносясь к небесам с магданской равнины, там на усыновившей меня планете Креген.

Считая своей святой обязанностью обследовать все уголки этой гигантской стройки я посетил такие места, куда раньше никогда не забирался. Я пришел туда, где кузнецы творили чудеса красоты из железа и бронзы. Повидал каменщиков, воплощавших в камне утонченное совершенство. Художники разрисовывали фрески и фризы, работая с уверенной быстротой вызванной тем, что им приходилось сотни раз изображать одни и те же фигуры в тех же самых позах и точно такими же красками. Строгий и формальный порядок удерживал декорирование храмов в рамках религиозных канонов. Иной раз, когда зайдя в какой-нибудь высокий храм, изобилующий колоннами, бесчисленными статуями кумиров и картинами, мне казалось, что я вернулся в тот же храм, из которого вышел пять минут назад.

Ремесленные ряды поразили меня своей мастерской организацией и усовершенствованиями некоторых из используемых инструментов. На Земле такого уровня квалификации достигли только после того, как с появлением сборочного контейнера на автомобильном производстве стало ясно, какой механической эффективности можно добиться, разделяя процесс изготовления на отдельные кванты работы.

Сидящие в длинном ряду ремесленники трудились, например, наполняя бочку за бочкой железными гвоздями, при помощи которых крепились деревянные пояски. Они работали со своего рода онемелым профессионализмом — рабы, прикованные к своим скамьям, — и слышали только лязг молотов и пыхтение мехов.

Я видел, как запрягали массы рабов, чтобы тащить с гор вдали от моря гигантские камни. Они умели разбиваться на бригады и, взявшись за канаты, тащили, осыпаемые ударами кнута, с той же ловкостью какая мне помнилась.

Ниже на илистых берегах ленивого потока, который нес из глубины материка строительный камень — черновато-серый, напоминающий базальт, совершенно непохожий на желтый камень, из которого возводили городские дома знати — я увидел многочисленные общие кухни. Холли готовила для рабочих и в малом масштабе, на одну бригаду. Здесь варили еду, которой кормили рабов. Отвратительные запахи и тучи мух и паразитов витали над этим местом. Ниже по течению реки, которая делалась здесь красной, я увидел громадные кучи костей и высокие груды черепов вусков, слишком толстых и твердых, чтобы от них было легко избавиться. Эти кучи мусора, тянулись казалось целые мили. Загрязнение природы, нечто такое чего я едва ли ожидал встретить на Крегене, с лихвой обрушилось на Магдаг.

Мои телохранители-чулики не испытывали ни малейшего желания направиться вместе со мной на экскурсию в «нахаловку», и у меня хватило ума понять, что мне никак нельзя заходить туда в своей нынешней одежде и всего с шестью чуликами в качестве охраны. Гликас как-то приглашал меня принять участие, как он выражался, в «охотничьей вылазке». Это означало, что он и его друзья будут носиться по «нахаловке» верхом, в кольчугах и с мечами в руках, рубя и насилуя всех, кто попадется на пути. Дознавшись об этом я отклонил его приглашение, сославшись на нездоровье.

Снова, как это уже бывало в прошлом, жизнь стала для меня нестерпимой.

Что-то было необходимо сделать — и можно было сделать. И если я, Дрей Прескот, хоть сколько-нибудь уважаю себя, и то, ради чего нахожусь здесь по недвусмысленному приказу Звездных Владык, то мне придется это сделать.

Мне придется это сделать.

И я сам хотел это сделать.

Принцесса Сушинг начала меня не на шутку утомлять. Дверь я на ночь всегда запирал и пару раз слышал, как она скреблась ко мне. Я не сомневался, что это именно она, так как чувствовал запах её духов — густой, пахучий и щедрый. Как мне представлялось, скором времени она должна была предпринять более откровенную атаку, и помня свой опыт с принцессой Натемой, я решил организовать небольшую хитрость. Если двигаться вглубь материка на север, то за цепью ферм-фабрик, вроде той, возле которой я попал в плен к магнатам, расстилались широкие пастбища — равнины, покрытые густой травой в рост человека. Вот здесь охоту на крупную дичь я только приветствовал. Думая об этом, я с болью вспомнил Савантов и то как Масперо извинялся за атавистическое поведение — свое и своих друзей, — когда приглашал меня на охоту на грэнта, где ранение или другая опасность, буде такая случится, грозила только им.

Дальше за равнинами Турисмонда становилось все холоднее и холоднее, пока вы не приходили в земли, скрытые льдами и туманами. Так, по крайней мере, утверждали магдагцы. Они никогда не стремились соваться туда. Они вообще редко выбирались на равнины дальше, чем на несколько дуабуров. Это был народ, ориентированный по существу на внутреннее море, и Оком Мира идеально его назвали с их точки зрения очень удачно.

Я провел подготовку к экспедиции. Для сопровождения меня отыскали Вомануса, которого, как мне думалось, в том или ином дворце города ждала постоянная подружка. Я сумел избежать обращений с просьбами к Гликасу и его сестре. С нами отправилось несколько телохранителей-чуликов и группа рабов для перевозки груза. Оседлав сектриксов, мы тронулись в путь. Я очень быстро отстал от участников этого сафари. А Воманусу велел держаться так, словно я должен присоединиться к ним уже на равнине. Тем временем, бросив сектрикса, одежду и снаряжение, я облачился в серую набедренную повязку, которую украл у дворцового раба, и прокрался ночью в трущобы возле стройки.

Я вовсе не вернулся домой, но меня охватило тошнотворное чувство, что все здесь знакомо, точно дома. В ту минуту я едва не отказался от своей глупой затеи. Но пошел дальше. Все это, напомнил я себе — неотъемлемая часть того, что я должен совершить, повинуясь желанию Звездных Владык.

Ощутив вокруг знакомые запахи «нахаловки», и снова увидев причудливое нагромождение полуразрушенных стен, покосившихся башен, покрытых мешками плоских крыш, где при ночной жаре спали рабочие, темные пасти переулков, где струящийся лунный свет косо падал на пыль и камни мостовой, я снова едва устоял перед желанием взять ноги в руки и побежать без оглядки. Даже тогда, я не мог сказать наверняка в какую именно сторону меня понесут ноги.

Старая знакомая хибара ничуть не изменилась с тех пор.

У стены распростерся и шумно храпел разжившийся где-то бутылкой допы рабочий. Повсюду вокруг слышались беспокойные звуки, издаваемые тысячами спящих людей, набившихся в хибары на узких улочках, теснившихся в развалинах зданий. Я толкнул знакомую дверь. Генал уселся на груде мешков, служивших ему постелью, и заморгал, как сыч.

— Кто… — он прищурился, глядя на прямоугольник розового лунного света. — Нет… Писец?! Писец!

Я быстро вошел и схватил его за руку.

— Лахал, Генал. Ты здоров?

Он поглядел на меня, сглотнул и закрыл рот.

— Лахал, Писец, — он вдруг вскочил и бросился в другой угол лачуги, по утрамбованному земляному полу с его ковриком в виде куска мешковины, и опрокинул по пути глиняный горшок. Склонившись над другим тюфяком которого я сперва и не заметил, он принялся трясти спящего.

— Пугнарсес… проснись, проснись! Это Писец, вернулся из зеленого сияния Генодраса!

Я похолодел от его слов.

Пугнарсес проснулся в дурном настроении, и первым делом помянул Гракки-Гродно, небесное божество тягловых животных. Потом тупо посмотрел на меня и поднялся с тюфяка. Его лохматые волосы и брови, злобный взгляд вызывали у меня неприятные чувства, и, чтобы скрыть их, я приветствовал его, протянув руку:

— Лахал, Пугнарсес.

— Лахал, Писец.

Я чувствовал себя не в своей тарелке. Эти двое смотрели на меня как на выходца с того света. В некотором смысле, конечно, так оно и было.

Но вот они оба вели себя естественно, оба ругались и взывали к Гродно, божеству зеленого солнца Генодрас.

Интересно, подумал я, ощущая головокружение от беспомощности, что бы подумали об этой ситуации пур Зенкирен или пур Зазз?

Я взял себя в руки.

— Я не могу здесь долго оставаться, — сказал я. — И не могу высовываться за пределы «нахаловки».

— Ты можешь оставаться здесь, сколько пожелаешь, Писец, — сразу же горячо заверил меня Генал. — Здесь ты в безопасности.

Он нагнулся и поднял с пола серую тунику. Я увидел на ней черно-зеленые знаки надсмотрщика над рабочими, имеющего право носить балассовую палку.

— Я теперь держу баласс, как и Пугнарсес Мы можем тебе помочь, Писец, — он пристально глянул на меня, рассматривая мои плечи и бицепсы. Побывал на галерах?

— Да, Генал, побывал.

— И ты сбежал! — присвистнул Пугнарсес.

Как я подозревал, его изрядно злило, что Генал возвысился до баласса, в то время как он, Пугнарсес, по-прежнему оставался надсмотрщиком над рабочими и так и не получил того повышения, к которому так стремился, белой набедренной повязки и кнута надсмотрщика над надсмотрщиками.

— А как Фоллон-фрисл? — поинтересовался я. Пусть эти двое пока верят в то, во что хотят.

Пугнарсес издал звук нескрываемого отвращения, а Генал скорчил гримасу и сделал непристойный жест. Я уже поотвык от манер рабов. Это было полезное напоминание. Мне лучше будет не забывать…

— Он тоже получил баласс. Донес о побеге — когда ты исчез, — и его наградили.

— Я рад, Генал, что у тебя хватило ума не ввязываться в это дело.

— Но мы восстанем, обязательно…

— …Да, — согласился я.

Они одновременно посмотрели на меня.

— А… Холли?

Мои слова вызвали забавную реакцию. Они быстро переглянулись, потом отвели глаза, и лица у них тут же сделались непроницаемыми.

— Она здорова, Писец, — сказал Генал.

— И красивее всех размалеванных баб из дворцов Магдага, — довольно горячо добавил Пугнарсес.

Так вот, значит, как обстояло дело.

Я пришел в «нахаловку» невольников и рабочих вовсе не с целью повидаться с Холли, хотя и надеялся вскоре её увидеть. Мне требовалось снова стать одним из этих людей. Они уже поверили, будто я сбежал с галер и обращаюсь к ним за помощью. Что же, неплохо для начала.

— Возможно, мне придется попросить, чтобы вы меня прятали, — сказал я. — Время от времени. Потому как у меня большие планы.

Я оборвал фразу. В параллелограмм лунного света вторглась тонкая тень. Приближалось утро, но этот свет ещё не начал становиться из розового серебристым. Сейчас эта тонкая фигурка заколебалась в дверях окруженная розовым нимбом.

Тихий голос выдохнул единственное слово.

— Писец!

Холли была по-прежнему невероятно прекрасна. Теперь её красота стала более зрелой. Но я знал, что невинность и наивность её черт обманчивы, и хрупкий облик скрывает железную решимость. Рядом с ней принцесса Сушинг выглядела непомерно разросшимся поблекшим осенним цветком.

— Лахал, Холли, — начал было я.

Но она кинулась мне на шею. Ее стройное гибкое тело откровенно прижалось к моему. Горячие, влажные губы с потрясающим пылом страсти прильнули к моему рту. И когда она так порывисто целовала меня, я видел через её плечо ошарашенные физиономии уставившихся на меня Генала и Пугнарсеса.

ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ. Планы Писца.

После этого жизнь стала волнующей, интересной и необыкновенно стоящей.

Я провел много ночей в «нахаловке». После того как я снова присоединился к участникам сафари, и немного поохотился в свое удовольствие привезя в Магдаг в качестве трофеев несколько лимов, мне ничего не стоило устроить неподалеку от «нахаловки» тайник, рядом с рекой, куда мог легко добраться из «Изумрудного глаза» на сектриксе. Там я спрятал оружие, одежду и деньги. Я выезжал из дворца без сопровождения чуликов. Чтобы избавиться от них, приходилось прибегать к откровенному обману. Я переодевался в серую набедренную повязку и бесшумно скользил по лабиринтам переулков и дворов. Возвращался я задолго до рассвета.

По шестым дням мне часто удавалось провести с невольниками и рабочими целые сутки, так как Гликас и Сушинг усердно предавались религиозным обрядам, посвященным Гродно. В исполнении религиозного долга все жители Магдага были невероятно щепетильны, в особенности в те дни, когда приближалось время Великой Смерти.

Дело с Фоллоном-фрислом получило весьма странное завершение, обернувшееся к моей выгоде.

Было бы неправдой сказать, что все фрислы выглядели для меня на одно лицо. Когда надо я отлично узнавал отдельных личностей. Однажды вечером, когда с неба исчезли последние лучи солнц, а Дева-с-Множеством-Улыбок плыла высоко над облаками, я подъехал к реке и привязал сектрикса к ветке дерева. Дальше по берегу протянулась «нахаловка», казавшаяся оранжевой в этом красноватом отраженном свете. Глядя на этот свет, я воспрянул духом.

Всего через несколько мгновений я припрятал свою вэллийскую одежду, обмотал вокруг пояса серую набедренную повязку, продел между ног свободные концы ткани и подоткнул их. В ножнах на поясе, держащем повязку, уютно прикорнул острый, слегка изогнутый нож. Мягко ступая, я двинулся в направлении первой расползшейся вширь шеренги жилищ из глиняных кирпичей. И тут я услышал неподалеку приглушенный крик.

В магдагской «нахаловке» рабов подобные крики, — обычное дело.

Но затем, когда дерущиеся выкатились на лунный свет, я поневоле обратил на них внимание. Это были двое фрислов, сцепившихся друг с другом. Мне потребовалась пара секунд, прежде чем я понял: это самец-фрисл пытается изнасиловать самку. Она больше не могла кричать, так как мужчина стиснул рукой её шею. Я увидел её искаженное от боли лицо с глазами-щелками, и то как притупленные клыки закусили тонкие темные губы.

А потом увидел, что самец-фрисл — никто иной, как Фоллон.

Его-то я узнал без особого труда.

Покрыв в несколько прыжков разделяющее нас расстояние, я ухватил его за шею. Фрислы обычно носят своего рода кожаную безрукавку с бронзовыми заклепками, и те, кто служил Магдагу, выкрашивали их в зеленый цвет. И я довольно-таки сильно пнул фрисла по этому зеленому цвету. Фоллон попытался заорать, но мои пальцы уже стиснули ему дыхательное горло. Выхватить свой кривой меч, похожий на шамшер, но он не мог. Я одолевал его.

Самка-фрисла, застонав, осела на землю. Одежды на ней не было. Светлый запыленный мех отливал в розовых лунных лучах золотом. Еще одна фрисла, постарше, с серовато-коричневой шкурой, скользнула к упавшей самке, приподняла ей голову и запричитала, завывая и бормоча полушипящие-полурыдающие слова на родном наречии фрислов. И вдруг выкрикнула:

— Он бы воспользовался моей Шимифью и выбросил её, убил бы ее!

И стало вдруг легко думать об этих людях-кошках совершенно человеческими понятиями. Старуха подняла взгляд задрав узкий подбородок, её глаза-щелки горели красным светом. Девушка-фрисла снова застонала. Я увидел кровь на мехе её ног.

Фоллон рванулся со страшной силой, но я удержал его и выгнул ему спину на себя. И тут, Зар свидетель, сам не знаю, что тут сыграло решающую роль то ли его собственный рывок, то ли мой бесстрастный захват, то ли мое подсознательное желание.

Но я услышал, как громко хрустнул, ломаясь, его хребет.

Мне дали тысячу лет жизни — без всяких консультаций и просьб с моей стороны. И теперь я вдруг увидел перед собой длинный, темный и исключительно узкий тоннель определяющий границы жизни в которой будет протекать моя судьба сталкивая меня не только с последствиями моих собственных поступков, но и с проявлениями природы и естества других людей и других созданий. Природа и естество скорпиона велели ему попытаться убить меня; моё естество и природа велели мне защищать свою жизнь. А что естественного в попытке этого фрисла изнасиловать молоденькую девушку своего же вида, и отвечает ли моей природе помешать ему это сделать? Думаю, что именно в тот момент, когда обмякшее тело Фоллона сползло на землю, я впервые ощутил нависший надо мной смутный, но пугающий рок. Я был обречен. О да, все мы обречены — в том смысле, что каждому из нас доведется в конце концов умереть. Но в тот миг я почувствовал сплетающуюся вокруг меня паутину рока, чьи липкие нити тянулись вне времени и пространства. С каждым шагом, с каждым принятым мной решением я буду лишь вернее приближаться к собственному уничтожению.

И тогда я проклял Звездных Владык, ненавидя их самих и все их дела.

От тела Фоллона требовалось избавиться. Я потащил его к реке, которая медленно несла свои воды меж облицованными гранитом набережными Магдага к морю. Здесь же берега были покрыты только размокшей землей. Зайдя в тень от высокой груды черепов вусков, я поднял мертвого фрисла и приготовился сбросить его в воду.

Старая фрисла с криком бросилась ко мне. Она не скрывала своих намерений. Большую часть расчлененки я пресек, однако одежду, кривой меч и деньги она забрала.

— Их я сохраню, — сказала она, глядя мне в глаза. Ее спину уже согнула старость. — Моя Шимифь — твоя, скажи только слово, ибо ты — м великий джикай.

Я содрогнулся так заметно, что обе фрислы испытующе посмотрели на меня. Джикай! Как часто я слышал в последнее время, как это высокое слово подвергали самой жуткой профанации!

Пробормотав в ответ какую-то стандартную формулу вежливости, я простился с ними и отправился восвояси. По правде говоря, гладкое покрытое мехом тело этой девушки-фрислы, с его человеческими формами, вызвало у меня некое странное подобие возбуждения, и в розоватые тени «нахаловки» я влетел почти бегом.

Согласно моей просьбе, которую я высказал во время своего последнего визита, друзья нашли Пророка. Теперь он ждал меня.

Кажется довольно очевидным, что действия Делии, которая из любви ко мне подняла на мои поиски всю свою империю, расстроили планы Звездных Владык. Я даже предположить не мог, какие трудности она преодолела, организуя эту экспедицию. Тару не желал обсуждать эту тему, а Воманус просто шарахался от подобных разговоров. Это был славный симпатичный малый, ему не хватало только той дисциплинированности, которая появляется у человека в условиях, когда необходимо выжить. Но Звездные Владыки — ибо, как уже сказано, к этому времени я окончательно убедил себя, что мое присутствие в данное время в Магдаге подстроено ими — Звездные Владыки перенесли меня сюда через пропасть в четыреста световых лет, и здесь меня должны ждать труды за которые я должен взяться.

Что это за труды — представлялось до болезненности очевидным.

Пророк ничуть не изменился. Все те же седые волосы и борода, все тот же рьяный праведный мятежный пыл.

— Рабочие восстанут, Писец, — его звучный голос раскатился по помещению — Слишком долго мы страдали. Время пришло, и мы знаем тайны душ магнатов, — он обвел присутствующих рабочих горящим от экзальтации взглядом, и восторг фанатика заострил черты его худого лица.

— Мы знаем! — поддержал Генал, лицо которого отражало тот же воодушевляющий его беззаветный фанатизм.

— Да, мы знаем! Время пришло, — откликнулся Пугнарсес, мрачно сверкнув глазами в сторону собравшихся людей и полулюдей, готовых возглавить бунт.

Мы начали составлять планы. Я слушал. Они приняли меня, поскольку я уже показал себя в деле, а когда я пообещал обеспечить их оружием в доказательство своих намерений, то был признан их братом-мятежником.

Но разговор ограничивался выражением всяких возвышенных чувств, страстей, ненависти и гнева, а также длинным и подробным описанием того, что они сделают с магнатами, как только те окажутся в их власти. Меня это начинало раздражать.

Наконец я встал. Все смолкли.

— Вы впустую мелете языками, — заявил я. По толпе прокатился возмущенный ропот, но я упокоил их. — Вы болтаете о том, как скуете магнатов и заставите их бригадами волочь камни, и о кнутах у вас в руках. Вы что, забыли? У магнатов в руках длинные мечи, и они одеты в кольчуги! Они обучены сражаться! А вы?

Генал вскочил, его лицо побагровело от ярости.

— Мы — рабочие, невольники, но мы умеем драться…

— Я могу достать вам мечи, копья, некоторое число кольчуг — но не достаточно. Как же, мой доблестный Генал вы собираетесь драться с магнатами?

Когда я заставил их посмотреть правде в глаза, в той лачуге закрутились такие страсти, такие темные муки, такие страсти разочарования и безысходности, что ни у кого не нашлось — тогда — ни времени ни желания задаться вопросом, а где же я возьму для них оружие. Еду я приносил с собой, не желая обременять друзей, и в лачуге Генала и Пугнарсеса лежали спрятанные в яме под соломой полдюжины мечей, плотно завернутых в промасленные мешки и прикрытых утрамбованной землей.

Разговор, гудя и кружась, вертелся вокруг одной и той же темы. Я снова замолчал, давая им выговориться. После этого им самим придется взглянуть правде в глаза.

Наконец наступило молчание. Пугнарсес стискивал кулаки и время от времени ударял кулаком по земляному полу. Генал, как я видел, едва сдерживал слезы, но не надломился. Он смотрел на меня. Я увидел этот взгляд. И понял, что скоро настанет время для суровых фактов. Болан, великан с блестящей и сиявшей на свету совершенно безволосой головой, крякнул. Когда-то его обрили, как раба, и с тех пор волосы у него так и не отросли. Однако он подымал такие обтесанные каменные глыбы, с какими иные справлялись лишь втроем.

— Что скажешь, Писец? — обратился он ко мне, напрямик, без всяких хитростей, как атакующий чункра. — Ты можешь только пугать и говорить о нашей обреченности — или можешь напророчить что-то более действенное?

— Да, Писец! — подхватил Генал, а вслед за ним ещё один или двое других. — Скажи нам, что ты задумал.

Пугнарсес, как я заметил, промолчал. Ну, в конечном итоге он тоже поддержит меня и подчинился, поскольку только так он мог осуществить своё заветное желание — сравняться с магнатами.

И я рассказал им.

В моем плане не было ничего гениального. Только мечтатели могут надеяться изобрести нечто настолько совершенно новое, чего ещё не бывало под солнцами Крегена — разумеется всегда исключая служителей науки и искусства.

— Достоинства этого плана очевидны, — закончил я. — Равно как и его недостатки. Все это займет больше времени, чем хотелось бы.

— Больше! — вскинулся Пугнарсес. — Да, слишком долго! Дай нам оружие, и мы перебьем магнатов и всех их зверей-стражников!

— Но, Пугнарсес, — проговорил массируя лысый череп Болан. — Писец же только что все нам растолковал, и, по-моему, он говорит верно. Нельзя разбить магнатов и их наемников просто толпой, вооруженной несколькими мечами и балассовыми палками!

— Вы должны учиться, — сказал я, вкладывая в слова всю силу, какую мог. — Мы должны выковать из рабочих и невольников армию, способную уничтожить рабство в Магдаге.

Они закивали, по прежнему убежденные пока лишь наполовину. Я пустился в более пространные объяснения, что именно собирался делать. Признаться, все это было элементарным и очевидным, но для человека, который надрывается на солнцепеке, нестерпима сама мысль о каждом лишнем дне под плетью отделяющем его от свободы. — Окажите мне помощь и поддержку; передайте мне полномочия приказывать и организовывать, и мы восстанем, превратившись в мощное и острое оружие, — я обвел их требовательным взглядом, ожидая ответа.

Я снова чувствовал себя живым и при этом пробуждении к жизни приходилось сожалеть о том, что вызвавшие его средства не могут быть столь же умеренными, как цели. Однако моя природа велит мне принимать вызов и первым наносить удар тому, кто стремится убить меня.

— Я создам вам ядро нашей армии — бойцов, которые будут пользоваться тем оружием, которое я принесу и тем, которое мы сделаем сами. Мне надо, чтобы вы начали делать оружие — но только то, которое я вам укажу, и никакого другого. Я ценю свободу и волю больше, чем многие, ибо меня лишили свободы непостижимым для вас образом — но если я скажу, что галерный раб разбирается в рабстве, то, знаю, вы не станете спорить.

Речь моя вышла несколько путаной, но я убедил их. Я получил полную власть выковать из рабов это самое воинское оружие — живую силу. Это было необходимо. Теперь я мог рассматривать наше восстание в чисто военных категориях. Только так можно было сохранить чувство реальности и соразмерности происходящего. Я хотел иметь небольшую, хорошо обученную армийку, способную устроить магнатам блицкриг, так чтобы устремившаяся вдогон огромная масса рабочих и невольников могла повалить следом за ней и сожрать сваленную тушу.

Эмоции исчезли. Я видел бедствия рабов и пережил их на собственной шкуре. Я знал стремления чернорабочих и ремесленников — и хорошо сознавал возможность столкновения интересов рабочих и невольников. Как вы помните, я родился в 1775 году, а этот год, рискну предположить, имеет на Земле определенное значение.[50] Антагонизмы, существовавшие на Крегене, были ещё сложнее, чем окружающие, скажем, активистов и теоретиков, подхваченных вихрем Французской революции. Как уже сказано, я теперь твердо решил рассматривать наше восстание в чисто военных категориях. А уж после я позабочусь о том, чтобы повстанцы превратили успешный мятеж в настоящую революцию. Именно этого, как мне казалось, и желали Звездные Владыки.

К тому же… не останутся в накладе и мои крозары Зы, и вообще весь Санурказз.

В последующие дни и ночи я все больше и больше рисковал, высказывая украдкой из дворца «Изумрудный Глаз». Я вылезал из высокого окна и, пользуясь побегами растений вроде плюща, но толщиной с канат, который покрывал стены, спускался во двор, потом перелезал через стену и прыгал на поджидавшего меня сектрикса. Конечно, Вомануса пришлось сделать соучастником в организации моих ночных исчезновений, и он провел много бессонных ночей, обливаясь холодным потом и дожидаясь моего возвращения. Он считал, что где-то в городе у меня есть девушка. Хотя он и ругал меня за глупость, говоря, что я напрасно не пью нектар с цветка у меня под носом, его невольно восхищала безрассудная храбрость, с которой я улетал испить этого самого нектара в другом месте.

Те, кто составил руководящее ядро моей армии, начали обучаться обращению с деревянными кольями. Я велел нарубить кольев довольно скромной длины в двенадцать футов.[51] На строительстве ишачило немало солдат, и Холли, умыкнула их, использовав свою подпольную дорогу для благой цели. Эти ребята были более чем рады присоединиться к нам. Конечно приходилось как-то объяснять их отсутствие. Однако смерть раба — явление для Магдага совершенно обычное, и хотя магнаты знали, как часто жаловался мне Гликас, сколь многие из невольников прячутся в «нахаловке» рабочих, предпринимать туда облавные экспедиции им приходилось с должным военным тщанием. Гликас любил участвовать в налетах на окраины гетто-«нахаловки», когда он и его дружки рубили всех рабочих и невольников, у кого не хватило ума бежать при первых же звуках цокота копыт. В общем, я полагаю, они убивали около тысячи рабов за сезон. Это число было едва заметной частью среди сотен тысяч тех, кто трудился на стройках Магдага.

Кроме этого, магнаты, закованные в кольчуги, во всем блеске, любили совершать набеги на соседние вассальные города. В общем, весело они жили, эти магнаты Магдага.

Рабам-солдатам, которых мы приняли, пришлось присягнуть хранить тайну, принеся при этом такие клятвы, от которых у них волосы завились колечками, а набедренные повязки сделались мокрыми. В их задачу входило обучать и приучать к дисциплине наших добровольцев из числа рабочих. На этом этапе я лично придирчиво проверил каждого бойца. Большинство их составляли заряне, но было и некоторое количество светловолосых жителей Проконии, а также немало ошей, фрислов и рап. Эти солдаты никак не могли понять, зачем им нужны эти двадцатифутовые колья. Именно так они их называли, уверенные, что именно таково их предназначение. Пока я решил не рассеивать их иллюзии. Это я сделаю позже, а пока эти орудия послужат своей цели в качестве кольев.

Вскоре вокруг меня собралась небольшая группа бойцов, которые, как я полагал, будут держаться до последнего.

— Предположим, на вас налетел магнат, — начал я, когда мы уселись кружком в лачуге на утрамбованном земляном полу при трепещущем свете свечи. — Он облачен в кольчугу. Скачет он верхом на сектриксе, а значит, возвышается над вами, пешими. И он обрушивает свой проклятый длинный меч, чтобы раскроить вам череп до шейных позвонков. Ваши действия? — Я обвел их пристальным взглядом — эту дюжину бойцов, на которых должен был полагаться. — И когда я задаю вам вопрос «Ваши действия?», то не хочу услышать ответ «бежать».

Мы ещё не миновали то время, когда могли шутить. Генал наверняка дал бы именно такой ответ.

Тут все захмыкали и заерзали, а Болан зло бросил:

— Вскочу на спину сектриксу и воткну кинжал в глаза этому вуску.

— Прекрасно. А как ты проскочишь мимо меча?

Мы заспорили. Я заметил, что Генал наткнулся на верную идею, когда он веско произнес:

— Бросить что-нибудь — например, веревку со свинцовыми грузиками — и спутать ноги сектриксу.

— Прекрасно. Но чтобы сделать это хоть с какой-то меткостью, тебе придется подойти поближе. А магнаты будут атаковать эскадронами, и взводами. Те, кто скачет следом, тебя зарубят…

— Так что тогда?

Я развел руками.

— Говоря по-военному, есть два способа разделаться с противником в доспехах. Магнаты носят кольчуги из железных звеньев. Некоторые одевают кольчужные штаны, но большинство обходится без них. Кто-то из них носит железный шлем, кто-то обходится кольчужным наголовником. Так или иначе, есть два основных способа разделаться с ними, спешить их.

— Убить их, — крякнул Болан.

— Да. Можно пробить в кольчуге относительно маленькую дырочку — или же вдарить по ней большим клином, прорвав или не прорвав её в зависимости от силы встречного натиска. — Я ткнул в Болана жестко вытянутым указательным пальцем. Он отшатнулся, но не сильно. Из него выйдет толк. — Чтобы пробить дырку, нужна стрела, дротик, копье или… — Я заколебался, обнаружив, что генетическая языковая таблетка подвела меня и потому употребил английское слово, — или пика.

Я вытянул ещё три пальца в ряд с первым и нанес Болану что-то вроде рубящего удара в стиле карате. На этот раз он не шевельнул и мускулом — но конечно же моргнул.

— Чтобы рассечь противнику кишки, нужен длинный меч, топор… таблетка снова подвела меня, не подсказав требовавшегося мне точного перевода и я продолжал: — Можно бить шестопером или, если обладаешь необходимым умением — моргенштерном: — мне снова пришлось прибегнуть к английским словам.[52] — Для рубящих ударов можно пользоваться разными видами бердышей, алебард, глеф и протазанов. Именно это оружие мы и будем в основном мастерить.

Остаток нашего заседания мы провели, рассматривая со всех сторон свойства этого невиданного для местных бойцов оружия.

Как раз перед тем как мне настало время покинуть их — а они понятия не имели о том, куда я исчезал из их поля зрения в «нахаловке» — я нанес им последнюю обиду.

Я уже упоминал, что жители Сегестеса считали щит оружием труса, орудием слабых, вероломных и злосчастных, не достойным называться оружием. Они никогда не видели, как используют щиты при наступлении. Поэтому я устроил перерыв, а потом когда мы выпили немного вина, небрежно сказал:

— И наконец, в ремесленных рядах будут делать щиты.

Мне пришлось их успокаивать. Жители внутреннего моря тоже презирали щиты. Оши применяли щиты — крошечные круглые тарчи, которые они сжимали в одной из четырех верхних конечностей и парировали ими удары. Из-за этих маленьких щитов над ошами издевались все кому не лень. Потратив некоторое время на споры, я заявил:

— Решено. Когда я дам вам чертежи пик, бердышей и алебард, вы получите вместе с ними и чертежи щитов. Их будут изготавливать. И закончим на этом.

Я встал и посмотрел на них.

— Увидимся завтра ночью. Рембери, — и покинул их.

ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ. Воманус получает послание для Делии Синегорской.

Магдагская принцесса Сушинг так и бурлила жизненной энергией и была созданием полным чувственного очарования. На этот счет не возникало никаких сомнений. И сейчас она со всей очевидностью, даже чрезмерной, демонстрировала это, откинувшись на низком диване, покрытом изукрашенным зеленым шелком. Шелка чуть более светлого тона и тени полускрывали соблазнительные изгибы её белого тела. Бедняга Воманус, одетый в желто-коричневую куртку и черные сапоги, выглядел тут неуклюжим и лишним. Хотя на мне был домашний халат — того презренного зеленого цвета, — я по существу ощущал себя точно также. Надел я его из дипломатических соображений; теперь стало ясно, что это оказалось ошибкой. Небольшой званый ужин окончился, и теперь Сушинг изобретала способы избавиться от присутствия Вомануса. Я противодействовал ей с учтивостью, которой сам невольно восхищался, никак не ожидая обнаружить её у себя.

— Ах, милый Воманус, — проговорила наконец медовым голосом Сушинг. — Я хотела бы поговорить с Драком наедине.

Она могла просто сказать: «Воманус, смойся.» И поскольку она так не поступила, то делалось очевидным, что предупреждение Гликаса о значимости отношений с Вэллией таки дошло до её сознания.

Воманус бросил на меня сальный взгляд, поднялся и, произнеся на прощание изящнейший спич, удалился. Сияющие глаза Сушинг обратились на меня. Грудь, прикрытая зеленым шелком, подымалась и опускалась.

— Почему ты все время меня избегаешь, Драк? Я тебя столько раз искала — а тебя все нет и нет. Почему?

Я поразился. Эта гордая, высокомерная женщина, которую любой мужчина счел бы красавицей, по существу умоляла меня о близости. Она грациозно нагнулась ко мне, и зеленый шелк опять взволнованно колыхнулся.

— Я постоянно занят, принцесса.

— Я тебе не нравлюсь!

— Что вы!

— Ну, тогда… Если бы ты знал, как я одинока. Гликас вечно занят государственными делами. Кампания в Проконии идет неважно. — Мне пришлось сдержать крик радости. Она продолжала откинувшись теперь на спинку дивана. Обида на пренебрежение вызвала к жизни другие эмоции. — Он только и может говорить, что о пиратах из Санурказза. Все гадают, когда же этот отъявленный пират, это порождение демона, этот крамф, князь Стромбор, снова нанесет удар. В прошлый сезон он лишил меня трех торговых кораблей. Мои деньги, пропавшие для меня, теперь в его грязных руках. Этот пур Дрей, князь Стромбор… да это крозар похуже того паршивого пура Зенкирена!

Я почувствовал, как накатывает опьянение.

Я позволил себе лишь немного вина, поскольку хотел сохранить трезвый рассудок. Но… вот как, значит, говорили обо мне, о Зенкирене, и крозарах Зы те самые враги которым я поклялся противостоять! Я вдруг почувствовал себя сильным и раскрепощенным, радуясь тому как широко распространилось по Оку Мира могущество Санурказза.

— Я вам сочувствую, принцесса, — солгал я. — Но ведь вы, по-моему, тоже совершаете набеги на жителей южного берега. Разве не так?

— Конечно! Но они заслуживают этого! Они расты в очах Гродно!

Затем, поведя этими кремовыми плечами, она потянулась за кубком и сделала большой глоток. Лицо у неё сильно раскраснелось. Я вспомнил Натему и напрягся, приготовившись к тому, что могло произойти. Похоже, в гетто-«нахаловку» мне нынче ночью не попасть.

Приготовления шли неплохо, мы уже получали с ремесленных рядов длинные, прекрасно обработанные древки пик и алебард, а кузнецы ковали к ним наконечники. Точильные камни похищались, а если кого-то из охранников-рап находили с перерезанной глоткой — разве, нанимаясь, они не ожидали возможности подобного исхода?

— Мой дорогой Драк, — промолвила Сушинг, — готова поклясться, ты сейчас думаешь о чем-то другом.

Какой-нибудь от природы галантный кавалер возможно пробормотал бы, что в присутствии Сушинг ни один мужчина не в состоянии думать ни о чем, кроме как о ней; вот на этом-то пути и подстерегали драконы. И я сказал:

— Да.

— О? — вскинула брови она. На её лице промелькнуло то жестокое выражение.

— Я думал о том, как странно, что ни ты, ни твой брат, благородный Гликас, до сих пор не имеете супругов.

У неё перехватило дыхание.

— Ты… Ты бы…?

— Не я, принцесса. — Я вздохнул. — Я уже помолвлен в Вэллии.

— А!

Я полагал, что этим дело и закончится. Но она знала, что мое желание вернуться в Вэллию — она полагала, что это именно возвращение — в последнее время заметно поостыло. Причиной этого она считала себя. И теперь узнала, что это не так. Тут я допустил большую ошибку.

На следующую ночь мне удалось ускользнуть в «нахаловку». Я принес с собой чертежи щитов. Они должны были быть большими, прямоугольными, изогнутыми полуцилиндром и я настаивал на том, чтобы их делали способными защитить от стрел коротких прямых луков, которыми пользовались наемники магнатов. Если это означало, что их потребуется укрепить металлом, то металл придется украсть со стройплощадок, где из него делали маски и настенные украшения к вящей славе Гродно. И неважно сколько будут весить подобные щиты, говорил я. Я планировал использовать это оружие в качестве своего рода осадных щитов, и показал, как применять их при построении «черепахой». Мне удалось наконец достучаться до бойцов, находившихся под моим командованием.

Когда наутро я влез в окно, в моей спальне меня ждала Сушинг.

— Я ждала тебя всю ночь, Драк.

Я сохранил самообладание.

— Мне как-то не сидится на месте, Сушинг. Вот я и отправился погулять — проветриться.

— Ты лжешь! — страстно воскликнула она, вспыхнув гневом. — Лжешь! У тебя есть девчонка в городе, какая-то шлюха ради которой ты отвергаешь меня! Я убью её, убью!

— Нет, нет, принцесса! У меня нет в Магдаге никакой другой девушки.

— Ты поклянешься Гродно, что сказанное тобой — правда?

Ну, Гродно-то я поклялся бы в чем угодно, ложные божества ничего не значили. Но никакой девушки у меня и правда не было — и тут я подумал о Холли.

— Мне незачем клясться, принцесса, — резко и с язвительным презрением заявил я. — У меня нет в Магдаге никакой девушки.

— Я тебе не верю! Поклянись, раст! Поклянись!

Она занесла свою белую руку, на пальцах сверкнули зеленые камни. Я схватил её за запястье, и некоторое время мы стояли так, сцепившись и глядя друг другу в глаза. Затем она тихо застонала и осела, почти упала в мои объятья. Ее фигура вдруг лишилась всякой жесткости и напряженности. Я ощутил мягкость и тепло её тела.

— Скажи правду, Драк. У тебя нет другой?

— Нет, принцесса.

— Ну, в таком случае… разве я не прекрасна? Разве я не желанна? Разве я не красивей всех других женщин Магдага?

Что там говорила Натема и что я отвечал, когда считал Делию погибшей? С тех пор минуло несколько лет и я теперь сделался на столько же лет более зрелым.

— Ты и вправду самый прекрасный цветок Магдага, Сушинг, — сказав это, я почувствовал стыд за скрытую в моих словах злую иронию.

Громкий стук в дверь и появление вслед за этим Вомануса, торопливо убравшего гримасу досады при виде оправляющей прическу Сушинг, действенно оборвали эту сцену.

Когда Сушинг вышла, одарив меня на прощание томным взглядом, Воманус с завистью проговорил:

— Ах ты, развратный старый черт! Так значит, ты наконец-то добился своего!

— Что ты, дорогой мой Воманус. — Я посмотрел на него и счел, что он вполне выдерживал сравнение с теми, другими молодыми людьми, которые последовали за мной туда, где нашли смерть. — И разве тебе не полагается обращаться к кову с некоторой долей уважения?

Он восторженно рассмеялся.

— Несомненно. Но я просил бедного старого Тару не говорить тебе, кто я такой, и не намерен дать выяснить это и сейчас. Просто поверь мне на слово, друг мой Драк: для меня ковы бывают разными.

Я сердито глянул на него из-под опущенных век, и Воманус, хотя он и знал меня недолго, отступил. И тогда я понял: на моей страхолюдной роже опять появилось то едкое, чисто властное и повелительное выражение, которое приводит меня в такое отчаяние.

— И что, ты собираешься сказать мне, что сам домогаешься руки принцессы Делии, дорогой Воманус? Что я — твой соперник?

— Драк… Дрей! Что ты говоришь?!

Я никогда не извиняюсь. И потому просто отвернулся. А затем произнес:

— Воманус… я благодарю тебя за помощь и дружбу. Но как мне представляется, эта лимиха, Сушинг, собралась приставить ко мне шпионов. А мне необходимо исчезнуть.

— Что?!

— Есть работа, которая ждет моих рук. Я люблю принцессу Делию, как ни один мужчина никогда не любил женщину на всем Крегене, да! и на всей Земле… — тут он уставился на меня, думая, надо полагать, будто я рехнулся. — Но прежде, чем я смогу вернуться к ней и заключить её в объятья, я должен освободиться от возложенных на меня обязательств. Вэллийский корабль подал сигнал прошлой ночью — разве ты не знал? — так как он при моих словах вздрогнул и посветлел лицом. — Слушай внимательно, Воманус. Меня очень радует твоя дружба, твоя находчивость, твоя помощь… так слушай же! Я хочу, чтобы ты уехал на том корабле и по прибытии передал Делии, мол я жив, здоров и умираю от желания увидеть её. И я вернусь, как только завершу здесь некое дело. Она поймет, я знаю. Я знаю ее!

— Но, Драк… я не смею вернуться без тебя!

— Не смеешь? Когда твоя принцесса-магна ждет новостей обо мне, считая меня убитым или, возможно, страдающим? Возвращайся в Вэллию, дорогой Воманус. Передай своей принцессе хорошие новости. Скажи ей, что я вернусь, как только мне это позволят. Она поймет.

— Но что удерживает тебя здесь? Ведь наверняка же не Сушинг.

— Не Сушинг и никакая другая женщина. Я не могу тебе всего объяснить. Но ты вернешься в Вэллию и передашь это послание о моей вечной любви к Делии Синегорской.

Помимо всего прочего, я хотел заставить его находиться где-нибудь подальше когда нанесет удар моя армия восставших рабов. Мне отнюдь не хотелось увидеть как его голову насадят на пику и торжественно пронесут по портовой стене.

Он покачал своей красивой головой и так шарахнул кулаком по рукояти рапиры, что ножны надменно задрались к потолку.

— Но, Драк… вернуться без тебя?!

— Ступай! Ради Зара, ступай немедленно! Скажи Делии, что я хочу сжать её в объятьях — и непременно сделаю это… но ступай, пока ещё не поздно!

Он снова уставился на меня, так словно я наконец лишился рассудка.

Я успокоился.

— Все объяснится. К тому же, вы можете прилететь в Проконию на аэроботе. Я знаю, Вэллия не любит использовать аэроботы на внутреннем море. Там я смогу присоединиться к вам.

Он нахмурился. А затем согласился.

— Ладно, ков Драк. Я сделаю так, как ты просишь.

Мы провели последние приготовления, а затем я поремберился с Воманусом и вернулся тем же вечером к себе в комнату, собрать все необходимое. Я уже собирался вскочить на подоконник, когда ко мне постучала Сушинг. Знаю, это было слабостью с моей стороны, но я почувствовал, что не могу уйти без своего рода предупреждения. В конце концов, она ведь, как и все, поступала в соответствии со своей природой. И я подошел к двери и впустил её.

Она была великолепна.

Ее одеяние копировало наряд, в котором обычно изображают на местных варварских фресках Гифимеду, божественную подругу возлюбленного Гродно из древних легенд. Крегенская мифология весьма сложна и запутана. Некоторые мифы и легенды прекрасны, некоторые ужасают, но все они захватывающе интересны. Сказители плетут кружево своих фантазий на каждой рыночной площади и на всех излюбленных уличных углах, под сенью стурма. Самый воздух этого мира наполнен благовонным дыханием романтики и чудес. И вот теперь Сушинг изящно стояла передо мной, одетая словно ожившая возлюбленная из какой-то такой древней легенды.

Ее волосы уложены в прическу и горели от драгоценностей. Толстая коса свободно свисала и обвивала её округлое плечо. Тело её прикрывали нити и ожерелья из изумрудов. На фоне её белой кожи сияло целое состояние. Глаза её блестели и сверкали от притираний. Изукрашенная, как языческая богиня, выглядевшая более обнаженной, чем если бы ничем не прикрывала своей наготы, она подплыла ко мне, позванивая золотыми колокольчиками на лодыжках. Дыхание застряло у меня в горле.

— Драк, мой принц… Неужели я не могу снискать твоего расположения?

Это был избитый вопрос, столь же древний, как мужчина и женщина.

— Ты безмерно прекрасна, Сушинг.

Она устремилась ко мне. В голове у меня смешались в дикую амальгаму образы Холли, Натемы и Майфуй — а затем, заслоняя их всех, очищая мое сознание и бросая меня в жар, пришло живое воспоминание о моей Делии Синегорской, так легко и грациозно ступавшей по камням, одетой в великолепные белые меха линги, идеально сложенной, с глазами, сияющими глядя на меня, во всех отношениях настолько более прекрасной… настолько… Здесь мне не хватает слов. Я оттолкнул от себя Сушинг так, что та пошатнулась.

Она упала на колени. И тут она ещё больше изумила меня. В одной руке она незаметно сжимала смятый серый лоскут. И теперь, двигаясь с неистовством казавшимся мне завораживающим и пугающим, она сорвала с себя ожерелья, так, что нити рвались и камни буйно разлетались по всей комнате. Она стояла передо мной совершенно обнаженная, распустив волосы, вытряхнув из них драгоценные шпильки. А затем… затем она обмотала бедра серой тканью и, продев её между ног, опустилась передо мной на колени облаченная в серую набедренную повязку рабыни!

Я не хотел к ней прикасаться.

Но мне не хотелось и чтобы она пресмыкалась у моих ног, одетая подобно рабыне, требуя от меня того, чего, как она знала, ей от меня не дождаться.

— Встань, Сушинг! — резко крикнул я. Она вздрогнула и отшатнулась, её обнаженные плечи затряслись. — Ты выглядишь нелепо!

Тут конечно, сцене пришел конец.

Она медленно поднялась, глубоко вздохнула и сглотнула, беря себя в руки. Ей это удалось. Спокойная, ледяная, смертельно опасная, она стояла передо мной, по-прежнему нагая не считая серой набедренной повязки.

— Я предложила тебе все, ков Драк из Дельфонда. Ты в своем безрассудстве счел нужным мне отказать. Теперь… — её глаза пылали в пламени светильников, как расплавленный металл. Теперь, когда все её притворство слетело, она была невероятно прекрасной и зловещей. На Крегене существует выражение, означающее примерно то же, что на Земле «мой милый», со всеми присущими ему дополнительными оттенками значения: ироничным, зловещим, угрожающим и смертоносным. И она теперь употребила их все, когда повернулась точно лимиха и плавно скользнула к двери.

— Ты пожалеешь об этом, ма фарил Драк. О, как ты пожалеешь!

Я понял, что у меня не больше пригоршни муров для исчезновения.

Воины в кольчугах, которых она уже свистала, не могли знать о только и ждущем меня оседланном сектриксе, так что некоторый шанс у меня был, хотя и небольшой. Выбегая из потайного двора, через который шлепал в свой закуток заспанный раб, я услышал подымающийся у меня за спиной шум погони.

Мне все-таки повезло, и я оторвался от них. Я помчался во весь опор к «нахаловку». Жребий был брошен, и на душе у меня сильно полегчало. Сушинг больше не влияла на мои расчеты и не могла разрушить ничего, чего я пытался совершить. Так я думал, снова входя в гетто.

Первой, кого я встретил, нырнув в знакомую лачугу, оказалась Холли.

Она встала, когда я вошел, и её тонкая фигурка, освещенная колеблющимся пламенем свечи, внезапно вызвала у меня мгновенную вспышку бесполезного гнева. Она улыбнулась. После той первой встречи мы почти не виделись друг с другом. Теперь она робко подошла ко мне — но за её робостью, как я знал, скрывалась редкая твердость характера и решимость.

— Ты избегал меня, Писец!

Неуместность этой фразы накануне восстания крайне поразила меня. Я разинул рот.

— Писец! Что…

— Холли, милая Холли. Я должен делать свое дело. Мне надо разрабатывать планы…

— О, это такие пустяки! Неужели ты не видишь… — она оборвала себя. Прямой подход был в общем-то не в её стиле.

Тут, слава Зару, вошли Генал, Пугнарсес и Болан. Они пребывали в скверном настроении. Надсмотрщики высекли хорошего кузнеца, вменив ему в вину то, что упал выпуск железных гвоздей. Причина была очевидна: он ковал нам наконечники для пик.

— Мы должны распределить нагрузку, — сказал я. — В конце концов, на строительстве хватает рабов, и выковать нужное количество довольно легко…

— Но это хороший кузнец!

— Тем более. Лишняя причина использовать его поосторожнее, Пугнарсес! — резко оборвал я. Пугнарсес бросил на меня злой взгляд, но я заставил его опустить глаза. — Мы — отряд братьев, Пугнарсес. Мы должны сражаться вместе — или вместе отправиться на галеры!

— На галеры мы никогда не отправимся! — вспыхнул Генал.

— Вот и прекрасно. А теперь — слушайте. Сейчас мы переходим к исключительно важному оружию в нашем арсенале.

Я привлек их внимание. Даже Холли стояла, прижав руки к груди, и слушала.

Тогда я рассказал им, какой эффект может произвести сплошной град стрел.

— У нас есть несколько стрелков, — возразил Пугнарсес, — но мало кто разбирается в луках. Сделать-то мы их можем довольно легко, да и стрелы тоже.

— Конечно, маленькие прямые луки, — отозвался я и рассмеялся. Вы, слушающие эти записи, знаете, что смеюсь я редко.

Было бы не совсем верным сказать, что большой английский тисовый лук это крестьянское оружие. Из тиса делали только один из пяти этих знаменитых больших луков, остальные же — по большей части из ясеня, вяза или лещины. Тисовые луки давали только самым опытным и лучшим стрелкам. Я желал бы иметь в своем распоряжении бойцов умеющих стрелять из таких вот луков. Располагая такой смертоносной меткостью пробивающих доспехи стрел, мы могли бы косить магнатов толпами. А так мне приходилось довольствоваться тем, чего могла произвести рабовладельческая экономика.

— На обучение стрелка потребуются долгие годы. Чтобы добиться той инстинктивной меткости и сверхъестественной быстроты, надо начать натягивать тетиву до уха чуть ли не раньше, чем научишься ходить. Забудьте о луках, друзья, если среди вас нет уроженцев Лаха.

— У нас есть несколько таких — некоторые рыжие, но большинство иной масти.

— Хорошо, Болан. Для них мы сделаем луки. Но основным стрелковым силам мы дадим арбалеты.

Мои дикие кланнеры, применявшие изогнутые составные луки, питали некоторое уважение и к мощным арбалетам граждан Зеникки. Однако я решил, что не стану пока делать в точности такие же здесь, в «нахаловке» рабов. Я много раз держал эти арбалеты в руках и прекрасно знал их сильные и слабые стороны.

— Арбалеты? — удивленно переспросил Болан.

— Арбалеты, — твердо и решительно повторил я. — Мы сделаем арбалеты и с ними разобьем магнатов Магдага в пух и прах!

ГЛАВА ШЕСТНАДЦАТАЯ. О пиках и арбалетах.

Конечно, одним только изготовлением арбалетов и стрел к ним, равно как и любого другого оружия, мы не могли добиться победы.

Требовалось обучить людей, которые будут им пользоваться.

Я настойчиво добивался, чтобы обучение велось как можно эффективнее, было проникнуто духом соревнования и стремления к успеху, хотя и не прибегал, например, к тем наградам за неумелость, на которые не скупился в ходе обучения артиллерийских расчетов на борту семидесятичетырехпушечников и фрегатов на других морях, в четырехстах световых годах от Крегена. Нам придется стрелять залпами. Значит, следовало добиваться достаточной меткости от каждого из стрелков — только тогда мы могли обрушить на атакующую кавалерию магнатов смертоносный косящий арбалетных стрел.

Массовое изготовление арбалетов началось, как только первый спроектированный мной арбалет прошел все стадии разработки. Тут мне сильно помогли ремесленники из числа рабочих и невольников, без содействия которых все это предприятие оказалось бы невозможным. Наконец арбалет успешно прошел испытания и получил «добро». Мы начали с простого арбалета, натягиваемого вручную. Как только отобранные мной для обучения ухватили основные принципы и смогли утыкивать стрелами установленные среди переулков «нахаловки» мишени, мы сделали скачок и перешли к арбалетам, взводимым при помощи ворота. Будучи моряком, я сумел произвести некоторые простые расчеты, необходимые для получения удовлетворительного коэффициента прогрессии. Самым, большим новшеством, изобретением которого я довольно-таки гордился, стало нечто названное мной секстетом.

Одна из главных проблем в применении арбалета — это долгая перезарядка. Я уже говорил, что из луков не «открывают огонь». К арбалетам это тоже относится. Арбалет вообще во всех отношениях уступает большому луку в опытных руках. По крайней мере так считается. Мне требовалось организовать своих арбалетчиков так, чтобы свести к нулю как можно больше недостатков этого оружия. Прежде всего, нам предстояло сражаться из-за баррикад. Мне это представлялось существенным. И потому я взял группу из шести человек и поставил их клином. На острие находился стрелок, который действительно выпускал стрелы в неприятеля. За ним стоял во весь рост или на коленях тот, кого я назвал вручающим. Он принимал у стрелка разряженный арбалет и передавал ему заряженный. Позади вручающего располагались двое заряжающих. Они брали взведенные арбалеты и заряжали их стрелами, попеременно передавая оружие вручающему. И, наконец, позади всех помещались взводящие, чья задача заключалась в том, чтобы зацеплять ворот и бешено крутить ручку пока не взведут их, а после передавать заряжающим.

Таким образом, шесть молодцов будут пускать в ход шесть арбалетов — а конечным итогом их трудов будет выпуск единственной стрелы. Большая разница между такой организацией и системой при которой стреляют все шестеро разом, заключалась в возрастании темпа перезарядки. Естественно, в качестве стрелков я поставил самых метких и ловких. При этом когда надо, например, в последний момент атаки, все шестеро могли подняться и дать подобие сокрушительного бортового залпа.

Я говорю молодцов, а среди, вручающих, заряжающих и взводящих было немало женщин, девушек и подростков. Холли со свойственным ей настойчивым упрямством настояла на обучении её всем видам работы с арбалетом, и стала превосходным стрелком.

Что же касается не стрелкового оружия, то как я считал нельзя ожидать, что даже сплошная фаланга пикинеров сможет выдержать и отбить атаку магнатов. Но коль скоро рабочие и невольники прониклись пониманием трудностей, то настояли на обучении их приемам такого боя, словно им предстояло встретиться с магнатами в чистом поле. И соответственно, на пустырях и площадях в глубине «нахаловки», куда магнаты и зверье-стражники рискнули бы сунуться только с подавляющим превосходством в кольчужных силах, да и то лишь ради преследования беглых рабов, мы шагали в ногу, маршировали, поднимали пики и поражали ими цели. В передних рядах наличествовали по швейцарского образцу алебардщики. Когда я в первый раз увидел этот марширующий ровным шагом через площадь лес восемнадцатифутовых пик,[53] меня охватила смесь гордости, отчаяния и такой переполняющей мне душу симпатии, что ком встал в горле.

Эти люди, с таким усердием топающие в пыли, с пересохшими глотками и запекшимися губами, были рабочими и невольниками, забитыми людьми, сечеными крамфами, презираемыми и высмеиваемыми надушенными магнатами Магдага. И вот они маршируют сообща рядами и колоннами, братья по оружию, плечом к плечу, дисциплинированные, преданные делу свободы, которое зависело от их дисциплинированности. Но коль скоро они обретут свободу — что тогда станет с их дисциплиной, выработанной таким тяжким трудом и столь гордо выставляемой сейчас напоказ?

Это уже проблема революции, а не восстания. Она должна встать позже.

И она встанет — я поклялся себе в этом — совершенно независимо от тех обязательств, которые, как мне думалось, возложены на меня Звездными Владыками.

Мы ковали оружие, там среди удушливых миазмов и вонючей грязи нашего гетто. Мы муштровали и обучали бойцов. Сооружали баррикады и учились обрушивать с них на мишени град арбалетных стрел. Изобретали всевозможные приспособления и ловушки, вроде веревочных петель, висящих между домами, или балок, которые выталкивались в дверном проеме на уровне поджилок — ибо как я считал, нам придется навлечь на себя гнев магнатов и встретить их в тесных закоулках «нахаловки».

Я с удивлением обнаружил, что остался в этом вопросе в одиночестве.

— Скоро Генодрас исчезнет, — заявил Генал. В его глазах горел нехороший огонек, говоривший о чересчур сильном желании драться. Проклятый Зим на какое-то время не даст нам видеть истинный свет небес.

Мне пришлось снести все это без звука.

— Во время Великой Смерти магнаты собираются в этих огромных храмах и ждут Великого Рождения. Мы, те, кто строили эти храмы, вынуждены ютиться здесь, в сараях и хибарах. Нас просто не пускают в храмы — именно тогда, когда в них происходит то, ради чего мы их возводили!

— Да! — зарычали другие слушатели — грубые, бородатые люди с мозолистыми от трудов руками.

— Вот тогда-то мы и нанесем удар! — провозгласил Генал. — Нас не допускают к великим ритуалам Гродно! Мы не видим, как приносят жертвы, дабы на небе вновь появился Генодрас, всемогущее зеленое солнце. Нам никогда не разрешают увидеть собственными глазами священные церемонии! Вот именно тогда, братья мои, тогда, когда они будут в храмах, и придет время восстать и обрушить на них наш праведный гнев, и поразить наших притеснителей!

Генал явно проводил немало времени с Пророком. Он перенял у него не только манеру говорить, но даже интонации.

План был хорош, в том смысле, что мы в таком случае могли прокатиться по Магдагу волной железа, стали и бронзы, и никакие магнаты не встанут у нас на пути. Я был уверен, что, воодушевленные нашими недавно приобретенными воинскими умениями, мы сумеем разделаться со стражниками-наемниками. После этого дело сведется к перебеганию от одного огромного и таинственного храма к другому, вытаскиванию поглощенных ритуалами магнатов и избиению их по частям. Я, в принципе, не возражал против такого оптового истребления магдагских магнатов. Вам следует помнить, что тогда я был не только очень молод, но и основательно проникся заповедями Зара, который ненавидел и презирал все связанное с культом Гродно. Как я считал, мой святой долг перед крозарами Зы, призывает меня уничтожить всех зеленых на внутреннем море, ничуть не меньше чем более туманные требования Звездных Владык.

Если у вас сложилось впечатление, что со мной легко ужиться, то, смею вас заверить, это впечатление ложное. Я точно знаю, что со мной исключительно трудно поладить. Мне об этом говорили. Бедные Холли и Генал уже ощутили это на собственной шкуре, а Майфуй проявляла чудеса понимания и нетребовательности. У моих кланнеров, и, прежде всего, Хэпа Лодера, были иные причины терпеть мой дурной нрав. Порой я ощущал нечто подобное ледяному ужасу, когда представлял себе, каково придется моей Делии, моей нежной неистовой Делии Синегорской, когда мы наконец соединимся и остановимся на какой-то разновидности супружеской жизни в далекой Вэллии.

Что же до массового убийства магнатов, то, думая об этом, я с новой силой ощущал, как надо мной распростер свои темные крылья рок. Мне пришлось отмахнуться от этого ощущения. Разве я не испытывал ненависти ко всему зеленому на внутреннем море, к Магдагу и его рабовладельцам? И я поддержал план. Он действительно был хорош. Мы застигнем магнатов, как говорится, со спущенными штанами.

— Это означает, что нам придется ждать ещё дольше, — указала Холли.

— Да, — Генал посмотрел на нее. Как я уже неоднократно замечал ранее, всякий раз, когда Генал более чем мимолетно касался взглядом Холли — как бывало почти всегда — то становился сам не свой. И сейчас он горячо произнес: — Нам придется лишь ещё немного пострадать под плетьми. И ещё немного дольше нам будет полосовать спины «старый змей». Но ожидание этого стоит любой боли! Потому что после мы зажмем этих покинутых Гродно магнатов, раздавим их, разорвем их на части храм за храмом, сметая те как рашун самого Гродно!

Холли посмотрела на меня. Пугнарсес посмотрел на Холли, а потом перевел пылающий взгляд на меня. То же самое сделал и Генал.

— Ну, Писец?

— План хорош, — признал я. — Будем ждать.

Помимо всего прочего, у меня появлялось ещё несколько дней для обучения моего маленького ядра руководящих кадров и показа им в чем собственно состоят боевые действия. Я с некоторым сожалением думал о замышляемых мной ранее баррикадах. Но, подобно жителям Сегестеса, я всегда предпочитал атаковать — за исключением тех ситуаций, когда мог получить преимущество ведя оборонительный бой.

Генал, упомянул рашун — внезапный и коварный штормовой ветер, который случается на внутреннем море, и это по какой-то причине напомнило мне о Нате и Золте, моих старых товарищах по веслу. Возможно, именно сейчас они сражаются с рашуном на вздымающейся палубе свифтера. Я начинал задыхаться в этой магдагской «нахаловке». Как страстно я желал снова оказаться на юте свифтера — того огромного свифтера, командование которым я так не принял!

И тут я увидел сплошную фалангу моих друзей невольников и рабочих той самой магдагской «нахаловки». Фаланга маршировала ровным шагом через площадь, все пики скошены под одним углом. Бойцы шагали в тесном строю, сплоченно, но все же с неким ритмом, чуть ли не в лад, и этот мерный звук шага вернул меня к действительности. Болан рявкнул команду, и фаланга немедленно ощетинилась, как дикобраз — быстро и четко, как мы её учили. Коль скоро человек понял философию пики, коль скоро он сжимает в руках толстое древко, окованное и увенчанное железом, и стоит плечом к плечу с товарищами — он скоро поймет, зачем он стоит в этом сомкнутом строю фаланги.

Лысый череп Болана ярко блестел в свете двух солнц. Кое-кто из бойцов смастерил себе кожаные шапки, большинство же маршировали с непокрытыми головами. Их лохматые гривы, чередующиеся с кожаными шапками, вызывали у меня беспокойство. Кожа… Как я уже говорил, самая высококачественная кожа — санурказзская. Магдагцы, конечно, не могли соперничать с ними, но зато умели покрывать кожу великолепными узорами и тиснением, что делало её красивой и ценной. Если бы не вечная вражда поклонников красного и зеленого божества, тут могла бы возникнуть весьма прибыльная двусторонняя торговля.

На площади появилась Шимифь, та самая девушка-фрисла. Сейчас она праздно стояла, наблюдая за парадом фаланги. Она, как я знал, приноровилась весьма быстро заряжать и вручать арбалет, а теперь упорно училась стрельбе и обещала стать первоклассным стрелком. В военных делах, наверно, проще всего с командной иерархией и порядком дело обстоит в повстанческих армиях, где бойцы готовы драться всем, что попадется под руку. Но я все же ввел воинские звания, поскольку в горячке боя приказы должны передаваться быстро и выполняться мгновенно. Прошу заметить, даже тогда я по моему предпочел бы сидеть на залитой светом террасе рядом с Делией, жевать палины и смеяться на свежем воздухе.

Но на меня было возложено обязательство.

Непокрытые шевелюры и Шимифь смешались у меня в голове. Я снова увидел себя на илистых, залитых кровью со скотобойни берегах реки, где на жаре лежали груды твердых и неподатливых черепов вусков. Золта дразнил Ната «старым вусковым черепом». Да.

— Шимифь! — подозвал я.

Она нетерпеливо подбежала ко мне, сверкая глазами-щелками. Ее мех был аккуратно расчесан и золотился.

— Чего желает мой джикай?

Когда я растолковал ей, она удивилась и разочаровалась, но поручение мое помчалась выполнять достаточно охотно. Кое-кто клятвенно утверждал будто девственница-фрисла больше смыслит в искусстве любви нежели какая-нибудь служительница лахвийского храма. Так это или нет, я не знал во всяком случае тогда, — а потому выкинул эту мысль из головы. Когда Шимифь вернулась, Болан уже распустил фалангу и вместе с Холли, Геналом, Пугнарсесом и несколькими другими вожаками окружали меня и обсуждали наши планы. Шимифь подошла ко мне и протянула череп вуска.

Взрыв хохота был, как вы легко можете себе представить, потехой в штилевом центре закручивающегося циклона трагических событий. Вусковые черепа! Какое они имели отношение к славной революции?!

И я показал этим невольникам и рабочим Магдага какое именно отношение имел к нам череп вуска.

Я поднял его высоко над головой. Затем, убедившись, что Шимифь тщательно вымыла его в реке и как следует выскребла, я надел его на голову. Надо сказать, на мой череп легла преизрядная тяжесть. Зато глазницы давали хороший обзор, а разделяющая их кость выступала словно носовина шлема.

— Магнаты называют нас вусками! — крикнул я. — Они обзывают нас дураками, паршивыми крамфами, калсаниями — и вусками — глупыми, упрямыми вусками! Отлично! У вуска толстый череп, друзья мои. Просто устрашающей толщины, как всем известно, так как об этом свидетельствуют кучи этих черепов у реки и сломанные жернова костемолок. Так! Мы с гордостью принимаем всю упрямую твердолобость вусков! — Я стукнул плашмя мечом по черепу. — Мы — вусковы черепа, друзья мои! Или — вускошлемы! Твердолобые вуски вломятся в зеленые храмы Магдага и уничтожат магнатов, всех до последнего!

Речь мою приняли на ура. Пока одни ещё обсуждали другие сразу помчались к реке за собственными вусковыми шлемами. После того удара я достаточно долго чувствовал в голове сильный звон. Под эти вусковые шлемы понадобится хорошая подкладка из травы тряпок и мха.

Тем временем мы поставили череп вуска на камень и принялись поочередно молотить по нему разным оружием. Даже я, хоть и предполагал, что природа позаботится о таком упрямом и глупом создании, как вуск, подивился неподатливости этих черепов. Я вспомнил, как мы выпустили на свободу вусков в мраморных карьерах Зеникки — это были сегестянские вуски, покрупнее этих с внутреннего моря. Черепа, которые мы принесли с берега, подходили к голове человека, словно сработанные на заказ. К тому же из черепа выступали два загнутых кверху рога, приобретших теперь, когда их не покрывало ни мясо, ни кожа, довольно надменный вид.

Холли сжала мне руку.

— Ах, Писец, какой ты умный! Это спасет жизнь многим беднягам…

Генал и Пугнарсес посмотрели на нас.

— Нас притесняют, Холли, — сказал я, — нас считают глупыми животными вроде вусков. Поэтому мы будем носить эти старые черепа как почетный знак. Мы — Вускошлемы! Победу приносят низшие.

Поблизости стоял Пророк, и я никак не мог удержаться от высокопарного слога, хотя после и чувствовал себя нелепо. Однако люди откликнулись как положено, и работа закипела.

На большую часть арбалетов установили дуги из рога и дерева, и лишь на некоторые — из стали. Сейчас количество было важнее качества. Арбалеты со стальными дугами я свел в отдельный корпус и позаботился, чтобы они достались самым лучшим стрелкам. Наши шлемы-черепа мы выкрасили в желтый цвет, похитив краску у художников, расписывающих огромные фризы. В качестве знаков различия я раздал цветные лоскуты. Мы тренировались. И постепенно превращались в армию.

И все это время невольники и рабочие продолжали свои труды на строительстве огромных храмов. Сейчас все усилия сосредоточились лишь на завершении одного, уже почти возведенного храма; как я понял, к моменту наступления Великой Смерти должен был быть готов по крайней мере один новый храм. Конечно, на завершение одного храма требовался не один сезон, и храм этот входил в комплекс массивных сооружений, способный проглотить египетские пирамиды одним глотком.

Я обсуждал с вожаками групп вопрос о проникновении к нам шпионов магнатов и получил обнадеживающие заверения. Мы могли спокойно продолжать наше дело в лабиринтах «нахаловки». Дозоры предупредили бы нас о нападении магнатов. Рабы накопили солидный опыт в распознании шпионов. Человек, по голой спине которого никогда не проходились «старым змеем», не может успешно строить из себя невольника. Так во всяком случае говорили эти вожаки. Я такой сильной уверенности не испытывал, но в этом деле приходилось полагаться на тех, кто получал сведения из первых рук.

Я осознавал, что, несмотря на готовность подвергаться муштре, рабов тяготила вынужденная дисциплина. Восстание представлялось им беганьем как безумные по улицам схватив мечи и факелы. Ясно, что по мере приближения времени Великой Смерти мне становилось все труднее держать их в узде. Генала и Пугнарсеса явно тоже что-то тяготило. Последнее время они сблизились, и меня это радовало. Правда, их частые и длительные горячие увлеченные обсуждения прекращались сразу же, как только я подходил к ним. Однако, повторяю, я был рад, что они стали большими друзьями, чем казались былые дни.

Болан, который теперь носил на своей лысой голове массивный выкрашенный в желтый цвет вусков череп, был надежной опорой. Он превращал пикинеров в такое войско, которое, по моему мнению, таки имело шанс устоять против кавалерии магнатов. Всего лишь один шанс, прежде чем этих пикинеров изрубят на куски, но никаких иных шансов у нас не будет.

Хотя я считал нежелательным использовать в символике нашей армии рабов красный и зеленый цвета — наши знаки были голубыми, желтыми, черными и белыми — аспект религиозной войны отходил на второй план. Тогда я этого ещё ясно не разглядел. Да простит меня Зар — я действительно считал себя необыкновенно хитрым, поскольку сумел натравить гроднимов-рабочих на гроднимов-хозяев. А так как большинство рабов веровали в Зара, то я даже лелеял по этому поводу некие дальнейшие смутные и неясные планы, в которых, не мог признаться даже самому себе. Я совершенно проглядел тот факт, что это восстание приобрело характер классовой борьбы. Я же был на стороне Санурказза, Зара и крозаров Зы. В этом, я потерпел неудачу. Мне следовало быть более дальновидным…

Однажды ночью, возвращаясь после тренировок секстетов, которые успешно освоили стальные арбалеты, я остановился на пороге лачуги и заглянул внутрь. Генал сжимал Холли в объятиях, спуская с плеч шуш-чиф и ища губами мягкое тело. Я не знал, с какой стати она одела в такое время шуш-чиф, но он явно воспламенил Генала. Холли охала.

— Нет, нет, Генал! Оставь меня! Пожалуйста…

— Но я люблю тебя, Холли! Ты же знаешь это… Ты всегда это знала. Я все сделаю ради тебя, все что угодно!

— Ты порвешь мне шуш-чиф!

Голос Генала сломался и сорвался в страстное рыдание:

— Это все из-за Пугнарсеса…

— Нет… нет! Как ты можешь так говорить! Я не люблю ни его, ни тебя!

Я устроил снаружи шум, пошаркал ногами и уронил меч — воин делает это только тогда, когда попал в беду, или задумал хитрость, или убит — а затем вошел. Все мы вели себя так, будто ничего не случилось. Уверен, они не знали, что я был свидетелем этой жалкой сценки.

Если бы я обратил побольше внимания…. Но я считал, что этот роман Холли — не мое дело. И Холли и Генал — взрослые люди и должны уметь справляться со своими любовными проблемами, как подобает взрослым. Наверно я слишком уж сосредоточился на всяких пустяках вроде стальных арбалетов, вместо того чтобы присматриваться к мотивам тех, кто окружал меня — к тем от кого будет зависеть успех революции.

Все мы находились в состоянии растущего нетерпеливого предвкушения, ибо зеленое солнце Генодрас, с каждым днем опускалось все ниже, приближаясь к красному солнцу Зиму, и время Великой Смерти уже почти настало.

Каждый день сближал светила, и это сближение становилось почти видимым.

В тот миг, когда Генодрас исчезнет из поля зрения и скроется позади Зима, и придет время нашего восстания. Для охваченных мятежным пылом рабочих уже не играло роли, что они тоже считались приверженцами Гродно. Для них этот день положит конец долгим сезонам гнета, кнут и цепь должны быть изгнаны будут, и никакое суеверие этого не предотвратит.

В ночь, которая, как все мы знали, будет последней, ко мне подошла Холли. Она облачилась в свой шуш-чиф, умастила тело и волосы и выглядела очень даже восхитительно. Подойдя она рассмеялась со своей обычной лукавой скромностью, и её невинное личико раскраснелось.

— Ну и ну, Холли, — брякнул я, не подумав. — Ты выглядишь просто очаровательно!

— И это все, Писец? Всего лишь… «очаровательно»!

Хибара была освещена неровным, трепещущим светом свечи, и воняло здесь похоже не так сильно. Генал и Пугнарсес куда-то ушли. Я знал, что в последнюю минуту мы попытались создать линию тайной связи с рабами портового района где, как только начнется первая атака, тюрьмы сразу обеспечат нас бойцами, сильными и стойкими.

Я испытывал беспокойство, но предпочитал не выказывать его при Холли.

У двери кто-то шаркнул, но Холли не услышала. Она повернулась ко мне, надулась, вынуждая себя сообщить мне нечто бывшее для нее, в силу её природы, чрезвычайно важным, но чрезвычайно трудным. Я, словно случайно, отодвинулся подальше. Мне совершенно не хотелось, чтобы Генал или Пугнарсес — или Болан, если уж на то пошло — оказался в том положении подслушивающего, в котором я сам оказался несколько дней назад.

— Ах, Писец… ну почему ты так слеп?

Она двигалась осторожно, как птичка, но эти движения заставили меня снова отступить, удаляясь от постели, где я прятал под соломой кольчугу и длинный меч, но положенный так, чтобы его можно было мгновенно выхватить.

— Скоро придет время, Холли, — указал я.

— Да, время для войны, Писец. Но неужели война целиком занимает тебя?

— Да уж хотел бы надеяться, что нет! — хмыкнул я.

Я посмотрел на нее, на её яркие глаза, мягкую и гибкую фигурку под шуш-чифом… и те, кто вошли, чуть не захватили меня врасплох. Одежду их составляли серые набедренные повязки рабов, но их свирепые рожи магнатов украшали вислые монгольские усы, а в руках они сжимали мечи. Лица эти четверо обмотали серыми тряпками, так что виднелись только глаза да те же усы.

Я рванулся к мечу. Меня не остановила со стуком воткнувшаяся куда-то стрела. Я резко развернулся с мечом в руке — и застыл.

— Вот так-то лучше, крамф, — презрительно фыркнул магнат.

Натянутый лук, стрела в тетиве, наконечник с зазубринами — это все не остановило бы меня, ибо крозары превратили отбивание мечом летящих стрел в своего рода ритуальную забаву. Нет — стрела была нацелена прямо в сердце Холли, которая прижималась к стене, зажав рот руками, с расширившимися глазами, задыхаясь от ужаса.

Я бросил меч и пинком загнал его под солому. И тогда они взяли меня без борьбы, потому что все это время безжалостная стрела по прежнему целила в сердце Холли.

ГЛАВА СЕМНАДЦАТАЯ. «Крозар! Ты… князь Стромбор!».

За свою долгую жизнь я побывал в разных тюрьмах, хотя и ни в одной не задержался на длительный срок. Тюрьма под магдагским храмом на-Приагс была не хуже большинства и намного лучше некоторых.

Меня раздели донага и распялили у влажной стены, заковав лодыжки и запястья в ржавые железные браслеты, от которых к железному же обручу на талии тянулись раздражающе болтающиеся цепи. Вот так я и ждал в полутьме частично освещенной струящимся сквозь железную решетку красноватым сиянием.

Всякие мысли о восстании начисто вылетели у меня из головы. И не потому, что я отчаялся. Когда меня уводили из хибары, я видел перед ней сваленные в кучу тела моих командиров групп, убитых, зверски убитых. И видел, как с воплем убегал вглубь «нахаловки» Болан. Его лысая голова сверкала в сиянии четвертой луны, Завуалированной, а из левого плеча у него торчала стрела. Когда зеленое солнце появится снова, любой бунт наверняка будет подавлен.

Тюремщики вытащили меня на допрос. Это были люди, поскольку во время Великой Смерти и Великого Рождения в храмы Магдага не допускали никаких наемников полулюдей-полузверей. Магнаты второго класса, они принадлежали к той же породе, что и Венгард, который с такой злобой приказал пощекотать меня «старым змеем».

Стены и потолок комнаты, куда меня привели — вернее, пригнали пинками и затрещинами — были сделаны из неотесанного камня. Угол перегораживал стурмовый стол. За ним сидел начальник стражи, весь с головы до ног в кольчуге и с мечом на боку. Разговаривая со мной, он то и дело оглаживал эти безобразные вислые магдагские усы.

— Ты расскажешь нам обо всех последних планах мятежников, раст. А не то умрешь неприятной смертью.

Полагаю, он увидел, что меня этим не возьмешь; поскольку не хуже чем я знал, что после такого меня сразу же убьют. Тут, как вы услышите, я ошибался.

— Мы знаем твои замыслы — ты, кого рабы называют Писцом. У нас есть образчики вашего жалкого оружия, сделанного рабами. Но нам нужны кое-какие уточнения.

У них хватило неосторожности оставить меня с целой бухтой цепи между лодыжек. Те цепи, что соединяли мне запястья, конечно же послужат неплохим оружием. Не потрудившись пнуть стоявших рядом со мной охранников, я перемахнул прямо через стол, обвил цепь вокруг горла начальника стражи и потянул, заставляя того выгнуться назад.

— Я оставлю тебе достаточно воздуха, чтобы скомандовать этим крамфам, — ядовито прошипел я ему на ухо. Он визгливо прокулдыкал своим громилам приказ отойти. Пат.

Тут дверь распахнулась, и вошел Гликас.

Его резкий властный голос уже с порога разносился по помещению:

— Пошлите за заключенным, Писцом. Этого раба окружает какая-то тайна, которую я…

И тут он увидел меня. С шипением втянул в себя воздух. Его длинный меч молниеносно вылетел из ножен.

— Я зарублю тебя, раб, задушишь ли ты этого злосчастного начальника стражи или нет, — он засмеялся шелковистым змеиным смехом. — Наверно, я в любом случае прикажу его удавить — за то, что он позволил тебе совершить такую наглость, — и ожег взглядом парализованных тюремщиков: — Схватить его!

Смерть этого магдагского магната второго класса никому не пошла бы на пользу. Я отпустил его — разумеется, не без сожаления.

Мои шатеновые волосы сильно отросли, бороду и усы я не стриг, и они разлохматились. Я стоял перед столом, грязный, замызганный и потный. Гликас по-прежнему направлял свой меч на меня.

— Я и есть Писец, — сказал я.

— Твои друзья много рассказали о тебе. Но они мало чего о тебе знают, раб. Ты расскажешь мне все, что я хочу знать.

— Например, откуда я взялся? Куда исчезал? Или может, что ты, Гликас подлая зеленая рислака?

Он разинул рот. На какой-то миг самообладание покинуло его. Трясясь от гнева, он налетел на меня, по прежнему направив мне в грудь меч, и схватил за поросший грязной бородой подбородок, повернув лицом к свету фонаря. И снова с шипением выпустил воздух, рука, сжимавшая мне подбородок, дрогнула.

— Драк, ков Дельфонда!

— А теперь ты, наверно, освободишь меня от этих позорных цепей, позволишь принять ванну и умаститься, а потом принесешь извинения и объяснения…

— Молчать! — зарычал Гликас. Он отступил, по-прежнему не опуская меча. Уж он-то не пойдет на риск оказаться в том же положении, что и начальник стражи. — Хватит. Для меня довольно и того, что ты — Писец, изменник-раб, которого разыскивают. А то, что ты сделал с моей сестрой, касается только нас, а не Магдага.

— Я ничего не сделал с принцессой Сушинг, — сказал я прежде, чем он успел меня ударить. — В том-то её и беда.

Тут-то он меня и ударил.

Мне предназначалось быть использованным в ритуалах, обеспечивающих возвращение зеленого солнца, Генодраса, и возрождение Гродно.

Меня терзали самые противоречивые чувства. Думаю, вы не поймете если я скажу, что на какой-то странный и болезненный лад меня радовало случившееся. С самого начала, на протяжении всего этого третьего периода моего пребывания на Крегене, я не был собой. Я все время ощущал незримое принуждение, исходящее от Звездных Владык — а возможно, как я тогда думал, и от Савантов — и это заставляло меня совершать действия и поступки, не вполне отвечающие моей природе. Меня угнетало это удушливое ощущение роковой предопределенности. Странные и таинственные силы вырвали меня с родной Земли, и я откликнулся на это с энтузиазмом и радостью. Но тяжелые предчувствия, которые я не мог стряхнуть, омрачили мои мысли и действия. А здесь, в этом гигантском магдагском храме на-Приагс, Звездные Владыки явно покинули меня. Похоже, они сочли, что их планы на мой счет не оправдались, и я для них бесполезен.

И я вдруг почувствовал себя свободным. Мне стало легко. Я снова мог стать прежним обыкновенным Дреем Прескотом и встретить грозящий мне рок со всей своей обычной грубой смелостью, которую мог призвать.

Чтобы умилостивить сверхъестественные силы и обеспечить возвращение Генодраса, на ритуальных играх Магдага использовали самых высокопоставленных пленников. Нас запихали в железные клетки, выходящие в зал храма на-Приагс, с тем расчетом дабы мы видели, что нас ждет, и содрогались при виде своей судьбы. Вцепившись в прутья клетки, я смотрел на разворачивающуюся передо мной фантастическую сцену. Огонь светильников и факелов мерцал и вспыхивал, озаряя массивные стены с вереницами картин и рельефов, прославляющих мощь Магдага фресок, скульптуры зверей-богов и подавляющее обилие декоративных деталей.

Увиденное поразило меня.

Вокруг расчищенной площадки, на которой нам предстояло быть замученными до смерти посредством ужасающих и изощренных пыток, не укладывающихся в сознании нормального человека, расположились в ожидании рядами магдагские магнаты. Они ожидали появления церемониальной процессии, которую должен был возглавлять верховный магнат этого храма, которым был Гликас. Вся толпа разом вздохнула, когда закурились благовония и в огромное помещение степенно вошли жрецы и священная стража. Гликас, такой же коренастый, жесткий и подлый, как всегда, проследовал вперед, а над его головой четверо вельмож несли расшитый золотом священный покров.

Я обвел взглядом зал. И был поражен.

Присутствующие все до единого были одеты в красное.

Одетые сплошь в красное они ждали, или мерным шагом шли к помосту, сплошь в красном, и на боках у них покачивались длинные мечи, сломанные пополам, с выступающими из разодранных ножен острыми неровными краями.

Сплошь в красном.

Здесь, в сердце Магдага, в цитадели Гродно Зеленого!

Так вот в чем заключалась часть тайны, вот в чем часть причины, по которой все эти ритуалы долженствующие обеспечить возвращение зеленого солнца позволялось видеть только магнатам и прочей знати. От нас, жертв, конечно, не ожидалось, что кто-то выживет. И я разгадал часть этой тайны.

Красное солнце Зим, поглотив Генодрас, оставалось на небе. Так что же могло быть более естественным, для поклонников Гродно чем постараться задобрить Зара, божество красного солнца Зим! И правда что! Но как постыдно признаться в этом всему миру! Как им должно быть ненавистно то, чем они сейчас занимались, одетые в ненавистное красное к вящей славе Зара, а не Гродно, умоляя, униженно выпрашивая возвращения Генодраса — но не Гродно, а Зара!

— Святотатцы! — голый человек со следами от кнута на спине вцепился в решетку, яростно ругаясь. Другие жертвы, сидящие в клетках, тоже что-то кричали и орали, но магдагцы, похоже, привыкли к этому и не обращали внимания.

Наверняка в тот миг у меня в душе появилась какая-то жалость к жителям Магдага. Я б тоже на их месте испытывал боль, будь обречен законами астрономии терять при каждом затмении свое божество.

Но в самом скором времени пленников принялись выводить из клеток, покалывая их мечами и вынуждая выйти в центр площадки, где их ждали палачи. Творившееся там было нечеловечески жестоким, дьявольским; и творилось все это во имя религиозного суеверия.

Вонь фимиама от которого меня всегда мутило, шум, крики, резонирующее в ушах то стихавшее, то становившееся громче песнопение, вопли жертв, ощущение врезавшихся мне в ладони шероховатых прутьев клетки — все слилось у меня к мозгу в страшную серию контузий вызывая дикое потрясение. По всему храму были развешаны огромные штандарты, из красной ткани, расшитые гербами и эмблемами Санурказза и других южных городов — Заму, Тремзо, Зонда, и цитаделей, вроде Фельтераза, а также организаций и орденов, в том числе Красной Братии Лизза и крозаров Зы, и отдельных лиц вроде Зазза, Зенкирена — и Дрея, князя Стромбора!

И тут я заметил дьявольскую хитрость в этой выдумке. Когда очередная жертва падала, приняв смерть, одно из красных знамен снимали, рвали на куски и кидали в жертвенный огонь. Здесь наблюдался пример той извращенной логики на какую только и способен ум фанатика, чьи помыслы устремлены к одной-единственной цели. И все же ритуальные испытания были организованы так, что для жертвы оставался единственный, очень слабый шанс — наверно, один из тысячи — спастись и выйти живым. В таком случае спасенное от огня знамя убиралось до следующего раза, а жертва тут же возвращалась в клетку ожидать следующего испытания. Это было испытание лимом и вофло с лихвой!

Я лелеял надежду, что сумею уцелеть и в этом испытании.

Оно было дьявольским и простым.

Нужно было пробежать по мостику, под которым неровно двигалась полоса острых как бритва ножей, неся на руках полувзрослого лима. Это мохнатое злобное животное, из семейства кошачьих, с восемью лапами, гибкое и подвижное, как хорек, с клиновидной головой оснащенной клыками способными прокусить ленковую доску. Взрослый лим не уступал по размерам земному леопарду. Детеныш, которого мне дали, был размером где-то со спаниеля. Он сразу попытался вонзить в меня клыки, но я схватил его за шею и начал безжалостно душить до смерти, ещё когда меня подталкивали мечами гоня на тот мостик. Я бежал по мостику, а мужчины и женщины Магдага смеялись и раскачивали эту шаткую конструкцию. Я покачнулся едва не потеряв опору под ногами и не сорвавшись на двигавшиеся кругами похожие на косы ножи. Но я только стиснул покрепче шею лима, отчаянно молотившего всеми восемью лапами. Визжать он уже не мог — так крепко я придушил его. Ах как же крепко я придушил его! И я бежал. Когда я достиг противоположного конца мостика, меня встретили воины с мечами. Я швырнул лима прямо в них. Зверя тут же зарубили и острия мечей уткнулись мне в грудь, вынуждая отступить назад в клетку.

Но я увидел, как от жертвенного огня унесли в целости штандарт с гербом Зенкирена, и торжествовал.

Что же, мне оставалось только ждать следующего испытания.

Все это время, пока жертвы подвергались этой дьявольской ордалии, и гибли, вокруг площадки продолжались пиршество, песнопения и ритуальные танцы. Медленно, но неуклонно число жертв и красных знамен становилось все меньше.

Один ужасный бур сменялся другим.

Затем я увидел, словно в тумане, принцессу Сушинг. Она сидела рядом с братом, смеялась и пила вино из лахского хрустального кубка. Одетая во все красное, она выглядела варварски великолепной, лицо раскраснелось, веки ярко раскрашены, глаза блистали, а алые губы чувственно приоткрыты.

Она видела, как я бежал. Она видела меня, голого, с потом, льющимся по груди, с вздувшимися от неистового напряжения мускулами — когда я пересекал смертоносную яму, неся в руках лима.

Посмотрев опять в её сторону после того как стих предсмертный вопль бедолаги, который не сумел вовремя отдернуть голову от колеса с ножами, похожего на циркулярную пилу, и был обезглавлен, я увидел, что Сушинг исчезла.

Из клеток для жертв в большой зал храма вели маленькие решетчатые ворота, которые хорошо охранялись. Напротив находились входы, через которые нас привели. А за ними располагался лабиринт мегалитического сооружения, которое объединяло в себе, наверно, пару десятков храмовых залов вроде этого, где в этот самый момент тоже разыгрывались ритуалы смерти.

Внутри строений, которые чему-то служили только в такие времена, располагались кухни, спальни, гардеробные и прочие необходимые помещения, используемые магнатами. Задняя дверь открылась, и в клетку остриями мечей втолкнули новые жертвы. Один из магнатов в кольчуге, конвоирующий пленников, схватил меня за руку и оттащил от решетки.

— Сюда, раст. И тихо.

Я последовал за ним и, в сопровождении ещё шести стражников, мы вышли из клетки и двинулись по каменному коридору. До меня начало доходить, что их послал кто-то, кто меня знал. И, что существенно, счел нужным послать за мной эту семерку, среди которой были только магнаты. Навстречу нам попадались стражники, конвоирующие пленных, и личные рабы, спешащие по своим делам — балованные любимчики из числа дворцовой прислуги. Конечно, в это время никто не пустит их в большие залы.

Тот лим которого я таскал все-таки сумел скребануть меня одной из когтистых лап по груди. Из ссадин сочилась кровь.

Мои конвоиры были магнатами второго класса. Их вислые усы отличались экстравагантной длиной. Свои длинные мечи они держали наготове. Им, похоже, рассказали, кто я такой.

Мы вошли в узкую комнату с высоким потолком. Стены были увешаны гобеленами, изображавшими охоту Галлифона, который открыл, каким вкусным может быть ломтик вусковины, поджаренный над открытыми огнем. Конвоиры пятясь вышли. Последнее, что я увидел от этой семерки, были острия их мечей.

Открылась другая дверь, и вошла принцесса Сушинг.

Она была бледной, на щеках у неё горели алые пятна. Движения её были резкими, пылкими порывистыми и выдавали страх.

— Драк… Драк! Я увидела тебя… — она закусила губу и глядела на меня. Я спокойно ответил на её взгляд. Она протягивала мне серую набедренную повязку раба и тунику с вышитым черно-зеленым знаком надсмотрщика с балассом, а подмышкой держала балассовую палку. На Сушинг все ещё было то красное платье, грудь вздымалась от порывистого дыхания. Ее расширившиеся глаза сверлили меня гипнотическим взглядом.

— Почему, Сушинг? — спросил я.

— Я не могла допустить, чтобы ты умер такой смертью! Не знаю… не спрашивай меня. Я не могу объяснить. Да поторопись, ты, калсаний!

Я одел то, что она принесла, и взял балассовую палку. И не ударил ей принцессу.

— Ты должен спрятаться, пока не вернется Генодрас…

— Будет лучше, Сушинг, если я уберусь прямо сейчас, не так ли?

— Ах, Драк! Неужели ты не можешь остаться, даже теперь?! Даже после того, как я рисковала…

— Я благодарю тебя, принцесса, за то, что ты сделала, — я посмотрел на нее. Она была чрезвычайно прекрасна — на свой пышный, буйный лад. — Думаю, ты простила меня за то, что случилось во дворце «Изумрудный Глаз».

— Нет! — вспыхнула она. — Я предложила тебе все! А ты высмеял меня. Ах, как я возрадовалась, когда те два крамфа донесли на тебя моему брату! Я думала насладиться твоими муками, твоей смертью! Но… но…

— Кто?

Она надулась и пожала этими роскошными плечами.

— Не имеет значения. Двое крамфов-рабочих. Они теперь приговорены к…

— Кто?

Должно быть, моя физиономия произвела свое обычное страхолюдное воздействие. Сушинг съежилась и попятилась.

— Надсмотрщики с балассом. Пугнарсес по-моему, и Генал…

— Нет! — вырвалось у меня. Я почувствовал боль, муку, какой не мог причинить мне ни удар мечом, ни когти лима.

Она увидела это. И торжество подстрекнуло её продолжать.

— Они предали тебя! Пугнарсес — потому, что этот дурак думал получить кольчугу и меч магната! А тот, другой — потому, что Пугнарсес уговорил его сделать так из ревности к той девчонке…

— Холли! — догадался я.

— Да, — ядовито бросила она. — Отвратительная девка… крамфа! Она и сейчас ждет мура, когда моему брату захочется поразвлечься!

— А эти двое — Пугнарсес и Генал?

Она снова повела этими округлыми плечами. Судьба этих людей была ей безразлична. Она всегда брала все, чего ни захочет; и все ещё верила, что сможет взять и меня, если достаточно постарается.

— Они будут жертвами. Это справедливо. Они слишком много себе позволяли.

— Справедливо? Так вот значит какова справедливость Магдага?

— Что ты, ков Вэллии, понимаешь в нашей справедливости?!

Я схватил её за плечо.

— Я хочу найти этих двоих…

— Чтобы их убить? Чтобы отомстить? — она не стала вырываться, но качнулась ко мне и сжала меня к объятиях. — Не нужно, Драк! Не нужно! Брось их. Беги! Я все устроила. Когда Генодрас вернется и мир снова станет зеленым — мы сможем бежать отсюда!

— Куда? В Санурказз?

Она покачала головой у моей груди.

— Нет. У меня обширные поместья. Никто не станет задавать вопросов принцессе Сушинг. Я создам для тебя новое имя, мой Драк. Мы сможем вернуться в Магдаг. У меня хватит средств на нас обоих, и с избытком.

На данный момент я был по горло сыт новыми личинами.

У неё хватило ума не пытаться найти достаточно широкую кольчугу, в которую влезли бы мои плечи. Надсмотрщик с балассом занимал некое среднее положение, и я мог спокойно разгуливать по всему мегалитическому комплексу не вызывая никаких сомнений в иерархической структуре. Окаменев лицом, я решительно двинулся к двери.

— Куда ты… Драк. Нет! Пожалуйста… НЕТ!

— Благодарю тебя за помощь, принцесса Сушинг. Я не виню тебя за то, что ты такая, какая есть. Это сотворено не тобой, — я открыл дверь. — Если ты желаешь вызывать стражу, то это твое право.

Она подбежала ко мне и схватила за рабскую серую тунику. За дверью прошли конвоиры с вопящей жертвой.

— Драк! Я с тобой!

Мы вышли вместе. Она, как и полагается, шла впереди и вела меня по лабиринтам коридоров, избегая залов, из которых доносились леденящие кровь звуки проходящих там ритуалов. Я ничего не мог сделать для тех зарян, здесь, в этом средоточии кольчужной мощи Магдага. Но кровь моя закипала, а сердце билось быстрее. Мне не без усилия удавалось держаться прямо и бесстрастно, когда мы проходили мимо этих магдагцев.

Генал и Пугнарсес сидели скованные вместе в камере, дожидаясь когда их призовут на жертвенные игры. Они выглядели несчастными, удрученными и разбитыми. Однако я с радостью заметил, что они не казались напуганными. Им хватило времени на размышления, пока они сидели нагими и скованными в магдагской темнице.

Увидев меня через плечо охранника, они выпучили глаза и подняли бы крик, выдав меня вторично, если б я не успел ударить охранника в подбородок над открытым наустником. Я снял у него с пояса ключи и меч.

Я стоял, глядя на них, а Сушинг неуверенно переминалась у двери, испуганно оглядывая коридор.

— Писец, — пробормотал Генал и сглотнул. Похоже, ему стало дурно. Если ты собираешься нас убить, сделай это сейчас же. Я заслуживаю смерти, ибо предал тебя.

Пугнарсес в свою очередь тоже нервно сглотнул. Он глядел на меч, как кролик на удава.

— Бей посильнее, Писец.

— Вы — пара придурков, — бросил я свирепо, горячо и гневно. Боль переполняла меня. — Вы предали меня из-за Холли. Разве вы не видели кучу трупов — трупов наших же ребят? Вожаки отрядов перебиты, славной революции конец!

— Мы… — прохрипел Генал.

— Это я убедил Генала, — вмешался Пугнарсес. — Я хотел стать магнатом! Я думал, нам двоим поверят больше, чем мне одному. Вину должен принять на себя я, Писец…

— И посмотрите, что сделали в ответ магнаты, как наградили вас за предательство! — выражение моего лица, похоже, заставило их поверить, что для них все кончено. — Я могу понять почему любой из вас пойдет на все из-за любви к девушке, и, полагаю, вы думали, что ей придется выбрать одного из вас! Предать соперника — какой пустяк для того, кто влюблен! Но вы предали всех и все, ради чего мы работали и боролись. Вы предали больше чем меня, Писца!

Я поднял меч. Они оба смотрели на меня, но ни один и глазом не моргнул. Я взял ключи, бросил меч и отомкнул замки.

— А теперь, вускоголовые, — сказал я, — мы будем драться!

Но сперва… оставалась ещё Холли.

Я вручил меч Сушинг. Она заколебалась. По коридору снова прошел отряд стражников. Я показал на них.

— Один крик, принцесса, и как ты все это объяснишь?

Она круто развернулась хватая меч и, по-моему, с трудом удержалась от соблазна изрубить нас троих на куски. А потом… Она проводила нас. Она шла впереди, покачивая бедрами, и представляла собой самое завораживающее зрелище.

— Подождите здесь, — сказала она, когда мы подошли к покоям её брата, размещенным в глубине комплекса. — Я приведу девушку.

— Можем ли мы ей доверять? — спросил Пугнарсес, когда она скрылась.

— Должны, — ответил за меня Генал. — Она, как и Писец, — наша единственная надежда.

— А когда мы вернемся в «нахаловку», — осведомился я, — что с ней тогда станет?

Генал посмотрел на меня и отвел глаза. Он остро переживал свой позор.

— В другое время, Писец, — проговорил с нехарактерной для него рассудительностью Пугнарсес, — я бы посоветовал: «убей ее!» Но думаю ты этого не сделаешь, — он поглядел на меня. — Ты её любишь?

— Нет.

— Но она тебя любит.

— Это ей так кажется. Но она преодолеет это.

— А… Холли?

— Холли — милая девочка, — сказал я. — Но моя любовь — далеко отсюда, в другой стране, и я остаюсь здесь только в силу возложенного на меня обязательства. Как только я выполню свою задачу, то… то поверьте мне, я оставлю Магдаг со всеми его злодейскими обычаями и постараюсь оказаться от него как можно дальше!

Я говорил это так страстно, что они не могли не поверить. Тут появилась Сушинг, за ней покорно следовала Холли. Когда Холли увидела меня, вся кровь прилила к её щекам.

— Скорее, принцесса, — вот и все, что я сказал.

На мой взгляд, у нас не было времени для травматических эмоциональных всплесков. Я хотел скорее вернуться в «нахаловку». Все мы знали, что произойдет, как только в небе над Крегеном вновь появится Генодрас, и магнаты Магдага выйдут из мегалитических комплексов, где их до поры заточило суеверие.

Понятное дело, Сушинг все ещё верила, что сможет убедить меня принять её план. Ей он казался единственно разумным, на самом-то деле единственным и неизбежным.

Действительно, с какой радости ков Дельфонда предпочел бы вернуться в это вонючее гнездо растов — рабочих и невольников?

Мы торопливо двинулись по коридорам. По правде говоря, я уже думал, что нам удастся вырваться на волю без осложнений.

— Сюда, — тяжело дыша, сказала Сушинг. — Наверху, за этой узкой лестницей — мост, а дальше спуск на улицу. Я не смею выходить, пока в небе не появится Генодрас. Мы можем подождать.

На это я ничего не ответил. Я ждать не стану.

Сверху по той крутой лестнице, стены которой были покрыты эмалированными изразцами, изображавшими фантастических птиц, животных и зверей, спускались двое стражников в кольчугах. Свет факелов играл на металлических кольцах их доспехов. Они конвоировали пленника — новую жертву для кровавых ритуальных игр. Он был изможден, грязен и зарос бородой. Но я узнал его. И посторонился, пропуская их мимо себя.

Но Рофрен, тот самый Рофрен, что служил старшим помощником на борту «Сиреневой птицы» пура Зенкирена и так оплошал во время рашуна, тоже узнал меня.

С подножья лестницы донесся крик. На блестящие изразцы бросили светло-оранжевые блики новые факелы.

— Хай! Принцесса! Принцесса Сушинг, этот человек — Писец! Это беглые рабы! Они опасны!

Я вырвал меч у переднего конвоира и рубанул его по шее. Он упал и полетел кувырком до самого основания лестницы. Пугнарсес и Генал разделались со вторым конвоиром, который присоединился к первому, образовав у ног своих товарищей кучу-малу. Те уставились наверх.

— Беги! — крикнула Сушинг.

Теперь у нас было уже три меча.

Рофрен протянул руку. Его изможденное лицо осветилось воодушевлением. Он расправил плечи, в жесте инстинктивном и одновременно вызывающем.

— Лахал, пур Дрей, — приветствовал он меня. Язык у него заплетался, словно он был одурманен. — Дай мне меч. Я буду рад обменяться ударами с этими магдагскими растами, которых Зар погрузил во мрак. А вы бегите и возьмите с собой женщин.

Он знал, что я никогда так не поступлю, но говорил от души. Я посмотрел на него.

— Лахал, Рофрен, — ответил я.

— Я принадлежу к Красной Братии Лизза, — гордо сказал он, вскинув голову. — Раньше я желал войти в число крозаров Зы, но рашун тут лишил меня всякой надежды. Дай мне меч. Я умру здесь, но пока я жив, никто не пройдет.

Я потянулся за мечом, который держала в руке Сушинг. В её глазах засверкало безумие, она вся съежилась.

— Что…?!

Рофрен взял меч. Прикинул его в руке. По лестнице к нам уже торопливо поднимались магнаты Магдага в кольчугах.

— Приятно снова почувствовать в руке меч, — сказал он. — Слишком долго я был пленником.

Тут он рассмеялся и махнул клинком.

— Оставайся, если угодно, пур Дрей, маджерну Стромбор, ставший крозаром Зы. Это будет славный бой. Оставайся, и ты, крозар, сможешь увидеть, как умеет погибать красный брат Лизза!

Сушинг уставилась на меня. В глазах её отражался весь ужас и ад.

— Крозар… — прошептала она. — Ты… князь Стромбор!

ГЛАВА ВОСЕМНАДЦАТАЯ. Мои вускошлемы приветствуют магнатов Магдага.

По правде говоря, все время заточения в колоссальных строениях Магдага, где мне предстояло сыграть роль жертвы в ритуальных играх призванных обеспечить возвращение Генодраса, я, вопреки всякому здравому рассудку, наполовину надеялся, что рабочие и невольники в «нахаловке» осуществят мои планы и, несмотря на катастрофическую потерю вожаков, предпримут нападение. Если когда и требовалось, чтобы они явились, так это сейчас.

Принцесса Сушинг съежилась, отшатнувшись от меня с бледным лицом, превратившимся в маску ярости и отчаяния, которые жгли её, — и которые, как я хорошо понимал, побудят её в конце концов отвернуться от меня. А в это время воины в кольчугах взбегали по лестнице.

— Крозар! — повторила она. Ее кулачки вновь и вновь обрушивались мне на грудь. — Паршивый раст, санурказзский пират! Самый подлый из всех санурказзских крозаров, пур Дрей Презкот, князь Стромбор! — она теперь хохотала, визжала, словно обезумела от переполнявшего её неистовства.

Холли подошла, взяла её за плечи и оторвала от меня. Ее лицо и лица Генала с Пугнарсесом было бледным и застывшим. У них не укладывалось к голове, что беглый раб, укрывавшийся в «нахаловке», мог оказаться крозаром. Крозары, как они знали, дерутся насмерть.

— Ну, вот и они, — хмыкнул Рофрен.

Он тоже хотел стать крозаром Зы, но сдавшие во время рашуна нервы погубили его надежды. Однако Красная Братия Лизза также были прославленным орденом. Он вернет себе доброе имя, умерев достойно. Я не придерживаюсь взгляда, что единственный акт доблести сможет смыть все преступления человека. Но Рофрен, по моему мнению, не совершил никакого преступления за исключением того, что не годился в моряки.

Мы стояли — Рофрен, Генал, Пугнарсес и я, и наши длинные мечи жаждали обрушиться на кольчужные наголовники наступающих на нас магнатов. Мы сразились. Их оказалось всего десять. Разделавшись с пятерыми, я почувствовал, что подвел своих товарищей, так как Пугнарсес пытался вытащить меч, застрявший в черепе магната, в то время как Генал схватился врукопашную с другим, пытавшимся зарубить Пугнарсеса сбоку — а Рофрен опустился на колени зажав рукой рану. Кровь текла между его пальцев, и вместе с ней его покидала жизнь.

Но на лестнице лежали десять мертвых магнатов.

Мы отступили с поля боя. Пугнарсес, ругаясь, пинками спихнул тела вниз. Я опустился на колени рядом с Рофреном. Тот попытался улыбнуться.

— Скажи за меня «лахал» и «рембери» пуру Зенкирену, — прошептал он и с этими словами умер.

Пугнарсес и Генал собирали мечи.

— Зачем обременять себя ими? — спросил я.

Сушинг извергала на блестящие изразцы содержимое своего желудка. Я догадывался, что её тошнило не от вида разрубленных тел.

— Мы раздадим их рабам, — огрызнулся Пугнарсес. — Они будут драться…

— Так, как дрался ты, Пугнарсес? Заклинив клинок в голове у противника? Уметь надо, Пугнарсес, уметь.

Он грязно выругался, однако мечи не бросил.

Я подошел к принцессе Сушинг. Она подняла голову. На её щеках были полоски слез, на губах присохли остатки рвоты.

— Ты останешься здесь, принцесса? Теперь тебе ничего не грозит, так как никто больше не знает, как мы сбежали.

Мне было жаль её. Она настрадалась сверх меры, а теперь человек, которого она, как ей думалось, полюбила на всю жизнь, одним катастрофическим махом превратился в её наследственного врага. Воистину, она на мой взгляд достаточно настрадалась.

— А ты действительно пур Дрей, крозар, князь Стромбор?

— Он самый.

Говорил ли я хвастливо? Думаю, что нет. С гордостью? А, тут, думаю, да.

— Ну как я могу любить зарянина? — взвыла она.

— Ты не любишь меня, Сушинг…

— Разве я не доказала это? — вспыхнула она.

На это я не мог ответить. Ответа не было.

Холли сделала легкое движение, и я обернулся. Она стояла там, одетая в набедренную повязку рабыни, сжимая в хрупкой на вид ручке меч.

— Нам лучше уходить, Писец.

— Да, — согласился я и снова повернулся к принцессе. — Сушинг… постарайся не думать обо мне плохо. Ты не понимаешь движущих мной мотивов. Я не такой, как другие люди. Я не люблю тебя — но, думаю, ты задела во мне какую-то струну.

Она выпрямилась. В этот миг, с перепачканным слезами и рвотой лицом, распущенными и перепутанными волосами, она выглядела куда более человечной, чем я когда-либо её видел. И подумал тогда, что если ей повезет влюбиться в нужного человека, из неё выйдет толк. Но это не имело отношения к этой тяжкой минуте, когда мы стояли на лестнице, украшенной вычурными изразцами, в мегалите Магдага.

— Я не могу отправиться с тобой в «нахаловку», Драк, — сказала она.

— Хорошо. Я и не ожидал этого. Постарайся думать обо мне хорошо, Сушинг, ибо красное и зеленое не всегда будут враждовать. — Я нагнулся и поцеловал её. Она не шевельнулась и не отреагировала. Подозреваю, что она попыталась возненавидеть меня тогда и потерпела неудачу. Все её эмоции истощились, а сила воли — иссякла. — Спускайся к своим друзьям, Сушинг. Покуда мы живы, мы не забудем этого мгновения.

Она повернулась и пошла вниз. Двигалась она неестественной походкой лахвийской заводной куклы, чуть не опрокидываясь на каждой ступеньке. Потом остановилась и подняла голову.

— Все вы будете убиты, когда на небо вернется Генодрас. — Слова эти вряд ли что-то для неё значили. — Рембери, ков Драк.

— Рембери, принцесса Сушинг.

Она ушла, волоча по ступеням подол ненавистного красного платья, освещенная факелами, отражающимися в блестящих изразцах с изображением летающих птиц и рогатых зверей.

Мы спустились по противоположному пролету и вышли в блистательный день Крегена, когда в небе сиял только Зим, красное солнце.

Услышав новости, которые мы принесли, и в паре с тем, о чем все сами знали, и при вое над кучей трупов командиров групп вся «нахаловка» пришла в волнение.

— Магнаты прискачут и уничтожат нас всех! — кричал Болан, вызывая лысиной оранжевый отблеск.

По пути нам удалось уклониться от встречи со стражниками-полулюдьми. Но я знал, что они с удовольствием выполнят свой контракт с магнатами и нападут на «нахаловку», с целью покарать нас. Мы стояли перед решением, с которым, как я думаю, должен столкнуться любой человек, любая группа людей, если он или они желают в конечном итоге получить от жизни свой законный кусок пирога.

Из-за того, что орбита Крегена круто наклонена к плоскости эклиптики, зеленое солнце во время этого затмения, казалось, опускалось под острым углом к красному. Под тем же углом оно должно было появиться снова. Я огляделся вокруг. Не возвращались ли к оранжевым краскам Крегена зеленые оттенки?

Вскоре по переулкам и лабиринтам дворов с воплями забегали мужчины и женщины.

— Генодрас возвращается! Горе нам! Горе!

Если учесть откуда именно из красного солнца должно появиться зеленое, я знал, что бы сказали на этот счет заряне. Как подкосило Сушинг то известие, что я крозар! Генала и Пугнарсеса это мало волновало. Для них я был и оставался Писцом. И я по-прежнему был их военным командиром. Я приказал найти Пророка.

Он явился, его борода, как обычно, трепалась по ветру, придавая ему вызывающий вид. Холли, Пугнарсес, Генал и Болан собрали на площади рабочих и невольников со всей «нахаловки». Я залез на крышу нашей хибары и закатил пламенную речь. Суть её сводилась к длинному набору штампов, связанных со свободой, волей, осуществлении наших замыслов и мести за погибших. Я хорошо завел их. Под конец я указал, что забаррикадировавшись в «нахаловке» мы имеем-таки шанс разгромить воинов в кольчугах.

Под шум и гам из поднятой пыли в передние ряды выдвинулась одетая мехом фигурка. Шимифь, девушка-фрисла, вскочила на крышу, оказалась рядом со мной и громко завопила, требуя внимания. Когда установилось некоторое подобие тишины, она крикнула:

— Мы должны сражаться или умереть. Если мы умрем без боя, то чем это лучше, чем умереть, борясь за победу? Этот человек, Писец — великий джикай, следуйте за ним! Сражайтесь!

— Сотоварищи мои! — подхватил я. — Мы будем сражаться! И мы можем победить, применив то оружие, которое сами сделали и которым обучились владеть. Мы будем драться — и победим!

После этого началась суетливая и лихорадочная подготовка к осаде. Мы перегораживали входы в переулки неуклюжими баррикадами, устанавливали западни из веревок и кольев, выносили спрятанные пики, щиты, арбалеты и связки стрел. И наконец, словно поле разом распустившихся под желтым солнцем моей родной Земли нарциссов, все мы надели наши вусковые шлемы, выкрашенные в желтый цвет. А затем, экипированные, готовые сражаться и умереть, мы заняли свои посты.

Места погибших командиров групп заняли другие вожаки. Мы четверо Болан, Пугнарсес, Генал и я — встали по азимутам, на северном, западном, восточном и южном направлениях, чтобы удерживать их. Мы поклялись стоять насмерть и, крепко пожав друг другу руки, разошлись по своим постам.

Я посмотрел на небо и увидел кружащегося там белого голубя. В горле у меня встал ком и я сглотнул. Значит, Саванты не забыли меня. Давно уж эта птица не появлялась.

Воины в кольчугах, магнаты Магдага, выехали, чтобы подавить бунт рабов. С ними шли наемники полулюди-полузвери — фрислы, оши, рапы и чулики. Вся эта орда намеревалась уничтожить нас.

Я поставил Холли командовать лучшими секстетами арбалетчиков, вооруженных самострелами со стальными дугами. Подростки подняли щиты, чтобы уберечь нас от стрел врага. Фаланги пикинеров ждали, готовые выступить по моей команде. Я намеревался передать основное руководство на моем азимуте Пророку, так как пост этот находился на противоположной городу стороне, а я желал быть там, где противник будет атаковать наиболее активно. Пугнарсес настоял на том, чтобы занять пост со стороны Магдага. Он нервно проводил языком по губам. Хотя на поясе у него висел длинный меч, он все же взял в руки алебарду.

Нам всем удалось урвать немного времени для сна, но жизнь моряка приучила меня работать подолгу, не ложась спать ни на минуту. Последние подростки, как мальчики так и девочки, разбрасывавшие проволочные «ежи» перед въездами в «нахаловку», вернулись на баррикады. В отверстиях закреплялись рогатки и прочие подобные штуки. Лошади не пошли бы на такую преграду, и сектриксы, думаю, тоже не потянут. Я бы и в страшном сне не рискнул штурмовать такие препятствия на зорке и дважды подумал о способности вава преодолеть их. Укрывшись за этими грубыми, но, как я надеялся, вполне надежными баррикадами, с оружием в руках, мы ждали атаки одетых в кольчуги магнатов Магдага. Глаза у нас горели, а дышали мы тяжело и часто.

Слабый ветер поднял пыль. В утреннем воздухе заливались птицы. Какими неуместными казались их веселые трели! Какая-то одинокая сука — как сейчас помню, каштановая с белыми пятнами сука, очень похожая на далматинского дога — вприпрыжку пробежала, потявкивая, среди проволочных «ежей».

Магнаты, уверенные в своей силе и мощи, привыкшие к своей власти когда угодно наезжать на рабочих и невольников, атаковали твердо, сильно и прямо. Они знали, что мы изготовили себе оружие; так как Генал, не без жгучих мук раскаяния, рассказал мне, что показывал магнатам образцы наших алебард и глеф. По очевидным причинам доставить во дворец из «нахаловки» пику или арбалет было невозможно. Я чувствовал: если уж не Пугнарсес, то Генал раскаивался в том, что поддался слабости и выдал на самой ранней стадии наши планы из любви к Холли. А Пугнарсес оставался мрачен, исполнен ненависти и, похоже, твердо решил проявить себя тем, кем он был на самом деле — рабочим, а никак не магнатом. Мне кажется, перед глазами у него все ещё стояло видение умирающего на лестнице Рофрена.

Первая яростная атака, при которой магнаты попытались прорваться в «нахаловку» своим обычным манером, потерпела крах, разбившись о колючки «ежей» и железные рогатки.

Закованная в кольчуги кавалерия отступила, удивленная, но не устрашенная. Теперь вперед выбежали наемники-полулюди, чтобы удалить препятствия под прикрытием плотной заградительной стрельбы. Глядя с высоты баррикады я видел, как внизу быстро двигаются оши и рапы. Чуликов, конечно, оставят в резерве для более радикальных и благородных видов боевых действий. Пугнарсес стоял рядом со мной, похожий на измотанного тощего волка.

— Постреляем их? — спросил он.

Мимо наших голов просвистела стрела и отскочила от щита, поддерживаемого юным щитником. Я посмотрел на него, и тот перестав вздрагивать инстинктивно выпрямился и упрямо сжал челюсти.

— Нет. Я хочу приберечь арбалеты для магнатов.

— Ха! — ответил Пугнарсес. Выглядел он необыкновенно злобным.

Когда улицу очистили от «ежей», и мощь кольчужной конницы снова обрушилась на нас огромным грохочущим валом, ощетиненным поднятыми клинками, я поднял собственный меч, тот который извлек из под служившей мне ложем соломы, меч подаренный мне Майфуй. И резко взмахнул им.

Арбалетчики тут же выпустили стрелы. Плавными натренированными движениями стрелки передали пустые арбалеты назад, взяли свежезаряженные и снова выстрелили. Позади стрелка его заряжающие и взводящие работали как бешенные, поддерживая требуемый мной темп перезарядки. Стрелы со свистом пронизывали жаркий воздух, и воины в кольчугах падали из седел. Арбалетные стрелы пробивали кольчуги, вонзались в скакунов, втыкались в лица магнатов. Крики слились в один пронзительный вопль. Атакующая кольчужная кавалерия заметалась, словно море, бессильно бьющееся о скалистый берег.

А арбалеты все звенели и лязгали, посылая смерть в ряды магнатов Магдага.

Такого они ещё никогда не испытывали. Волна откатилась. Сектриксы галопом неслись прочь. Спешенные бежали за товарищами, а мои снайперы расстреливали их без всякой жалости — ибо мы тоже её не ждали.

Они атаковали шесть раз.

И шесть раз мы разбивали их вдребезги.

Так как для защиты всех моих воинов никак не нашлось бы достаточно кольчуг, я решил вовсе от неё отказаться. К тому же я испытывал дикую приязнь к людям, местам и вещам из далекого прошлого. И поэтому надел алую набедренную повязку, подпоясался кожаным ремнем и повесил на него длинный меч. Думаю, старая тетя Шуша улыбнулась бы, увидев меня в таком виде на баррикадах «нахаловки». Да и Масперо тоже — ведь эта одежда была отдаленным подобием охотничьего кожаного облачения Савантов с которым я так хорошо познакомился. На голову я надел, как и мои бойцы, выкрашенный в желтое череп вуска. Уж чего-чего, а этих черепов у нас имелось в избытке.

На седьмой атаке, как раз когда она в сумятице откатывалась назад, на фланге, где «нахаловка» выходила к реке, поднялся шум. Здесь командовал Генал. Вот сюда-то магнаты, связав нам руки кавалерией, и бросили чуликов. Эти жестокие, гордые воины с желтой кожей и торчащими вверх кабаньими клыками прорвались сквозь град стрел и схватились с моими бойцами врукопашную на всех баррикадах, перекрывающих входы в переулки. Я знал: учитывая протяженность границ «нахаловки», равноценная оборона на всех пунктах будет практически невозможна. Но чулики штурмовали баррикады и прорывались вперед куда успешнее чем мне нравилась.

Крикнув ободряющие слова Пугнарсесу, я поспешил на приречный фланг.

Я столкнулся с чуликами, когда они выскочили на площадь, и рабы брызнули от них в разные стороны. Некоторые даже бросили оружие, чтобы бежать быстрее.

Все произошло очень быстро, как всегда и бывает в минуты кризиса. Я крикнул Холли, когда её арбалетчики развернулись веером:

— Побыстрее и пометче, Холли!

Она кивнула. Я видел, как вздымается её грудь под кольчугой, скрытой под серой туникой — кольчугой надетой по моему настоянию — с красиво блещущим на ней желто-черным знаком её звания. Она затараторила приказы. Секстеты, словно вереница серых клиньев, быстро выстроилась, а затем вступили в действие. Я замер напряженно следя за происходящим, так как это было суровое испытание для моих арбалетчиков.

— Да воссияет вам теперь Зар! — пожелал я. — Стреляй без промаха!

Открытая площадь не могла быть препятствием для чуликов, и эти сильные и ловкие воины должны были без труда добраться до арбалетчиков из невольников и рабочих. Но по причине которой командиры сперва никак не могли понять, чулики вдруг начали падать, валиться кучами и пачками, и так и оставались лежать в окровавленной пыли и грязи. Тех, кто прорвался сквозь град стрел, встретили алебардщики и мечники — отряд, выделенный для поддержки арбалетчиков, которые продолжали стрелять и стрелять. Чулики заколебались, повернули — и тут Холли крикнула:

— Всем встать! Залп!

И каждый секстет выпустил по шесть стрел.

Битва бушевала. Когда магнаты слезли с сектриксов и, сверкая длинными мечами, пошли в атаку пешим строем, нам пришлось постепенно отступать вглубь «нахаловки» оставляя баррикаду за баррикадой. Мы сдерживали их натиск, и какое-то время ни одна сторона не имела перевеса.

Но даже когда нас заставляли отступать, боевой дух рабочих и невольников рос. Ибо они видели, какой урон они наносят противнику. Видели, как наши носители брони, наши мальчуганы со щитами, укрывали их от града стрел вплоть до той минуты, когда вооруженные холодным оружием бойцы выступали вперед, отбить атаку. Так продолжалось долго, поскольку магнаты не могли понять, оказывались не в состоянии уразуметь, что уже не могут навязать нам прежней власти. Они привыкли смело влетать в «нахаловку», сея ужас и разрушение. Теперь же у них перед глазами желтели вусковые шлемы, и те, кто носил их, стреляли из арбалета и разили смертельными остриями пик. Понять этого магдагские аристократы разумеется не могли, но когда их потери возросли и они видели своих товарищей корчащимися в пыли, истекающими кровью, с проколотыми или прорванными кольчугами, слышали, как их братья и кузены вопят в предсмертной агонии, то видя и слыша такое магнатам поневоле приходилось поверить, что им вряд ли удастся снова надеть ярмо на невольников и рабочих.

А град арбалетных стрел сыпался не переставая. В «нахаловке» Магдага жило очень много рабочих и невольников, и мы изготовили великое множество стрел — невероятное множество.

Отряд лучников, уроженцев Лаха, действовал решительно и успешно. Их я использовал в качестве снайперов. Не знаю, сколько удивленных магнатов было выбито из седел стрелами длиной в ярд,[54] но это удивление длилось мгновения, отделявшие их от смерти.

По всей граничащей с городом оконечности «нахаловки» мои воины теснили магнатов и наемников-зверолюдей.

Я почувствовал, что победа уже почти у нас в руках.

Мы с боем прошли весь путь до первоначальной линии обороны. Я приказал своим пикинерам выстроиться фалангой и приготовиться к тому, что будет, как я надеялся, последней атакой. Холли с арбалетчиками должна была двигаться в интервалах, обеспечивая прикрытие. Я был весь покрыт смесью пота, пыли и крови. Это была не моя кровь. Я посмотрел аза снесенную баррикаду, на открытое пространство, с которого магнаты повели свое нападение и где теперь мельтешила масса спешившихся магнатов и наемников-зверолюдей. Они там снова взбирались в седла, а рабы-грумы держали сектриксов под уздцы. Будет ли это их последней атакой — когда мы пойдем вперед строем?

Тут я улыбнулся, представив себе кавалеристов в кольчугах атакующих мою фалангу, прикрываемую стальными арбалетами.

Такое зрелище и страшное возмездие отплатит мне за многое.

И тут из рядов магнатов к нам выехала одинокая фигура. Одетая во все белое, в развевающейся, белой мантии принцесса Сушинг выехала верхом на сектриксе на переговоры со мной, Дреем Прескотом.

— Что я могу сказать, ков Драк?

Она, похоже, не могла заставить себя обращаться ко мне иначе. Лицо её было бледным, влажные алые губы сморщились, сжались и выглядели почти бескровными. Горящие глаза запали, а руки нервно теребили поводья.

— Неужели ты так сильно ненавидишь меня? — Я…. - начал было я и заколебался.

Ведь я и правда ненавидел эту женщину. Я все ещё верил, что ненавижу всех приверженцев зеленого. В то время я был ещё молод, и ненависть рождалась и приживалась во мне легко, да простит меня Зар.

— Ты — крозар, — произнесла она с некоторым трудом. — Князь, зарянин. Ты мог бы добиться перемирия с Санурказзом — ты сам сказал, что в один прекрасный день красное и зеленое перестанут враждовать, — она нагнулась ко мне со своего высокого седла. — Почему бы этому дню не наступить сегодня, Дрей Прескот, ков Драк?

— Ты все ещё не понимаешь. Война тут идет не между красными и зелеными. Это война между магнатами и их рабами.

Выжидающее молчание, наступившее, когда две армии выстроились друг против друга, прорезал резкий диссонирующий крик. Я поднял взгляд, заслоняя глаза от света. Там, в вышине, лениво описывал охотничьи круги огромный ало-золотой орлан, распростерший свои мощные сильные крылья.

— С рабами! — пренебрежительно отмахнулась Сушинг. — Рабы есть рабы. Они необходимы. Они всегда будут, — она посмотрела на меня сверху вниз, и в её глазах вспыхнул отголосок прежнего огня. — А ты, ма фарил, выглядишь нелепо с этим старым черепом вуска на голове!

Она не забыла моих слов и теперь возвращала их мне.

— Старые черепа вусков выиграют этот бой, Сушинг.

— Я взываю к тебе, Драк! Подумай о том, что ты делаешь! Пожалуйста… Ведь в конце концов ты мне кое-чем обязан… Зар ведь не твой истинный владыка, ты же не с внутреннего моря, не с Ока Мира. Заключи мир между красными и зелеными, и мы уладим вопрос с рабами.

Теперь, в том сияющем небе Крегена оба солнца стояли так близко друг к другу, но уже разделились и клонились к горизонту. А ало-золотая хищная птица кружила с более смертоносной целеустремленностью. Белый голубь повторял её движения, снижаясь и планируя. Это кружение напоминало маневрирование истребителей, которое ещё увидят более поздние века. И я снова почувствовал свою беспомощность. Призрачные силы Савантов и Звездных Владык снова столкнулись в этом мире — столь далеком от планеты, где я родился.

Сушинг увидела мое лицо. Она раздраженно шевельнулась, и я увидел у неё под белой мантией кольчугу.

— Я взывала к тебе, Драк, — сказала она нервно теребя хлыст и поводья. — А теперь выслушай послание моего брата Гликаса. Если все вы не вернетесь в «нахаловку» и не сложите оружие, то будете все уничтожены…

Я отступил на шаг.

— Нам больше нечего сказать друг другу, принцесса. Передай Гликасу: пусть вспомнит как я назвал его в тюрьме большого храма на-Приагс. Это и есть мое послание. Он поймет.

К нам скакала кучка потерявших терпение магнатов. В руках они держали луки, натянутые, с вложенными стрелами. Ко мне двинулся Пугнарсес высокий, безобразный, с клочковатыми бровями и лохматой гривой. Сушинг подняла хлыст.

Стрела вылетела со стороны магнатов и, описав дугу, вонзилась в горло Пугнарсесу. Он упал на бок, харкая кровью и вцепившись обоими руками в убившую его стрелу.

— Вот! — закричал я, обезумев от гнева и ярости. — Вот тебе ответ для твоего поганого братца!

Она с силой ударила меня хлыстом, но я отвел голову, и удар пришелся по моему вусковому шлему.

Когда я поднял голову, она, пришпорив сектрикса, мчалась назад.

Мне пришлось бежать петляя и увертываясь под градом стрел но я все ж таки задержался подхватить Пугнарсеса и отнести его к друзьям. Холли, плача, склонилась над ним.

— Приготовиться к наступлению! — заорал я, обращаясь к своим бойцам к своим бойцам, бывшим рабочим из «нахаловки», рабам из бригад, девушкам-помощницам вроде Холли и подросткам, которые по-прежнему держали щиты. Фаланга ощетинилась пиками. Холли оторвалась от Пугнарсеса. Рядом с ней стоял Генал. Он поднял её на ноги.

— Да! — крикнул я им. — Да! Мы сразимся сейчас, это будет последняя битва. Мы окончательно уничтожим зло — магнатов Магдага! — я поднял меч. Вперед!

Земля задрожала под мерной поступью фаланги рабов.

Фаланга наступала. Все пики держали под нужным углом, направив вперед и вверх. Желтые черепа вусков пылали в опалиновом свете солнц. Вспыхивали блики, отражаясь от стальных дуг арбалетов. И все — все до одного в моей маленькой армии двинулись вперед.

С нами теперь шли тысячи других рабочих и невольников, мужчин и женщин, с трофейным оружием в руках или просто с инструментами, которые они использовали прежде для работы. Ноги поднимали удушливую пыль. Призывно завывали трубы. Я шагал вместе с ними. Сейчас я не отказался иметь на теле подаренную Майфуй кольчугу, но шагал и шагал вперед широким шагом.

Я знал — настолько точно, насколько вообще может чего-то знать человек — что эти надменные магнаты теперь в нашей власти. Новое оружие, фаланга пикинеров при поддержке арбалетчиков, сметет их. И я, торжествуя, шагал вперед. Отдавались эхом призывные вопли и крики. В воздухе, едва не сталкиваясь друг с другом, засвистели стрелы из луков и арбалетов.

— Крозар! Крозар! — орал я размахивая мечом и устремляясь вперед, окруженный со всех сторон пиками. Секстеты Холли расточали любовную заботу своей стрельбой. — Джикай! Джикай!

Мы победим. Ничто не могло этого предотвратить.

Среди всего этого гама, всего этого бедлама когда пикинеры рвались вперед в стремлении поскорее добраться до ненавистных облаченных в кольчуги магнатов Магдага, я снова посмотрел на небо. Поднял взгляд к небесам. Там кружила ало-золотая хищная птица — одна. Голубь исчез.

— На Магдаг! — заорал я. Мой меч, отразив этот вечерний струящийся свет, вспыхнул, словно пламенеющий клинок.

Освещение менялось. На периферии моего поля зрения появились голубые отсветы — и я понял, что происходит. Вокруг меня падали стрелы, рвались вперед и кололи врагов пикинеры, рубили и крошили противника алебардщики. Стрелки Холли косили кольчужные ряды, а Пророк и Болан с Геналом подбадривали бойцов, побуждая их продолжать наступление. И прямо когда мы с силой врезались в бушующее море воинов в доспехах и двинулись вперед по их телам, голубизна обрисовала все вокруг меня. Я почувствовал легкость. Почувствовал как меня увлекает вверх.

— Нет! — закричал я, подняв длинный меч. — Нет! Только не сейчас! Не сейчас… я не вернусь на Землю! Звездные Владыки! Если вы слышите меня Саванты — дайте мне остаться в этом мире! Я не вернусь на Землю!

Я думал о моей Делии из Дельфонда, Делии Синегорской. Нет, я не дам снова перебросить меня через межзвездную бездну, и вновь унести прочь от нее! Я не мог этого допустить.

Я боролся. Не знаю, ни как, ни почему, ни что произошло, но голубизна нарастала, а я сопротивлялся ей. Каким-то образом я подвел Звездных Владык. Я сделал что-то противоречащее тому чего они там ни пытались достичь. Я хвастался, что буду служить им, но так, как сам захочу — и вот расплата.

— Дайте мне остаться на Крегене! — проревел я в безразличное небо, с которого лили свой смешанный свет солнца Скорпиона. Теперь я едва сознавал бушующий вокруг меня бой. Люди гибли, отлетали отсеченные головы и конечности, стрелы пронзали кольчуги, реками лилась кровь.

Я зашатался. Голубизна объяла меня, и я плыл в ней. Я мертвой хваткой вцепился в рукоять меча и почувствовал, как падаю, как покидает меня пыл и восторг, а я все падаю и падаю…

— Я не вернусь на Землю!

Теперь все наполнял ревущий и кружащийся голубой водоворот, роящийся, казалось и у меня в голове, наполняя глаза и уши, кувыркая меня в голубом ничто…

— Я останусь на Крегене под солнцами Скорпиона! Останусь!

Я, Дрей Прескот с Земли, прокричал это.

— Я останусь на Крегене! Я останусь на Крегене!

Посвящается Элси Уоллхейм.

КРАТКОЕ ПРИМЕЧАНИЕ К КАССЕТАМ ИЗ АФРИКИ.

Хотя эта книга представляет собой третий том хроники, излагающей странную и завораживающую историю Дрея Прескота, благодаря работе издателя каждый том этой хроники можно читать как отдельное и самостоятельное произведение.

Готовя к публикации первые два тома[55] повести о приключениях этого замечательного человека на планете Креген под солнцами Скорпиона в четырех сотнях световых лет от нас, я совершенно не представлял себе, как их примут читатели. Рассказ Прескота покамест попал к нам в виде кассет записанных им на магнитофон Дэна Фрезера. Этот человек встретил Прескота в охваченном голодом и эпидемиями районе Западной Африки, а мне выпала честь отредактировать эти «Кассеты из Африки». Я сдержал обещание, данное Фрезером Дрею Прескоту, и уже писал о глубоком впечатлении, которое произвел на меня спокойный уверенный голос Прескота. Порой он начинал говорить быстрее, воспламененный картинами воспоминаний, которые вставали перед его взором. И тогда его воодушевление передавалось и мне — словно я сам оказывался в водовороте этих головокружительных приключений.

От читателей пришло на удивление много хвалебных отзывов и у меня не нашлось ни малейшей возможности адекватно ответить на их письма. Мы искренне считаем, что за таким ответом нужно обращаться к самому Дрею Прескоту. Ценность этого рассказа о жизни на Крегене поистине безгранична и утрата нескольких кассет с частью повествования — поистине трагическая потеря. В ответ на мои настойчивые расспросы мой друг Джеффри Дин, которому Дэн Фрезер доверил кассеты из Африки и от которого я получил их в Вашингтоне, сообщил мне печальную и потрясшую меня новость.

Дрей Прескот неожиданно объявился в охваченном голодом районе Западной Африки, где ему оказал помощь молодой местный сотрудник Дэн Фрезер, а Прескот, в свою очередь, помог ему справиться с положением. И теперь, сообщил мне Джеффри, Дэна Фрезера не стало. Он погиб — нелепой, жестокой, бессмысленной смертью в случайной автокатастрофе.

Со смертью Дэна Фрезера мы утратили нашу единственную прямую связь с Прескотом, поскольку только Фрезеру доводилось когда-либо видеть этого человека собственными глазами. Дэн описывал его как человека ростом выше среднего, шатена с прямыми волосами и карими глазами. Его глаза светились острым умом. Странная повелительность в его взгляде удивительным образом сочеталась с суровой честностью, присущей этому человеку. А при виде его широченных плеч у Дэна глаза на лоб полезли. И теперь с гибелью Фрезера местонахождение недостающих кассет, возможно, так и останется неизвестным.

Однако мы должны быть благодарны и за то, что у нас имеется. Редактируя расшифрованный материал, я постарался делать как можно меньше исправлений и купюр, но кое о чем все же следует упомянуть. В первую очередь, это произношение слова «Креген». Прескот произносит «р» раскатисто и делает резкое ударение на первое «е» — Креген, с твердым «г». Несмотря на свое долгое пребывание на Крегене, он зачастую употребляет выражения характерные для любого землянина и которые не могли появиться на этой планете. Например, он говорит «солнечный свет», когда имеет в виду «свет солнц», поскольку Креген вращается вокруг двойной звезды Антареса. Однако слова «солнечный свет» куда легче сходят с его языка.

Совершенно очевидно, что поскольку Дрей Прескот записал эти кассеты ещё в 70-е годы, то теперь мог бы сообщить куда больше сведений о Крегене чем в том объеме в каком владел ими во времена о которых рассказывает. За это время мог измениться характер всей планеты и складывается сильнейшее впечатление, что если именно такое и произошло, то сам Прескот наверняка сыграл немалую роль в этих переменах. Но те давно минувшие дни, наполненные бурными приключениями, ярко запечатлелись в памяти Прескота. Также ярко и отчетливо предстают они теперь и перед нами, когда он бесхитростно повествует о них с теми же чувствами какие испытывал переживая те события. Но тем не менее мы должны помнить при чтении, что в этом повествовании есть два уровня. Я обратился за советом к одному маститому автору с большим опытом писательской работы, который оказал мне неоценимую помощь; мудрые советы этого доброго друга получат в один прекрасный день заслуженное признание. Мы с ним пришли к единому мнению. Как нам кажется, некоторые сцены и впечатления помнятся Дрею Прескоту живее — так, словно он говоря в микрофон, заново переживает эти события.

Дрей Прескот представляет собой загадочную фигуру. Он родился в 1775 году, но благодаря погружению в Бассейн Крещения на реке Зелф обрел гарантированную возможность прожить тысячу лет, также как и его возлюбленная, Делия Синегорская. Именно из-за того, что он помог ей приобщиться к бессмертию, Саванты впервые изгнали его обратно на Землю. Мне представляется очевидным, что Прескот долго и усиленно размышлял над тем чего же именно будет означать для него тысячелетняя жизнь, но в конце концов он свыкся с этой мыслью и принял свою судьбу. Спустя некоторое время Звездные Владыки — о которых он часто упоминает, но не сообщает ничего конкретного — вернули его на Креген в качестве своего рода межзвездного аварийного монтера. В тоже время Дрей Прескот находит себе место в крегенском обществе. Он поднимается до положения зоркандера среди кланнеров Фельшраунга в Сегестесе, а затем становится князем анклава Стромбор в городе Зеникке. На этом этапе, Звездные Владыки, очевидно, не найдя ему дальнейшего применения, снова вернули его на Землю.

Прошло некоторое время, прежде чем Дрея Прескота опять вызвали на Креген под Антаресом. На этот раз он оказался на континенте Турисмонд, в тысячах миль от Сегестеса, — и по горло в проблемах. Он стал свидетелем бесчинств магнатов Магдага, попал в рабство и сумел освободиться, стал корсаром и капитаном свифтера (крегенской галеры) на внутреннем море, в Оке Мира. Здесь мы утратили некоторые части его повести, из-за прискорбной пропажи тех недостающих кассет. Однако мы узнаем, что его приняли в таинственный и воинственный рыцарский орден крозаров Зы, и он пуром Дреем. Вернувшись в Магдаг, он организовал и возглавил восстание рабов. Оно было на гребне успеха, который однако сделался проблематичным ввиду вмешательства Звездных Владык.

Дрей Прескот вел в бой фалангу рабов, когда его окружило голубое сияние, которое, вместе с появляющимся иногда силуэтом гигантского скорпиона, сопровождает всякую переброску с планеты на планету. В данном случае ему снова грозило унизительное возвращение на Землю. Однако этому человеку однажды уже удалось усилием воли, которой мы можем лишь дивиться, свести на нет непосредственные воздействия переброски и остаться на Крегене.

С этого момента и начинаются события, о которых повествует этот том — «Воин Скорпиона». Их описание почти полностью исчерпывает имеющийся у нас запас кассет. Лишь небольшой объем материала ещё ждет издания.

Если Дрей Прескот не сможет каким-то образом сообщить нам продолжение своей истории — а это, конечно же, предполагает, что у него каким-то образом появится возможность увидеть уже выпущенные тома, — то эту невероятную сагу о блистательных подвигах и головокружительных приключениях, леденящей кровь жестокости и восхитительной смелости, придется считать завершенной.

Джеффри Дин позвонил мне из-за океана и сообщил о трагической смерти Дэна Фрезера.

— Я твердо убежден, что Дрей Прескот сам захотел обнародовать свою историю, — сказал мне по телефону Джеффри. — Если это вообще в человеческих силах — или сверхчеловеческих, учитывая вмешательство Звездных Владык — то я верю, Алан: он найдет способ снова связаться с нами и продолжить свой рассказ.

Даже если эта повесть будет последней — а я почему-то я верю, что Джеффри прав в своем анализе, и жду подтверждения его правоты, которым будет новое послание от Дрея Прескота — меня все равно не покидает убеждение, что в четырех сотнях световых лет от нас, на планете Креген, Дрей Прескот, пур Дрей, князь Стромбора, ков Дельфонда, крозар Зы, будет продолжать историю своей жизни.

Алан Берт Эйкерс.

ГЛАВА ПЕРВАЯ. Пешка Звездных Владык.

— Я останусь на Крегене!

В ноздрях у меня стояла вонь от крови и пота, смазанных маслом кож и пыли, а в ушах звенел шум боя. Вокруг меня лязгали и клацали мечи, пики протыкали кольчуги, а арбалетные болты вонзались в латников. Звуки и запахи ещё достигали меня, но видел я только сияющую вокруг беспредельную голубизну, а моя рука сжимала пустоту, тогда как ей полагалось стискивать рукоять меча.

— Я не вернусь на Землю!

Голубое сияние сгустилось, ревущий водоворот крутился у меня в голове, заполняя глаза и уши. Меня крутило и бросало в голубом ничто.

— Я останусь на Крегене под солнцами Скорпиона! Останусь!

Я, Дрей Прескот, с Земли, выкрикнул это в муках и отчаянии.

— Я останусь на Крегене!

Ветер взъерошил мне волосы, и я понял, что вместе с мечом исчез и старый шлем из черепа вуска с заменяющей ему султан желтой краской.

Я лежал распластавшись на спине. Шум боя стих где-то вдали. Крики умирающих людей и раненных сектриксов, хриплое дыхание и крякание сотрясаемых боевыми страстями воинов, лязг и скрежет оружия — все это сгинуло. А пелена голубого света вокруг меня заколебалась, и я почувствовал что-то вроде волн напряжения, которые пробегали в ней. Неясные силуэты двигались, сливаясь и разделяясь, за пределами поля моего зрения. Я ощущал спиной твердую почву — но была ли то почва Крегена или Земли?

Тот последний бой против магнатов Магдага был жестоким, эмоциональным и преобразующим бойцов. Однако нежданное вмешательство Звездных Владык разом выбило из меня всякий налет упоения боем или боевого безумия. Признаться, иногда мной овладевает жажда схватки, но это случается нечасто. И я не расположен слушать тех, кто болтает о кровавой пелене, что встает перед глазами, и указывает на неё в качестве оправдания самых варварских и жестоких действий. О да, алая пелена перед глазами — не вымысел, но тот, в ком сохранилось человеческое начало, никогда не допустит, чтобы алое безумие взяло верх над его волей.

Слушая эти записи на маленьких вращающихся кассетах, вы узнаете, как часто я, к стыду моему, поддавался ревущему кровавому приливу боевого упоения.

Вот потому-то когда я поднялся и занял сидячее положение на плотно утрамбованной земле, рассудок мой уже освободился от вызванной боем жажды крови, но тело все ещё лихорадочно требовало действовать, и действовать немедленно. И тут, когда я сел, ожидая сам не знаю чего, огромный ком грязной вонючей соломы обрушился на меня и снова опрокинул на спину.

Меня завалило навозом пополам с соломой. Эта омерзительная на вкус масса набилась и мне в рот. Отплевываясь и моргая, я приподнялся и попытался хоть что-нибудь разглядеть. Мне удалось смутно различить дверь хлева оказавшуюся, когда рассеялась голубая мгла, черной. И тут куча грязной соломы снова опрокинула меня, шлепнувшись прямо в лицо. Я сплюнул. Моргнул. Выругался. И с рычанием вскочил на ноги. Трудно сказать, чем в большей степени была порождена моя ярость — возмущением или ощущением смехотворности моего положения.

На сей раз мне удалось увернуться от летящего с вил кома унавоженной соломы.

Злой как сто чертей, я ринулся к двери хлева. Как и ожидалось, я оказался совершенно голым. Я не знал, куда Звездные Владыки забросили меня, выдернув из Магдага. Но прежде, чем выяснять это, мне требовалось заняться чуть более срочным делом — расправой с нахалами кидавшими мне в лицо унавоженную солому.

И тут до меня дошло, что мне что-то кричат. Слов я не разобрал. Но хотя меня все ещё переполняло желание разделаться с швыряльщиками навоза, я с облегчением понял, что говорят не на земном языке. В голосе кричавшего слышалось то особое звучание присущее Крегенским языкам, и услыхав его я ощутил прилив благодарности.

В дверном проеме показался человек.

К этому моменту в глазах у меня прояснилось, и я увидел этого человека залитого смешанным струящимся светом двух солнц Антареса. Это рассеяло последние сомнения. Звездные Владыки оставили меня на Крегене — вместо того чтобы пренебрежительно вышвырнуть обратно на Землю. Да, именно пренебрежительно. Ибо я знал, что каким-то образом подвел их, не добился того, ради чего они перенесли меня на Креген и направили в Магдаг.

Глядя во все глаза на этого человека, в свою очередь глядевшего на меня, я чувствовал только огромную всепоглощающую благодарность. Я по-прежнему находился в том же мире, что и моя Делия! Меня не разлучили с единственной для меня женщиной на двух планетах, разделенных четырьмя сотнями световых лет пустоты. Где-то у себя в Вэллии, но на одной со мной планете, на этой планете Креген, жила, дышала, смеялась и, как я надеялся и молился, не отчаялась увидеться со мной, моя Делия Синегорская, моя Делия из Дельфонда.

Человек этот держал вилы, с которых все ещё свисали остатки унавоженной соломы. Из-под гривы черных как смоль волос, падавшей на лицо, мерцали ярко-голубые глаза. Нрав у него, похоже, был самый бесшабашный, и действовал он, не думая о последствиях. Я решил, что рабом он пробыл недолго. Высокий и худой, он с самой нахальной и насмешливой улыбкой взирал на меня — голого, облепленного вонючей соломой, с волосами, которые превратились настоящее помело.

А затем наши взгляды встретились.

Улыбка мигом слетела с его лица. Не опуская глаз, он быстрым автоматическим движением взял вилы наперевес. Меня остановила только мысль о Делии. Памятуя о том, что я все ещё ступаю по той же земле, что и моя принцесса — этот субъект получил от меня пощаду на достаточно долгий срок, давший ему возможность заговорить.

— Ллахал, — произнес он универсальное приветствие, с которым на Крегене обращаются к незнакомцам. Будь мы друзьями, он сказал бы «Лахал». И, не дожидаясь моего ответа или совершения паппату, проговорил:

— Ну и видок у тебя, дэм!

И рассмеялся. Рассмеялся непринужденным смехом без всяких следов издевки лично надо мной. Любой, кто не способен посмеяться над собой — просто живой труп. Но, думается, вам известно, я, Дрей Прескот, не без труда смеюсь на людях, а тем более вслух.

Я снова ринулся к нему c намерением завязать вилы у него на шее, а потом уже решать, что делать с их зубцами.

По-прежнему смеясь, он ловко увернулся.

— Ты, дэм, должно быть, из новых рабов, — несколько озадаченно проговорил он отсмеявшись. — Я — Сег Сегуторио. Если тебя послали помочь мне, лучше сразу берись за дело, пока мы оба не попали в беду и не отведали «старого змея».

Зубцы его вил выглядели чрезвычайно острыми. И этот жгучий брюнет, этот раб, держал данное сельскохозяйственное орудие, как воин копье. Он уже оправился от первого шока при виде выражения моего лица, которое, как я слышал, многие называли «маской дьявола» и непринужденно стоял направив на меня фермерское оружие, уверенный в собственной силе. Я остановился, уже готовый вывести его из этого заблуждения.

Мы с ним стояли во дворе фермы, окруженном низкими зданиями, на том участке близ стойл, где в воздухе висел тяжелый деревенский запах — запах навоза и соломы, мочи и пыли. Повсюду струились сияющие лучи двух солнц Скорпиона заливая эту пасторальную картину опалиновой смесью цветов. Всего несколько мгновений назад я вел в бой фалангу рабов в старых черепах вусков, а перед нами сверкали кольчуги магнатов Магдага. И вот теперь, в моих ушах снова зазвучали крики яростно дерущихся людей, вопли раненных, пронзительное ржание сектриксов и громкий лязг мечей.

Через двор фермы пробежал пес, скуля и поджав хвост.

Вслед за псом во двор хлынула толпа замызганных перепуганных рабов в серых набедренных повязках. Они толкались и гомонили; кто-то оступился, упал в пыль и, шатаясь, поднялся на ноги. Толпа эта представляла собой смесь людей и полулюдей разных рас. От их воплей и панических криков моя рука сама потянулась за оружием. На Крегене человек, не имеющий наготове под рукой оружия, стоит одной ногой в могиле.

За хлевами и стойлами вспыхнуло пламя, и я догадался, что горит сама большая усадьба. Вслед за рабами во двор выбежала, спотыкаясь, кучка окровавленных ратников в разодранных кольчугах и помятых шлемах, а иные — в шлемах набекрень или вообще без них. Среди этих наемных ратников бежали и люди, и рапы, и чулики. Некоторые бросили оружие, чтобы бежать быстрее.

— Набег! — Сег Сегуторио вскинул вилы. Мне не понравилось выражение его лица. — Эти покинутые Фройвилом расты сорзарты!..

Вот тут я и увидел этих созданий, когда те высыпали из-за стойл. Приземистые, с чешуйчатыми ногами, увешанные броскими монистами из позвякивающих бронзовых и медных дисков, с пернатыми петушиными гребнями на шлемах, эти свирепые, хищные воины выкрикивали во всю глотку свой боевой клич повергавший в полнейший ужас бегущих людей с мирной фермы. Вооружение их составляли метательные копья наподобие узких ассегаев и длинные мечи, клинки которых явно укоротили под рост сорзартов. Воинственный вид этих полулюдей, их экипировка, боевой клич, разносившийся над разоренной фермой, — все было рассчитано на то, чтобы нагнать страху на противников-крестьян при первом же сверкании клинка. А охранявшие ферму немногочисленные воины-наемники никак не могли дать им должный отпор.

Хотя я кое-что слышал об этих сорзартах, прежде мне никогда не доводилось с ними не сталкиваться. Физиономии этих зверолюдей, широкоскулые и почти лишенные лба, отдаленно напоминали морды ящеров, но тусклые, глубоко посаженные глаза совсем не походили на рептильные. Сорзарты населяли скопление островов у северо-восточной оконечности внутреннего моря и служили предметом бесконечных споров среди других народов Ока Мира по вопросу о том, кто начнет против них большую карательную экспедицию и кто и когда встанет под её знамена; но покуда сохранялась жестокая вражда между зеленым севером и красным югом сорзартов оставляли в покое.

Как обычно бывает в критические моменты, все происходило с головокружительной быстротой. К тому времени, когда Сег вновь схватил вилы наперевес и пустился бежать, сорзарты в большинстве уже пересекли двор и исчезли за хлевом напротив нас. И тут я увидел женщину, которая бежала, прижимая к груди ребенка. Увидев трех задержавшихся во дворе сорзартов, она изменила направление бегства, увидала Сега Сегуторио и что-то прокричала ему. Ее голые ноги так и мелькали, взбивая подол лавандового платья и быстро покрывали разделявшее нас расстояние, но всякому было ясно, что бросившиеся ей наперерез сорзарты настигнут женщину прежде, чем она добежит до нас.

— Помогите! — несмотря на ужас и отчаяние, её крик прозвучал скорее приказом, чем просьбой. Эта женщина явно привыкла командовать. — Сег! Помоги мне!

— Госпожа. — Сег снова рванулся вперед. — Она купила меня десять дней назад, и никакой любви я к ней не питаю, но — но она все-таки женщина.

В культуре, где постоянно общались друг с другом многие разновидности зверолюдей и человекозверей, подобная мысль попросту противоречила здравому смыслу.

Теперь я понял, ради чего Звездные Владыки снизошли до того, чтобы оставить меня здесь на Крегене, а не выкинули через межзвездную бездну обратно на Землю, где я родился. Они попросту нашли для меня другую задачу. И как обычно, бросили меня голым и беззащитным в самое пекло. Я знал, что в этот самый миг где-то в Магдаге мои собратья-рабы в покрашенных желтым старых черепах вусков с оружием в руках — оружием, которое я для них создал и которым научил их пользоваться, — сражаются, с жестокой целеустремленностью, против всей мощи магнатов. И, вероятней всего, после моего исчезновения проигрывают теперь сражение. Но меня вырвали из их рядов и, в обмен на неизгнание на Землю, предоставили разобраться с этой кризисной ситуацией.

Я подхватил с земли две пригоршни вонючей унавоженной соломы и рванул вслед за Сегом. Без труда обогнав его, я оказался затем за спиной у женщины с ребенком и лицом к лицу с сорзартами. Эти злобные и свирепые на вид создания держали оружие как умелые воины с большим опытом.

Ближайший ткнул в мою сторону своим кургузым мечом. Другой сорзарт уже поднял с досадой ассегай готовый метнуть его в меня, но я побежал так, что мой противник загородил ему обзор мешая броску. Я остановился, привстал на цыпочки и со всей силы швырнул унавоженную солому прямо в лицо ближайшему налетчику. Тот достаточно ловко увернулся, но это движение отняло у сорзарта несколько драгоценных мгновений, а в следующий миг я уже набросился на него. Хребет его сломался с чавкающим хрустом. Я выхватил меч из его лапы и тут же вскинул клинок, отбивая летящий в меня ассегай. Древко звякнуло о железо. Я наслаждался ощущением меча в руке. Длиннее гладиусов, которые так любят мои кланнеры, этот клинок имел странный баланс. Но свою роль он выполнил. Когда я высвободил лезвие, испачканное кровью сорзарта, настало время принять вызов третьего. Тот заколебался.

— Хай! — крикнул я.

Он настороженно глядел на меня своими глубоко посаженными глазами. Внезапно все его тело напружинилось, и в меня полетел ассегай. Его движение точь-в-точь повторяло бросок ящерицы. Все бронзовые и медные диски, которыми был увешан чешуйчатый разбойник, забренчали. Мой меч сбил ассегай на лету. Сег избавил меня от необходимости делать последний выпад, так как покуда я дожидался, когда сорзарт выхватит меч, мимо моего уха просвистели вилы, и два их центральных зубца глубоко вонзились в чешуйчатую шею.

— Чего ты тянул? — возмутился тяжело дыша Сег. — Ты же знаешь: эти сорзарты — самые вероломные твари, каких только свет видел.

Я вытер клинок о коричневый передник сорзарта.

— Как-то раз я убил человека прежде, чем тот успел выхватить меч, и смог защищаться, — уведомил я Сега, — и, чтоб я потоп, несомненно поступлю так снова, да простит меня Зар, если возникнет надобность. В данном случае её не было.

Он странно посмотрел на меня. Хотя этот Сег Сегуторио действительно был таким, каким показался мне с первой минуты — бесшабашным и диким, его представление о ведении боевых действий отличалось тем не менее крайней практичностью.

Из-за хлева до нас донеслись неприятные звуки грабежа — сорзарты уже разбойничали там вовсю. А ветер нес нам в лицо со стороны горящей усадьбы клубы жирного дыма. Женщина задержала дыхание. Я мельком бросил на неё взгляд и принялся за дело. На своем веку я повидал более чем достаточно рыдающих женщин, прижимающих к себе детей — в мокрых от слез платьях, с безумными лицами, бегущих куда глаза глядят от преследующих их жадных разбойников всех мастей. Только поэтому я отношусь к подобным сценам с неизменным спокойствием. Люди много болтают о ценности человеческой жизни, о том, что все на свете надо рассматривать через призму человеческой деятельности, а на Крегене через неё волей-неволей приходится рассматривать и всяких полулюдей-полузверей. И все же мне всегда хотелось знать: часто ли те, кто провозглашает подобные академические постулаты, сами попадали в положения, где их действия должны были соответствовать словам. Конечно, я не остался бесчувственным глядя на разбитые в кровь босые ноги этой женщины, на текущие по её щекам слезы, на грязные разводы вокруг рта и носа ребенка, который захлебывался плачем до красноты в глазах. Но бандиты вроде сорзартов отлично знают слабость мужчин, лишившихся мужества при виде женских страданий.

— Мы должны убираться отсюда, — сказал я. — Сейчас же. Идемте.

Не трудясь дождаться их ответа, я содрал с убитого сорзарта кусок коричневой ткани — самый чистый кусок — обмотал его вокруг талии, продел конец между ног и подоткнул его, соорудив что-то вроде набедренной повязки. Прикинув баланс всех трех обрезанных мечей, я выбрал тот какой счел наилучшим. Пояс и ножны были аккуратно сшиты из зелено-коричневых шкурок маленьких ящериц, которых, кажется, называют «тико». Когда Сег тоже подобрал себе меч и ассегай, я сунул избранный мной меч в ножны, и взял ещё один меч и три оставшихся ассегая. Шлемы я проигнорировал. Все эти операции заняли несколько минут. Пока мы занимались оружием, женщина стояла, переминаясь с ноги на ногу и успокаивая ребенка. Она то и дело косилась на меня, и её взгляд выражал сомнение, по поводу которого у меня в тот момент не было времени беспокоиться. Ей так и так достаточно скоро станет ясно, что я не из числа её рабов.

Мы двинулись курсом уводящим резко прочь от горящей усадьбы.

Я был совершенно уверен, что Звездные Владыки послали меня сюда спасти в тяжелую минуту именно эту женщину и её ребенка. Не знаю, откуда взялась такая уверенность. Порой мне трудно понять, где говорят мои природные инстинкты, а где — рассудок, с его более мрачными и менее внятными доводами. Когда я в третий раз оказался на Крегене, на берегу Великого Канала, то спас там Гахана Ганниуса и Валиму. Те и не подумав поблагодарить меня тут же отправились восвояси. Сейчас, глядя на эту женщину, я предполагал, что данная парочка должна сыграть какую-то роль в запутанной игре судеб, которую веками вели Звездные Владыки — с помощью Савантов и при их вмешательстве. Вы ещё услышите, как подтвердились эти догадки и как повлияло на будущее Крегена мое собственное вмешательство.

Мы разговаривали мало. В тот момент меня заботило одно — где найти какую-нибудь скотину, на которой могла бы ехать женщина. Стойла пустовали — воины отправились в экспедицию, и поместье осталось уязвимым именно для такого внезапного набега какой и устроили сорзарты. Но чем быстрей мы найдем сектрикса — так назывался один из видов шестиногих животных для верховой езды, которых разводили в прибрежных районах Внутреннего моря, — или калсания, или даже осла, тем лучше. Когда Сег спросил как меня зовут, я без колебания выбрал из массы имен, которыми уже успел обзавестись в этом мире, свое собственное — честно говоря, я находил такое количество прозваний пожалуй даже забавным.

— Я — Дрей Прескот, — представился я. А потом добавил: — Из Стромбора.

Это имя для них ничего не значило.

Положим, они вряд ли могли знать о Стромборе. Ведь пока я не воскресил этот анклав в Зеникке в подарок тете Шуше — которая, как я должен помнить, мне не тетя — название «Стромбор» на сто пятьдесят лет заслонил дом Эстеркари. Но раз ни Сег, ни его хозяйка никогда не слышали имени пура Дрея, князя Стромбора, крозара Зы, прославленного корсара Ока Мира, то это было верным признаком того, что они живут крайне замкнуто. Я уже убедился, что должно быть по прежнему нахожусь в сфере поселений вокруг внутреннего моря, о чем свидетельствовало наличие тут сорзартов, и потому не слишком тревожился из-за такого неведения. Будь у меня склонность открыто веселиться, я мог бы даже посмеяться над тем какой надменный прием встретило бы подобное незнание прославленных и благородных имен, окажись эта госпожа в обществе некоторых знакомых мне капитанов свифтеров, крозаров и братьев из орденов.

— Это — госпожа Пульвия на-Упалион, — представил женщину Сег Сегуторио. Хотя он явно не был в восторге от своего положения раба, в его словах определенно звучало некоторое уважение. А ведь ситуация вроде бы не располагала к тому…

Я посмотрел на госпожу Пульвию. Ничто в ней не произвело на меня столь сильного впечатления, как то, как она подняла голову и расширила глаза, встречая мой взгляд. Конечно, никому не пришло бы в голову назвать её прекрасной — ни в каком смысле этого слова. Она была скорее крепко сбитой женщиной с сильными руками и ногами, привыкшей командовать, осознающей свое положение. И, при нормальном положении дел, несомненно немного впадающей в отчаяние из-за начинавшего темнить ей верхнюю губу намека на усики.

— Давайте мне ребенка, — сказал я, протягивая руки.

Она инстинктивно прижала младенца покрепче к груди, где лавандовая ткань её платья пошла пятнами от слез и соплей ребенка. На шее у госпожи Пульвии висел на тонкой золотой цепочке драгоценный амулет из рубина и золота.

Я нетерпеливо ткнул пальцем вниз, указывая на её босые ноги. Она по-прежнему смотрела мне в лицо, и я заметил, что глаза у неё потемнели от пережитых потрясений. Затем, не нарушая молчания, она позволила мне взять мальчика. Он был легким, как пушинка.

Наша маленькая группа покинула скотный двор. Сразу же за ним начиналась плантация неубранных блойнов. Высокие зеленые стебли, обступившие нас, были отягощены золотыми плодами — казалось, вокруг беззвучно качается миллион безъязыких колоколов. Мы затерялись среди них.

Временами нас накрывала тень. Это черный маслянистый дым поднимался над усадьбой и расползался по всей округе, затмевая свет двух солнц Скорпиона.

Если поначалу у меня и могла возникнуть мысль, будто Звездные Владыки поставили передо мной не особенно сложную задачу, то эта иллюзия быстро рассеивалась. Засунув подмышку левой руки, на которой я нес ребенка, три запасных ассегая, с обнаженным вторым мечом в правой руке, я пристроился в арьергарде, поставив в авангарде Сега.

Сорзарты, должно быть, высадились со своих пиратских кораблей — они обычно не любили пускаться в одиночные плавания и наверняка пригнали целую маленькую флотилию — и отправившись в набег вглубь страны. Они обрушились на первое же поместье, которое оказалось у них на пути. Поместью Упалион, как я уже успел заметить, принадлежало много акров плодородной земли, приносившей хороший урожай. Оно располагалось на некотором отдалении от моря, и его владельцы считали себя в безопасности, о чем свидетельствовала малая численность наемных ратников.

Позади раздался шум: сорзарты ворвались в гущу золотых блойнов, явно жаждая нашей крови.

— Иди вперед, Сег, — сказал я, бесцеремонно протолкавшись мимо женщины и вручая ему ребенка, — а я задержу их.

— Ребенка может взять и хозяйка, — возразил Сег. Его стремление остаться и погибнуть вместе со мной просто удивляло.

— Чтоб я потоп! — воскликнул я пусть и не сердито, но раздраженно, хотя ситуация меня забавляла — ну умею я находить забавное в странных ситуациях. — Она и идти-то едва способна, не говоря уж о том, чтобы нести ребенка. Ради доброго Зим-Зара, Сег, ты должен увести её. Не спорь!

— Клянусь занавешенным Фройвилом… — начал было Сег, тряхнув нечесаной черной гривой, которая то и дело задевала золотые плоды.

Я оборвал его крепким ругательством, помянув Макки-Гродно.

— Иди!

Признаться, мой голос в тот момент должно быть сделался куда резче и в нем зазвучал неприятный скрежет. Таким вот властным, почти повелительным тоном я автоматически заговариваю в ответ на возражения. Этот тон выработался у меня за те долгие годы, когда ходил по ютам судов королевского флота, был зоркандером и вавадиром у кланнеров Сегестеса и капитаном-крозаром пиратствующего сануказзского свифтера. Сег принял во внимание и мой тон, и выражение моего лица. И принял ребенка.

— Примерно в дуабуре к югу отсюда есть развалины строений народа заходящего солнца, — сказал он. Вот и все.

Я почувствовал, что мне, возможно, стоит поближе познакомиться с этим переменчивым и в то же время практичным человеком.

Сег и госпожа Пульвия исчезли среди золотых колоколов.

Как я уже говорил, клинки, которые я сейчас держал в руках, некогда были стандартными длинными мечами. Сейчас им оставили длину всего двадцать четыре дюйма,[56] а остриям придали клинообразную форму. На очень краткий миг я испытал приступ ностальгии, вспомнив о тех превосходных мечах Савантов, с которыми мы, одетые в савантские охотничьи кожанки, столь беззаботно покидали Афразою, Качельный Город, отправляясь на бескровную охотой на грэнта.

Может быть, эти сорзарты понимают в фехтовании куда больше, чем мне представлялось — даже больше, чем крозары Зы, хотя такое при моей гордыне казалось почти немыслимым. Ну что же, скоро выясним.

В воздухе раздались хриплые крики. Золотые колокола блойнов сгибавшие с такой изящной красотой черенки на прямых зеленых стеблях, заколыхались и закрутились там, где мы только что шли, когда сквозь них стали прокладывать себе дорогу гибкие чешуйчатые тела.

Жизнь воина скроена из будоражащих кровь происшествий — алых заплат на сером однообразии будней, и мой опыт научил меня, что на Крегене алого куда больше, чем серого. Я вспомнил о моей Делии Синегорской и молился об одном: чтобы она пребывая в своей внушающей трепет Вэллии не отчаялась увидеться со мной.

А затем с оружием в руках я приготовился лицом к лицу встретить те опасности какие и обеспечивали мне пребывание на Крегене под Антаресом. И ой как много понадобилось бы мечей, чтобы заставить меня бежать от того, что позволит мне остаться на Крегене под солнцами Скорпиона.

ГЛАВА ВТОРАЯ. Сег Сегуторио.

Именно в этом и состоит суть жизни на Крегене. В постоянной готовности принять вызов и вступить в сражение. Но как раз это-то и разгоняет кровь у меня в жилах, заставляет чутко реагировать на окружающий мир, позволяет чувствовать себя человеком. Всего несколько минут назад, покрытый пылью и потом, я сражался в фаланге рабов против магнатов Магдага. А затем — из-за того, что я каким-то непостижимым образом подвел Звездных Владык — меня перебросили в совершенно иную обстановку. Ну — я осторожно заткнул второй меч за пояс из шкур ящериц и взял в руку ассегай — ну что же, теперь окажись передо мной кто угодно, хоть сами Звездные Владыки, хоть Саванты, хоть эти чешуйчатые твари, все они столкнутся с моим вызовом распределенным на всех с беспристрастием крепко держащимся только за один идеал — пробить себе дорогу к моей Делии Синегорской. Тогда мне и в голову не приходило, что в простоте этой идеи может таиться какая-то ирония.

Золотые плоды заколыхались, стебли раздвинулись, и передо мной появился первый человеко-ящер.

Я ждал.

За ним последовал другой, затем третий. Я по-прежнему ждал. Они пока не видели меня, и я стоял не шевелясь, скрытый темно-зелеными стеблями блойнов. Первый подошел теперь совсем близко, настолько близко, что я даже смог разглядеть как его чешуйки достигая шеи становятся все мельче и мельче, превращаясь на лице во что-то вроде псевдокожи. На этом лице под глубоко посаженными глазами торчали свинячий нос и рот. Смешанный красно-зеленый свет падал на медно-бронзовые украшения, которыми он был увешан, и сиял золотом на высоком шлеме, увенчанном надменным бронзовым гребнем. Он занес ассегай над плечом, держа его чуть наклонно, готовый к броску.

Этого я решил приберечь для моего меча.

Миг — и трое его спутников с визгом рухнули наземь, пронзенные моими ассегаями, и в предсмертных судорогах забили ногами среди ломких твердых стеблей блойнов.

Ассегай, брошенный первым сорзартом, полетел мне в грудь. Мой меч молниеносно вылетел из-за пояса и с вибрирующим звоном отбил его в сторону. Таким вот быстрым вращательным движением запястья, мы, крозары Зы, часто защищались от стрел на тренировках. Не трудясь поднять ассегай, я бросился на врага. На сей раз я мог отбросить сомнения насчет того, допустимо ли убивать человека или получеловека прежде, чем тот успеет выхватить меч. При тех нравственных нормах какие ещё действовали в данной ситуации такое представлялось вполне приемлемым. Едва я уложил своего противника, появились другие сорзарты. Мимо меня просвистело три-четыре ассегая. Я выдернул меч из тела, отпрыгнул назад, успешно избежав нового града ассегаев.

Покамест я не допустил никаких ошибок. Я дрался молча. Воздух был наполнен сладким ароматом золотых колокольчатых плодов, причудливо смешанным с запахом крови и пыли, и эта густая смесь, казалось, поглощала звуки. Пыльный треск стеблей ломающихся, когда сорзарты пытались лишить меня жизни, доносился до моего слуха словно сквозь золотое полуденное марево. Я не знал, сколько сорзартов рыщет сейчас по плантации. Но сколько б их там ни ползало, в мои планы не входило остаться лежать здесь, зарубленным их мечами или проткнутым ассегаями. Мне было некогда задерживаться, если учесть для чего меня забросили сюда Звездные Владыки, и чем я собирался заняться ради себя самого. Еще миг — и я исчез с глаз долой людей-ящеров среди безмолвно покачивающихся золотых колоколов блойнов.

Убегать просто следом за Сегом Сегуторио и госпожой Пульвией не имело смысла. Женщина и ребенок наверняка не дадут ему двигаться быстро. Через некоторое время сорзарты их догонят, и Звездные Владыки вряд ли одобрят то, что за этим последует.

Поэтому я заставил этих смелых налетчиков внутреннего моря гоняться за мной, петляя среди золотых блойнов, а потом — с несколько большими трудностями для себя — в саду, где росли самфроны с искривленными стволами. Сочные плоды этих деревьев, покрытые глянцевой пурпурной кожурой, почти созрели; скоро их будут собирать и давить для получения ароматного масла.

Второй меч вскоре сломался во время очередной яростной стычки, но я вынес из неё другой, ничуть не хуже предыдущего, и пару ассегаев, которым почти тут же нашлось удачное применение.

Кровь залившая всю мою правую руку по счастью принадлежала не мне. А при работе двумя мечами, как я обнаружил, получалась интересная комбинация, довольно-таки похожая на избыточную пару — чересчур короткий меч в правой руке, и чересчур длинный мэнгош в левой. Сорзарты вероятно укорачивали длинные мечи, отбитые в качестве трофеев, приспосабливая их под свой несколько маловатый рост. Впрочем, последнее не мешало им быть проворными и умелыми бойцами.

Меч, конечно же, вещь ценная и дорогостоящая. Его появления трудно ожидать в культуре, где нет развитой металлургии — хоть бронзовой, хоть железной. Исконным природным оружием сорзартов были ассегаи — спешу добавить, не настоящие африканские ассегаи, а оружие в целом более легкое и с более узким лезвием. Далеко не все люди-ящеры обладали мечами. Прежние владельцы многих увиденных мной сорзартских мечей легко устанавливались по клеймам арсеналов; оружие из Ганца и Зульфирии, из Санурказза и далекого Магдага.

Два солнца Скорпиона продолжали свой путь по небесам, и свет, струящийся на землю, становился все печальнее. Скоро, после не слишком продолжительного периода сумерек, наступит темнота. Однако сорзарты, несколько поразив меня, продолжали гнаться за мной. Я уже перестал считать убитых мной полулюдей и поэтому не знал, сколько своих они ещё потеряли в ходе той долгой и очень напряженной погони. Только когда оба солнца ушли наконец за отдаленный горный кряж, тянувшийся к внутреннему морю из глубины материка, я почувствовал в них какое-то нежелание продолжать охоту.

Один за другим они принялись перекликаться, издавая резкие грассирующие крики. Последний, кого я успел прикончить — без сожалений, поскольку он задел меня ассегаем и без колебаний отправил бы на тот свет, дай я ему довести до конца удар мечом — рухнул головой в ручей. Этот неглубокий поток какое-то время петлял вдоль границы последнего сада, а дальше убегал по открытым лугам к морю. Сгущались пурпурные тени, и вода блестела словно сталь. Вскоре совсем стемнело; подняв глаза, я посмотрел в ночное небо Крегена, где над моей головой вели хоровод эти странные и все же благословенно знакомые созвездия.

Когда глядишь на далекие огненные точки, прихотливо слагающиеся в фигуры животных, людей и чудовищ, на тебя поневоле нисходит умиротворение. Но эти крошечные огоньки способны образовать осмысленные очертания лишь в воображении человека. Его ум требует привычных форм, и находит их даже в бесконечном хаосе, наполненном звездами.

Засмотревшись на созвездия, я споткнулся о терновый куст и выругался. После чего уже постоянно глядел на тропу и лишь изредка посматривал для ориентировки на небо.

Всякая горячка боя покинула меня. Я не дрожал поскольку температура тут ночью стояла умеренная, однако меня снова охватили мрачные раздумья о том, как бессмысленны, в сущности, слепые убийства. Сколь часто — помнится размышлял я следуя на юг и двигаясь навстречу судьбе, уготованной мне Звездными Владыками — мне доводилось видеть людей, которые похоже действительно наслаждались, причиняя боль другим. Эти люди в мундирах, с дубинками и кнутами, потакая своим извращенным желаниям, издевались над несчастными. Наслаждался ли я сам теми чувствами какие испытывал, разрубая кого-нибудь мечом? Трепетал ли от возбуждения, когда мой клинок вонзался чей-то живот? Да простит меня Бог, если это так, — но такого не бывало тогда и не бывает по сей день. Наверно, в этом и состоит мое наказание — в ситуации, где надо либо убивать, либо быть убитым, я выбираю более легкий путь и убиваю, чтобы спасти свою жизнь и жизнь тех, кого люблю.

Предаваясь таким вот раздумьям, я шел и шел вперед. Мое мрачное душевное состояние объяснялось просто: я так сильно тосковал по моей Делии Синегорской, что такой тоски не в силах выдержать ни один смертный, или так мне во всяком случае казалось. Погруженный в подобные думы я и не заметил как вышел развалинам. Тут и там громоздились груды камней, среди которых попадались перекрученные колонны, сломанные арки и обвалившиеся купола озаренные розоватым светом первой из еженощной процессии крегенских лун.

Небольшой ручеек, сопровождавший меня все это время, здесь заметно расширился и омывал источенные ступени лестницы-причала. В зарослях среди усеченных колонн, казалось, затаились враждебные тени. Я мельком отметил странные образчики языческой скульптуры — змеевидные фигуры, извивающиеся по поверхности каменных блоков. Эти изваяния намекали на демонологию более древнюю, чем любая из нынешних цивилизаций процветающих на этом континенте Турисмонд.

Народ рассвета (или, если переводить крегенское название буквально, «народ восходящего солнца») некогда выстроил свои города по берегам внутреннего моря. Ныне эти берега почти на всей своей протяженности лежат в запустении. Лишь в некоторых местах мощный замок, укрепленный поселок или город предоставляет окрестным территориям хоть какую-то защиту от пиратских набегов. Я сам устраивал подобные набеги на северный берег — берег божества зеленого солнца Гродно; и слышал ужасающие рассказы о схожих набегах на южный берег, преданный Зару — божеству красного солнца Зим. А сорзарты грабили и северный, и южный берег, а также восточный берег, принадлежащий Проконии — там, где я, похоже, находился сейчас — с безразличием истинных атеистов. Я коснулся рукояти одного из мечей, с симпатией вспомнив внушающий уважение арсенал Хэпа Лодера и своих кланнеров Фельшраунга — и двинулся дальше.

— Стой и назовись — не то ты покойник!

Окликнувший меня голос казался твердым, уверенным и бесшабашным. Он явно принадлежал Сегу Сегуторио, хотя не мог разглядеть его самого.

Выходит он несомненно опытный воин.

— Дрей Прескот, — отозвался я, не останавливаясь.

Сег и госпожа Пульвия ждали на краю облицованного камнем неглубокого бассейна в форме раковины. Вода одного из рукавов ручья, переливаясь розовым и серебром при свете луны, втекала в него непрерывной струйкой. Над ними отбрасывала остроконечную тень оббитая статуя женщины. Время стерло ей лицо, но пощадило потрескавшиеся мраморные крылья за её узкими плечами.

— Ты цел, Дрей?

— Цел, Сег. Как видишь.

Вот так просто мы начали тогда называть друг друга по имени.

— Ну тогда, слава занавешенному Фройвилу!

— А вы … госпожа Пульвия?

Услышав мои слова, она подняла склоненную над ребенком голову и устремила на меня пустой невидящий взгляд. Я понял: какое б там путешествие нам ни понадобилось предпринять, ей не обойтись без нашей поддержки. Через минуту она снова опустила голову и стала тихо и монотонно напевать, баюкая ребенка. Младенец крепко спал, засунув в ротик пухленький палец.

Какой-то миг я не мог вспомнить, когда я сам спал последний раз. Настороженность и бдительность начали покидать меня. Все кости ныли; это означало, что я устал не на шутку. Но офицер королевского флота вынужден рано овладеть навыком поддерживать силы, подолгу обходясь без сна. Я ещё мог какое-то время продержаться на ногах, но с учетом нашего положения всерьез подумывал об отдыхе. Сон позволил бы восстановить и накопить силы, которые мне ещё пригодятся — ибо действовать, возможно, придется в чрезвычайных обстоятельствах.

Как бы я ни был измотан, мой глаз мгновенно уловил какое-то движение в пурпурных тенях под потрескавшимися крыльями статуи. В моей руке тут же оказался меч. Но Сег засмеялся и успокоил меня:

— Полегче, Дрей, дикий ты лим! Это же Кафландер, писец, один из слуг госпожи.

Тот, кого назвали Кафландером, вышел из тени. Теперь луна ярко озаряла его высокую, очень сутулую фигуру. Скудные волосы блестели на том розоватом свету. Идущий по краю белого балахона писца узор из расположенных в шахматном порядке красно-зеленых клеток, признаться, на какой-то миг привел меня в замешательство. Ведь в голове у меня все ещё отдавалось эхо яростных столкновений приверженцев красного и зеленого. Лицо Кафландера несколько напоминало морду безобразных птицеголовых рап. Однако имелись и значительные различия: на мой взгляд человеческого в его чертах явно наблюдалось куда больше той малости людского какая ещё оставалась у рап. Это был релт. Эти создания в большинстве своем отличаются мягким нравом. Многие из них, попав рабство, вскоре чахнут и едва не умирают, другие же находят смысл жизни в служении своим хозяевам. Обычно их используют в качестве писцов, библиотекарей и бухгалтеров. Релт стоял ко мне вполоборота, изучая меня взглядом блестящих, как у птицы, глаз. По этой его позе я догадался — тот глаз, который был мне не виден, успел подвергнуться не самому приятному воздействию.

— Ллахал! — поздоровался он и замер в ожидании ответного приветствия. Его согбенная поза, казалось, выражала полную покорность.

— Ну? — грубо осведомился Сег.

Кафландер-релт сник.

— Все сгорело, — сообщил он. — Все убиты. Я видел такое…

— Значит, возврата нам нет. Владетель Упалиона вернется из своей экспедиции к праху, пеплу и трупам.

Тут у меня мелькнула мысль, что Сег не слишком переживает из-за катастрофы, разразившейся над его хозяевами — людьми, для которых он был всего лишь рабом.

— Неужели для этой женщины не найдется никакого безопасного убежища, Сег?

Он задумчиво посмотрел на неё и пожевал нижнюю губу.

— Город — вот единственное безопасное место. Но пешком нам сейчас до него ни за что не добраться. Сорзарты, скорее всего, устроили набег крупными силами.

— Настал день нашей погибели, — Кафландер произнес это с видом полной покорности, словно безоговорочно принимал свою участь.

— Не думаю, что погибель мне принесет кучка чешуйчатых ящеромордых зверолюдей, — возразил я. — До города можно добраться не только пешком.

— Всех сектриксов забрали…

Я поднял голову и втянул носом прохладный ночной воздух. Густые, сочные ароматы ночной растительности, говорили мне о множестве вьющихся среди развалин тех знакомых упивающихся лунным светом цветов. Но в эти ароматы вкрадывался словно спиртное на похороны другой столь хорошо знакомый мне запах, острый и терпкий.

— Море недалеко. Этот город…

— Хаппапат, — подсказал Сег.

— Этот Хаппапат — город портовый?

— Да.

— Тогда пошли.

Мы добрались до побережья. Сег нес ребенка, а я — его мать. Она лежала у меня на руках, бессильно обмякшая, словно тюк. Я поймал себя на том, что даже не воспринимаю её как женщину — это человеческое существо заботило меня лишь потому, что этого требовали Звездные Владыки — кто бы они ни были. Остаток ночи мы отдыхали в каменной пещере, которую обнаружили в средней части одного из утесов.

С рассветом, посвежевшие и проспавшие несколько буров, мы снова принялись строить планы. По-моему, Сег Сегуторио уже тогда понимал, что мной движет нечто иное, нежели просто забота о безопасности его хозяйки. Его соплеменники возможно и отличаются буйством и бесшабашностью, и вечно горланят песни бренча на арфах, но при этом обладают практической жилкой, благодаря которой им и удается сохранять независимость.

Когда золотой свет первых лучей Зима разлился по спокойным водам внутреннего моря, мы выглянули из пещеры и увидели внизу корабли сорзартов.

— Одиннадцать штук, — сказал Сег и сплюнул. Я же не стал зря тратить слюну на подобных тварей. — Им приходится плавать стаями — иначе они неспособны встретиться с паттелонским свифтером в честном бою.

Корабли были вытащены на изогнутый пляж небольшой бухты кормой вперед. С рассветом спустили трапы, и якорная вахта уже готовилась радостно встречать товарищей с добычей, золотом и пленниками. Моя рука сжала рукоять одного из мечей. Мы могли подождать здесь, пока сорзарты не уплывут…

Можете назвать меня дураком. Можете назвать меня пустозвоном, надутым бахвалом, гордецом — мне наплевать. Я знаю одно: в то время, как моя Делия разыскивала меня, рассылая по всему миру всадников и аэроботы, а мной владело лишь одно желание — заключить в объятия мою ненаглядную принцессу, я не мог так вот смиренно сидеть, укрывшись в пещере. На рукояти попавшего мне в руки меча виднелся вензель из крегенских букв «ГГН». Это означало, что служивший Гахану Ганниусу наемный воин погиб какое-то время назад, а его меч стал боевой добычей сорзартов. Я праздно гадал, что же произошло с самим Гаханом Ганниусом, которого мне довелось спасти при последнем своем возвращении на Креген. И улучшились ли манеры у него самого и той девицы по имени Валима.

Требовалось хорошо составить план — и столь же хорошо его выполнить.

Те одиннадцать кораблей на берегу за ближайшей обветшалой стеной деревни паттелонских рыбаков не относились ни к свифтерам, ни к широкопалубным «купцам». Это были дромвилеры.

Сорзарты предпочли высадиться прямо в рыбацкой деревне — такие деревни, видит Зар, достаточно редкое явление на побережье внутреннего моря — дабы обеспечить судам надежную пристань. Берег здесь круто сбегал в море. Обычно жители деревни выставляют сторожей именно на случай таких набегов. Но на этот раз их, похоже, перехитрили, так как множество рыбацких лодок — знакомых мулдави с рейковым парусом,[57] характерным для Внутреннего моря — все ещё лежало вдоль стены на берегу. Значит, уйти не удалось никому.

Но эти сорзартские корабли… Я, конечно, слышал о них, когда был крозаром и пиратствовал на просторах Ока мира. Но так далеко на восток я никогда прежде не проникал. Дромвилеры представляли собой, вольно говоря, нечто среднее между галерой и парусником, хотя их нельзя было отнести к галеасам. Больше всего они походили на те классические корабли, о которых упоминают писатели древности, или на весельные суда средних веков, на которых перевозили товары и паломников в Святую землю и обратно.

Шире свифтеров, но уже широкопалубных, они имели одиночные ряды весел, по двадцать на борт, рассчитанных вероятно на трех-четырех гребцов, и две мачты. Я был довольно уверен, что на мачтах могли поднимать марсели, и ощутил невольное уважение к мореходному искусству сорзартов, ибо из марселей могло развиться все пышное парусное вооружение — лисели, трюмсели и прочее.

Мне пришла в голову ещё одна отрезвляющая мысль. При таком числе гребцов — где-то от ста двадцати до ста шестидесяти, плюс солидное число запасных — сорзарты явно не сажали на весла рабов. При необыкновенно тщательной организации дела большой военный свифтер мог нести тысячу гребцов-невольников, и в какой-то мере поить, кормить и мыть их. Но торговый корабль вообще-то существует для перевозки товаров. На борту сорзартских кораблей не было места для рабов. Значит, грести приходилось свободным — то есть сорзартам, которые сражались вместе с экипажем. Возможно, сорзарты не такие уж дикие варвары, какими их считали приверженцы Гродно и Зара.

— Я хочу пить, — нарушила молчание госпожа Пульвия, — и мой сын тоже. К тому же мы проголодались.

— Также как и я, — отозвался я. — Я добуду вам и пищу, и воду, как только это будет возможно.

— И когда же это случится? — поинтересовался Кафландер. Он соединил ладони, переплетя длинные тонкие пальцы. На них выступили вены с зеленовато-голубым отливом.

Я проигнорировал его вопрос.

С какой стати мне уничтожать этих сорзартов? Во мне росло странное чувство уважения к ним. Они были маленькими людьми — полулюдьми — и все же дрались весьма умело. И они применяли марсели. А в гребцы набирали себе свободных людей. Но я ясно видел обманчивость этих материалистических доводов. У викингов гребцы тоже были свободными — и все же в подобной ситуации я без малейших колебаний уничтожил бы все шнеки викингов, какие только смог.

Ребенок захныкал. И плакал все сильней пока, вопреки всем стараниям матери, плач не превратился в громкий рев. Он проголодался, хотел пить и реагировал на это так, как предписывала ему природа.

Я тоже сталкиваясь с какой-либо проблемой зачастую реагировал сообразно своей природе. Тем скорпионом и той лягушкой двигали силы помощнее их самих. Ну, я похвалялся, что способен обуздать свои инстинкты — но иной раз эта похвальба кажется мне пустой.

Я встал.

— Кафландер, ты останешься здесь. Сделай все, что сможешь, для госпожи Пульвии и её сына. Сег, будь любезен, пошли со мной.

Не дав им возможности ответить или заспорить, я вышел из каменной пещеры и принялся взбираться на вершину утеса.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ. Я ныряю обратно в Око Мира.

Сег Сегуторио посмотрел на лук, который держал в руке, и его подвижные губы растянула кривая усмешка. Лук тянул примерно на двенадцать земных дюймов.[58] Сег смастерил его с быстротой, выдающей истинного умельца. Материалом для лучка послужила ветка тонкого, похожего на иву дерева туффа, в тени которого мы стояли. Тетиву он столь же проворно сработал из сплетенных полосок содранного лыка. Я посмотрел вниз с края утеса, чуть щурясь от пылающего в море отражения двух солнц Антареса.

Мы завершили свои приготовления. Осталось только разжечь огонь.

Мне пришлось подавить в себе всякое отвращение какое я как моряк испытывал к задаче, которую сам перед собой поставил.

Сег издал тяжкий вздох и повертел передо мной своим лучком.

— Будь у меня мой старый большой лук, — сокрушенно покачал головой он, — то ручаюсь тебе: я попротыкал бы этих растов-сорзартов, как подушечки для булавок — прежде, чем первый из них упал на палубу.

Его слова удивили меня. Вы, слушающие мою повесть под шорох пленки в вашей машинке, должны иметь в виду две вещи. Несмотря на черные волосы Сега, я поначалу принял его за проконца, хотя те в большинстве своем светловолосы. Но сделанные мной ранее замечания о его соплеменниках подразумевают конечно же тот народ, к которому Сег на самом деле принадлежал. Однако, замечания эти сделаны задним числом; думаю, подобный проступок простителен для человека, который столько прожил на свете.

— Большой лук? — переспросил я.

Он рассмеялся.

— Наверняка даже ты — чужеземец из чужеземцев — слышал о больших луках Лаха?

— Так ты — из Лаха?

Он снова засмеялся.

— И да, и нет.

На лице у него проступила гордость своей кровью — то древнее как мир надменное, горделивое выражение, часто возникающее на лицах тех, кто прослеживает свою родословную вплоть до самой зари их культуры. Я могу понять это чувство, но во многих отношениях рад, что не разделяю его, ибо именно эта гордость очень часто порождает уйму нелепых бесхребетных созданий, столь отравляющих жизнь на нашей родной Земле. Однако в Сеге Сегуторио, как вы ещё убедитесь, пламя гордости своей расой и предками горело более ровно и истинно.

— Я — эртир, из Эртирдрина.

Об Эртирдрине, длинном мысе на северной оконечности Лаха, я и впрямь слышал немало. Он далеко вдавался в Кифренское море между восточным Турисмондом и Вэллией и представлял собой причудливое скопление гор и долин. Когда я организовывал восстание рабов против магнатов Магдага, в моей армии было особое подразделение снайперов, набранное из лахвийских стрелков с их большими луками. У кого-то из них были рыжие волосы, у кого-то — нет, но все они были превосходными лучниками. Однако ни один из них не вел происхождение из Эртирдрина, хотя все они упоминали об этой стране — кто-то с долей трепета и уважением, а кое-кто — весьма желчно.

Я испытывал немалое искушение вступить с Сегом в небольшую дискуссию относительно сравнительных достоинств изогнутых составных луков из рога и стали, которыми пользовались мои кланнеры, но предпочел отложить её до лучших времен. Ветер дул именно так, как требовалось. Подходящие деревья выбрали, согнули и закрепили в таком положении. Траву собрали.

Теперь оставалось только разжечь огонь.

— Спускайся к госпоже Пульвии, Сег. Проследи, чтобы все было готово. Где взять лодку, ты знаешь. Если я задержусь — не ждите меня.

— Но…

— Да ступай же…

Он с видом крайнего раздражения всучил мне лучок.

— При более подходящих обстоятельствах, Дрей Прескот, мне видно придется поучить тебя уважительному отношению к воину Эртирдрина.

— Охотно, мой друг. Надеюсь, добрый Зар поможет нам в этом…

— Языческие боги! — фыркнул он проявив на миг язвительность. — Горные вершины, откуда занавешенный Фройвил шлет божественную музыку, играя на своей арфе из золота и резной кости, быстро открыли бы тебе истинные ценности, мой мрачный несчастный друг.

— А что до этого, — ответил я, забирая у него лучок и принимаясь за работу, — то я не добиваюсь никаких особых права для Зара — кроме тех, на которые притязают его последователи. А они, — добавил я внезапно подняв голову, — как известно выражают свои притязания лезвием меча.

Он довольно сердито фыркнул и поспешил спуститься к пещере.

Я покачал головой, глядя ему вслед. Судя по всему слышанному мной об Эртирдрине, Сег Сегуторио был истинным сыном своего народа. Тамошние жители стяжали себе славу диковатых и бесшабашных людей, которые постоянно горланят свои сумасшедшие песни и бренчат на арфах. И все же я знал и о присущей им жилке практичности. Этот реализм делал их характер более уравновешенным и всегда вносил элемент рассчитанного риска в те их действия, который другие назвали бы безрассудными.

Значит, Сег — мастер большого лука. Это может оказаться интересным.

Крошечный лучок быстро заходил взад-вперед, вращая сверло из твердой древесины стурма. В дырочке, пробитой в куске того же дерева, ждали первой искры щепки и сухая трава. Затлел огонек, и я стал раздувать его — сперва осторожно, а затем все смелее. Вы, привыкшие добывать тепло, свет и голое пламя одним движением пальца, должны помнить, что я с детства привык пользоваться кремнем и кресалом и наверно поэтому мог добыть огонь таким способом гораздо быстрее и ловчее, чем любой из ваших современников. Впрочем… это не так уж важно.

Вскоре в моем распоряжении оказался хорошо разгоревшийся скрученный из травы факел. Его пламя казалось в свете двух солнц бледным и колеблющимся. К этому времени Сег, по моим расчетам, уже добрался до скальной пещеры и забрал наших спутников. И теперь он, если я не ошибся в нем, должен осторожно спускаться ползком к берегу, укрываясь за всем, за чем только можно. Я подошел к первой из наших импровизированных катапульт. Она представляла собой молодое деревце с развилкой на конце, прижатое вершиной к земле и закрепленное в таком положении. В развилке лежал камень, обмотанный и обложенный сухой травой. Я предоставил Сегу самостоятельно наводить эти орудия на цель и лишь потом проверил его работу. Судя по всему, он превосходно справился с этим делом. Свои познания в баллистике я приобретал у казенной части двенадцатифунтовой пушки, а позже освоил и другие калибры — от четырехфунтовой до тридцатифунтовой, с одним лишь исключением. Я не мог не морщиться, вспоминая неуклюжие старые сорокадвухфунтовые пушки. Вдобавок я управлял вартерами на борту санурказзских свифтеров. А если добавить к этому врожденную способность довольно точно на глаз оценивать дистанцию, угол возвышения и траекторию, то я без ложной скромности мог считать себя первоклассным стрелком и артиллеристом. Перерезав веревки, удерживающие деревца и проследив полет камня, обмотанного горящей соломой, я убедился, что Сег Сегуторио тоже отличный снайпер.

Тот первый пламенеющий снаряд прочертил дугу в пронизанном солнечными лучами воздухе, оставляя за собой короткий дымовой след, а через несколько секунд ревущий обширный и всепоглощающий огонь взметнулся ввысь и охватил всю палубу первого сорзартского судна.

Я пустился бегом вдоль строя туфф, изогнувших свои стволы изящными дугами и казалось почти физически ощущал все напряжение этого изгиба и пружинистый рывок, когда они, освобожденные мной, снова выпрямлялись. Как мне казалось, в этих гибких стволах заключалась самая суть природы данных деревьев.

Один за другим мои импровизированные снаряды взлетали, оставляя дымовой шлейф, и врезались в палубы сорзартских дромвилеров. Внезапно я понял, как же у меня легче на душе оттого, что к скамьям этих кораблей не прикованы рабы. Пламя уже злобно лизало мачты и оснастку, рвалось из весельных портов. Огонь, этот самый страшный враг моряка, пожирал деревянные суда. Я не мог не испытать укола совести, так как видел: теперь уже ничего нельзя поделать. Дромвилеры сгорят до самой кромки воды — а все они лежали кормой на берегу…

Мне не требовалось задерживаться глядя на подобное зрелище. Я вообще не желал видеть это пиршество огня. Меня тошнило от него.

Лишь необходимость данного действия могла заставить меня поджечь корабль. На полдороге к пещере, спускаясь по утесу, я остановился и посмотрел на берег. Пылали все одиннадцать кораблей, хотя на стоявшем дальше других, до которого нам пришлось добираться снарядом поменьше, борьба с огнем давала какие-то результаты. Стаи сорзартов носились с ведрами как сумасшедшие и заливали пламя морской водой. Другие стояли на помпах, извергавших потоки воды. Однако я сомневался, что они справятся с пожаром. Коль скоро огню удалось захватить плацдарм на борту, спасти деревянный корабль, со всей его смолой, краской, парусиной и высохшим в сердцевине деревом, уже практически невозможно.

У пещеры я снова задержался — просто с целью удостовериться, что мои спутники ушли. Об их пребывании уже ничего не напоминало. Теперь — снова вниз, держась вне поля зрения возможных наблюдателей, стоящих на берегу. Моей целью был последний выступ утеса за рыбацким молом.

Там, внизу, три фигуры медленно двигались к выбранной нами лодке. Госпожа Пульвия упала, и Сег, сунув ребенка Кафландеру, подхватил хозяйку и перекинул её через плечо — должно быть, так он носил на её ферме мешки с кормовым овсом. Я было с облегчением подумал, что они доберутся до лодки целыми и невредимыми. И тут мое внимание привлекла группа сорзартов, спасающихся от жара и дыма их же подпаленных стоп.

Я прикинул расстояние до берега.

Путь немалый — сто пятьдесят футов,[59] если пользоваться земными мерами. Голубое море выглядело спокойным и мирным. Ветер уносил клубы дыма, и их тени пробегали по его поверхности. Два солнца сияли во всем своем великолепии. И где-то там, в далекой Вэллии, меня ждала моя Делия Синегорская…

Вы, вероятно, читали об экспериментах, в ходе которых выяснялось, с какой высоты человек может без опаски прыгать без парашюта. Есть данные о замечательных случаях. Человек может остаться в живых при падении со скоростью порядка ста футов[60] в секунду — а насколько этот человек окажется цел, в значительной степени зависит от угла столкновения с твердой поверхностью или вхождения в воду. Тогда я ничего об этом не знал. Я знал лишь одно — мне надо очень быстро оказаться на берегу. Если я задержусь и не смогу сделать то, что требуется, это навлечет на мою смертную голову гнев Звездных Владык.

Без долгих размышлений я сложил руки над головой и прыгнул в воду.

Даже сейчас я помню те ощущения.

Затяжной прыжок с самолета — вид спорта, появившийся не так давно.

Я им занимался и получил большое удовольствие.

Но тогда, на утесе в Проконии, над пантелонской рыбачьей деревней, мимо которой бежали с обнаженными мечами сорзарты, я просто прыгнул и нырнул, вручив свою судьбу в руки игравших мной сил.

Прошу заметить, я совершенно не задумываясь принял соответствующую стойку и вошел в воду «солдатиком». В голове у меня пронеслись воспоминания о прыжке в громадный ревущий водопад на священной реке Аф, а потом мне показалось, будто все тело сжало в каких-то гигантских тисках. Затем я рассек воду и заскользил все глубже и глубже, видя, как тускнеет дневной свет. Сопротивление воды стало возрастать, я рванулся наверх — все выше и выше пока моя голова оказалась на поверхности. Я тогда не смог даже смахнуть волосы с глаз и оглянуться на берег.

Как же сладок был тот первый глоток воздуха!

Госпожа Пульвия и Кафландер с ребенком уже забрались в лодку. Сег как раз в тот момент метнул ассегай и завалил одного из шайки мстительных сорзартов, который в пылу погони вырвался вперед. Я поплыл к берегу.

К тому моменту, как я вылез из воды, Сег уже записал на свой счет ещё четырех сорзартов и скрестил мечи с шестым.

Должен признать, что мне необыкновенно повезло. Ни Звездные Владыки, ни Саванты не приложили руки к сохранению моей жизни, хотя и тем и другим от неё на их взгляд могла быть какая-то польза. Однако я вошел в воду целым и невредимым, а дальше никакого риска уже не было. Здесь, на побережье, утесы почти отвесно обрывались в море; это указывало, что вода достаточно глубока, а места хватало, чтобы я не рисковал расшибить голову о дно. Помогло также и нависание утеса над водой. Мне лишь пришлось обогнуть вплавь короткую намывную стрелку, после чего я живо добрался до берега и присоединился к Сегу и остальным моим спутникам.

— Хай, джикай! — заорал я и, выхватив меч, кинулся на людей-ящеров.

Сег крутанул мечом, сделал выпад, затем выпрямился и крикнул:

— Где ты так застрял?

Шутка, порицание, просто бравада — не знаю. Я так никогда и не удосужился спросить. Но я ощутил, как согревает и взбадривает меня присутствие этого бесшабашного черноволосого человека из Эртирдрина.

В том бою миндальничать было некогда. Нам требовалось избавиться от этой банды сорзартов — их оставалось около восьми. Это следовало сделать как можно быстрее — пока их товарищи не прекратили свои малодейственные попытки залить горящие корабли, выплескивая на них ведра воды, и не поспешили на подмогу. А потому — нечего миндальничать. И значит — драться яростно, упорно и не слишком заботясь о честности. В ход пошло все: и всевозможные хитрости, которым я научился на Земле, беря на абордаж окутанные пороховым дымом линейные корабли, и уловки, позаимствованные мной у кланнеров, и даже некоторые выпады, которые я усвоил в те времена, когда дрался как боец-брави в Зеникке. Искусство фехтования, которым я овладел, обучаясь у крозаров Зы, граничило с волшебством. Это давало мне значительное преимущество перед любым противником, хотя от некоторых моих финтов иной фехтовальщик-рапирист из английского колледжа просто позеленел бы.

На пару с Сегом мы очень быстро очистили берег от сорзартов.

— Три лодки с твоей стороны, Сег! — прокричал я.

Он без единого слова выполнял мои указания. Одну за другой мы продырявили днища лодок, вытащенных на мелководье. Самая большая из них, пятидесятифунтовая, лежала чуть в стороне, ближе к причалу, где, изрыгая дым и жар, полыхали гигантскими кострами дромвиллеры.

Я бросился туда, знаком приказав Сегу возвращаться к выбранной нами лодке.

Госпожа Пульвия на-Упалион встала на носу лодки, выпрямившись в полный рост.

— Брось эту лодку! — крикнула она. — Эти твари приближаются! Смотри! Скорей сюда, сталкивай лодку в море! Скорей!

Действительно, от горящих кораблей к нам бежала по пляжу ещё одна группа сорзартов. Вероятно, их встревожило, что предыдущая группа, посланная на разведку, не вернулась. Лучи двух солнц отражались от бронзовых и медных украшений, играли на высоких позолоченных шлемах и обнаженных клинках. Я обернулся к госпоже Пульвии.

— Выбирайтесь и помогите Сегу и Кафландеру столкнуть лодку! Пошевеливайтесь! Скорее!

А затем прежде, чем она успела дать волю своему гневу и возмущению, я крикнул Сегу:

— Спускай лодку на воду, Сег! Заставь помогать её и релта. Я доберусь вплавь! — и припустил по направлению к уцелевшей лодке, навстречу приближавшемуся отряду сорзартов. Увидев меня, они издали свой пронзительный и устрашающий боевой клич — но на таком расстоянии одни лишь крики пока не могли причинить мне вреда.

Добежав до пятидесятифутовой[61] лодки, я четырьмя быстрыми ударами продырявил ей дно — опять-таки, не без укола совести. Мне не доставляло никакой радости уничтожать имущество бедных рыбаков, которое к тому же обеспечивало их куском хлеба.

После этого, бросив взгляд на море, я прикинул каким курсом мне выгодней всего плыть.

А между тем лодка моих спутников не сдвинулась ни на дюйм. Госпожа Пульвия по прежнему стояла на носу и оживленно жестикулировала, обращаясь к Сегу и Кафландеру. Те тщетно пытались спихнуть лодку в воду, но киль завяз в песке.

Я сдержал мгновенно вспыхнувшую во мне ледяную ярость. Для неё найдется время позже — если я сочту нужным.

Подбежав к нашей лодке, я бегло осмотрел её. Толстое дерево, из которого она была изготовлена, казалось наощупь весьма твердым. А сорзарты того и гляди подбегут на расстояние броска ассегая.

— Раз, два, взяли!

Мы навалились со всей силы. Лодка накренилась, киль заскрежетал по камням и песку, лодка застряла. Согнувшись, мы с отчаянной силой снова толкнули её. Лодка вздрогнула и свободно заскользила по воде. Обхватив Кафландера за пояс, я буквально швырнул в лодку. Сег перелез через другой борт. Сделав ещё один яростный толчок, от которого наше суденышко заколыхалось на мелких волнах, я прыгнул следом за ним.

Сег уже приготовил весла, и я сразу ухватился за них. Греб я длинными взмахами и теперь все те ужасающие дни галерного рабства на борту магдагских свифтеров принесли наконец изрядную пользу. Лодка так и рассекала воду, брызги перелетали через борт. Непрерывно сгибаясь и разгибаясь, я лишь краем глаза заметил, как Сег вырвал вонзившийся в транец ассегай, встал и, неумело сохраняя равновесие, метнул его назад — однако попал точно в горло одному из беснующихся на берегу сорзартов.

Еще несколько ассегаев пролетели вдоль бортов, а потом они стали вонзаться в воду у нас за кормой.

Я выровнял ритм гребли и прожег госпожу Пульвию на-Упалион взглядом, исполненным самого немилосердного гнева.

Она увидела этот взгляд и вздернула подбородок; затем её щеки залил густой румянец и она, неровно дыша, опустила глаза.

— Когда в следующий раз я отдам приказ, — сказал я, прекрасно осознавая, что в моем голосе снова звучит тот адский скрежет, — вы его выполните, понятно?

Она не ответила.

— Понятно, госпожа Пульвия? — повторил я.

Кафландер начал было что-то бухтеть насчет уважения к хозяйке, но Сег велел ему заткнуться. Наконец она снова подняла взгляд. Очевидно, леди решила ответить язвительно, властно и презрительно. Но тут она увидела выражение моего лица. Ее решимость и, вне всяких сомнений, тщательно приготовленная речь сели на мель. Она только приоткрыла рот.

— Выполните приказ — понятно? — ещё раз повторил я, не прекращая грести.

— Да.

— Отлично.

Тут я взял простой длинный ритм, и наша лодчонка заскользила по залитым светом двух солнц водам Ока Мира.

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ. Рашуны определяют наш курс.

Признаться, эта сцена не доставила мне ни малейшего удовольствия. Напротив, я порядком стыдился сделанного. Тоже герой, напустился с угрозами на женщину, всего лишь справедливо озабоченную спасением своего ребенка. К тому же, не взирая ни на что, она пыталась сохранить достоинство и не поддаваться страхам, которые вероятно грозили превратить её в жалкий комок, рыдающий от слабости и беспомощности. Но, как я убедился на горьком опыте, капитан на корабле может быть только один.

И — она была из рабовладельцев, то есть представительницей наиболее отвратительного мне класса власть имущих после всего, что я испытал в далекой Зеникке, и в более недавние времена в Магдаге.

Наша посудина — мулдави с рейковым парусом — без приключений доплыла до города Хаппапат, с его портом, арсеналом и крепостью, где мы и передали госпожу Пульвию на-Упалион в объятия родных. Те немедленно раскудахтались над ней и ребенком и умчали их в свой дворец.

Когда же их стражники, светловолосые проконцы в железных кольчугах, какие носят на всем побережье внутреннего моря, и с длинными мечами (разумеется, не укороченными ни на дюйм), препроводили нас в местный эргастул — загон для рабов — я ничуть этому не удивился.

Похоже, такое обращение со стороны рабовладельцев — неотъемлемая часть их природы, одинаково ненавистной и мне и Сегу.

Мы не стали терять времени даром и дали тягу. Наделав шуму и проломив по пути несколько черепов, мы прихватили пару бурдюков вина, а также зажаренный копченый окорок вуска, необыкновенно вкусный, и кое-как добрались до порта. Рыбацкая мулдави, захваченная нами для спасения госпожи Пульвии, её ребенка и Кафландера, все ещё покачивалась на волнах, привязанная на том самом месте, где мы её оставили. В ней, как я знал, имелся полный анкерок пресной воды. Мы побросали в лодку наши скромные пожитки, оборвали фалинь — весьма вызывающий жест — и отчалили в море. Прежде чем изрядно помятые стражники успели собраться с рассеянными под ударами наших кулаков мыслями, мы подняли рейковый парус и заскользили, вспенивая волны, на закат солнц.

— Итак, Дрей Прескот, — обратился ко мне Сег, — что теперь?

Я с искренней симпатией посмотрел на этого взбалмошного человека с худощавым загорелым лицом, глядевшего на меня проницательным и все же бесшабашным взглядом. Он оказался достойным товарищем по оружию. Внезапно мне вспомнились прежние боевые товарищи, и ностальгическая горечь на миг перехватила горло. Я ведь по сути своей одиночка, одинец. Удержусь я на ногах или упаду, зависит только от моих собственных качеств, и я не люблю быть кому-либо обязанным. Есть у меня такой недостаток. Я вспомнил Ната и Золту, моих товарищей по веслу, двух мошенников, неспособных пройти мимо выпивки и женщин. Вспомнил, как Нат откидывался на спинку стула и осушал полную кружку, а затем, вытерев блестящие губы предплечьем, рыгал и говорил: «Матерь Зинзу благословенная! Именно это мне и требовалось!», и как Золта, смеясь, усаживал себе на колени самую хорошенькую девушку в трактире. А также подумал о Зорге из Фельтераза, ещё одном собрате по веслу, и о принце Вардене Ванеке, равно как и о Глоаге с Хэпом Лодером.

Отдыхая от работы на веслах, я с пробуждающимся пониманием разглядывал Сега Сегуторио — как вы поймете, я не могу подробно останавливаться на этом моменте — вспоминал товарищей, и — и — помните, по меркам Крегена я был тогда ещё очень молод, — гадал, как такое могло случиться: этот Сег Сегуторио сидит на банке, весело поглядывает на меня и говорит самым прозаическим тоном: «Ну, Дрей Прескот, и что теперь?».

Эти воспоминания о товарищах на меня подействовали, да и устал я признаться, и меня тогда охватывало гнетущее ощущение поражения. Для вас будет простительно сделать на основе всего услышанного до сих пор вывод, что Креген — по сути дела мужской мир. Несмотря на огромную власть в руках женщин вроде принцессы Натемы Кидонес, принцессы Сушинг и прочих высокородных дам — в этот список, думаю, можно включить и госпожу Пульвию на-Упалион, только что спасенную нами и доставленную родне в целости и сохранности — вы вполне можете подумать, что на Крегене господствует мужской принцип и там все решают сила, мускулы и умение драться.

И будете, конечно же, неправы.

Предаваясь этим мрачным раздумьям и воспоминаниям о старых товарищах, я тем не менее ни на миг не забывал о двойственности моей судьбы на Крегене под солнцами Скорпиона.

Какие бы там планы не строили на мой счет Звездные Владыки, взявшись использовать меня в качестве своего аварийщика, я не забывал и о собственных целях. Прежде всего, я найду свою возлюбленную — Делию Синегорскую. А после этого отправлюсь путешествовать по миру, и найду дорогу в Афразою, Город Савантов, Качельный Город — ибо там, как я полагал, меня ждет рай. Меня по прежнему радовало, что эти простые и первобытные чувства и устремления не омрачает жажда мщения.

Мы уплывали все дальше по водам внутреннего моря и Сег всецело предоставил управление мулдави мне. Его это похоже вполне устраивало. Как он со смехом выразился:

— Мы, эртиры, горцы. Море для нас вовсе не второй дом.

Вокруг нас тихо дышала ночь. Море оставалось спокойным и чуть заметно покачивало лодочку. Над нами сверкали звезды. А ветер тянул лишь на зефир.

Я посмотрел в ночное небо. За годы жизни на Крегене я научился великолепно ориентироваться по звездам. Ночь за ночью я изучал звездное небо с палубы свифтера, когда мы неожиданно для всех отправлялись в набеги на магнатов Магдага — или любого из городов северного побережья, где поклонялись божеству зеленого солнца. Этими ночными набегами я зачастую повергал в шок не только врагов, но и свой экипаж: по их представлениям, выходить в море следовало только днем, а по ночам отдыхать в безопасном месте на берегу.

Я правил на запад.

Мне было необходимо как можно скорее вернуться в Магдаг. Оттуда, ещё до начала восстания, я отправил там вэллийца Вомануса обратно на его родной остров, где ему предстояло передать сообщение для Делии, а затем вернуться за мной. Он вернется — я был в этом почти уверен. Однако стоит Воманусу сейчас высадиться в Магдаге, и его ждет немедленная смерть — ведь он приходится другом самому страшному преступнику, пуру Дрею Прескоту из Стромбора, крозару, исчадию ада, смертельному врагу Магдага.

Мы только что выровняли курс на запад, когда внезапно налетевший порыв ветра сильно наклонил мулдави. Вода вспенилась и начала перехлестывать с подветренной стороны через планшир. Так продолжалось пока я не дал лодке чуть увалить под ветер. Я нахмурился. Тем временем ветер сменил направление и усилился. Звезды теперь целыми скоплениями пропадали в стремительно сгущающихся тучах. Небо расколол яркий огненный зигзаг. Когда гром докатился до нас, от его грохота заложило уши, и в ту же секунду на нас с оглушительным шумом обрушился ливень. В течение нескольких мгновений мы промокли насквозь, волосы у нас слиплись и спутались. Сег бросился вычерпывать воду. Ветер дул прямо с запада.

Я все понял.

Этот шторм был наглядным подтверждением моих страхов. Звездные Владыки не позволят мне вернуться в Магдаг. И он к тому же укрепил мои подозрения насчет судьбы восстания. Вероятно после того как меня окончательно выдернули из того боя, когда моя фаланга рабов в выкрашенных желтым черепах вусков ринулась разорвать в клочья облаченных в кольчуги магнатов Магдага, битва закончилась отнюдь не в нашу пользу. Возможно, я изрядно превысил свои полномочия, превратив невольников и рабочих «нахаловки» в силу, которая реально могла уничтожить власть магнатов? Возможно, Звездные Владыки не хотели, чтобы магнатов Магдага сокрушили и изгнали? Может быть, по их планам зароненному мной семени полагалось пребывать какое-то время в спячке, подспудно собирать силы, тлеть подобно огню под пеплом — до тех пор, пока не наступит какой-то назначенный Звездными Владыками в составленных для Крегена планах срок, и дух, воспламененный моими делами и речами Пророка, не вспыхнет с новой яростью. Я не знал.

Я знал одно — добраться до Магдага мне не дадут.

Ладно ж тогда… Постепенно у меня в голове выстроился план, как перехитрить Звездных Владык — если это и вправду дело их рук, а не рук Савантов — смертных, но обладавших сверхчеловеческими силами. Так или иначе, но я апеллировал, и в последний раз получил отсрочку исполнения приговора: мне разрешили остаться на Крегене. Примерно на тот же лад как и в тот раз, когда я находился в Ахраме. Зародившееся у меня подозрение начало крепнуть: если я не стану активно оспаривать распоряжения Звездных Владык — Эверойнай — то смогу заниматься на Крегене под Антаресом и собственными делами.

Да — ладно ж тогда. Я переложил руль налево, и мы легли на правый галс. Итак, мы отправимся в Паттелонию. Если мне повезет, то там я встречу Вомануса и смогу помешать ему вернуться в Магдаг. А потом — потом мы полетим через Враждебные Территории к Порт-Таветусу, откуда сможем отплыть прямо в Вэллию.

И тогда… Делия!

Едва наша лодка развернулась на восток и чуть на юг и мы взяли курс на Паттелонию, ветер сразу спал, а дождь прекратился. Среди последних ворчаний грома я услышал хриплый каркающий крик гигантской птицы. Я поднял голову. Конечно, я не разглядел бы в темноте Гдойная — но у меня не возникало ни тени сомнений, что над нами описывал широкие охотничьи круги великолепный ало-золотой орлан Звездных Владык.

— Во имя самого занавешенного Фройвила! — воскликнул Сег, оглядываясь по сторонам. — Что это было?

— Морская птица, — ответил я, — попала в шторм. Похоже, друг Сег, нам придется плыть в Паттелонию — скорее уж в главный город на восточном побережье Проконии чем в любой иной, верно? Не дрейфь, мы достигнем его целыми и невредимыми. Ты же спрашивал меня, что теперь — вот тебе и ответ. Что скажешь?

— Паттелония… — Сег произнес это слово, будто плюнул. — Может это и главный город, но от тамошних бойцов меня тошнит.

— Вот как?

Он достал бурдюк с вином и поднес горловину к губам — невзирая на сильную качку, он проделал это очень метко, даром что не считал себя моряком. Отхлебнув и утерев рот, он проговорил:

— Клянусь Матерью Зинзу Благословенной, это согревает мне душу!

Какая боль пронзила меня при его словах! Точно также говорил когда-то мой приятель Нат!

— Я служил наемником в паттелонской армии во время одной из этих адских войн, — пояснил Сег. — Ты что-нибудь слышал о них?

— Конечно, — кивнул я.

История его была банальной, безобразной и болезненной. Жители Лаха обычно могли без труда найти себе службу в качестве воинов-наемников, поскольку славились по всему известному Крегену как отличные лучники. Сег попал на западное побережье внутреннего моря, добравшись туда через Великий Канал, мимо Дамбы Давних Дней. Я невольно позавидовал ему: он смог увидеть это колоссальное сооружение, а мне так и не довелось. Но я предпочел не заикаться об этом, во избежание лишних расспросов. Воинская карьера Сега продвигалась обычным путем, монотонно и обыденно, от боя к бою. Когда же паттелонцы потерпели поражение от объединенных войск нескольких проконских городов, получивших поддержку Магдага, Сег попал в плен и был продан в рабство.

— Так значит, Паттелония пала, — заключил я.

— Может быть. Я слышал, что нам на помощь шел Санурказз. Но я угодил в ту проклятую терновую яму и какой-то чертов магнат выудил меня оттуда прежде, чем мне от этой помощи вышла хоть какая-то польза.

Я выразил положенное в таких случаях сочувствие.

— У меня есть друзья в Паттелонии, Сег, хотя сам я никогда там не бывал. А оттуда мы вернемся в Вэллию.

Это была ложь. Вернуться в Вэллию я никак не мог — поскольку вообще никогда там не бывал. Однако, как я сказал кову Тару из Винделки, я считал Вэллию, при всей её пугающей репутации, своей родиной — просто потому, что там жила моя Делия.

— В Вэллию? — Сег снова глотнул вина. Его фигура выделялась на фоне звездного неба темным выразительным силуэтом. — Сюда я приплыл на пандахемском корабле. Проезд на вэллийском слишком дорого стоит. Но Вэллию я знаю. Вэллийцы держат большую крепость на самой северной оконечности Эртирдрина. Мои соплеменники не раз стучались в её ворота.

— Ты не любишь вэллийцев?

— Так это ж когда было-то, — рассмеялся Сег. — А с тех пор, как Вальфарг развалился на части, точно гнилой самфрон, вэллийцы стали проявлять заметно больше дружелюбия. Мы теперь терпим их крепость, и она разрослась в приличный город. Ну а мы торгуем с ними, так как они по существу народ торгашей.

Вальфарг, название могучей империи, распавшейся в давние времена, мне уже доводилось слышать то тут, то там. Она зародилась на территории нынешнего Вальфарга, одного из лахвийских государств, и некоторые рассказы о Лахе были неразрывно связаны с его ныне поблекшей славой. Ныне на континентах и островах Крегена расположено множество государств. Насколько мне известно, только Вэллия может похвалиться тем, что в её империи крупная часть суши окруженная водой находится под властью единого правительства.

И эта похвальба, как вы услышите, обходилась ей очень дорого.

— Так значит, ты за курс на Паттелонию?

— Жаль, Дрей, что твои друзья не могут подождать тебя где-нибудь поближе к Дамбе Давних Дней. Из Паттеллонии нам придется плыть… не уверен насчет расстояния, пятьсот дуабуров, да? … прежде чем доберемся до внешнего океана. А потом надо будет плыть на юг мимо голых берегов Доненгила, дальше сделать круг по Зимстриму и так до Кифренского моря — а там у нас на пути Эртирдрин!

На данный момент я решил не переубеждать Сега. Пусть верит, что так оно и будет.

— Ты ведь не вэллиец? — его голос прозвучал неожиданно резко.

Среди жителей Вэллии, как я знал, много шатенов вроде меня — достаточно вспомнить восхитительные волосы моей Делии. Поэтому в Магдаге я без труда мог выдавать себя за кова Драка, вэллийского герцога. Но врать без нужды Сегу Сегуторио мне не хотелось.

— Я Дрей Прескот из Стромбора.

— Именно это ты и говорил. Но… Стромбор. Где такой?

Конечно, он не мог знать. Анклав, что ныне носил имя Стромбор, на протяжении всей жизни Сега назывался Эстеркари. Со свирепой радостью я вспомнил о моих кланнерах, кочующих по Великим Равнинам Сегестеса и о том, как с помощью верных друзей мы взяли мою крепость-анклав в городе Зеникке.

— Стромбор, Сег, находится в Зеннике…

— А! Сегестянин… ну, даже это вызывает у меня сомнение. Я ведь назвал тебя чужеземцем из чужеземцев и знал, что говорю.

— И что же ты знаешь, Сег?

Но он не ответил. Может быть его чутье и обострили способности к ясновидению, которые часто приписывают горцам — но вряд ли ему удалось догадаться, что моя родная планета находится в четырех сотнях световых лет от Крегена.

Сег однако отвлекся от рассуждений о моем происхождении, тогда как мулдави, вспенивая носом волны, рассекала ночное море, а над нами вновь показались звезды. Над горизонтом проплыла пара меньших лун Крегена, которые вращались вокруг друг друга, двигаясь по орбите вокруг планеты. Еще две луны побольше пересекали зенит. В их розоватом сиянии усиленном присутствием ещё двух из семи лун Крегена я увидел, что Сег смотрит на меня с замкнутым и сдержанным выражением на худощавом лице. Он провел рукой по своим черным волосам.

— Отлично, Дрей Прескот из Стромбора, я отправлюсь с тобой в Паттелонию, — он хохотнул. — Хоть армия, в которой я служил и проиграла сражение, но проконцы должны мне мое законное жалование. И они мне его заплатят.

— Хорошо, Сег, — вот и все, что я счел нужным ответить.

— И, клянусь всеми щитами,[62] разбитыми на горе Хлабро, я отказываюсь снова становиться рабом.

Ночью мы время от времени позволяли себе погрузиться в сон. Когда же два солнца взошли и выжгли редкие клочья тумана, там прямо по левому борту лежал один из многочисленных островов, что усеивают внутреннее море. Проплывая мимо него я вырулил так, чтобы оставить нам побольше пространства для маневра, ибо эти острова издавна приобрели славу убежища пиратов и корсаров — и я сам неоднократно ими пользовался. Вот тогда-то Сег и заметил ту деталь пейзажа, которую я уже увидал и, как подобает морскому офицеру, тут же мысленно взял на заметку — подобным делом всякий моряк занимается едва только выберется на палубу.

Он указал за корму. Там на фоне блистающей голубизны неба снова заклубилась низкая черно-лиловая туча, смахивавшая на массивный синяк.

— Рашун!

В эту минуту меня, правда, гораздо больше волновало опознание свифтера, который выскочил с подветренной стороны острова. Я сразу определил, что это довольно крупное судно. Когда же на мачте и флагштоках взвились флаги, я увидел их цвет и плотно сжал губы.

Сплошь зеленые флаги!

— Магдагский свифтер! — сообщил я Сегу. — Держись, сейчас будем лавировать довольно причудливо.

В этот миг рашун подхватил нас. Мы с трудом спустили люгер, и теперь я кое-как мог управлять мулдави на визжащем и завывающем ветру. Море вокруг нас вздымалось и вспучивалось. Двигаясь галсами, мы вскоре оставили свифтер барахтаться в волнах далеко позади. Даже тогда я отметил, как умело шкипер развернул его, и рванул обратно укрыться за островом. Все двойные ряды весел свифтера ожесточенно врезались в волны, вздымаясь и падая ровными параллельными линиями. Нас в это время уже несло мимо острова в море, кидая с волны на волну. Когда рашун истощил свою ярость, и наше суденышко перестало качаться из стороны в сторону, мы снова поднять парус. И тут я обнаружил, что на лице на лице Сега застыло странное выражение, а на щеках проступила зеленоватая бледность. Это зрелище породило во мне странную смесь сочувствия и злорадства.

Я отрезал от окорока толстый сочный кусок и предложил Сегу.

Тот отказался.

Вспоминая теперь, как скверно я обходился с Сегом Сегуторио, когда наша лодка ползла по волнам Ока Мира в Паттелонию, мне становится больно.

Мы заходили по пути на острова, чтобы пополнить запасы воды и продовольствия — по большей части фруктами и овощами — и тщательно избегали мест, населенных людьми и полулюдьми. За это время Сег немало рассказал мне о своей родине, Эртирдрине. Когда понадобится я перескажу его слова. Однако один упомянутый им факт заставил меня призадуматься.

— Стрелы со стальными наконечниками?! — переспросил он однажды, когда мы бороздили море, а над нашими головами раскинулось прозрачное небо. — В Эртирдине ты не найдешь ни одного лучника, который ставит на стрелы сталь. Ей Фройвил, Дрей! Сталь в моей стране достать трудно.

— Так из чего же вы их делаете? Из бронзы?

— Ни в коем случае, — рассмеялся он. — Конечно, бронза — красивый металл, он мне нравится. Но мы используем только кремень — хороший, честный эртирский кремень. Да у нас трехлетний мальчонка уже вытешет тебе из кремня такой отличный наконечник, какой только пожелаешь! И, заметь, кремневый наконечник даже ленковую доску пробьет вернее, чем любой другой. Возможно, твоя сталь лучше, — но не медь, не кость, не рог, и даже не железо.

Я взял это на заметку, думая о граде стрел который обрушивали на врага мои кланнеры. Но впрочем, город Зенника контролировал предприятия являвшиеся по существу крупнейшей металлургической промышленностью. Да к тому же при богатейших залежах железа по соседству с лесами, древесина которых пережигалась на уголь. А здесь на внутреннем море в столь же выгодном положении находились как Магдаг так и Санурказз.

Диктуя свою повесть на ваш маленький кассетный магнитофон, в помещении, за стенами которого — только голод и отчаяние, я иной раз испытываю затруднения, пытаясь внятно описать Креген. Эта планета реальна. Она — живой, дышащий, исправно работающий мир населенный настоящими живыми людьми — мужчинами и женщинами, а также зверо-людьми обоих полов, помимо всевозможных чудовищ. Как и на Земле, происходящие события и порожденные ими нужды побуждают людей изобретать и совершенствовать уже сделанные изобретения. Длинных хрустящих буханок, или скорее батонов, крегенского хлеба не было бы без полей пшеницы, расстилавшихся под лучами двух солнц. Но этого мало. Кто-то должен в поте лица пахать, сеять, полоть и собирать урожай. Необходимы плуги и серпы, мельницы для перемалывания зерна, печи, в которых пекарь выпекает хлеб. Ни один человек, если он действительно сколько-нибудь ценит свою жизнь, не станет считать все предлагаемое жизнью чем-то само собой разумеющимся. Он станет заботиться даже о воздухе, которым дышит — иначе загрязнение окружающей среды, которое так беспокоит вас здесь, на Земле, приведет к отравлению беззаботных толп.

Вот так мы с Сегом и болтали о том о сем приближаясь к Паттелонии, главному городу Проконии, к городу, куда меня направили в бытность капитаном боевого санурказзского свифтера, прежде чем я отправился в то злополучное путешествие, которое должно было закончиться в Вэллии, но завершилось опять в Магдаге — городе, который был исконным врагом Санурказза на протяжении многих поколений. Кто правил сейчас в Паттелонии, я не знал. Ясно одно: он правил по праву меча — красного, зеленого или проконского.

Навигация не представляла трудностей. Солнца и звезды не давали мне сбиться с курса на морях по которым я никогда раньше не плавал. Вскоре я вычислил, что мы вот-вот войдем в воды, где следует ожидать более оживленного судоходства.

К этому времени Сег освоил науку управления рулевым веслом. Он-то и правил нашей мулдави, когда снова закружился и завыл ветер, а море начало тяжко вздыматься. На нас налетел ещё один из этих нечутких к людям рашунов.

Я мгновенно метнулся к мачте и с грохотом сбросил рею, сохранив лишь задний нок-бензельный угол, чтобы не оставаться вовсе без управления. Через борт уже вовсю хлестали вспененные волны. Схватив черпак, я начал вычерпывать воду. Качка стала поменьше, и я оглянулся на Сега Сегуторио. Свирепо вцепившись в рулевое весло, он отважно боролся с волнами. Должно быть, с той же неукротимой силой он вступал в схватку с диким зверем, охотясь в своих любимых горах Эртирдрина. При виде того как он сражается с новой для него стихией у меня потеплело на душе.

Как вы знаете, я редко улыбаюсь и ещё реже смеюсь — разве что в каких-то нелепых или опасных ситуациях. Но сейчас я смотрел на Сега Сегуторио, и губы мои раздвинулись в насмешливой улыбке, иронической гримасе, на которую Сег ответил жестоким рывком рулевого весла и раскатистым каскадом богохульств, слившийся у меня в ушах со свистом и воем рашуна.

Нас качало и болтало. Я вычерпывал воду, а Сег висел на рулевом весле, не давая нашему суденышку изменить курс и выводя нас из зоны рашуна. И снова я печалюсь, вспоминая, как несправедливо обходился с бедным Сегом Сегуторио. Этот человек радовал мне сердце.

Когда мы наконец выбрались из рашуна, Сег шумно выдохнул и бросил на меня испепеляющий взгляд, после чего вообще перестал обращать на меня внимание. Я тогда не рассмеялся и жалею теперь об этом, так как он этого ожидал.

После этой недолгой, но буйной бури — рашуны различаются как по названию так и по характеру — море совсем успокоилось, если не считать единственного длинного вздымающегося вала.

На некотором расстоянии от нас в воду глубоко осел покалеченный рашуном широкопалубный корабль со снесенными за борт мачтами. По его палубам в панике бегали люди. Спустя миг нашим взорам предстала и причина их тревоги.

К широкопалубному кораблю — как сообщил мне Сег, рассмотревший его вымпел, это был «купец» из Паттелонии — поворачивал, рассекая воду, свифтер. Его низкий злобный силуэт надвигался в абсолютном и убежденном сознании собственной мощи. На глазах у нас он поднял свои флаги. Все они были зеленого цвета.

Свифтер из Магдага! Он явно собирался атаковать паттелонского «купца». Значит, Санурказзу удалось отбить город. При всем драматизме наблюдаемой нами ситуация, я почувствовал прилив радости.

Так вот, если из моего предыдущего рассказа вы не поняли, что несмотря на жилку практичности Сег Сегуторио был до крайности бесшабашным, то значит, я неверно обрисовал этого человека. Сейчас он сверлил взглядом разукрашенный зеленым свифтер, и ноздри его сжались. Затем он резко повернул руль и взял курс на те два судна.

— Что, Сег? Ты никак собрался самолично напасть на магдагский свифтер?

Он смотрел на меня и словно не слышал моих слов.

— Он ведь большой, Сег. Судя по очертаниям, я бы сказал, что это «семь-шесть-шесть», сто пятьдесят весел.

Легкий ветерок-зефир нес нас вперед.

— У нас нет даже ножа, Сег. Не говоря уж о мече.

Нос нашей лодки рассекал воду.

Ах, как я жалею, что дразнил Сега Сегуторио!

Наверное, всего лишь наверное, дело было в том, что я тогда был молод и все ещё не мог забыть того шмякнувшего мне прямо по лицу кома соломы пополам с навозом.

— Они из Магдага, — бросил Сег. — Это они продали меня в рабство.

Мы продолжали скользить вперед. До нас уже долетали вопли, крики и грозный звон металла о металл. Я был крозаром Зы, посвятившим себя борьбе с ложным зеленым божеством Гродно — и никакой иной курс мне и в голову не приходил.

ГЛАВА ПЯТАЯ. Бой на борту свифтера.

— Это самый старый, самый замшелый прием, который только существует, Сег, — говорил я, в то время как мы скользили по водной глади по направлению к двум кораблям — широкопалубному паттелонскому «купцу» и магдагскому свифтеру. — Но нам просто больше нечего пустить в ход. Это срабатывало в прошлом и, несомненно, не раз сработает в будущем. Нас сейчас должно волновать только одно — сработает ли этот способ на этот раз в нашем исполнении.

— Сколько там человек, Дрей? — вот и все, что спросил Сег.

— Свифтер этот типа «семь-шесть-шесть, сто пятьдесят». И значит у него три ряда весел по каждому борту, по двадцать пять весел в ряду. На верхней палубе по семь гребцов на каждом весле, а на двух нижних — по шесть человек на весло. Это около тысячи человек — а может, и больше, учитывая запасных гребцов в трюме.

— И все рабы?

— Все рабы.

— Похоже, ты разбираешься в этих делах, Дрей.

— Разбираюсь.

— А воинов?

— Это по-разному. Все зависит от цели плавания свифтера. Опять же, на мой взгляд их будет не меньше двух сотен. А если цель намечалась значительная, то намного больше, — я вспомнил дни своего рабства на борту магдагских свифтеров. — Гребцов у них очень много, Сег. Их держат прикованными к веслам, кормят всякой бурдой на сырой воде, луком и заплесневелым сыром. А дважды в день окатывают морской водой. Когда же у кого-нибудь иссякнут силы — выкидывают за борт или запарывают до смерти.

— А мы неплохо идем, — с коротким смешком заметил Сег. — Об одном жалею — при мне нет моего большого лука, лука, который я сделал своими руками из священного дерева ертир, что росло на земле Кэка Кэкуторио. Он чуть не поймал меня в тот день, когда я срезал палку для лука. Мне тогда было двенадцать. Я готовил этот лук, чтобы стрелять из него, когда вырасту — и, когда вырос, у лука оказался именно такой баланс, какой мне требовался. Древесина у дерева Кэка была почти черной, и его зелень почти такой же темной и хранила тайны. Он чуть не поймал меня…

Сег замолчал. Я увидел, как ссутулились его плечи. Та самая жилка практичного здравого смысла навалилась всей тяжестью на его бесшабашный дух и он отчетливо понял, во что мы собрались ввязаться. Его действиями руководила ненависть к поклонникам зеленого божества и обычная бесшабашность. А мной — мои собственные обеты, мрачные воспоминания о долгих месяцах рабства и то, что я был крозаром Зы.

Честь принадлежать к ордену крозаров Зы значит для меня очень много. Да, они — маленькая группа преданных своему делу людей, обитающих где-то там в глуши на внутреннем море планеты, что расположена в четырехстах световых годах отсюда. Да, их связывала фанатичная вера в вымышленное божество красного солнца и беспредельная ненависть к столь же мифическому божеству зеленого светила. Но это ни в коем случае не умаляет ценности их мистической философии, содержащей в себе беспредельные глубины мысли, их поразительного искусства владения мечом. Трудно не восхищаться силой духа, доблестью и самоотверженностью, которые они воспитывают в себе, равно как и их смелостью и прямодушием. Иногда кажется, что на Земле, где вы живете, ныне можно встретить лишь слабое подобие этих качеств.

Сег Сегуторио ненавидел рабство и рабовладельцев — также как и я. И все же не так давно, в бытность капитаном санурказзского свифтера и крозаром, я тоже использовал труд рабов. Они гребли у меня в условиях не намного лучше тех, в которых мне довелось настрадаться, когда я ишачил на магдагских кораблях. Это само по себе должно показывать какую власть имели надо мной крозары Зы. Когда же я попробовал освободить рабов и нанять на их место свободных гребцов, то наш экипаж оказался настолько близок к жестокой и страшной гибели, что эти события до сих пор преследует меня в кошмарах.[63].

Предаваясь таким вот размышлениям, я ждал, пока наша мулдави преодолеет последний отрезок чистой воды, отделявший нас от кормы свифтера. Внимание всех находящихся на борту было поглощено последними мгновениями борьбы за широкопалубный корабль. Как мне показалось, «купец» тонул. Однако капитан свифтера несомненно рассчитывал успеть разграбить судно и захватить пленных прежде, чем «купец» пойдет ко дну. Теперь перед нами вырос высоко вознесшийся изгиб кормы корабля.

Мы покачивались на зыби. Я встал на носу. Свифтер действительно был велик. Его постис — прямоугольный гребной каркас — выступал далеко за пределы плавных обводов бортов, нависая над водой, и гребные скамьи, судя по всему, были расположены по системе «скалоччио» — под острым углом к борту. Гребцы все ещё держали весла на весу, а все лопасти образовывали идеальную линию. Время от времени барабанный дельдар подавал сигнал, дважды ударяя по басовому и теноровому барабанам. И тогда все весла то с правого, то с левого борта дружно и четко погружались в воду и совершали короткий резкий толчок, удерживая свифтер рядом с паттелонским кораблем. Выдвинутый шпирон свифтера нависал над бимсом «купца».

Я поднял взгляд на надменно задранную корму и… предпочел отбросить инстинктивно родившуюся ассоциацию с равно надменно задранными хвостами скорпионов.

Благодаря покрывавшим корму сложным завиткам резьбы и всяким, как сказали бы у нас на Флоте, мишурным украшениям, я без труда нашел, за что можно ухватиться и на что опереться. Как только мои босые ноги нащупали первую опору, и я сделал шаг наверх, за мной последовал и Сег. Мы оба лезли на борт совершенно безоружными. На мне по-прежнему была только полоса коричневой ткани, снятая с сорзарта, а Сег носил серую набедренную повязку раба. Действуя теперь со всей возможной осторожностью я коснулся рукой палубы под поручнями. Прямо у меня над спиной торчало одно из рулевых весел. Я тихо вылез на палубу и огляделся.

Рулевой дельдар всем телом навалился на свой валек, готовый на пару со своим коллегой с другого борта одним движением удержать нос свифтера вплотную к «купцу». В крайнем случае им на помощь должны были прийти гребцы на веслах. Барабанный дельдар, скорее всего, сидит, подняв барабанные палочки, а весельный начальник находится в своем маленьком табернакле под срезом юта. Офицер, блистающий зелеными шелками и золотыми кружевами, с довольным видом прогуливался по палубе. Я беззвучно пробормотал проклятье этому магдагскому мерзавцу.

И столь же осторожно спустился назад.

Сег смотрел на меня. Его лицо сморщилось, выражая крайнее отвращение.

— Оттуда воняет, — сообщил он.

— Разумеется.

Свифтеры строятся по планам разработанным корабельными инженерами различных талантов. Схема этого образчика была мне знакома. Я довольно точно представлял, где что расположено на борту, зная это и как раб, и как капитан. Мы проникли в нижнюю кормовую каюту — на земном семидесятичетырехпушечном корабле она называлась бы кают-компанией младших офицеров — и не обнаружили там ни одной живой души. За дверьми, которые вели к нижнему, или таламаксному, ряду весел, и находилась та живая сила, в которой мы нуждались. Эта галера представляла собой разновидность катафракта — и потому, даже верхние, транитные, ряды гребцов защищал ограждающий фальшборт. Существует ещё открытый тип гребных судов, или афракт. На таких кораблях фальшборта нет, и это обеспечивает свободную циркуляцию воздуха. Зато на катафракте гребцы по крайней мере хоть как-то защищены от стрел. Я тогда ещё не решил, что лучше, также как не сделал выбор между теориями длинного и короткого киля. Как бы то ни было, сейчас, когда мы приступили к своей задаче, фальшборт укрывал не только гребцов от оружия, но и нас от чужих глаз.

Едва раскрыв двустворчатые двери, я увидел перед собой кнутового дельдара. Прежде чем тот успел хотя бы обернуться, я зажал его в захват, и он безжизненно осел на куршею.

Рабы тупо смотрели на меня. Живой блеск в их глазах давно потух. Волосы отросли и свалялись, что наглядно свидетельствовало о длительности пребывания свифтера в море. Ведь как только корабль покидает магдагский мол, головы рабов выбривают до такой гладкости, что это сделало бы честь ядрам двадцатичетырехфунтового погонного орудия.

Сег кинулся во всю прыть к другому кнутовому дельдару. Здесь, внизу, в тесноте и вони, кнутовые дельдары дежурили по очереди. Зачастую дежурство на таламитной палубе назначалось в качестве наказания.

На поясе у парня, которого я свалил, висел нож. Мне потребовалось лишь несколько мгновений, чтобы отомкнуть замок на главной цепи, на которую надевались все другие цепи.

Ближайший ко мне раб озадаченно разглядывал меня. Его спина красноречиво говорила о роде его занятий. Сидящий рядом с ним тоже поднял голову, его рот бессмысленно открылся. Толстые слюнявые губы обнажили неровный ряд сломанных, испорченных зубов. Меня на мгновение охватило настоящее отчаяние.

Этих рабов, похоже, полностью сломили. Восстанут ли они, как должны восстать если мы хотим преуспеть?

Никто тут не отшвыривал главную цепь, не стискивал свою в мстительно сжатых кулаках. Здесь не было и речи о немедленном забвении всех рабских привычек. Им ещё предстояло понять, чего они в состоянии добиться. Но — на нижней палубе ведь, как правило, держали непокорных, смутьянов, которых было не так легко сломить.

Неужели я допустил просчет, который грозил теперь катастрофой?

И тут из двойного ряда поднятых глядя на меня голов вылез, волоча за собой цепь, грязный бородатый человек. И уставился на меня во все глаза.

— Пур Дрей!

Я не узнал его. Но он знал меня. И я тут же ощутил, как в воздухе что-то изменилось. Кто-то громко произнес:

— Крозар!

Я поспешно поднял руки.

— Тихо! Освобождайтесь от основной цепи. Весла пока надо держать в ряд — сами знаете. Мы освободим наших товарищей на верхней палубе… а потом… тихо!

Конечно, сохранять тишину они не могли.

Как только их шарахнуло по мозгам травматической дубиной освобождения, как только они поняли, что быть рабами им больше незачем, удержать их стало невозможно.

Исполосованные кнутами голые тела хлынули на куршею, где сквозь щели виднелось небо и длинные ряды голых ног гребцов двух верхних палуб. Один из кнутовых дельдаров взглянул в разделяющую палубу узкую щель и заорал. Я метнул нож, как метал некогда терчики — женское оружие моих кланеров, — и он повалился, захлебнувшись криком и собственной кровью. Наступив ногой на его тело, я высвободить нож из горла убитого. Мне порядком претило разбрасываться оружием.

Рабы уже взбирались по опорному шпангоуту верхних палуб, переваливались через набортные концы вальков, там где те лежали в положении «ровно» на задающих им пределы гребных рамах. Они голосили как безумные и размахивали цепями. Я догадывался, что немногим придет в голову освободить своих товарищей; их потрясенное сознание было охвачено теперь единственным желанием — перебить всех магнатов, что попадутся им на пути. Прошу заметить, такое желание представлялось мне тогда вполне достойным — да простит меня Зар.

Я сам лез наверх, точно какой-то горный грундал, сжимая в зубах окровавленный нож. Признаться, это один из немногих случаев, когда мне довелось скалить зубы.

Бросившись к замкам большой цепи зигитов, я пробежал по захрустевшему у меня под ногами телу кнутового дельдара, измолоченному чуть ли не в фарш. Острие ножа потыкалось в замке, раздался отчетливый щелчок, слышный даже сквозь весь этот гвалт, а затем зигиты, уже подготовленные к восстанию поразительным появлением своих товарищей снизу, заревели и забушевали с цепями в руках.

Засвистели стрелы, и один из рабов закричал и упал навзничь, пронзенный стрелой навылет. Экипаж свифтера среагировал быстро.

Иного я и не ожидал.

Только подавляющее численное превосходство позволяло нам захватить судно.

Трудно представить себе весь тот гам и то неистовство которые царили в те мгновения. Шпангоуты от палубного настила отделяло лишь узкое пространство, почти щель, и в этой тесноте голые заросшие люди выли и дрались, прорываясь к свету. Мы лезли наверх. И с нами взбирался Сег Сегуторио. Завладев кнутом, он так огрел им по голеням кнутового дельдара, что тот с воплем рухнул прямо в безжалостные когти рабов, которые растерзали его в клочья.

На верхней палубе с её куршеей и решетками по обоим бортам над нижними рядами, словно бьющее об утесы море, бушевали рабы. Добраться до замков главной цепи транитов будет нелегко. Со стороны носа свифтера уже бежали обратно магдагские солдаты в длинных железных кольчугах. В воздухе все чаще свистели стрелы. Мне предстояло добежать до табенакля весельного начальника, а это был неблизкий путь. Барабанный дельдар издал единственный затяжной визг и бросился улепетывать на корму. А там виденный мной ранее магдагский офицер уже выхватил длинный меч.

Вот этот-то меч мне и требовался для полного счастья.

Но прежде все-таки следовало заняться замками. И тут рядом весьма кстати оказался Сег. Один вид кнута у него в руках поверг весельного начальника в такой ужас, что тот заорал, словно его резали. Я нагнулся к первому замку, и возле меня в палубу тут же впилась стрела. Офицер, пригибаясь, уже бежал к нам, выкрикивая что-то угрожающее. Загорелая обветренная физиономия магдагца так побагровела от ярости, что ему явно грозил апоплексический удар.

Замок щелкнул, раскрылся, а я выпрямился и метнул нож.

Офицер невнятно кулдыкнул что-то и упал на палубу, как тряпичная кукла.

Я поймал на лету вращавшийся в воздухе длинный меч, схватив его за костяную рукоять. Признаться, не люблю костяные рукояти, но для первого раза это отличный улов.

— Вперед! — закричал Сег. — Эти расты нас ждут!

И в самом деле, команде было уже не до захвата широкопалубного. Экипаж и солдаты свифтера разворачивались теперь дать отпор взбешенным рабам. Мы специально начали с нижних палуб, желая подольше оставалась незамеченными. Теперь, когда все рабы были освобождены, ничто не мешало нам с Сегом и самим вступить в бой.

— Хватай сперва меч, Сег! — крикнул я.

— Будь у меня лук… — проорал он в ответ.

Я бросился по заваленной телами куршее, прорываясь сквозь плотную толпу. Сотни рабов сгрудились впереди размахивая цепями, свистя ими над головой, описывая смертоносные круги. Но лучники свифтера работали быстро и профессионально. Они стреляли по настильным траекториям, и то и дело кто-то из рабов падал, убитый или раненый.

Мне пришлось изрядно потрудиться, проталкиваясь вперед. Однако спустя несколько мгновений я отбросил в сторону тело раба, сраженного при взмахе цепями ударом меча в живот, и занял его место, приняв боевую стойку крозаров Зы.

Клинки скрестились. Стрела просвистела рассекая мне волосы, но я не обратил на это внимания. Несмотря на костяную рукоять, этот меч оказался превосходным оружием и я почувствовал как он сокрушительно ударил по грудной клетке первого магдагца и пробил кольчугу насквозь. Солдат упал. На его место встал другой, которому я немедленно вмазал по лицу над наустником. Мимо пролетело ещё несколько стрел — и тут я с удивлением заметил, что некоторые летят в обратную сторону. Противостоявший мне магнат внезапно вскинул руки, выронил меч и упал. Из его правого глаза торчала стрела.

Сег Сегуторио наконец-то заполучил оружие с которым умел обращаться и пустил его в ход.

Теперь сказалась чистая масса рабов. На борту находилось наверно целых триста магдагцев — магнатов первого и второго классов, солдат и матросов. К тому моменту, когда я добрался до входного трапа на нижний шпирон, в живых из них похоже оставался только капитан свифтера. Само судно представляло собой фантастическое зрелище. На всех надстройках теснились голые рабы, которые выли и орали, словно безумные — да нет, какое там словно, они ведь и правда обезумели.

Я вполне понимал их чувства.

Длинный шпирон свифтера нависал над накренившейся к воде палубой «купца». Неровные пеньки — все, что осталось от двух его мачт — торчали из груд обломков. Выходит это было довольно крупное судно. Вартеры магдагского свифтера установленные на носу — по моему мнению, чуть выше, чем следовало — и предназначенные для метания камней, изрядно раздолбали бак широкопалубного — именно бак, а не полубак. Кормовую надстройку «купца», внушительное двухпалубное сооружение, завалило грудой хлама, рухнувшего с грот-мачты. Повсюду валялись мертвые тела.

Капитан свифтера прожег меня взглядом. Это был рослый тип, и из под кольчуги у него выпирали бугры мускулов. И меч у него был исключительных размеров. Вокруг него среди убитых рабов растянулись и тела в кольчугах и колонтарях принадлежавшие по видимому наемным солдатам, которые находились на борту «купца».

— Хай! — крикнул он.

И махнул мечом. Этот жест не допускал двух толкований: «Давай сюда, и я изрублю тебя на куски».

Он прекрасно понимал, что в одиночку против толпы разъяренных рабов ему не устоять.

Это был магдагский магнат — но тем не менее храбрый воин. Даже в то время, когда я был молод и в груди моей горела ненависть ко всему зеленому, у меня хватало объективности признать в человеке мужество.

И я спрыгнул к нему.

Вся моя одежда состояла из набедренной повязки. Против магната в великолепной кольчуге я оказывался в невыгодном положении. Но его сознанию своей обреченности и отчаянной решимости дать при этом жестокий бой и умереть достойно, я мог противопоставить собственное умение и решимость.

Вот с каким раскладом красное выступало против зеленого.

Наши клинки тут же скрестились, и я оценил силу его руки.

«Купец» накренился у нас под ногами, когда пробоину хлынула вода.

— Ты умрешь, раб, — процедил сквозь зубы капитан, — и присоединишься к своим собратьям!

Я не ответил. Наши клинки скрестились вновь и, когда они расцепились, я быстро нанес удар, но даже тут в тесноте палубы капитан сумел ловко уйти от моего выпада. И тут же сам напал на меня, стремясь покончить со мной и прихватить с собой на ледники Сикки как можно больше врагов.

И тут один из рабов громко и ликующе заорал с палубы:

— Джикай! Руби его, пур Дрей, князь Стромбор, крозар!

Клинок в руке капитана дрогнул. Он сделал шаг назад. На его лице появилось выражение такой ярости и отчаяния, что мне стало не по себе.

— Ты… — поперхнулся он, — Ты — князь Стромбор… крозар!

Я не потрудился ответить. Палуба «купца» ходила ходуном, и я понимал, что корабль вот-вот пойдет ко дну. И потому просто прыгнул вперед. И теперь наши клинки залязгали и зазвенели с тем свирепым визгом стали по стали. Капитан дрался хорошо и отличался изрядной силой, но я теперь спешил и после быстрого обмена смертоносными ударами он пал.

— Корабль тонет! — закричал кто-то.

Под восторженные крики освобожденных рабов, наконец-то увидевших гибель ненавистного магдагского магната, я ловко запрыгнул на шпирон свифтера. И в этот момент сквозь толпу рабов прорвался человек с багровым, но просмоленным морем лицом. Судя по его иссеченному голубому наряду, это был капитан «купца».

Сег уже был здесь. С помощью нескольких рабов, явно пользовавшихся некоторым авторитетом среди своих собратьев по несчастью, он расчистил для нас свободное пространство. Шкипер, захлебываясь словами благодарности, стиснул мне левую руку, поскольку в правой я все ещё держал меч. Его корабль утонул, но сам он остался в живых. Тем временем широкопалубный погружался в воду, а чанки, акулы внутреннего моря, предвкушая добычу, плавали вокруг его кругами дожидаясь своей страшной жатвы. Их жестко торчащие вертикально вверх двойные плавники рассекали морскую гладь.

— Да воссияет над тобой Тáтемск, князь Стромбор! — Он наконец выпустил мою руку, так как я принялся стаскивать с бедер перемазанную кровью коричневую тряпку. — Мы сражались как могли, но рашун лишил нас мачт. Мои матросы, сами видите, дрались как демоны… даже мои пассажиры сражались… эх, как они сражались…

— Пассажиры?

Я как раз обнаружил отрез красной ткани обмотанный вокруг тела убитого парня — очевидно одного из упомянутых шкипером пассажиров — и обернул его вокруг талии, а конец просунул между ног и подоткнул. Этот прекрасный алый цвет приободрил меня.

— Да — странный народ. Они дрались словно одержимые. Взгляните, пур Дрей — вот этот умирает, но ему по-прежнему кажется, будто он сражается.

Умирающий, о котором говорил капитан, лежал оттащенный в сторону под вартером. Сказанное шкипером соответствовало действительности. Он то и дело повторял одно и то же движение — как будто широко раскрывал объятия и смыкал их. Эта экзерция называлась «цветок» и выполнялась с рапирой и мэнгошем. Раненый не замечал, что его правая рука уже пуста. У меня захолонуло сердце, когда я увидел его наряд: он был одет в высокие черные сапоги и приталенную желто-коричневую куртку, очень широкую в плечах и бедрах. Голова его оставалась не покрытой, но я догадывался каким был бы у него головной убор. В левой руке он сжимал усеянный драгоценностями мэнгош, которым и совершал свой трудоемкий непрерывный поток фехтовальных приемов.

Я опустился на колени рядом с ним.

— Ты плыл с Воманусом? — спросил я, пытаясь говорить как можно мягче, но при всем при том в моих словах звенели резкость и нетерпение.

— Вэллийцы, — повторил за моей спиной капитан «купца». — Странный народ.

— На корме, — выдохнул умирающий. Изо рта у него вытекала тоненькая струйка крови. Я поднял голову и посмотрел на капитана.

— Увы, мой князь. Вэллийцы настаивали, чтобы об их пассажирах позаботились самым серьезным образом, и потому по моему приказу их ради безопасности заперли в кормовой надстройке. Но… упала грот-мачта, и нападавшие атаковали столь яростно… мы были не в состоянии их выпустить. Боюсь, они обречены.

Это озадачило меня. Если Воманус плыл на борту этого судна, которое сейчас погружалось в кишащее чанками море, то я не мог понять почему ещё не увидел его. Он ни за что не согласился бы отсиживаться в безопасном месте, если поблизости затевалась драка.

Раненый вэллиец — красивый молодой шатен с длинными усами и аккуратно подстриженной бородой — снова попытался заговорить, сплюнул кровь, попытался опять и сумел наконец выпалить:

— Их надо спасти!

— Теперь уже никого спасти, — проговорил капитан, мрачно дернув головой в сторону палубы своего готового вот-вот уйти под воду корабля и на двойные плавники кружащих рядом чанков. — Моя старая посудина станет для них могилой, да поможет им Тáтемск.

Умирающий вэллиец открыл глаза. Взгляд его был вполне осмысленным. Он прекратил свое страшное фехтование с призраками, и я мягко и с уважением забрал, вернее, принял у него кинжал. Тут кровь хлынула у него изо рта, когда он издал предсмертный крик.

— Ты должен спасти ее! — страстно прокричал он, словно вкладывал в этот крик всю душу. — Она в западне… она тонет, обречена…. ты должен! Принцесса-магна Вэлии! Принцесса…

Он захлебнулся кровью. Я почувствовал… я подумал… я…

Делия! Моя Делия! Делия!

ГЛАВА ШЕСТАЯ. Мы с Делией купаемся в море.

С этого момента я решительно ничего не помню до той самой минуты, пока не очутился перед дверьми в кормовую надстройку торгового корабля. В памяти задержался лишь один момент: как я с зажатым в зубах обнаженным кинжалом разгребаю голыми руками обломки, образовавших перед дверьми настоящую баррикаду.

Все эти драматические события происходили давным-давно, в четырех сотнях световых лет отсюда, на далеком море, под зловещим сиянием двух солнц Антареса. И все-таки… и все-таки!

Вода уже плескалась на уровне моих бедер и прибывала перехлестывая через планшир все более обильным потоком. Я отбросил в сторону кусок рангоута, рассек кинжалом промокшие насквозь канаты и наконец добрался до двери. Со свифтера донеслись крики:

— Слишком поздно!

— Вернись!

— Утонешь!

— Князь, чанки!

Я проигнорировал их.

Один брус упорно не поддавался. Я уперся него плечом и попытался поднять. Сколько раз мои широкие плечи приводили в отчаяние мать, не успевавшую перешивать мне одежду! Поднатужившись, я сумел-таки поднять этот брус. При этом казалось будто вся кровь прилила у меня к голове, совершенно раздавила мозги, и грозила хлынуть из ноздрей и глаз. Мышцы вздулись и напряглись до дрожи. И тут я толкнул — и как толкнул!

Внезапно раздался звук, похожий на визг, брус соскользнул в сторону, и я, потеряв опору, полетел прямо в дверь и всей своей тяжестью врезался в створки. Послышался треск ломающегося металла. Поднявшись на ноги, я обнаружил, что вода уже поднялась мне до талии. Корабль дрожал всем корпусом и кренился все сильнее, словно нетвердо держащийся на ногах выпивоха, выбирающийся из трактира «Стриженый поншо» в Санурказзе.

Я пинком распахнул двери, и в моих объятиях тут же оказалась разъяренная женщина. Ее темные волосы хлестнули меня по лицу и груди, точно мокрым бельем, и она повисла на мне, истошно голося и царапаясь, как бешеная кошка.

— Передавай её сюда! — проорал кто-то над самым моим ухом.

— Держи, Сег.

Я сразу узнал его голос, но времени рассыпаться в благодарностях не было. Сег ведь не моряк, и плавать вероятно умел только по собачьи, а потому, находясь на палубе тонущего корабля, рисковал куда больше моего.

Я нырнул в каюту.

В этот момент корабль содрогнулся всем корпусом, и победоносный рев тысяч хлынувших в него галлонов воды, сообщил мне о его гибели. Поток подхватил меня, потащил вперед, и я закрутился во внезапно наступившем зеленом мраке.

Я снова сжимал в зубах кинжал и едва успел задержать дыхание.

А потом…

Делия! Моя Делия Синегорская, моя Делия из Дельфонда — она оказалась в моих объятьях. Здесь, в затопленной каюте тонущего корабля, я снова обнял её, и нежно прижал её к себе. Обхватив её одной рукой за талию — все такую же стройную и гибкую как мне помнилось — я развернулся и рванулся вместе с ней к выходу. Кругом, точно спруты, плавали обломки рангоута, такелаж, обрывки парусов, норовя вцепиться в нас своими хваткими щупальцами и уволочь с собой в глубину. Но нам все же удалось пробиться к двери и мрак сделался не столь кромешным. Поток света хлынул сверху. Я с яростным ликованием оттолкнулся от палубы, и мы всплыли к поверхности.

Я видел всю палубу корабля со всеми злосчастными последствиями битвы. Из разбитых люков поднимались редкие пузырьки воздуха. И среди этих скрюченных трупов уже рыскали словно вампиры гибкие, длинные силуэты собравшихся со всех сторон чанков.

Мы поднялись на поверхность.

Проэмболион свифтера оттолкнул тонущего «купца». Расстояние между нами и свифтером увеличивалось; куда ближе находилась маленькая мудлави, на которой мы с Сегом сбежали из Хаппапата. Нам требовалось добраться до неё раньше, чем чанки доберутся до нас.

Я посмотрел вниз.

Слишком поздно… Один из чанков уже приближался к нам и переворачивался на спину, как это делают земные акулы, показывая белесое, как у трупа, брюхо. Я оттолкнул Делию и взял кинжал, который до сих пор держал в зубах, в правую руку.

— Плыви к лодке, Делия! Скорее! — Я втянул воздух в свои опаленные легкие. И нырнул. Чанк увидел как я приближаюсь к нему тут же начал разворачиваться в мою сторону, заваливаясь на бок, и я в точности повторил его движение. За его шкуру, покрытую псевдочешуей, хвататься не стоило: она ободрала бы мою всего лишь человеческую кожу не хуже рашпиля.

Когда чанк перевернулся бросаясь в атаку, я опять-таки повторил его маневр и увильнул в сторону, предоставив его оскаленной морде бестолку разрезать воду. И в тот момент, когда он проносился мимо меня, я с со всей силой и быстротой, на какую только был способен, вонзил в него кинжал. Кровь, стремительно растекаясь, как туча, замутила воду. Какое-то время чанк по инерции скользил вперед, а потом принялся переворачиваться, водя хвостом туда-сюда. Я быстро огляделся, но ни одного зловещего силуэта поблизости не наблюдалось. И тогда, усиленно заработав ногами, я устремился вслед за Делией.

Вода была прозрачна и чиста. С глубины её поверхность казалась фантастическим серебряным небом, сплошь покрытым рябью и играющим цветовыми контрастами.

Я обхватил Делию за талию и одним толчком забросил её в мулдави.

Мне требовалась полная уверенность.

Я снова ушел под воду. Мои подозрения подтвердились: в глубине сужал круги ещё один чанк. Зазевайся я — и он отхватил бы мне ноги, как бритвой, прежде чем я успел бы забраться в лодку. Нырнув, я поплыл прямо на него. Огромная тварь посторонилась, разинув свою здоровенную пасть, а затем устремилась ко мне, пытаясь перевернуться на бок. Чанкам необходимо переворачиваться на спину для хватания зубами добычи только когда та находится над ними, скажем, на поверхности воды. В иных случаях они вполне способны проглотить жертву из любого положения.

Я повторил маневр чанка. А затем, лихорадочно заработав ногами в неистовом взрыве энергии, обогнул прущую на меня как таран морду чанка, и шесть раз воткнул кинжал ему в брюхо. Растекающаяся кровь потянулась за ним, словно шлейф. Чанк проплыл по инерции дальше и принялся медленно разворачиваться. Я бросил взгляд вверх, на сияющую рябь. Изогнутый клинообразный силуэт днища мулдави казался дирижаблем на фоне серебристого неба, водной ряби. Резко выпрямив ноги, я рванулся наверх, выскочил из воды, зацепился рукой за планшир и перевалился внутрь. До последней секунды мне представлялось, как гигантские челюсти чанка со щелчком смыкаются на моих бедрах, и в лодку я втяну лишь безногий торс.

Удар подошвами о доски днища показался мне легким и приятным, как дружеский хлопок по спине. Напряжение спало, голова пошла кругом. Только сейчас до меня дошло: задержись я под водой ещё немного, и чанк успел бы перевернуться и напасть прежде, чем я окажусь на поверхности.

И тут мулдави подпрыгнула и закачалась от резкого толчка.

Чанк — то ли этот раненный, то ли другой — вернулся и пытался перевернуть наше суденышко.

И тут я поднял взгляд на Делию. Гибкая и прекрасная, она стояла в своей короткой голубой юбке и тунике подняв над головой анкерок с водой. Вот она напряглась, а затем «вжик» — анкерок полетел за борт и треснул чанку по морде. Хищник вильнул хвостом и убрался восвояси.

Делия обернулась. Она стояла надо мной, глядя мне в глаза, и улыбалась — улыбалась!

— Дрей!

Тут мы заключили друг друга в объятья. Думаю, если б сейчас мулдави перевернулась, скинув нас в кишащее чанками море, мы бы этого даже не заметили.

Когда к нам в какой-то мере вернулось ощущение реальности, я услышал приветственные крики. Свифтер разворачивался и медленно двигался к нам. Почти все весла были втянуты, и только двадцать-тридцать неуклюже плескали по воде.

— Вы целы? — прокричал Сег.

Я помахал рукой и что-то крикнул в ответ.

— Тогда — хвала занавешенному Фройвилу!

— Тельда! — вдруг ахнула Делия, и выражение её милого личика мгновенно стало тревожным и озабоченным.

— Если ты о той полногрудой адской кошке, которая мне чуть глаза не выцарапала там в каюте, — откликнулся я, — то Сег, как настоящий друг, вырвал меня из её когтей. Хвала Черному Чункре, — добавил я, прибегнув к божбе моих кланнеров.

— Что ж, я рада, — ответила Делия. — Так как Тельда всегда хочет как лучше.

И она рассмеялась. Когда я слышу её смех, меня неизменно охватывает волнение и восторг. Какая же несравненная женщина — моя Делия Синегорская!

Мулдави подняли на борт свифтера. Тельда бросилась к Делии и немедленно сгребла её в охапку, перемежая воркование со вздохами и рыданиями. Волосы нашей новой знакомой уже высохли на солнцах. Шатеновые, как у Делии, они были чуть темнее и не обладали тем чудесным рыжеватым отливом. Она была явно склонна к пышности — я не буду заходить столь далеко, чтобы сказать «к полноте». Тельда просто из кожи вон лезла, стараясь угодить Делии. Ее сочные красные губы то и дело расплывались в улыбке. Я заметил, что все внимание Сега обратилось на эту пышногрудую даму, и вздохнул, так как здесь его, на мой взгляд, не ждало ничего, кроме проблем. Тут, как вы услышите, я к сожалению недооценил всей правды.

Несмотря на свою склонность к пышнотелости, Тельда была сложена великолепно. Правда, полные лодыжки несколько мешали ей играть роль томной красавицы — когда она об этом вспоминала и переставала демонстрировать свой неуемный пыл. Поймите, я не хочу быть слишком жесток к Тельде, так как Делия явно переносила её навязчивую опеку вполне добродушно.

Порядок на свифтере понемногу восстанавливался. На борту было столько мужчин, более не прикованных к скамьям, что я начал беспокоиться за безопасность наших дам. Но эти бывшие рабы знали, кто я такой. Имя пура Дрея, князя Стромбора, прославленного крозара Зы, грозного корсара, заставлявшего трепетать половину Ока Мира, вне всякого сомнения произвело впечатление на бывших рабов. Они с большой охотой согласились вернуться на свои гребные скамейки — теперь уже в качестве свободных людей — и плыть в Санурказз. Я обменялся рукопожатиями со многими из них, и не слишком удивлялся, если ответом мне служил тайный знак крозаров. Среди них попалось также много воинов из Красной Братии Лизза, крозаров Заму и других знаменитых рыцарских орденов, посвятивших себя служению Зару. Но ни один из этих орденов — как я узнал даже прежде, чем сам стал крозаром, — не отличался столь строгим уставом и не был столь знаменит и прославлен, как орден крозаров Зы.

Покуда я наводил порядок на свифтере, Сег взял на себя заботу о девушках.

Один из бывших рабов, подавший мне тайный знак — человек с превосходной мускулатурой, какой и должен обладать всякий, кто хочет выжить на весле, с роскошной черной бородой и шапкой кудрявых черных волос, выдававших санурказзца — стиснул мне руку и сказал:

— Неужели не узнаешь меня, пур Дрей?

Я оглядел его, покачал головой — и тут же одернул себя:

— Ей Зим-Зар! Пур Мазак! Пур Мазак, джерну Френтозза!

Мы снова крепко пожали друг другу руки.

— Помнишь, пур Дрей, как мы с тобой устроили набег на Гофоренг? Ты на своем «Зорге», а я — на «Сердце Зара». Помнишь?

— Как я могу забыть! Мы захватили — сколько там было? — двенадцать «купцов» и потопили по ходу дела три больших свифтера! Славные были деньки, пур Мазак.

— Да, славные деньки.

— Ну… Они ещё вернутся.

Я окончательно решил возвращаться в Санурказз. Теперь когда Делия снова со мной, мы могли провести немного времени на внутреннем море. Здесь ещё многое требовалось сделать.

Но как только мы легли на курс зюйд зюйд-вест, налетел этот проклятый ветер, море вздыбилось, небо стремительно заволокло грозовыми тучами, забушевали и загрохотали громы и молнии.

— Правь на восток! — крикнул я.

Штурвальные — ребята с гребных скамей, бывшие до пленения рулевыми дельдарами — удивились, но выполнили приказ. И ветер, не являвшийся рашуном, сразу же начал стихать — столь же чудесно быстро, как и поднялся.

— В Паттелонию, — бросил я — и увидел, как при этих словах лицо Делии озарилось радостью.

Организовали все очень быстро.

Звездные Владыки явно хотели, чтобы я убрался с Внутреннего моря. Ну, меня это тоже устраивало — хоть и не вполне, но в достаточной мере. Я искренне сожалел о том, что мне теперь уже неведомо когда доведется снова встретить моих старых товарищей по веслу, этих мошенников Ната и Золту, а также пура Зенкирена и милую Майфуй. Мне очень хотелось, чтобы Делия и Майфуй встретились, так как я никак не мог в достаточной мере выразить благодарность, которую питал к вдове моего товарища по веслу и друга, пура Зорга.

Что же касается Делии, то она преданно согласилась сопровождать меня в Санурказз, но не скрывала своей радости, узнав, что мы отправляемся прямо в Паттелонию, а оттуда — в Вэллию.

Вопроса о том, кто будет командовать трофейным свифтером — он назывался «Меч Генодраса» — не возникло. Я снова пожал руку пуру Мазаку.

— Это прекрасное судно, хотя постис у него, на мой вкус, малость великоват, — сказал я. — Я бы поставил на верхней палубе ещё несколько скамей … но это уже в другой раз.

Мазак мотрел на меня спокойным твердым взглядом истинного брата ордену и я понимал — приз был в хороших руках. Я дал ему указания, чтобы «Меч Генодраса», если позволит король Зо, купили для службы под эгидой Фельтераза. Так я надеялся отблагодарить Майфуй.

— В любом случае, — сказал я, — моя доля пойдет джерне Фельтераза, Майфуй. Поговори с моим фактором, Шалланом. Это самый честный жулик, насколько им вообще может быть любой фактор. А теперь… Да пребудет с тобой Зар, пур Мазак.

— Рембери! — разнеслись по воде крики с удаляющегося свифтера.

Делия, Тельда, Сег и я смотрели ему вслед с мулдави, спущенной за борт с полным запасом провианта и воды.

— Рембери! Рембери!

Осматривая добычу и прочее добро, сваленное в кормовых каютах, я отобрал несколько отличных санурказзских мечей, а также несколько отрезов прекрасного шелка из Пандахема, санурказзкие кожи и плащи из чистейшей шерсти кудрявого поншо с Влоклефа. А напоследок, как подобает законченному мерзавцу, прихватил также крепкую кожаную суму, туго набитую серебряными и золотыми «веслами» Магдага, равно как и различной валютой южного берега. Сег тоже себя не обидел. Помимо всего прочего, он разжился добрым десятком маленьких луков. Конечно, он ворчал, называя их жалкими, и я был с ним вполне согласен. Тем не менее… не знаю, насколько позволительны были такие чувства теперь, когда под моей защитой находилась Делия, но я чувствовал себя куда спокойнее с лучником из Эртирдрина на борту.

Когда мы подняли рейковый парус и взяли курс на Паттелонию, я услышал наконец историю Делии. Что характерно, она умолчала о некоторых обстоятельствах, которые, как я догадывался, вызвали у неё наибольшие затруднения.

Воманус, которого я отправил с доброй вестью в Вэллию, передал своей принцессе все, что требовалось. А потом император, отец Делии, нашел для него какое-то неотложное поручение. В итоге вместо того, чтобы возвращаться за мной с аэроботом, Воманус полетел в противоположном направлении, в Сегестес. Для моего возвращения никто ничего не предпринимал. Это-то я вполне понял, так как знал, какой яростный протест вызывало в вэллийских политических кругах решение принцессы-магны выйти замуж за мало кому известного кланнера, чуть ли не варвара, хоть тот и называл себя князем Стромбора. И потому — Делия тут же решила лететь сама. Она взяла с собой несколько доверенных воинов из своей личной охраны и Тельду, свою фрейлину. После долгого и опасного перелета через страшные горные хребты, собирательно именуемые Стратемском, которые отделяют внутреннее море от восточного Турисмонда, Делия и её спутники достигли Паттелонии. Там, не встретив никаких препятствий, они сели на торговый корабль, рассчитывая позже сделать пересадку и таким путем добраться до Магдага. Я содрогнулся от мысли о том, что могло случиться с моей любимой в этом гнусном городе, попади она в руки принцессы Сушинг или её подлого братца, Гликаса. А именно так наверняка и случилось бы, так как я все больше приходил к убеждению, что Звездные Владыки гарантировали поражение восстания моих старых вусковых черепов.

Делия болезненно переживала гибель своих телохранителей. Она нуждалась в утешении, и я как мог старался поддержать её, хотя, наверно, получалось у меня грубовато.

— Но, Дрей… — проговорила она, — ты в безопасности! Иногда я чувствую себя таким чудовищем, когда подумаю, что не могу по настоящему сожалеть о чьей-либо смерти, если та поможет тебе остаться в живых. Мои бедные мальчики погибли ни за ов… но ты жив!

Она не была чудовищем. Я знал — и не испытывал по этому поводу ни тени раскаянья, — что пролил бы моря крови, лишь бы ни один волос не упал с головы моей Делии. Креген — чудесный мир. Жизнь в нем бурлит, как полноводный поток. Этот мир полон жестокости и уродства, но также красоты и любви.

Осуждайте меня сколько угодно. Я знаю, чему я предан.

Тельда окружила меня суетливой заботой. Она все суетилась и суетилась, не останавливаясь ни на минуту, и в конце концов я почувствовал, что меня ставят в смешное положение. Бедный Сег, так и не сумевший добиться ни малейшего успеха у этой полногрудой леди, какое-то время бросал на нас сердитые взгляды, а потом убрался на нос и стал возиться со своими луками.

Делия, похоже, немало забавлялась, глядя как я чувствую себя не в своей тарелке. А я жаждал одного — заключить её в объятия и недвусмысленно показать ей, чье именно внимание мне требовалось.

И потому наша маленькая компания, должно быть, представляла собой странное зрелище, плывя через восточную оконечность Ока Мира к проконскому побережью и городу Паттелонии.

До этого островного города мы добрались без происшествий. Увидев множество красных флагов, развевающихся над стенами, башнями и длинными молами, я почувствовал, как меня охватывает радость. Значит, Санурказз все ещё удерживает город. Подплывая к городу, мы пребывали в очень даже праздничном настроении.

ГЛАВА СЕДЬМАЯ. Тельда обрезает мне волосы, а Сег срезает палку для лука.

Это Тельда настояла на том, чтобы немного привести в порядок мою лохматую гриву, длинные свирепые усы и бороду, прежде чем мы войдем в порт. Волосы у меня обычно совершенно прямые и отрастают почти до плеч. А усы из тех какие топорщатся с самым надменным видом, и их непокорный нрав иногда приводит меня в отчаяние. Борода же подстрижена на манер эспаньолки, и сразу наводит на мысли о кавалерах, кружевах и шпагах. На Земле я, как и подобало морскому офицеру конца восемнадцатого века, конечно же ходил чисто выбритым. Здесь, на Крегене, я время от времени я возвращался к привычке регулярно бриться, но поклялся никогда больше не носить косы.

Обычай отращивать копну длинных волос, которые можно заплести в косу и уложить вокруг головы, создав нечто вроде защитной подкладки под шлем — это пережиток первобытных времен. С тех пор доспехи претерпели длительную эволюцию, становясь все более совершенными. Я предпочитаю обычный шлем с подкладкой или «салад», стальной шлем с забралом. Еще больше мне нравится бургундский шлем, или «бургиньот». Но при этом — аккуратно подстриженные волосы.

Все то время пока Тельда чикала вокруг моей головы длинным кинжалом, и клочья шатенистых волос сыпались на доски днища, Сег с мрачным видом восседал напротив на банке. Бойцам стрижка требуется как и всем прочим смертным. Если полагаться лишь на гайтан,[64] то такое щегольство может оказаться роковым в бою, когда хитрый удар рассечет эту налобную повязку, и все твои роскошные космы упадут тебе на лицо и загородят обзор. И тогда у тебя есть все шансы очнуться уже в какой-нибудь райской парикмахерской на небе и увидеть в зеркале как кровь все ещё сочится из раны нанесенной сталью врага покуда ты смахивал волосы с глаз.

Делия поймала мой взгляд. Она сидела откинувшись к корме, держа в своих умелых ручках вставленное точно в свою выемку рулевое весло. Ее прекрасное лицо застыло в неподвижности. Смеялись только глаза. Она от души наслаждалась моим смущенным видом. Должно быть, я и впрямь представлял собой забавное зрелище — ерзая на банке, бурча, ворча и вздрагивая всякий раз, когда кинжал проходил в опасной близости от моего уха. Я прожег её взглядом и скорчил гримасу, на что она прыснула и расхохоталась. Любой отказался бы от райской жизни, лишь бы услышать такой смех.

— Очень мило со стороны Тельды подумать о твоих волосах, не правда ли, Дрей Прескот?

— Ха, — отозвался я, но тут же быстро добавил: — Конечно. Да. Спасибо, Тельда.

Та опустила глаза, и щеки её зарделись.

С этим надо было как-то покончить.

— А теперь очередь Сега…

Однако Сег отказался.

— Я доволен собой и таким — лохматым, как тиррикс.

Делия снова весело рассмеялась. Ей доводилось видеть меня, когда я и сам выглядел таким же всклоченным как горный тиррикс, тот столь же проворный как грундал зверь, обитавший в родных горах Сега. Я знал: она примет меня таким, каков я есть, главное для неё — лишь бы мне самому удалось остаться целым и невредимым.

— Как человек, желающий жениться на принцессе-магне, — ещё раз проявила свое обычное настойчивое рвение Тельда, — ты, Дрей Прескот, должен больше гордиться своей внешностью.

Мол приближался. По мере того, как мы подплывали к городу, я с облегчением обнаруживал все новые приметы обычной портовой суеты. Здешний маяк уступал по высоте санурказзскому добрых сто футов.[65] Тем не менее дым, клубящийся днем на его вершине, и льющийся ночью свет были видны далеко в море. И значит кто б здесь ни командовал, будь то проконец или санурказзец, он наверняка чувствовал себя уверенно. Похоже, магдагских магнатов сумели отогнать и нанести поражение как им, так и их проконским союзникам — по крайней мере на какое-то время. Вмешиваться в междоусобицы всегда не очень-то приятное дело. Обычно Санурказз строго держится правила не встревать в непрерывные внутренние конфликты проконцев; но коль скоро там появился ненавистный зеленый Генодрас, красный Зар не мог не принять вызов.

Когда мы причалили к пирсу, я выскочил из лодки первым.

Я привык так поступать; но на этот раз это было ошибкой — Тельда у меня за спиной так и ахнула. Обернувшись, я наклонился к лодке, схватил Делию подмышки и высоко вскинул в воздух, и лишь затем поставил на каменные плиты.

— Вот! — заявил я; кажется, мне удалось неплохо прикрыть свой промах. — Может, я и не выгляжу, как подобает будущему супругу принцессы-магны Вэллии, но умею помочь даме выйти из лодки.

Делия, конечно же, все поняла и рассмеялась в ответ. Пригнувшись ко мне поближе, так что у меня закружилась голова от её опьяняющего запаха, она прошептала мне на ухо:

— Бедная Тельда! … ты не должен её осуждать, милый. Она хочет как лучше.

Мы нанесли необходимые визиты портовым властям, и нам разрешили войти в порт. Народы Внутреннего моря относятся к соблюдению правил карантина более чем наплевательски. Понятия о таможне и пошлинах у них тоже довольно своеобразные: они либо совершенно варварские — если платить приходится вам, либо на удивление умеренные — если вы, скажем, вознамерились построить для города молы.

Вскоре мы добрались до гостиницы, где Делия не так давно останавливалась со своей маленькой свитой. Повсюду вперемешку с паттелонскими солдатами гуляли вооруженные и облаченные в доспехи санурказзцы. Воины обеих армий братались, шатались по улицам, хохоча и обнявшись за плечи, ухлестывали за девушками с обычной для воинов южного берега тактичностью, а в тавернах устраивались дружеские состязания «Кто кого перепьет». Очевидно битва произошла недавно и закончилась победой.

Гонец прибыл в гостиницу как раз когда я осушал кувшин хремсонского вина. Оно пришлось мне по вкусу и почти не уступало зондскому, столь любимому Натом.

Новость, которую нам принесли, оказалась потрясающим сюрпризом. Мне предстояла самая радостная встреча с другом.

Возле гостиницы уже ждали четыре сектрикса в богатой сбруе. Гонец провел нас по улицам-террасам, мимо дворца и виллы, мастерской и склада. Наконец мы добрались до величественной громады губернаторского дворца. На соседнем холме, отчетливо видимом в прозрачном воздухе, вывесил множество проконских флагов дворец правителя Паттелонии. Там же, где мы стояли, самый воздух, казалось, рдел от реющих на ветру красных знамен Зара.

С этой высоты нам открывался вид на побережье острова, обращенное к материку, где белизну кварталов прорезали черные шрамы пепелищ. Битва за Паттелонию была жестокой, и как я без труда догадался, захватить, а затем отбить город противникам удалось лишь пролив немало крови. С высоты холма мы могли полюбоваться и на гавань военного флота, спокойные воды которой тревожили заходящие и выходящие свифтеры. Длинные галеры выстроились в ряд вдоль причалов, и колонны людей сновали взад-вперед, точно муравьи, перенося на них припасы.

Я узнал некоторые стоявшие там свифтеры — и неожиданно подумал, что мне вряд ли в ближайшее время понадобится пересчитать их, проверить, в каком они состоянии, и запомнить все это. Услышав твердую поступь по каменным плитам, я быстро обернулся протянув руку в жесте приветствия.

— Лахал, пур Дрей!

— Лахал, пур Зенкирен!

Наши руки встретились и сомкнулись в твердом рукопожатии дружбы братьев по ордену крозаров Зы.

Он совсем не изменился за это время, Зенкирен из Санурказза — все такой же высокий и гибкий, с тем же бронзовым бесстрашным лицом, с теми же свирепо щетинящимися черными усами под крючковатым носом, с той же сияющей черной массой кудрявых волос. На белой тунике у него сверкал герб в виде колеса со спицами без ступицы, вышитый ослепительно сияющими шелками — голубыми, оранжевыми и желтыми. Он тепло и с симпатией улыбался мне. У меня вновь дрогнуло сердце. И хотя я не ответил ему улыбкой, думаю, мое рукопожатие сказало ему, как я рад нашей встрече. Он знал меня — или того меня, который сражался в Оке Мира в качестве крозара и капитана свифтера, этот пур Зенкирен, крозар Зы, адмирал королевского флота, будущий Великий Архистрат крозаров Зы.

Я представил всех друг другу и заметил, как вежлив и почтителен Зенкирен с моей Делией. Наши возвышенные чувства не прошли для него незамеченными, и поэтому когда я спросил о Майфуй; он ответил, что она здорова, что её сын и дочь преуспевали, и что она по-прежнему оставалась вдовой, замуж вновь не выходила, и что она скучает, расставшись со мной. Нат и Золта, к моему разочарованию, отправились разбойничать на борту свифтера на западную оконечность внутреннего моря. Значит, мне не суждено испытать радость встречи с этими двумя мошенниками.

Тут я обратил внимание на Сега. Пока мы беседовали, он ведь наверно ощущал себя тут четвертым лишним. Я почувствовал себя неловко и уже собирался обратиться к нему, но Сег опередил меня:

— Возможно, ты увидишься с ними по пути через Великий Канал, когда мы последуем мимо Дамбы Давних Дней.

С миг я ошеломленно смотрел на него. Затем Делия ткнула меня локтем в бок, я что-то пробормотал в ответ и вернулся к разговору с Зенкиреном. Я поведал ему обо всем, что со мной произошло с тех пор, как мы поремберились в Санурказзе. Пур Зенкирен провел нас во дворец. Мы разговаривали, пили, закусывали палинами, громоздившимися на серебряном блюде — словом, коротали время самым приятным образом. Я настойчиво твердил Зенкирену, что сейчас самое время ударить по Магдагу. Выслушав мои доводы, он согласился и тотчас же отправил сообщение королю Зо в Санурказз.

— Долг велит мне оставаться здесь, Дрей, — сказал Зенкирен. — Нашим проконским союзникам не одолеть своих врагов и магдагских демонов без нашей помощи. И я настоятельно прошу тебя: теперь, когда ты нашел свою Делию Синегорскую, не уезжай отсюда. Тут многое требуется сделать. Мы тесним врага, наша армия идет от победы к победе. Скоро раздастся призыв, которого мы все давно с нетерпением ожидаем, и все воины Зара подымутся и выступят против зла Гродно.

— Мне б очень хотелось именно так и поступить, Зенкирен. Но …

Два солнца скользили по небу, приближаясь к западному горизонту. Я убедил Зенкирена выйти в море на флотской либурне. Мы стояли на полуюте — юта на ней не было — и наблюдали, как единственный ряд весел поднимается и опускается в воду, словно подчиняясь ритму невидимого метронома — мерно, как и должно быть на образцовом свифтере. Я ждал полный мрачных предчувствий.

Ждал и все же надеялся, что они не оправдаются и то, чего я ожидаю, не произойдет.

Но оно произошло.

Заревел ветер, волны вздыбились, вокруг нас загрохотали и зашипели громы и молнии. Однако стоило нам повернуть к порту, как ветер стремительно спал.

— Я не люблю слишком дотошно вникать в подобные вещи, — промолвил Зенкирен, сохраняя привычную степенность, с какой всегда говорил о важных делах. — Пур Зазз, несомненно, смог бы докопаться до их причин. Но я понял твой довод. Тебе суждено путешествовать на восток — через Стратемск, через Враждебные Территории. Что ж, желаю тебе всего наилучшего, брат. Ибо, видит Зар, путь этот труден.

— Пур Зазз рассказывал мне о многих чудесах и дивностях, которые встречаются на Враждебных Территориях. Рад слышать, что Великий Архистрат все ещё жив.

— Зар хранит его, Дрей. Я молюсь, чтобы он дожил до тех дней, когда я завершу здесь свое дело.

Я знал, что он хотел этим сказать.

— Когда ты станешь Великим Архистратом, Зенкирен, и придет зов, на который должны откликнуться все крозары Зы — я не подведу.

Пур Зенкирен склонил голову в знак признания. Он не скрывал своей печали. Несомненно, ему хотелось бы видеть меня в числе участников той последней экспедиции против сил Магдага брошенных на борьбу с нами в восточной оконечности Ока Мира.

Как мне представляется, Делия воспользовалась возможностью поговорить с Зенкиреном наедине, и я догадываюсь о некоторых вопросах насчет моей жизни в Оке Мира, которые она задавала ему. Она наверняка расспросила о Майфуй, и я рад, что, когда мы говорили об этом друг с другом, то могли быть абсолютно честны. Майфуй, вдова моего друга Зорга из Фельтераза — чудесный человек и славная девушка, но в моей жизни может быть только одна единственная женщина — моя Делия, моя Делия на-Дельфонд.

Как бы то ни было, я попросил Зенкирена удостовериться, что мой фактор Шаллан получит самую высокую цену за мой приз, «Меч Генодраса», и все, что мне причитается, выплатят Майфуй.

— В конце концов, Зоргник скоро повзрослеет, и он должен командовать самым лучшим свифтером, какой только можно предоставить, — сказал я. Зорг был моим товарищем по веслу, и я не допущу, чтобы его вдова или дети понесли какой-то ущерб — если мне открыт способ это предотвратить. Я не сомневался, что двое моих шалопаев, Нат и Золта, вполне разделяли эти чувства.

Мы позволили себе провести в Паттелонии несколько дней, устроив небольшую передышку перед следующим этапом нашего путешествия в Вэллию. Почти все это время Сег держался особняком, сам по себе. Он так и не оставил своих бесплодных попыток добиться расположения Тельды. Однако та не обращала на его ухаживания ни малейшего внимания. Зато она продолжала преследовать меня своей навязчивой суетливой заботой, что сильно раздражало меня и весьма забавляло эту насмешницу Делию.

Однажды Сег вошел держа в руках большую деревянную палку, которую я в первый момент принял за какой-то чудовищного вида посох. Древесина была темно-зеленого, почти черного цвета.

— Это не настоящий ертир, — сообщил он, помахивая в воздухе этим странным дрыном. — Дерево ертир смертельно ядовито для здешних слабых животных, вот люди и не любят его сажать. А в Эртирдрине наши ловкие тирриксы способны переварить и древесину, и кору, и листья — у них для этого есть второй желудок, — Сег старался придать своему тону этакую презрительную небрежность, но физиономия его так и сияла.

— И?..

— Из этой палки войдет недурное древко для лука, после того как я с ним немного повожусь, — он прогладил поверхность древесины большим пальцем, определяя на ощупь её годность. — Но будь у меня здесь мой большой лук — эх, Дрей Прескот, вот тогда б ты увидел!

В этот момент в дверях поднялась суматоха. По любезному приглашению Зенкирена мы съехали из гостиницы и расположились в просторных покоях губернаторского дворца. Санурказзский часовой — юный паренек в новенькой длинной кольчуге и с новеньким сверкающим мечом, прощальным подарком отца — отскочил, и в помещение влетел горластый, пышущий гневом и яростно жестикулирующий проконец. Оранжевый и зеленый свет солнц чертил косые линии на внутреннем дворике за дверьми, а с белых стен свисали на побегах экзотические цветы.

— Варвары! Пираты! Воры! — орал брызгая слюной проконец. Это был маленький рыхлый толстяк с кольцами на руках, судя по багровому пористому носу — большой любитель спиртного. Меча он не носил. Одежды так и развевались на нем от яростно-порывистых движений.

— Простите, пур Дрей, — оправдывался часовой. — Он так настаивал… его было никак не остановить. Разве только зарубив на месте…

— Ладно, Фазмарл, — согласился я, отворачиваясь от Сега с его заготовкой для лука. — Впусти этого господина.

А «этот господин» подскочил ко мне, размахивая кулаками у самого моего носа. Потом он увидел Сега и издал пронзительный вопль.

— Вот он — грабитель, разбойник, варвар! Он держит в руках мое имущество, пур Дрей — и он уничтожил прекраснейшее дерево, которое росло на женской половине моего дома!

— Ого! — только и промолвил я и посмотрел на Сега. Тот вцепился в свою деревяшку так, словно того и гляди выпадет за борт аэробота.

— Я всего-навсего срезал самый лучший ствол, пригодный для лука.

Толстяк запрыгал, брызгая слюной и потрясая кулаками.

— «Всего лишь!» Он выдрал сердцевину — самую сердцевину! — дерева, дающего тень моей любимой жене!

Проконцы придерживались странного обычая заводить трех жен. Что ж, этим людям вообще нравится самим себя наказывать.

— Дерево повреждено безнадежно, сударь?

— Безнадежно! Оно получило рану, которую ничто не может исцелить. Мое дерево — любимое дерево моей любимой жены!

— Тогда, если для спасения дерева ничего нельзя сделать, то думаю, лучше всего его выкорчевать и посадить другое.

В ответ на это разумное предложение паттелонец захлебнулся словами, вытер лоб, нашел взглядом кресло и рухнул в него. Я кивнул Сегу, и у этого бесшабашного балбеса хватило ума наполнить до краев гравированный серебряный кубок благородным хремсонским вином и поспешно поднести нашему незваному гостю. Проконец вытер губы, сделал глоток, ахнул и весь задрожал от радости. Приложив руку к сердцу, он пригубил ещё малость.

— Отличное вино, — оценил он, с любовью глядя на кубок. — Добыча из Хремсона, как я понимаю?

Я вежливо склонил голову, но слово «добыча» заставило толстяка вновь вспыхнуть гневом.

— Грабители, разбойники — вот кто вы, все красные налетчики из Санурказза! Срезаете мое лучшее дерево, кромсаете его, оставляете обломки и щепки на моем мозаичном полу, так что моя вторая жена обдирает свои прекрасные ноги! Бедняжка содрала целую пядь кожи!

— Полноте, сударь, — сказал я. Зар свидетель, металлические нотки в моем голосе прозвучали лишь намеком. — Вы все ещё не оказали мне любезности назвать свое имя. Мне неизвестно, ваше ли это дерево. Может, вы выдумали всю эту историю, дабы добиться от меня сочувствия… и вина!

Он качнулся, выпрямился, опираясь на подлокотники, и попытался заговорить, но его толстые губы только шлепали, с них срывалось сопение, а щеки побагровели от натуги. Наконец он открыл рот, и тут точно шлюз прорвало:

— Клянусь светлыми волосами самого Примаса Прока! Я — Юппиппу из Нижней Паттелонии! Я уважаемый человек, меня все знают в этом городе! У меня обширные владения на материке за Перитией, десять широкопалубных кораблей и три жены, самые восхитительные, какими только может похвастаться мужчина! А теперь они гонят меня взашей, оттого что их тенистый сад разорен!

Сег не смог больше сдерживаться, и пролил вино, давясь утробным хохотом. Я же оставался суров и невозмутим.

— Отлично, Юппиппу из Нижней Паттелонии. Я не желаю человеку страданий, особенно от трех жен. Не беспокойтесь, я добьюсь полного возмещения убытков, — мне пришла в голову одна мысль. — А нельзя ли достать другое дерево?

Юппиппу впал в своего рода тихое бешенство.

— Недоумок! Эти деревья растут сто лет!

На Крегене это примерно полжизни.

— В таком случае… Мой друг прибыл из Эртирдрина и вскоре вернется в свою страну. Я знаю, что он немедля предпримет шаги к поиску и отправке вам нового дерева. Вот, сударь, что может быть справедливее этого?

Юппиппу раскрыл рот и лишь пялился то на меня, то на Сега.

— Ну а пока, если вы примете в качестве возмещения немного заурядного золота, конечно же не идущего по романтичности ни в какое сравнение с деревом, то сможете купить большой тент с разноцветными полосами и таким образом защитить от солнца своих очаровательных жен.

И я вынул из пояса пригоршню монет и осторожно выложил на стол. Здесь, в городе, я волей-неволей был вынужден одевался как горожанин, а посему носил тунику, передник и кожаную сбрую.

Юппиппу посмотрел на золото, потом на меня.

— Э… тент?

— Ну да.

— Тент… — его лицо отражало напряженную работы мысли. — Но ведь дерево живое, оно красиво на вид, оно шелестит на ветру, а его листья создают великолепную игру света и тени на каменных плитах и моем мозаичном полу. Между прочим, он известен на всю Паттелонию, пур Дрей.

— Не сомневаюсь. Возьмите золото. Купите тент или новое дерево, другой породы. Но, Юппиппу, теперь я бы хотел, чтобы вы удалились. Вы меня понимаете? По-моему, золото — справедливая плата за причиненный вам ущерб.

Юппиппу в первый раз взял на себя труд внимательно посмотреть на меня, вместо того, чтобы бушевать, реветь, пыхтеть и метать испепеляющие взгляды на Сега и на оскорбляющую его взор отсеченную конечность дерева своей жены. И он увидел мое лицо. Я не заметил, чтобы выражение лица у меня изменилось, но фырканье, крики и пустые угрозы оборвались, словно Юппиппу схватили за горло.

Он сделал шаг назад. Затем осторожно нагнулся, протянул руку и быстро взял со стола золото. Снова попятился. Его выпученные глаза не отрывались от моего лица, а язык то и дело пробегался по толстым губам.

— Фазмарл! — крикнул я. — Господин уходит, проводи его.

Юный часовой посторонился и пропустил пятящегося задом проконского джентльмена.

Стоило тому разглядеть как следует мою страхолюдную рожу — и с того момента он не произнес ни слова.

Сег застонал и упал в кресло. Его трясло от хохота.

— А что касается тебя, Сег Сегуторио, то тебе следовало бы стыдиться самого себя. Срезать с дерева палку — это же ребячья шалость.

— Да! — радостно заржал он. — Именно ее-то я и совершил, когда срезал заготовку для лука с дерева Кэка Кэкуторио! Хай! Я чуть не умер от смеха!

Должен признаться, мне бы тоже хотелось позволить себе посмеяться.

После этого происшествия с заготовкой для лука Сега и тенистым деревом жён Юппиппу я понял, что о Сеге Сегуторио можно особо не беспокоиться. Он по-прежнему сохранял задор и чувство юмора, невзирая на полное отсутствие успеха у Тельды.

Делии не терпелось отправиться в путь, и теперь, когда стало понятно, что я не смогу принести никакой пользы во время кампании, меня ничто здесь не удерживало. Я сказал Сегу — боюсь, несколько грубо, — что у него не будет времени проморить свой новый лук. Сег рассмеялся, но на этот раз в его смехе зазвучали мрачновато-сардонические нотки заставившие меня пристально посмотреть на него.

— Плохого же ты мнения об эртирдринских лучниках, если думаешь будто они не способны обработать древко для лука где угодно на этой земле — да, а также и проморить его. Засунь меня с заготовкой для древка по пояс в трясину Болот Малара, и я сработаю тебе лук, способный выбить глаз чункре.

Слова у него не расходились с делом. Он смастерил себе длинную трубку из дубленой кожи, которая плотно затыкалась с двух концов. Поместив в неё свою драгоценную деревяшку, Сег налил туда варево собственного изготовления — вонь от него подымалась до самого Зима — и помахал этой штукой посмотрев на меня довольным и вызывающим взглядом.

— К тому времени, когда мы минуем Дамбу Давних Дней, она будет готова.

Даже тогда я не мог сказать моему приятелю, как именно мы отправимся в Вэллию, хоть и ни к чему было это скрывать. Делия точно знала, где спрятан аэробот, на котором она прилетела из Порт-Таветуса, расположенного на восточном побережье Турисмонда за Враждебными Территориями. Тайник тот помещался у подножья гор, темневших синеве-оранжево-лиловым цветом на материковом горизонте. Такая скрытность была вынужденной: жители Хавилфара, где изготовлялись аэроботы, не любили, чтоб их продукцию показывали на внутреннем море. Кроме того, как я выяснил, аэроботы могут доставить немало хлопот, в чем у меня уже был случай убедиться. Тельда по-прежнему ворковала, крутясь вокруг меня, и не обращала ни малейшего внимания на Сега. Так мы и провели последние дни перед отлетом. Снова настало время порембериться с пуром Зенкиреном.

К отъезду все уже было готово. Свои вещи мы тщательно упаковали в сумки и кожаные мешки, поскольку Делия, как опытная летчица, решительно не желала иметь на борту никакой тары с острыми краями. Поклажу взвалили на калсаниев и повезли на причал. Прощаясь с Фазмарликом я увидел у него на лице странное выражение. Похоже наше расставание опечалило его, хотя он и старался это скрыть. Я похлопал его по плечу. Парнишка замер и посмотрел на меня с благоговейным трепетом — для юного воина Санурказза такой жест со стороны капитана свифтера и крозара был великой честью — и я почувствовав, что, похоже, все-таки старею, спустился с Зенкиреном и Делией к причалу. Тельда отправилась вместе с багажом — верхом на калсании — якобы с целью присмотреть за вещами, хотя мы все понимали, что она просто не очень-то любит ходить пешком. Сег маршировал позади со своей вонючей кожаной трубкой на плече.

На причале мы все погрузились в лодку. И на сей раз не в нашу старую мулдави: я договорился с кем надо, чтобы её при первой же возможности вернули владельцам вместе с подобающей суммой золотом в возмещение ущерба за продырявленные лодки. Нам предоставили ни много ни мало баркас, принадлежавший адмиралу, и на весла рьяно налегало двадцать крепких молодцов. Когда мы миновали дамбу и баркас повернул к материку, Сег оглянулся на меня. Я молча сидел рядом с Делией.

— Я не вижу нашего корабля, Дрей, — озадаченно сказал Сег. — И зачем мы направляемся к материку?

И я понял: он не уловил связи между внезапно налетающим штормом и нашими попытками выруливать на запад. Я вообще не обсуждал с ним этой проблемы и лишь намекнул на неё Зенкирену. Мистическое знание крозаров Зы защищало Зенкирена от такого рода чудес, как броня. Но теперь пришло время честно сообщить Сегу Сегуторио о цели и средствах нашего дальнейшего путешествия.

И я рассказал.

С минуту он глядел на меня разинув рот, в то время как баркас рассекал бликующую на солнцах воду.

— На аэроботе, — повторил он наконец, удивляя меня. — Ну, их-то мне доводилось видеть. И я рад случаю полетать на таком. Но…

— Но что, Сег?

— Стратемск! Враждебные Территории! Дружище, ты хоть понимаешь, что делаешь? Это же верная гибель!

— Мы отправляемся домой, в Вэллию, — сказала Делия, — а ты, Сег, если пожелаешь — в Эртирдрин. Конечно, мы хотели бы, чтобы ты летел с нами, но если ты откажешься, мы поймем, — и лукаво добавила: — Во всяком случае, мы с Тельдой добрались сюда именно так.

ГЛАВА ВОСЬМАЯ. Через Стратемск.

Оссу на древний Олимп взгромоздить, Пелион многолесный. Взбросить на Оссу они покушались, чтоб приступом небо Взять, и угрозу б они совершили.[66]

Это честолюбивое стремление Алоадов, Ота и Эфиальта, всегда казалось мне похвальным. Ведь я и сам вскарабкался на ют с нижней палубы через клюзы, а потом со времени своего первоначального прибытия на Креген отвоевывал себе место под солнцами Скорпиона, пробивая дорогу к различным высоким с виду постам и званиям. Однако я всегда считал честолюбивую деятельность великанов-близнецов не более чем голой риторикой. Образ гор, действительно громоздимых друг на друга всегда казался мне лишь фигурой речи, плодом воображения. Я видел Гималаи — никакой горный хребет на свете не сравнится с ними ни высотой, ни пугающим величием. Они произвели на меня подобающее впечатление и вызвали во мне подобающий трепет.

Но Стратемск… Кабру, взгроможденная на Нандадеви, а та — на Канченджангу, а та — на Аннапурну, а та — на Нангапарбат, с брошенной к их подножью в качестве предгорья Чимборасо с Анд и вдобавок Годвин-Остеном и Эверестом[67] с их умопомрачительной высотой… Да, хотя Стратемск и не самый высокий и протяженный горный хребет на Крегене под солнцами Скорпиона он совершенно потрясает своей внушающей трепет грозной силой и красотой неистовой природы, раскрывающейся во всей своей горделивая мощи. Стратемск велик, обширен и высок. При виде этих гор ум заходит за разум. Снег окутывает их верхние склоны и вершины мантией вечной ненарушаемой белизны. Тучи парят у их подножья. На тех его хребтах какие пониже обитают прожорливые дикие твари, а над долинами и ущельями вечно кружат в поисках добычи гигантские птицы и летающие звери с грозными когтями и клыками.

Мы, — Делия, Сег, Тельда и я — летели на нашем хрупком аэроботе над этими парализующими ум пропастями и ледниками, рассекая ледяной воздух, от которого резало легкие.

Мы тесно прижимались друг к другу, кутаясь в одежды из шелка и кожи, специально сшитые для полетов, и накрывшись огромными меховыми одеялами.

Аэробот был всего лишь деревянной скорлупкой на металлическом каркасе. Форма лепестка обеспечивала ему достаточно неплохую обтекаемость, несмотря на лобовой щиток, кожаные ремни и деревянные поручни по краю. Если аэробот откажет — а аэроботы славились ненадежностью — мы обречены. Даже в случае удачной посадки нас ждала верная смерть.

Эта смерть могла наступить от холода, голода или безумия. Мы могли найти её в прожорливой пасти какого-нибудь полумифического чудовища, обитающего на верхних склонах, где полоса лесов редела и каменистые осыпи тянулись на много миль, пока не достигали границы вечных снегов с их льдом и пронзительным холодом.

Или же — её могли принести клыки и когти гигантских птиц или летающих тварей, которые во множестве кружили по ущельям и долинам в поисках добычи которую у них хватит сил унести. Они поджидали жертву в своих гнездах, на неприступных скалах, а потом камнем падали вниз. Глаза их засекали самую маленькую цель на таком огромном расстоянии, что разобрать какое там под ними животное или зверь мог только тот, кого природа щедро одарила самым отличным зрением. Мы не раз замечали кружащие вдалеке зловещие крошечные силуэты. Я сжимал рукоять меча и клялся, что если что-нибудь случится, если какое-то чудовище нападет на нас, то буду защищать мою Делию, покуда не погибну сам или не уничтожу всех ополчившихся на нас тварей.

Угольно-черные импитеры, корхи, кси — крылатые ящеры с радужной чешуей, обитатели тонущих во влаге джунглей, что заполняют горные долины, — бисби, зизилы, желтые орлы Виндхая, и много других летучих тварей можно встретить в великих горах Стратемска — но, по правде говоря, лучше с ними не встречаться.

Прежде чем мы начали подниматься в поисках самых легкодоступных для нас перевалов, наш путь лежал вдоль крутых горных склонов, где во множестве лепились примитивные стойбища зверолюдей. Эти различные племена, населяющие внешние пределы Стратемска, собирательно называют кроферами. Дикие, необузданные, жестокие и подозрительные, они предпочитают промышлять набегами, обрушиваясь с горных склонов, как лавина. Именно разводимых ими поншо и норовят унести огромные летающие твари — если тем дают шанс. Да, жизнь на склонах Стратемска — это и впрямь непрерывная и тяжелая борьба за выживание.

Головокружительная высота неприступных хребтов, беспрестанные набеги кроферов и грозные крылатые твари сделали Стратемск непреодолимым барьером, что век за веком отделял окрестности Ока Мира от восточного Турисмонда.

А моя Делия Синегорская не побоялась этих ужасов и опасностей ради того, чтобы вновь сжать меня в своих объятиях!

Не удивительно, что моряки внешних океанов предпочитали проделывать долгий утомительный путь в обход по Кифренскому морю мимо Доненгила и у пустынных берегов, чтобы войти во внутреннее море через Дамбу Давних Дней. Ибо, кроме опасностей Стратемска, нас ждали впереди неизвестные ужасы Враждебных Территорий.

Не встретив никаких препятствий, мы миновали первые перевалы, пролетев между величественных горных пиков. Делия установила рычаги управления в крайнее положение и смотрела вдаль. Неожиданно она обернулась и тронула меня за руку:

— Смотри, Дрей…

Над нашими головами, растопырив смертоносные когти, лениво описывал охотничьи круги великолепный ало-золотой аккипитер. Я узнал его. Гдойнай, посланник и наблюдатель Звездных Владык, издал резкий крик — то ли угрозы, то ли вызова, то ли прощания — и уплыл прочь. Как мне думалось, вряд ли какой-нибудь корх, зизил или иная летающая тварь отважится напасть на этого блистающего оперением орлана Звездных Владык.

Время в полете тянулось медленно. Мы питались умеренно — не особо налегая на еду и питье — в то время как под нами дуабур за дуабуром расстилался Стратемск. Воздух оставался разреженным и холодным, так как Делия не желала спускаться туда, где теплее. Ведь там в окутанных тучами долинах, выискивая добычу во влажных джунглях, кружили радужными силуэтами кси.

Через какое-то время мы постепенно миновали эти высокие пики. Мало-помалу все могучее нагромождение вонзающихся в небо на головокружительную высоту серебряных пиков Стратемска осталось позади. Но пройдет ещё не один день, прежде чем эти великолепные вершины скроются за горизонтом. И мне мало-помалу и постепенно начало казаться, что первое серьезное препятствие на нашем пути успешно преодолено — или наконец-то пересечено.

И тут нас атаковали импитеры.

Они налетели всей массой с отдаленного уступа и теперь носились вокруг нас. Воздух дрожал от взмахов широких крыльев этих чудовищ. Импитеры пытались схватить нас и утащить в свои гнезда. Огромные когти вытянулись, словно ковши какого-то мощного земного экскаватора, а в клыкастых пастях трепетали раздвоенные языки. По всей видимости, это зрелище и хриплые крики должны были запугать нас, парализовав, как взгляд удава парализует кролика. Аэробот закачало. Да, эти импитеры показали себя диким и жестоким врагом — но я защищал Делию из Дельфонда, и проявил ничуть не меньшую дикость и жестокость в бою. И взял верх.

Мой длинный меч вращался, густо залитый кровью. А Сег выпускал стрелы одну за другой с такой быстротой, с какой только мог натягивать и отпускать тетиву. Воистину, на его счету было куда больше импитеров, хотя мне приходилось расправляться с представлявшими для нас более серьезную угрозу. Я рубил тех, которые пытались проткнуть нас своими кнутобойными хвостами, или растерзать когтями, или схватить разинутой пастью и утащить куда подальше.

Несмотря на гигантские размеры, эти массивные импитеры маневрировали в разреженном воздухе не хуже земного сокола. Мускулы моей правой руки, державшей меч, свело от напряжения, но я разил и разил, по мере того как они налетали на нас. И вдруг аэробот качнулся, клюнул носом, нырнул и стал падать.

— Он не слушается! — закричала Делия.

Тельда визжала и мешала мне драться пытаясь повиснуть у меня на шее. Я сшиб её на дно аэробота и заорал:

— Держи её, Делия! Ей голову отхватят, если она высунется!

Лук Сега выплевывал стрелы. Мой меч рубил и сек направо и налево. Но импитеры продолжали атаковать, а наш аэробот спускался все ниже и ниже. У меня не было ни малейшей возможности разглядеть, куда мы падаем; все мои усилия уходили на то, чтобы определить, как будет атаковать следующая тварь, и угадать, ударит ли она когтями или развернется, норовя хлестнуть смертоносным шипастым хвостом. Один такой удар пришелся по ограждению борта. Щепки полетели во все стороны. Шипы не застряли; похоже какой-то мускульный механизм тотчас же втягивал их как только импитер осознавал свой промах. Почти не раздумывая, я ударил мечом и отсек этот живой бич.

Не знаю, сколько продолжалась эта безумная воздушная битва. Грудь мою теперь пересекали крест-накрест красные рубцы — следы ударов шипастых хвостов, и кровь — моя кровь — заструилась по животу и бедрам. Тем не менее я продолжал биться. Аэробот качало, но я без особых усилий сохранял равновесие — долгая моряцкая выучка давала себя знать и приносила хоть такую пользу. Но и Сег тоже не прекращал выполнять свою задачу. Он посылал стрелы мощно и часто, словно из какого-то легендарного механического арбалета, какие, по слухам, были в древности у людей восхода.

Внезапно днище аэробота коснулось крон деревьев. Одна ветка, хлестнув, чуть не выбросила меня за борт, совершив то, чего не удалось сделать импитерам. Я резко пригнулся и только-только сумел взмахнуть мечом, четко на перехват пасти импитера. Тот завизжал и отшатнулся. И тут — неожиданно, словно по волшебству — над кронами взвился, окружив нас, густой рой желто-розовых силуэтов.

Крошечные птицы!

Их были тысячи.

Желто-розовые пичуги, размером не больше воробья, с пронзительным писком набросились на огромных импитеров, вонзая длинные острые клювы в самые уязвимые места — туда, где крылья соединялись с телом, в хвостовое сочленение, в горящие, налитые кровью глаза. Импитеры заметались, обезумев от боли и ярости.

Я бросил меч на дно аэробота — он хорошо послужил мне, но все мое воинское мастерство не могло помешать мне поступить так, как требовалось. И притом самым быстрым известным мне способом. Я сгреб Делию в охапку и чуть ли не силой затолкал под кучу шелков и кожи.

— Сег! — заорал я. — Накройся! Хватай эту дуру Тельду! Скорее!

Вся наша четверка съежились там под шелками и мехами, предоставив мириадам крошечных птиц изводить и мучить могучих импитеров, пока те не обратились в позорное бегство. Звуки этого сражения ещё долго разносились по широкой долине, куда мы спускались. Визг и писк ещё некоторое время оглашали воздух, но постепенно стихли вдали. Я осторожно высунул голову из укрытия. Несколько летучих чудовищ, тяжело взмахивая крыльями, таяли в вышине, окруженные желто-розовым облаком.

Тельда вся тряслась и истерически рыдала.

Это была нормальная реакция, и я не волновался из-за этого. Сег попытался было утешить её, но она вытерла глаза и без слов продемонстрировала ему свое округлое плечико. На гладкой коже у неё проступил яркий рубец.

— Ну, — промолвила моя Делия. — Я всю жизнь буду благодарна этим крошкам. Интересно, как их называют?

Названия наших маленьких спасителей никто из нас не знал и даже никогда о таких не слышал. На Крегене есть много неведомого, и многое, о чем я сейчас вам рассказываю, мне довелось узнать позже. Но тогда я ещё долго пребывал под впечатлением от увиденного и просто не могу теперь испортить эффект вызванный появлением этих тысяч маленьких птичек, испытывающих столь лютую ненависть к импитерам. Мы были потрясены, покрыты синяками и ссадинами… но живы.

Обследовав аэробот, Делия сочла его более не пригодным для полета, о чем и сообщила нам с Тельдой и Сегом.

Мы не знали в чем тут причина: то ли флайер привели в негодность удары импитеров, то ли наше не слишком мягкое приземление, или же его вообще сделали некачественно. Ясно было одно: если мы желаем добраться до Порт-Таветуса, нам придется идти дальше пешком.

На западе, вдоль всего горизонта, на север и на юг протянулась громада хребтов Стратемска.

А перед нами расстилалась долина, и за ней — открытая местность с проблесками рек и группами деревьев среди трав.

— Пойдем пешком, — сказал я.

Мы напились и поели. Тельда уже вполне оправилась от шока. Услышав мое предложение, она состроила недовольную гримаску.

— Никогда не любила ходить пешком. Это не подобает даме.

Поначалу мы готовились к путешествию с размахом.

По настоянию Тельды, нам полагалось прихватить с собой массу «совершенно необходимых», по её словам, предметов.

Я бросил в траву красивое зеркало в серебряной оправе.

— Чистейший балласт, Тельда. Если тебе охота почистить перышки — посмотрись в пруд.

Она принялась было спорить, а Делия попыталась было убеждать её, но я просто заявил:

— Если хочешь захватить все это барахло — неси его сама.

Это решило вопрос.

Мы взяли мечи, луки и стрелы, кинжалы и ножи, а также спальные принадлежности. Кроме того, я решил захватить небольшой запас пищи: она могла нам пригодиться, пока не удастся поохотиться. Взяли мы и фляги с водой — большие баклаги из санурказзской кожи. Нигде на внутреннем море не выделывают кожу так хорошо, как в Санурказзе. Хотя наверное магдагцы, сгнои их Зар, изготавливают из неё куда более изящные на вид вещицы.

По предложению Делии мы закопали все золото, драгоценные камни и роскошные украшения. Если мы когда-нибудь снова пройдем этой дорогой, то откопаем их, а если какой-то неизвестный воин, бродя в этих краях, найдет отмеченное нами место — что ж, он тогда внезапно разбогатеет, и да сопутствует ему удача. Что же касается обуви, то мы захватили всю, какая у нас имелась. Сам я, правда, предпочитаю ходить босиком, но остальные хорошо понимали какие неудобства поджидают нас в пути. Сег-то вероятно привык охоться босым у себя в горах Эртирдрина, а Делия — как мне случилось убедиться, когда мы сбежали из сада на крыше дворца принцессы Натемы и провели несколько чудесных недель на равнинах Сегестеса — тоже могла неплохо обходиться без обуви. Нет, забрав всю обувь мы просто хотели таким способом сказать, что Тельде, по нашему общему мнению, без обуви далеко не уйти.

Бедная Тельда!

И бедный Сег!

Он совершенно смирился с тем, что в случае необходимости ему придется её нести.

Что же до меня, то должен признаться, я вообще не видел причин для беспокойства. Мы приземлились оставшись целыми и невредимыми. У нас есть оружие и еда, мы так и лучимся здоровьем, и перед нами лежал незнакомый континент. Вэллия никуда не денется, и когда-нибудь мы доберемся и до нее. Я не спешил попасть в пределы этой таинственной, могущественной и грозной островной империи и встретиться лицом к лицу с её императором — отцом девушки, на которой хотел жениться. Будущее само позаботиться о себе; значение имеют только «здесь и сейчас».

Ибо разве не шагала столь легко и свободно рядом со мной моя Делия на-Дельфонд?

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ. На Враждебных Территориях.

Делия пела.

Мы шли походным строем, и Делия пела.

А грудь у меня горела огнем.

Едва оправившись, Тельда обратила внимание на рубцы у меня на груди. И тут же заворковала, поджала свои полные губы, отошла и вскоре вернулась с пригоршней каких-то ярко-лиловых диких цветов, которые она растерла и смешала в вязкую массу. Пока Тельда готовила мазь, совершенно поглощенная этим процессом, Делия подошла, наклонилась, внимательно посмотрела на цветы и, украдкой улыбнувшись мне, отошла, мурлыча песенку.

После этого Тельда размазала эту бледно-лиловую мазь по моей многострадальной груди, приговаривая:

— Она прекрасно поможет тебе, Дрей! Это старое вэллийское средство — цветы вилми. Оно просто чудодейственное! Твои раны затянутся в мгновение ока!

И вот теперь эта мазь жгла так, словно мне в грудь впился целый улей пчел.

А Делия шла во главе нашего маленького каравана и пела.

Пела она чудесно. Веселые, разухабистые песенки помогали нам шагать быстрее по травянистой равнине. А слушая печальные короткие жалобные песни или плачи я лично мысленно переносился во времена всех тех великих и могущественных людей, которых, как я знал, больше не существовало. А иной раз Делия заводила какие-то дурацкие, но привязчивые куплеты, и мы все дружно подхватывали припев — и Тельда, которая явно гордилась своими вокальными данными и осознавала производимый ею эффект, и Сег, чей мощный певучий тенор приводил меня в искренний восторг, и я сам, хотя мой дикий рев заставлял Тельду подпрыгивать, а Делию — петь дальше ещё чудесней.

Но эта проклятая мазь саднила и жгла, и в конце концов я уже не мог этого терпеть.

— Черный Чункра её побери! — заорал я. И, содрав всю клейкую бледно-лиловую массу пластыря, швырнул её в траву и начал с остервенением топтать. — У меня вся грудь огнем горит!

— Нет, ну самом деле, Дрей! — Тельда печально вздохнула, до боли удрученная моей неблагодарностью. — Ты должен немного потерпеть. Надо дать ей время сотворить свое волшебное исцеление.

— Какое там волшебное исцеление! — заорал я. — Сама попробуй! Налепи её на свою роскошную грудь и увидишь, как это приятно!

— Дрей Прескот!

— Ла-адно…

Журчание струившегося неподалеку, под сенью развесистых салитасов, ручейка, дало мне предлог не позориться ещё больше. Подбежав к нему я бросился в воду, и если бы все зубастые и когтистые чудовища из книги мифов под названием «Легенды о Спитце и его заговоренном мече», пользовавшейся популярностью во время моего пребывания в Зеникке, накинулись на меня, я бы все равно не покинул ручья, пока дочиста не отмылся. Ни в каком чудесном снадобье я не нуждался. Погружение в священный бассейн на реке Зелф в далекой Афразое — далекой! Да никто ведь не знал, где расположена эта Афразоя, Город Савантов! — дало нам с Делией не только продолжительность жизни в тысячу лет и стойкое здоровье, но и такой ценный атрибут как способность примечательно быстро оправляться от ран. К тому же, с тех пор мы похоже никогда не болели.

Искупавшись, я вновь присоединился к своим спутникам и услышал как Делия задумчиво так говорит разглядывая сорванный голубой цветочек.

— Какой красивый, Сег! Посмотри, лепестки, тычинки — и смотри, какой любопытный серебряный узор на каждом лепестке, в точности как сердечко…

— Ой! — воскликнула Тельда и зажала рот ладонью.

— Тебе нехорошо, Тельда? — встревожился Сег.

— Ой! Как глупо… Ох, Дрей, что ты обо мне подумаешь!

— Теперь, когда у меня на груди нет этой треклятой мази, я ничего не думаю, — буркнул я. Но тут я увидел лицо Делии, раскрасневшееся и сияющее, и понял: Что-то Случилось.

— Ой, Дрей! — взвыла Тельда. — Я сорвала совсем не вилми! У них нет такого серебряного сердечка… я забыла! Это был фаллими, мы употребляем его для очистки баков, а я наложила его тебе на грудь! Ой, Дрей!

Я ошарашенно поглядел на нее, не в силах произнести ни слова.

Она спрятала лицо в ладонях и разразилась рыданиями.

— Глупая девчонка! Это не имеет значения! — рявкнул я на неё не желая терпеть ещё и бабьи слезы. — Добро бы я был смертельно ранен… Ох, ради самого Зим-Зара, прекрати этот адский вой!

— Скажи… скажи, что ты… прощаешь… меня! Я такая… такая глупая!

— Ну, полно, полно, Тельда! — сказала Делия, куда резче, чем я ожидал.

Сег попытался было положить руку на плечо нашей спутницы, но она каким-то образом увернулась. А в следующую секунду бросилась мне на шею, орошая слезами мою многострадальную грудь.

— Я такая глупая девчонка, дорогой Дрей! Что ты обо мне должен думать… но…

— Тельда!

Делия подняла свой тюк и кивнула Сегу.

— Пора в путь!

Я от души согласился. Сумев взвалить Тельду на левое бедро — она вцепилась в меня крепко — я пустился следом за Делией и Сегом.

Ах, как моя Делия радовалась этому путешествию! Она вам не какой-нибудь там белокожий дряблый ком свиного сала, который только и делает, что валяется на спине не шевеля ни мизинцем. Нет, моя Делия была совсем другой. Легкая и гибкая, живая и насмешливая, как фея, и в то же время бесконечно самоотверженная, честная, бесстрашная и верная нашей любви. Мы встретились и полюбили друг друга, и с этого момента стали как бы единым существом. Мы были полностью созвучны друг другу, телом и душой — нет, ни одна женщина, ни на Земле, ни на Крегене, не сравнится с моей Делией Синегорской.

Вскоре местность начала меняться. Теперь нас окружали выпуклые округлые холмы и мы проследовали среди них вдоль берега речки. Холмы покрывала густая растительность, но мы нашли звериные тропки рядом с рекой и продвигались довольно быстро, хотя и постоянно остерегаясь встречи с теми, кто их проложил. Поначалу нам сильно досаждали насекомые, но Делия нарвала какой-то бледно-зеленой нежной травки, истолкла её и сделала прозрачную жидкость, похожую на сироп. Пользы от неё вышло куда больше, чем от бледно-лиловой мази бедной Тельды. Стоило намазать ей кожу, как насекомые тут же оставили нас в покое, а запах её мне очень понравился.

Потом холмы кончились, местность снова стала открытой, и вдали опять показались горы. Конечно, они не шли ни в какое сравнение со Стратемском; но именно через эти горы нам и требовалось найти дорогу, да притом пешком.

На равнине паслись многочисленные стада диких оленей. Я вздохнул. Как бы я желал сейчас оказаться в седле, верхом на быстроногом зорке! Ну, а так, раз уж приходилось обходиться без одров, Сег довольно ловко подкрался к стаду и с одного выстрела обеспечил нас ужином. Места для привалов приходилось выбирать с большой осторожностью. В памяти все ещё были свежи леденящие кровь рассказы об опасностях, поджидающих путников на Враждебных Территориях. Правда, пока нам не встретилось ничего такого подтверждающего эти слухи. Вот так мы и следовали по равнине мало-помалу приближаясь к горам. Дважды мы замечали дым над отдаленными возвышенностями, но держались от подобных мест подальше.

Мы не знали, кто или что это могло быть, и не испытывали ни малейшего желания познакомиться с местными обитателями.

Мудрость этого решения подтвердилась следующим утром, когда солнца Скорпиона уже пламенели в небе, и косые лучи падали сквозь разрывы причудливых пушистых облаков. Мы свернули лагерь, нагрузили на себя наши пожитки и тронулись в путь. Тропа, по которой мы шли до сих пор, нырнула в ущелье, и поэтому мы, само собой, двинулись в обход по невысоким горам, петляя среди кустов тернового плюща. Негоже вести любимую девушку по дороге, столь удобной для устройства засады.

— Смотрите! — вдруг тихо сказал Сег.

Впереди, по склону горы до самого ущелья тянулась расселина. Там что-то блестело. Мы стали подкрадываться бесшумно, как на охоте — Сег научился этому в горах Эртирдрина, а я — среди своих кланнеров в Сегестесе.

Наши предосторожности, похоже, оказались излишними. Среди кустарника лежали двое мертвецов. С первого взгляда стало ясно, что это не люди. Не относились они, если уж на то пошло, и ни к одной из рас полулюдей Крегена, с которыми я к тому времени успел познакомиться — ни к фрислам, ни к ошам, ни к рапам, ни к чуликам, ни к сорзартам, ни к прочим. Никто из моих спутников тоже никогда раньше не встречал такого народа. Это были существа среднего роста, с двумя руками и двумя ногами. При виде их физиономий мне вспомнились охотничьи собаки, которых разводили в некоторых кочевых кланах Сегестеса: так могли выглядеть эти псы, если бы их скрестили с лимами. Меня поразила огромная, выдающаяся вперед нижняя челюсть и отвислый подгрудок. Тела явно лежали давно и, естественно, разлагались. Мухи — от них и на Крегене нет спасения — облепили их и роились вокруг. Девушки отступили, чтобы не чувствовать вони. Но мы с Сегом — воины-профессионалы, и знали чего именно нам требовалось выяснить.

Первым делом оружие: короткие мечи, предназначенные скорее для колющих, чем для рубящих ударов, наподобие гладиусов моих кланнеров. Длинные и тонкие копья с зазубренными наконечниками. Топоры похожие на томагавки. Ножи. Металл: частью сталь, частью бронза. Значит, этот народ находился примерно на том же уровне развития, что и народы внутреннего моря: они использовали сталь, только если её удавалось достать, а если не удавалось — в ход шла бронза. Доспехи: практически никаких — только наручи, шапки и нагрудники из кожи, с нашитыми на последние полосами из весьма твердого материала. Сег предположил, что это кость или рог какого-то неизвестного зверя. Одежда: минимальная — набедренные повязки, какие носят по всему Крегену, да войлочный жилет под нагрудником. На ногах — ни сапог, ни сандалий. Личное снаряжение: обычные кожаные перевязи и сумки.

После этого мы осмотрели то, что убило этих зверолюдей.

Причина была очевидна: у каждого из морды торчала длинная стрела. Необычайно длинная стрела. Осторожно работая ножом, Сег извлек их, а затем хмыкнул и продемонстрировал мне наконечники.

— Кремень, — его загорелое лицо наморщилось. — Похоже, здесь побывали мои соплеменники.

Он быстро промерил древко пядями и присвистнул.

— А стрелял настоящий мастер.

Я знал, что лук и всевозможные связанные с ним премудрости занимали в жизни Сега едва ли не главное место. Он мог говорить о них часами. Каждая разновидность лука, каждая деталь, каждое действие, каждая функция и все степени их проявления имели свое название. Необходимость в подобных тонкостях очевидна. За то время какое мы провели вместе Сег научил меня многим хитростям лучников Эртирдина. А я, в свою очередь, подробно рассказал ему о составных луках моих кланнеров и арбалетах, которые с моей подачи появились в армии «вусковых черепов». За время пути он смастерил себе множество больших луков — хотя конечно не из древесины ертира. Мы частенько устраивали дружеские состязания. Как и следовало ожидать, поначалу он побеждал меня с большим преимуществом. Но спустя некоторое время я освоился с большим луком не хуже, чем с изогнутым составным, с которым, как уже упоминалось, успел хорошо познакомиться. И тогда уж Сегу приходилось попотеть ради выигрыша. Говорят, что начинать обучение стрелка из большого лука надо с его деда. Однако, коль скоро уже есть общество, где стрельбой из лука занимаются почти все, а к обучению приступает человек вроде меня — имеющий в избытке время для упражнений с этим оружием и обладающий необходимыми для стрелка качествами — то из него можно сделать отличного лучника. Моя жизнь на Равнинах Сегестеса тому пример.

— Ты узнаешь оперение, Сег?

Он покачал головой.

— Как и следовало ожидать, оперение выдает мастера. — Тут Сег пустился в технический жаргон, описывающий то, как обрезаны перья, под каким установлены углом, способы их прикрутки и нарезки канавок. — Кто бы не выпустил их, он знал свое дело.

— Кем бы там ни был тот стрелок, он попал в засаду и разделался с этими двумя.

— И весьма лихо.

— У этих зверолюдей нет никакого метательного оружия. Должно быть, они пытались им отбиваться.

— Если и так, много им с этого вышло толку, — хмыкнул Сег Сегуторио. — Ничто не может устоять при столкновении с лахвийским большим луком.

Мы тронулись дальше. Из оружия мы взяли лишь эти две стрелы. Прочее стало бы просто обременительным лишним грузом, хотя оставлял я его не без сожаления.

Этот случай показал, как важно сохранять бдительность. Но внимание и настороженность нисколько не мешали нам общаться. Думаю, вы поймете: оказавшись рядом с Делией, я освободился от мучительного напряжения и снова почувствовал себя свободно и раскованно. Я не раз с изумлением ловил себя на том, что смеюсь — искренне смеюсь над шуткой, остроумным замечанием или забавной ситуацией. Вот так вот мы болтали, шутили и пели шагая к восточному побережью Турисмонда и Порт-Таветусу, откуда нам предстояло отплыть в Вэллию.

Тельда сносила одну пару обуви, а затем вторую. Она трещала как сорока и продолжала донимать меня своей навязчивой заботой. Но рядом со мной упруго и легко шагала моя Делия, и я мог стерпеть и кое-что похуже надоедливой женщины. С Сегом мы тоже сблизились в ходе постоянной совместной охоты для обеспечения пропитанием нашей маленькой экспедиции. До сих пор я с теплотой и грустью вспоминаю эти дни, когда мы ровным шагом шли от Стратемска на восток, через восточные равнины Турисмонда. Мои поиски завершились, Делия снова была со мной. Вэллия может подождать; что же касается Афразои, Качельного Города, куда я собирался непременно однажды вернуться, то это произойдет в отдаленном будущем. Меня же сейчас волновало только настоящее. А само путешествие — это ведь приключение, радость, веселье и вообще нечто придающее остроту пресным будням.

Сег рассказывал об Эртирдрине, своей стране. Как я уже говорил, она находилась на северной оконечности Лаха. Там, среди нагромождения скалистых гор, прорезанных лабиринтом ущелий и долин, жили гордые и независимые люди, превыше всего ценившие неповторимость личности. В долинах звенели арфы, а звуки песен долетали до самых горных пиков. Вершины скал венчали крепости. Иногда это были всего-навсего одиночные каменные башни; другие разрослись в цитадели из четырех-пяти башен, соединенных зубчатыми стенами. Ни одна крепость не повторяла другую. А их обитатели все как один отличались ярой самостоятельностью и защищали свои посевы и стада от набегов соседей. Юноши Эртирдина часто становились наемниками в иностранных армиях, так как их большие луки, которые появились столетия назад и первоначально служили для охоты, оказались могучим и непобедимым оружием. Деревья ертир ценили как раз из-за того, что каждое давало несколько великолепных заготовок для луков, но для мужчины считалось делом чести срезать себе самую лучшую ветку с дерева, где бы он его не обнаружил. Листья дерева ертир содержали смертельный яд, и только тирриксы, по словам Сега, не боялись поедать их. Двойной желудок этих животных каким-то образом позволял им избежать отравления.

— Мы, жители Эртирдрина, были становым хребтом армий Вальфарга, — говорил Сег. — Не сомневаюсь, что лучник, чью работу мы видели, родом из Эртирдрина. Вальфарг был могучей империей. Он до сих пор могуч — но в дни своего величия он правил империей, которая включала в себя весь Лах и Пандахем на востоке и юге, Котмир с Лашендоной и восточную часть Турисмонда. Лахвийская империя стремительно расширялась на запад, и только Стратемск остановил её.

— Выходит, все эти так называемые Враждебные Территории были некогда частью Лахвийской империи?

— Да. Но я, знаешь ли, не испытываю никаких особенных чувств к этой стране. У них не вышло потому, что не вышло. Потом начались нашествия варваров из северного Турисмонда, людей и полулюдей, с каждом разом все более и более жестокие, и Лах оказался отрезан от земель на востоке, которые сейчас называются Враждебными Территориями. Теперь для народов с внешнего океана открыты только отдельные города и торговые фактории на восточном побережье, — он обвел кругом рукой. — Ну, а что сейчас происходит на Враждебных Территориях… кто знает?

Сег Сегуторио любил петь о прежних днях Лаха, точно также как и о своей родной стране с её более чем оригинальной культурой. Мне не хочется пересказывать содержание его баллад по-английски. Эти звучные, громовые песни до сих пор у меня на слуху. Я даже сейчас смог бы спеть некоторые из них — но они принадлежат Крегену.

В них повторяются глухие раскатистые звуки «ой» и «ум», гремит барабанный бой и резонирующие гласные, заставляющие голос звучать подобно фаготу, а твердые слоги напоминают стук града по туго натянутому парусу. Одна из песен, которую Сег особенно любил, чем-то сразу напомнила мне «Лорда Рэндэла».[68] Думаю, пограничные культуры в обоих мирах имеют много общего.

Иногда мы видели охотничьи партии, которые бродили по широким равнинам; в таких случаях мы неизменно залегали, пока те не проходили дальше. Странные звери верхом на странных зверях — как напоминали мне эти слова о другом времени и месте! — сейчас не наша забота. Хотя я и чувствовал, как в Делии растет желание двигаться быстрее. Ей не терпелось вернуться в Вэллию.

— Я не могу вступить в законный брак за пределами Вэллии, Дрей, — как-то сказала она. — Понимаю, все это глупо, но я все-таки принцесса-магна, и с этим ничего не поделаешь… сам понимаешь.

— Я могу подождать, моя милая Делия. Но только чуть-чуть.

— Мы должны поскорей оказаться там, — она вопросительно взглянула на меня. В это время мы пробирались по просекам через лес, который вырос будто нарочно для того, чтобы преградить нам путь. Обойти его было невозможно. — Если у тебя есть какие-то… — она оборвала себя и начала опять: — Если ты чувствуешь что-то… — и снова замолчала.

— Я мало что знаю о твоей стране, Делия. Могу сказать лишь одно: я желаю, чтобы ты могла гордиться нашим союзом. Я знаю, что твой отец — император и наслышан о могуществе его островной империи. Может быть…

— Никаких «может быть»! Ты будешь моим мужем и принцем-магнаром! Поверь, Дрей, это будет не таким уж страшным испытанием.

— Ну что до того, — отозвался я, как стало ясно впоследствии, несколько легкомысленно и необдуманно, — то нам ещё надо туда добраться.

— Мы доберемся, милый! Обязательно доберемся!

Наш путь продолжался. Всякий раз, завидев в небе темные точки, мы немедленно прятались, не теряя времени на размышления; это стало почти рефлексом.

Но в этом лесу нам вряд ли могли угрожать импитеры или корхи и поэтому мы продвигались более уверенно. Тем временем наступил вечер. Топазовый огонь двух солнц, опускающихся к горизонту, пробивался сквозь сплетенные ветви. В поисках места для ночлега мы вскоре наткнулись на обрыв и обнаружили в нем несколько земляных пещер. Из обрыва выпирали кривые древесные корни, голые и блестящие. Я не заметил, чтобы листья поблизости были утоптаны, не нашел и следов на тропинках. Мы с Сегом переглянулись, он кивнул. Теперь можно было освободиться от груза, разбить лагерь и заняться сбором хвороста.

Мои мысли то и дело возвращались к разговору с Делией. Я не мог избавиться от легкого беспокойства. Делия могла подумать, будто я боюсь появиться в пределах её прославленной родины и встретиться с этим могущественным человеком, её отцом-императором. Ну, мне придется это проделать, если я претендую на её руку и желаю отстаивать это право перед всем миром. И раз я обещал именно так и поступить, то этого достаточно. Ничто не помешает мне сдержать слово — ничто…

На ночь мы устроились в спальных мешках, которые соорудили из мягкой санурказзской кожи с несколькими слоями роскошных шелков в качестве подкладки. Лежа на спине, я какое-то время, по давней привычке, предавался перед сном размышлениям. Желание Делии вернуться домой представлялось мне вполне понятным. Что же до меня, ну, мой дом — на Крегене, там где Делия. Но тем не менее я все же лишь в одном месте действительно чувствовал себя как дома — на Великих Равнинах, среди моих диких кланнеров. И признавался себе: да, эта дикая и вольная жизнь вызывала у меня прилив варварского наслаждения. Сег упомянул варваров нахлынувших из северного Турисмонда, опустошивших, а потом и уничтоживших остатки созданной Вальфаргом империи. Интересно, гадал я, могут ли они быть более дикими и неистовыми, чем я с моими кланнерами….

Уже погружаясь в дремоту, я услышал, как в глубине пещеры что-то еле слышно скребется.

Прежде чем какой-нибудь земной горожанин, с его заторможенной реакцией, успел бы разлепить веки, и зевнув вопросительно посмотреть туда, откуда донесся звук, я выскочил из спального мешка и, с обнаженным мечом в руке, мгновенно принял боевую стойку и начал вглядываться в темноту, готовый отразить любую угрозу таившуюся там в пещере.

— Что такое? — тихо спросил меня Сег. Он уже стоял рядом со мной, с мечом наготове.

— Ни звука, Тельда, — донесся шепот Делии, и я услышал как её рука захлопнула ей рот с этими полными красными губами.

В углу снова заскреблись, а затем вся задняя стенка пещеры выпала наружу. Мы тщательно осмотрели пещеру, прежде чем занять её, но такого сюрприза не ожидали. Призрачный розовый свет крегенских лун заливал все отраженным жутковатым сиянием.

В этом розовом свечении я разглядел приземистый овалообразный силуэт чего-то движущегося. И увидел две полусогнутых коротких ноги вносящие в пещеру объемистое тело, с дугообразных плеч которого пучками свисали то ли щупальца, то ли руки. Существо, похоже, пригнулось и подробно разглядеть его в темноте не удавалось. Как и положено в таких случаях, на миг возникла мысль, будто у этой твари вообще нет головы.

Она двигалась, издавая сипящие звуки. Они больше походили на свист неисправной палубной помпы, чем на змеиное шипение, но тем не менее от них мороз по коже пробегал.

— Хай! — крикнул Сег и бросится в атаку, высоко занеся меч.

Он ударил сплеча, словно мясник, разрубающий тушу. Одно из щупалец размоталось и схватило его выше кисти и дернулось вверх. Длинный меч неподвижно завис над пучком щупалец. Еще два щупальца схватили Сега за талию, подняли его и поволокли в розоватые тени.

Я без единого звука бросился вперед, пригнув голову, чтоб не удариться о потолок, и обрубил щупальца, схватившие моего друга.

Они упали на пол пещеры и уползли в трещины меж камней, словно змеи.

Тварь завизжала — не знаю, от ярости или от боли. Сег наконец сумел высвободить руку с мечом.

— Острием, Сег! — заорал я и, снова подбежав к ним, по рукоять вонзил свой клинок в тело твари. Все произошло быстро. Теперь я знаю, что эти создания враждебны большинству живых существ, и эта тварь затеяла застать нас врасплох при помощи своего фокуса с задней стенкой пещеры. Морфанги — создания квазиразумные, проворные, коварные и невероятно сильные. Когда пронзенная моим клинком туша растянулась перед нами на земле, мы увидели в струящемся свете крегенских лун разинутую пасть с рядами зазубренных конических клыков, крошечные злобные глаза, тонкие черные губы и щели ноздрей там, где полагалось быть носу. Тварь ещё долго шипела, пока не издохла. Позже мы узнали об этих морфангах побольше — а вот тогда и не подозревали об их привычке охотится обычно стаями.

Со стороны освещенного более тускло входа, где отбрасывал тень нависший обрыв, неспешно и целеустремленно приближались темные силуэты. Я метнулся к проему. С одного взгляда я насчитал шесть тварей со щупальцами. Тельда билась и стонала, а Делия удерживала её. Но сейчас мне было не до Тельды. Моя Делия подвергалась смертельной опасности.

— Сег! Собери все нужное. Хватай девушек! Живо!

Я быстро огляделся. На месте задней стенки пещеры зиял проход, откуда и появился нежданный гость. Эти твари, как я уже сказал квазиразумные, но дьявольски хитрые. По идее нам полагалось при его неожиданном появлении с воплями броситься к выходу и попасть прямо в щупальца поджидавшей там стаи. А задний ход, выводивший в залитый светом лун небольшой туннель, оставался свободным.

— Сег! — снова — резко и властно скомандовал я. — Выводи девушек задним ходом… живо…

Он попробовал было спорить, но я зарычал и бросил на него свирепый взгляд, мигом оборвавший его возражения.

Тельда обхватила себя руками, раскачивалась и стонала. Сег подхватил её подмышки и наполовину понес, наполовину поволок. Делия взяла было наше снаряжение, но выходя быстро оглянулась и остановилась, готовая отшвырнуть спальники, продукты и лекарства и кинуться мне на помощь. В её руке сверкал длинный кинжал, с изукрашенный самоцветами рукоятью.

— Ради меня, Делия! Ступай… Спрячься, а потом устрой небольшой шум — не сильный, только чтобы отвлечь их… понимаешь?

— Да, Дрей — о, мой…

Я не дал ей времени договорить, а махнул рукой, веля уходить, бросив на неё притом самый грозный свой взгляд. А затем повернулся лицом ко входу в пещеру.

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ. Воздушные гиганты.

Шум, доносившийся из пещеры, явно не походил на тот, какой ожидали услышать эти чудовища со щупальцами. И они всей стаей двинулись ко входу.

Розовый лунный свет ярко освещал листву и земляные осыпи, дробился о ветки деревьев, переплетался с пурпурными тенями в свернутых, как щупальца, корнях.

Я стоял у входа. И чувствовал, как мои ноги попирают землю Крегена, почву планеты находящейся на расстоянии в четыреста световых лет от той, где я родился. Чувствовал, как ровно бьется мое сердце в ожидании боя. Навыки, выработанные усердными и тяжелыми тренировками у крозаров Зы, не давали ему учащенно колотиться от страха. Чувствовал вес меча в своей руке, его баланс, и в голове у меня уже складывался образ первых движений, которые превратят эту полосу холодной стали в мертвенно-бледную молнию, разящую без пощады — до тех пор, пока сверкающая чистотой сталь не померкнет и не потускнеет от крови.

Вероятно, стоя там я представлял собой дикое и устрашающее зрелище. Держался я вызывающе, ясно показывая — опасность, которая угрожала моей возлюбленной не заставит меня сломаться. А моя страхолюдная физиономия приобрела то самое выражение, которое, уверен, помешало бы мне побриться, вздумай я в такой момент посмотреться в зеркало. Я чувствовал, как упруго разминались мои пружинистые мышцы, готовые мгновенно напрячься привести в действие всю ту чудовищную силу на какую они способны — иной раз к немалому моему стыду.

Эти морфанги, как я позже узнал, существа квазиразумные. Но вот, что они определенно не вполне разумны стало очевидным уже тогда. Будь они достаточно умны, то с воплями бросились бы от меня наутек.

Но и напрочь лишенными разума их тоже не назовешь — едва завидев меня они остановились, шипение стало громче. Одна тварь нагнулась, подняла камень и швырнула в меня. Я отбил камень мечом — тем движением, каким парируют колющий удар в живот. Звонкий лязг подействовал на тварей, словно сигнал гонга. Полдюжины морфангов, шипя и визжа, бросились вперед, и над моей головой взвился целый лес хлестких щупалец, пытающихся схватить меня и уволочь в усаженные клыками щелеобразные пасти.

Я разил направо и налево. Мой клинок вонзался в тела наседающих на меня тварей, лезвие рассекало хищные щупальца. Если я и мог испытывать какую-то жалость или сострадание к этим прожорливым тварям, то эти чувства без следа сгорели в пылу боя. Спасти меня мог только меч. Их намерения не вызывали сомнений и не сулили ничего кроме скорой и жестокой смерти. Эти щупальца, упругие и могучие, извивались вокруг меня густой массой стремясь утащить в острозубые пасти. Я знал: без оружия, мне не протянуть и пяти минут.

Мне и так-то приходилось рубить, отскакивать, прыгать вперед и снова разить, словно я какой-то дровосек-призрак из легенды, обреченный вечно прорубать себе дорогу сквозь двигающийся оживший лес. Свистящее шипение не затихало ни на минуту, и било по нервам. И к тому же, эти твари, похоже, визжали от гнева и ярости, а не от боли. Ведь их отрубленные щупальца конвульсивно свертывались в петли и извивались, словно разъяренное содержимое перевернутой корзины со змеями. Да ещё вдобавок не уползали прочь, как это случилось в первый раз там в пещере, а цеплялись мне за ноги и пытались забраться вверх. Я чувствовал, как холодные петли сдавливают мне мышцы. А когда я отступал и, разрубив их, сбрасывал с себя, то каждый из обрубков, извиваясь и разбрасывая листья, немедля устремлялся ко мне.

Если я желал спастись, мне оставалось только одно.

Я со всей силы обрушил меч на голову ближайшей твари. Череп раскололся, мозги и сукровица брызнули во все стороны, а меч углубился дальше, мимо похожих на платяную вешалку плеч с пятью хлещущими щупальцами на каждом конце, врубаясь в овалообразное тело. Тварь опрокинулась на спину, и мне пришлось приложить изрядное усилие, чтобы выдернуть из её тела меч.

Вот в этот-то короткий миг задержки щупальца и обвили мне шею.

Моя левая рука мгновенно вскинула мэнгош, и острая как бритва сталь — острая как бритва поскольку я нашел этому оружию полезное применение в борьбе со своей щетиной — рассекла сжавшиеся петли, оставив заодно тонкую алую черту на моей собственной шее.

Долго так продолжаться не могло.

Теперь уже две твари пали, а третья заковыляла прочь на единственной ноге. Я сделал несколько глубоких вдохов, синхронизируя их со взмахами меча. Один из морфангов атаковал меня слева, и мэнгош вошел ему в глазницу. Слишком глубоко: я снова задержался высвобождая лезвие, и едва-едва успел вскинуть над головой меч рассекая щупальца. А сзади меня обвили другие щупальца и я почувствовал, что теряю равновесие и опрокидываюсь назад.

— Хай! — заорал я.

Совершенно напрасная трата сил, но тем не менее — психологическое воздействие. Падая, я извернулся и выставил меч так, что морфанг пытаясь навалиться на меня напоролся вместо этого на клинок. Навершие эфеса с силой вдавилось в землю.

Выпутавшись из щупалец и встав я мотнул головой. Осталось только двое — конечно, если остальные и в самом деле вышли из боя — да ещё уйма обрубленных щупалец. Казалось, у меня под ногами настоящая адская змеиная яма. Я все ещё отнюдь не сравнял силы.

И тут я услышал крик — крик Сега:

— Хай!

Оставшиеся в живых твари заколебались. Они ведь существа квазиразумные, и понимают, когда надо прекратить бой, а когда драться с неразумной злобностью не на жизнь, а на смерть. Будь они вооружены….

— Хай! Джикай! — откликнулся я.

И прыгнул вперед.

Мой меч замелькал с такой скоростью, что стал невидимым. Налево — направо — налево — направо… Теперь я разил с бесстрастным усердием человека знающего, что с этим пора кончать, и побыстрей.

Наконец те двое морфангов пали и я выдернул из мертвого тела окровавленный меч. Теперь со смертью двух последних все змеевидные обрубки щупальцев уползли в омытый лунным светом лес. Тогда у меня и родилась догадка, которая позже подтвердилась: из любого обрубка мог вырасти новый морфанг.

Спустя несколько минут я идя на голоса опять присоединился к своим товарищам и смог успокоить их. Я нашел их, ориентируясь по голосам. Мы сразу же тронулись в путь не дожидаясь восхода солнц, стремясь как можно скорее покинуть пределы этого проклятого леса.

Этих тварей было только шесть. Но они причинили мне больше хлопот, чем дюжина вооруженных людей. Одна из причин заключалась в этих вешалкообразных плечах, с пятью хлещущими щупальцами на каждом. Даже с учетом наличия у большинства — хотя далеко не у всех — человекоподобных обитателей Крегена двух рук, можно считать, что против меня стояли разом тридцать противников. Я провел ладонью по рукояти меча. Выходит, я жил мечем своим. Эта мысль неприятно тяготила меня,[69] и все время, пока мы шли сквозь пронизанный розовым лунным светом ночной лес, я молчал.

После этого случая мы удвоили бдительность, и лишь благодаря необыкновенному везенью избежали новых столкновений с местными тварями. Морфанги и прочие подобные создания бродили здесь почти повсеместно и мы продолжали путь постоянно опасаясь разных чудищ. Продвигаясь дальше на восток, мы наткнулись на тянущийся с юга широкий язык бесплодных земель, и, не желая пересекать его, начали забирать дальше под косым углом на ост норд-ост. Глядя кругом Делия только качала головой. Она не помнила, чтобы по пути из Порт-Таветуса они пролетали над такой местностью. Я не спорил. Чутье морского офицера к навигационному направлению подсказывало мне, что во время перелета через Стратемск мы отклонились на север, а нападение импитеров ещё больше сбило нас с курса. Ощущалось это, правда, едва-едва, но все же заметно.

Но я ничем не выказал озабоченности. Нам стоило благодарить судьбу за то, что мы все ещё живы и способны продолжать путь. Тельда заметно окрепла, а Делия просто светилась здоровьем и радостью. Свежий воздух и движение явно пошли ей на пользу.

Высотная тень Стратемска осталась теперь далеко позади. На это указывали хотя бы встреченные нами леса. А перемежающие их бесплодные участки, должно быть, появились из-за выветривания или сильного засоления почвы. Тысячи лет бесплодная земля, не скрепленная корнями растений, подвергалась эрозии. Мы миновали горный хребет, названия которого не знали и, скорее всего, так и не узнаем. Он был жалок по сравнению со Стратемском, но пересекать эти горы пешком все равно оказалось нелегким делом. Местами они были достаточно круты, и пару раз мы едва не замерзли. А на восточной стороне хребта, характер всей местности резко изменился.

Теперь нам стало весьма трудно избегать пахотных земель, обходить деревни и города, держаться в стороне от большаков, связывающих поселения и воинские посты. Все эти признаки ясно указывали на сравнительную густонаселенность этого края.

Мы постоянно вели разведку, уделяя самое пристальное внимание мельчайшим деталям лежащей впереди местности. Свой курс мы прокладывали поднимаясь на каждую возвышенность, на какую только могли забраться. Некоторые из поселений, которые мы заметили издали и обошли стороной, походили скорее на небольшие города. Не раз нам приходилось лежать, затаившись, за колючими изгородями, и дожидаться, пока по мощеной дороге проследует кавалькада вооруженных всадников или караван фургонов. Дороги здесь и впрямь были просто чудо. Они напоминали мостовые древних инков или римлян, и я подозревал, что своим отменным состоянием они обязаны только искусству строителей. У нынешних обитатели этой страны были, похоже, другие заботы. Они производили впечатление созданий суровых, грубых и корыстных, презирающих труд и думающих только о наживе и удовольствиях.

— Они походят на моих соплеменников, когда те переживали тяжелые времена, — заметил Сег. — Эти города и городишки, должно быть, постоянно воюют друг с другом.

— Верно, — согласилась Делия. — Их связывают дороги, но между окружающими соседние города пахотной землей лежат пустоши.

Нам не раз случалось видеть высоко в небе каких-то крылатых тварей, и мы всегда прятались, так как знали, чего от них ожидать.

Теперь мы начали лучше понимать, почему весь континент между Стратемском и восточным побережьем Турисмонда окрестили Враждебными Территориями. Истинная враждебность исходила от людей, а не от природы или диких животных.

Я по прежнему слегка тревожился, видя как мы отклоняемся от курса и смещаемся на север. Но, видно по закону подлости, все происходящие с нами события с доводящим до бешенства упрямством как нарочно вынуждали нас ещё больше забирать к северу. Я знал, что полуостровная часть Турисмонда выдается далеко в Кифренское море и, шагая встречь солнцам, мы могли пройти на восток лишние пятьсот миль, тогда как море будет к югу от нас. Но я не желал встречаться с обитателями этих многобашенных городов и крепостей с зубчатыми стенами. Наблюдая за ними, я все сильнее убеждался: они слишком отличались от обитателей Крегена, которых мне прежде доводилось встречать.

Не раз мы обходили города, населенные зверолюдьми, полулюдьми принадлежащих к незнакомым нам расам. Но в силу странности человеческой природы я испытывал забавное чувство облегчения, узнавая в их обитателях чуликов или рап, хотя сильно не доверял первым и презирал последних — эти чувства, спешу заметить, были в то время весьма уместны. Ведь как-никак они помогли мне продолжить свое бренное существование, независимо от того насколько изменили мои взгляды долгая жизнь и приобретенный с ней немалый опыт.

Мы все без малейших колебаний обошли стороной крупный многолюдный город, населенный чуликами, на который чуть не наткнулись выйдя из лощины в широкую долину.

Волей-неволей нам пришлось податься обратно в горы. Когда же я попытался потом свернуть на юг, путь нам преградила река, по берегам которой понастроили цепь сторожевых башен. Вот и осталось только снова двигаться на север.

Вообще весь этот край оказался расколотым на города-государства. Историки античности утверждают, что в эпоху древнеминойской цивилизации на Крите насчитывалось девяносто городов-государств. По всей вероятности, они были очень маленькими. А здесь города-государства занимали огромную площадь или теснились в долине вокруг стоящей на холме естественной крепости-акрополя. О состоянии дикости на землях разделяющих их лучше всего можно судить по тому сколько раз нам с Сегом приходилось разделываться с внезапно нападавшими лимами. Эти шестиногие злобные мохнатые твари с клиновидными головами из семейства кошачьих — настоящие демоны, а их клыки способны пробить насквозь ленковую доску. Встречались нам также и грэнты, звери на диво жизнеспособные и упрямые. С ними я сражался в окрестностях Афразои; правда, тогда я, как и другие охотники, был вооружен волшебным мечом Савантов, который не убивал, а лишь оглушал. Лимы, грэнты и другие подобные дикие животные обычно избегают появляться вблизи жилья людей и полулюдей.

— По моим расчетам, — сказала мне Делия, когда мы расположились на отдых в пологой лощине среди поросших травой холмов и подкреплялись пряным мясом подстреленного Сегом и приготовленного девушками оленеобразного животного, — между Стратемском и Порт-Таветусом будет, по-моему, что-то около двухсот дуабуров.

— Да.

— Нам давно пора одолеть их — мы идем уже целую вечность.

— Верно, Делия. Но мы сильно отклонялись от курса к северу…

— О да, я знаю, это беспокоит тебя… — Она задумалась; затем, оживившись, вызывающе вскинула подбородок в своей излюбленной манере: — Ну да ладно. Аэробот пронес нас довольно далеко, потом мы немало прошли пешком. Похоже, повернуть на юг не удастся — значит, надо и дальше идти по прямой. Думаю, ближайший вэллийский порт, который нам встретится будет Вентруза-Толе. Еще есть портовые города Пандехема, но их нам, думается, лучше обойти.

Пандахем, как я знал, активно соперничал с Вэллией в сфере торговли и бизнеса на внешних океанах. Но меня поразила некая тихая враждебность в тоне Делии.

— Выходит ты их так сильно ненавидишь, моя Делия?

— Ненавижу? Да, в общем-то, нет. Мы с ними одинаково стремимся обогатиться за счет остатков лахвийской империи. И одинаково основываем поселения на восточном побережье Турисмонда. И одинаково пытаемся расширять свои деловые связи дальше на запад…

— И много с этого толку! — вмешалась, приподнявшись на локте, Тельда. За время нашего путешествия она похудела, и её фигура начала приобретать некую величавую красоту. По мере того как она все больше теряла вес, бедняга Сег все больше терял покой. — Вокс побери! — довольно сильно выразилась она. — Я от души желаю всем этим пандахемским демонам упокоиться в водяной могиле!

— Не шевелись! — отрывисто скомандовал вдруг Сег.

На худощавое лицо эртирдринца падал зеленый свет Генодраса, делая его похожим на череп вставшего из могилы вурдалака с осыпающейся могильной плесенью.

Мы немедленно превратились в статуи.

Теперь и я услыхал биение множества крыльев. Зловещий пульсирующий шорох плыл с небес, и от этого звука захватывало дух.

По травянистым холмам пробежали тени, сдвоенные тени из-за двух солнц, сперва одиночные и парные, а потом все гуще и гуще, пока все небо не потемнело. Мы лежали не подымая голов.

Делия по-прежнему смотрела на меня, а я на нее, и лицо её оставалось спокойным, а глаза лучились теплой насмешкой. В этот момент я желал только одного — заключить её в объятия. Но мы лежали застыв и не шелохнувшись.

И тут я услышал, как к шороху и хлопанью огромных крыльев присоединяется странный лязг.

Шум спал, и мелькающие тени снова поплыли парами и тройками. Сег коснулся моей руки, В отличие от меня он мог наблюдать за всем происходящим.

— Улетели.

Мы поднялись и увидели, как огромная стая летающих зверей, похожая на низкое облако, исчезает за далекими холмами.

Лицо Сега оставалось мрачным и серьезным, несмотря на оживленную болтовню облегченно переведшей дух Тельды.

— Что это было, Сег? — спросила Делия.

— Я слышал кое-какие истории… да все жители Лаха слышали рассказы о нашей великой империи, сколоченной Вальфаргом на Турисмонде. Легенды, потрескавшиеся от древности и заросшие паутиной. Но… — Сег поднял лицо и прежде, чем он вытер ладонью лоб, я увидел бисеринки пота. — Но я никогда не думал, что увижу собственными глазами как оживут эти легенды!

— Что ты хочешь сказать?

— Это были импитеры. Но… они несли на спинах людей!

Я сразу вспомнил слова пура Зазза, Великого Архистрата крозаров Зы, сказанные им, когда мы поремберились друг с другом: «Я был бы очень рад, пур Дрей, услышать новости о твоих приключениях и о том, что ты там встретишь. Говорят, что за горами, на Враждебных Территориях, есть целые племена, которые летают верхом на всевозможных зверях».

Так оно и оказалось.

Конечно, на Земле люди приручили лошадей, верблюдов, ослов и испокон веку ездят на них, считая это совершенно обыденным явлением, а на Крегене люди и полулюди точно также используют зорок, вавов, сектрисов, юланк и многих ещё более удивительных животных. Если принять во внимание, что импитеры и корхи, которых мы видели, достаточно велики, чтобы удержать в воздухе вес человека, было бы удивительно, если б никакие люди не летали верхом на зверях и птицах, и было бы просто чудом если б никому не пришло в голову сформировать из них воздушную кавалерию.

Вот потому-то я ни чуточки не удивился словам Сега Сегуторио.

— Благодаря острому зрению Сега, — сказал я, — они нас не заметили. Но, клянусь Зим-Заром, будь у нас четверо таких летучих зверей, мы бы сумели добраться до Порт-Таветуса или Вентруза-Толе, не сбивая себе ноги.

Делия пристально посмотрела на меня. Удивление её было понятно, ведь она знала как много для меня значило это наше неспешное путешествие. Потом её лицо расцвело радостной улыбкой. Мои слова означали, что я действительно хочу отправиться в Вэллию. Но я знаю, она не меньше моего тревожилась за нашу судьбу, зная характер своего отца.

— Да! — Сег возбужденно вскочил на ноги. — И учиться летать на этих зверушках, наверно, несложно. Они должны быть хорошо вышколены.

— Разумеется, — согласился я. — Иначе всадники либо то и дело валились на землю, либо висели на ремнях вверх тормашками между ног этих зверюг.

За разговорами мы собрали наш скарб, взяли оружие и продолжили свой путь.

Спустя некоторое время мы поднялись на гребень горы, чтобы осмотреть местность.

Под нами, в долине, походным строем двигалась армия.

Мы сразу же скатились обратно за гребень. Осторожно выглянув оттуда, мы увидели пехоту, кавалерию и артиллерию — с вартерами и катапультами незнакомого мне типа — и я услышал, как Сег тихо присвистнул сквозь зубы.

— Что скажешь, Сег?

— Впечатление такое, словно я снова в Лахе, — сказал он, глядя на марширующих рядами людей голодными глазами мистика. — И такое ощущение словно передо мной раскатан старинный разрисованный свиток моего народа, — ибо говорю тебе, Дрей Прескот, эта марширующая тут армия — армия из прошлого!

Из уважения к овладевшим им чувствам я промолчал. Сег много рассказывал мне об этих свитках, на которых при помощи ярких картинок записывались легенды и истории. Такие предметы — обычное дело в странах, где грамотность распространена слабо, а уровень её невысок. Тысячи картинок располагались одна за другой, и отдельные свитки в скатанном виде оказывались толще бедра чункры. Многие люди посвятили всю свою жизнь и содержимое своих горшочков с краской созданию этих произведений. Многие из них были ценны сами по себе, благодаря своей удивительной красоте. На них можно было просто любоваться, независимо от содержания рассказываемой ими повести.

Сег теперь с трудом перевел дух.

— Армия из прошлого, армия Лаха, марширующая во всем блеске величия империи Вальфарга!

Я видел немало армий на марше — и на Земле, и на Крегене. Наметанный взгляд всегда определит силу и слабость армии, наблюдая её передвижение. Численность этой армии составляла, наверно, около десяти тысяч бойцов. Солдаты маршировали размеренно, в ногу, стройными шеренгами, держа копья под одним углом. Кавалерия ехала дозором. Артиллерия — странные на вид вартеры, по крайней мере для меня, привыкшего к баллистам внутреннего моря — располагалась в аккуратном симметричном построении. Я внимательно присмотрелся к тому как движется эта армия и пришел к определенным выводам. Но самое важное наблюдение сделала Делия, следившая вместе со мной за этой армией.

— Мне хочется выругаться точь-в-точь как Тельда! — сердито проговорила она. — Потому что… видишь? … они движутся именно в том направлении, куда собирались пойти мы!

И — как я выразился, по старой привычке помянув крепким словцом Макки-Гродно — именно так все и обстояло.

Нам ничего не оставалось делать, кроме как подождать, пока все построения странной армии не пройдут, а потом следовать за ними, соблюдая осторожность — ибо, как заметил Сег, их разведчики их действовали очень хорошо.

— Хотя, — добавил я с оттенком сомнения, — похоже они действуют чуточку слишком хорошо.

— Как так?

— Ну… разведчики двигаются впереди, проверяя каждый бугор и лощину, и развертываются по флангам. Но по-моему все это делается как-то заученно, словно каждый солдат держит в руке устав.

По-английски я сказал бы просто: «механически».

— К примеру, если б я командовал этой армией, то не преминул бы узнать, не таятся ли на соседней горе четверо отчаянных головорезов. Ведь могут быть и другие.

Глаза Тельды на миг испуганно расширились, а затем она рассмеялась.

— Ой, Дрей! — она коснулась моего бицепса. — Ты имеешь в виду… нас?!

— Да, Тельда, — ответил я совершенно серьезно.

Мы пристроились в хвост неторопливо продвигающейся армии. Пока мы шли следом за ней, Сег, уже преодолевший первоначальную тревогу смешанную с недоверием, сообщил нам, что такие мундиры, как на этих солдатах, были в ходу лет этак триста назад, и я был готов поверить. Военная форма на Крегене как правило весьма нарядна, но при этом отличается практичностью и мало меняется с течением времени. Жизнь и культура на Крегене отличается изрядным разнообразием. Но в общем-то культуры там ориентированы на экспансию. Кажется, их переполняет бурлящая энергия, им тесно в изначальных границах, и они стремятся расширить свое влияние, занимая новые земли, возвышая новые королевства, образуя новые империи. На обломках лахвийской империи поднялось немало новых народов. И вот здесь на Враждебных Территориях мы наткнулись на армию, которая словно перенеслась из прошлого.

— В какой-то момент мне подумалось, — сказал Сег со смехом, показавшимся мне неискренним, — что это армия духов!

Дело конечно заключалось в другом. После нашествия варварских орд и краха старой империи некоторые уцелевшие островки рухнувшей цивилизации сохранили осколки лахвийской культуры, лахвийские традиции и обычаи. Эта армия явно принадлежала городу-государству сохранившему свой лахвийский характер. Могу теперь признаться, эта мысль меня приободрила. Среди цивилизованных людей, мы могли бы найти убежище, отдохнуть и расслабиться, позабыв на миг об этом безумном лоскутном одеяле именуемом Враждебными Территориями.

Почему же тогда, спросите вы, я не побежал и не представился командующему армией?

Друг мой, кем бы ни были вы, слушающий эту кассету: если эта мысль посетила вас — значит, вы плохо слушали мою повесть о Крегене.

Со времени затмения зеленого солнца Генодрас красным солнцем Зим — события связанного для меня в далеком Магдаге со страшными последствиями — зеленое солнце теперь и восходило и закатывалось раньше красного. Когда мы тем вечером разбили лагерь в стелившихся наискось по земле янтарных лучах Зима, то видели бивачные костры армии казавшиеся миниатюрными пламенеющими отражениями звезд, которые уже загорались у нас над головой.

Утром поднялся настоящий сумбур вызванный щелканьем множества каблуков, когда армия строилась четкими правильными шеренгами. Но, как выяснилось, она пока ещё не собиралась трогаться с места. Солдаты отрабатывали парадный шаг, салют и повороты на месте, а потом мы стали свидетелями настоящего военного парада перед развевающимися знаменами. Мои подозрения насчет судьбы этой развернувшейся перед нами армии окрепли — и потрясающее подтверждение этим подозрениям пришло, когда в поле зрения над гребнем, в дуабуре от нас, внезапно показалась та зловещая низко нависшая туча.

Мы завороженно следили за происходящим.

Это была не наша битва. И потому, не желая иметь к ней никакого касательства, мы укрылись на подветренной стороне гребня, сидели и наблюдали. Мы только что напились из небольшого горного озера, набрали палин. Какое нам дело до столкновения лахвийской армии и ордой крылатых зверей и их свирепых всадников? А тем временем летучая армада неслась на лахвийские войска, точно туча, гонимая ветром. Войска прореагировали на это нападение со строгой упорядоченностью людей покорных уставу. Вот тут-то я и увидел воочию ту заподозренную мной слабость. Их построение великолепно подходило для отражения воздушной атаки, но я видел, как растерянно и с каким замешательством солдаты выполняли приказы.

Летучие звери и правда оказались импитерами. Возможно, это была та же стая, которую мы видели вчера, а может быть, иное племя. Сидевшие у них на спинах всадники находились слишком далеко, чтобы как следует рассмотреть их, но, как мне представлялось, наряду с очевидной звериностью они обладали по меньшей мере некоторыми отличительными чертами людей.

— Смотрите, смотрите! — закричала Тельда, и Сегу пришлось оттащить её обратно за гребень. От волнения она высунулась настолько, что это могли заметить с воздуха.

Летучие звери камнем падали вниз, а их всадники пускали стрелы или метали дротики. Затем они резко взмывали вверх, разворачивались и снова пикировали. Лахвийцы отстреливались, и многие летучие звери оказались сбиты. Но армия рассыпалась. Боевой порядок нарушился, и осколки войска беспорядочно бежали кто куда. Кое-кто ещё держался, и по всему полю завязались сотни разрозненных стычек.

— Нет, нет, нет! — вновь и вновь повторял Сег. Его лицо все ещё оставалось бесстрастным, но глаза расширились от волнения, а руки непрестанно сжимались в кулаки и разжимались опять, сжимались и разжимались. Он уже встал и держал в руках свой большой лук.

— Сег? — тихо окликнул я его.

Он посмотрел на меня бессмысленным взглядом, очень часто дыша, словно одурманенный.

— Они же из Лаха!

— А ты — из Эртирдрина, Сег. Впрочем, если ты так хочешь…

Я начал было натягивать собственный лук, и тут:

— Н е т! — вскрикнула Делия. — Не надо, Дрей! Это безумие! Самоубийство!

— Ой, Дрей! — взвыла Тельда.

Только одна женщина в двух мирах может надеяться поколебать меня в принятом мной решении, верном или неверном.

И я, Дрей Прескот, заколебался….

А затем над нами пронеслась темная тень и закружила дюжина крылатых гигантов. Но охотились они не на нас, а за маленькой кучкой ошеломленных всадников, которые пришпоривали своих скакунов, надеясь взобраться на гору и укрыться за ней.

Скакали же они верхом на нактриксах. Это родичи уже знакомых мне сектриксов, тоже шестиногие и с тупыми мордами. Однако нактриксы шире в груди и повыше, да и вообще покрепче на вид. Их более густая чем у сектриксов серо-голубая шерсть выглядела ухоженной и аккуратно подстриженной.

По роскошным седлам и парчовой одежде я сделал вывод, что всадники были офицерами. Их скакуны отличались столь же пышным убранством, как и они сами. Некоторые пытались отстреливаться, но были слишком озабочены своим спасением, и стрелы летели мимо цели.

Тельда завизжала.

Сег выругался. Он натянул лук, и его стрела метко вонзилась в одного из воздушных гигантов.

Прежде чем замер вопль и огромное тело рухнуло на землю, моя стрела уже устремилась к своей цели.

Мы с Сегом сразу же оказались в центре боя. Над нами со всех сторон били массивные крылья импитеров, сверкающие и тяжелые. Когда тварь снижалась, я видел, как её перья трепещут на поднятом её же крыльями ветру. Мы крутились, перебегали, пригибаясь, с места на место, уклоняясь от дротиков и стрел, которые так и сыпались вокруг нас. А наши стрелы вонзались точно в крыло и в брюхо, в грудь и в голову. Я видел как трое воздушных варваров один за другим, опрокинувшись, с воплем соскользнули высоких седел и качались на пристяжных ремнях, в то время как их звери пытались остаться в вышине.

— Сзади, Дрей!

Это был голос Делии.

Я развернулся пригибаясь, и увидел как чудовищные когти прочертили воздух у меня над головой. Импитер качнулся в воздухе, его когти устремились к иной цели и, сомкнувшись на голове и плечах воина верхом на нактриксе, вырвали его из седла и поволокли ввысь. Истошный вопль несчастного замер вдали. Сег выстрелил, но порыв ветра, поднятый взмахом крыла, сбил стрелу с курса. И тут я увидел ещё одного летучего монстра, камнем падающего на нас, и существо у него на спине — злобное, с плоским лицом, близко посаженными глазами и плотно сжатым широким ртом. Грива волнистых волос, выкрашенных в блестящий цвет индиго, развевалась на ветру как султан. Я увидел, как в его нешироко расставленных глазах блеснул злобный огонек, увернулся от брошенного дротика, схватил его на лету и метнул обратно так, что кремневый наконечник пробил шкуру лима и медно-бронзовые украшения на груди воина. Импитер завалился на крыло и ушел в сторону, но я успел заметить, что его всадник дернулся, широкий рот раскрылся и исторг яркий поток живой крови.

Мимо меня галопом проскакал обезумевший нактрикс, внутренности вывалились из распоротого брюха и волочились по земле. Его всадник упал с седла и растянулся у моих ног. Я нагнулся и едва успел поднять его, как рядом с нами в траву вонзилась стрела. Он был бледен как полотно, но в сознании. Молодое лицо лахвийца блестело от пота; один глаз распух и закрылся сине-лиловым кровоподтеком, а огненно-рыжие волосы слиплись от крови на пересекавшей скальп глубокой ране.

Я поставил юношу на ноги и слегка встряхнул.

— Бери меч и отбивайся!

Глаза его расширились, потом выражение запредельного ужаса исчезло и вернулось к чему-то близкому к норме. Встав в некое подобие боевой стойки, юноша выхватил свой клинок, который по сравнению с нашими длинными мечами выглядел зубочисткой.

Тельда визжала не умолкая.

Я увидел как Сег выпустил ещё три стрелы — с такой быстротой, что какое-то время прежде чем поразить цели все три находились в полете одновременно. Еще трое воздушных налетчиков с индиговыми волосами вскрикнули и повисли на пристяжных ремнях.

Тут запел и мой лук. Индиговолосый, уже занесший свой дротик, дернулся и, страшно корчась, выскользнул из седла, оказавшись под шеей своего зверя. Импитер с трудом пытался набрать высоту, его крылья безжалостно били по висящему на ремнях телу.

Дерн вокруг нас был пропитан кровью. Убитые накриксы лежали вперемешку с телами своих всадников. Но юноша, которого я вырвал из пропасти безумия, уже пришел в себя и размахивал мечом, глупо выкрикивая что-то храброе, суетное и вызывающее. Утренние солнца играли в его рыжих волосах.

Сег, тяжело дыша, снова выстрелил. Развернувший крылья импитер скользил по воздуху, когда стрела вонзилась ему в глаз и вошла в мозг. Он продолжал лететь по прямой — пока не врезался в землю.

Я кинулся к нему, собираясь разделаться с седоком. Тот очень ловко соскочил наземь и выхватил длинный тонкий меч. Его одежда из меха лима так и пылала от обилия яркой краски, а надраенные до зеркального блеска бронзовые пряжки и пуговицы ослепляли меня отражая блеск солнц. Не выпуская из левой руки лука, правой я выхватил меч. Индиговолосый решительно двинулся ко мне, понимая, что ему требуется только отбиться от меня, а потом подоспеют на выручку его товарищи. Я увидел, как один такой летящий позади сбитого натягивает поводья и, сжимая одетыми в кожу ногами бока своего летучего зверя, разворачивает на меня эту чудовищную тушу. И приготовился столкнуться сразу с двумя врагами.

— Хай! — заорал мой противник и бросился в атаку.

Я жестко парировал его клинок, а потом совершил захват и закрутил эту стальную лучину. После чего сделал выпад одновременно и сам бросаясь на него. Спустя секунду я уже выпрямлялся, выдергивая клинок из живота индиговолосого, который, корчась, катался по земле. И тут в воздухе забили огромные крылья, и на меня обрушился порыв ветра. Мне почти удалось уклониться, но когти импитера скребанули меня по боку, вышибая воздух из легких и опаляя мучительной болью.

Я способен принять боль и справиться с ней. Пошатнувшись, хватая воздух открытым ртом, все ещё сжимая меч, я повернулся и увидел, как Делия уносится ввысь в безжалостных когтях импитера.

Увидев увлекаемую в небо Делию я закричал — что-то, сам не знаю что. Нападавшие уже отступали, не желая больше терять людей. Слишком грозным оказался враг, с которым они столкнулись внизу. Затем откуда-то на мою голову с хрустом обрушился удар, и я рухнул на окровавленную траву.

И медленно покатился по ней. А потом не мог больше двигаться. Я лежал там, видя, как упал Сег, когда едва ли не последний брошенный сверху дротик впился ему в ногу. Лежал и смотрел, как этот проклятый импитер уплывал, унося крепко стиснув в когтях мою Делию. Тварь у него на спине размахивала копьем и издавала насмешливый пронзительный крик, полный мстительного торжества.

Моя Делия пропала, похищенная самым мерзким и безжалостным существом, какое я только видел. Пропала и исчезла моя Делия из Дельфонда, пропала и исчезла…. Надо мной сомкнулась чернота, но куда темнее было полное и беспредельное отчаяние.

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ. Убийцы на корходроме.

Представление под названием «Сутенна и её двенадцать женихов», которое давали в крытом театре, вызвало бурный восторг зрителей. Вообще-то я очень любил эту трагедию, сюжет которой был известен почти по всему цивилизованному Крегену, однако сегодня она просто раздражала меня. Слова казались банальными, а произносимые нараспев фразы напоминали рифмовки уличных попрошаек. Трещина у меня на черепе зажила так же быстро, как и любая другая рана, нанесенная моему телу — весьма полезный побочный результат погружения в бассейн на реке Зелф, даровавшего мне возможность прожить тысячу лет.

Но какой толк, прок или благо от тысячи лет, если их не разделит со мной моя Делия Синегорская?

Я впал в странное психическое оцепенение. Сег был ранен, и сейчас его заботливо выхаживали. Здоровье и силы быстро возвращались к нему. Однако город Хикландун, где мы оказались волей судьбы, вызывал у него, похоже, странные чувства. Представьте, что почувствовал бы мой современник, обитатель глухого Корнуолльского захолустья, попади он в воссозданный кем-то Лондон времен Чосера.[70].

Что же касается Тельды, мне приходилось хитрить и изворачиваться, чтобы хоть немного отдохнуть от её постоянных сетований и слез. В данный момент она пребывала в убеждении, что я крепко сплю на вилле, в отведенных нам покоях. Это здание из красного кирпича и белого камня, прелестный образчик традиционной лахвийской архитектуры, располагалось на южном склоне города всего в десяти мурах ходьбы от его стен, что было весьма удобно.

Суттена, этакая крегенская Пенелопа, и тысячи уловок, к которым она прибегала, чтобы обмануть буйных скандалистов-женихов, утомляла меня не меньше Тельды. Дикий гнев, бушевавший во мне первые дни, усох и съежился, не находя цели обращения. Оглушенный болью, я страдал от бессмысленности существования. Без Делии вся вселенная ничего не значила.

Если вы удивляетесь, как это мы, трое безвестных бродяг, никого не знавших в этом городе, так удачно вышли из трудного положения и получили в безраздельное пользование уютную виллу — значит, вы понимаете мои тогдашние чувства. Юноша, которого я подобрал во время боя, занимал высокий пост в армии Хикландуна. Мне следовало понять это по его роскошному мундиру и высокомерным манерам, но тогда мне было не до того. Юный Хуан — так его звали, если отпустить все совершенно необходимые добавления в виде множества звучных титулов, званий и названий владений — приходился племянником царице города-государства. Нас познакомили с ней с соблюдением всех формальностей и церемоний, полагающихся по обычаю, но она все ещё оставалась для нас чужим человеком. И все же именно царица отдала приказ, чтобы с нами обращались хорошо — судя по всему, из благодарности.

Сег морщил нос при упоминании об этой женщине, но отказывался объяснять почему, а Тельда бранила его за это.

В том, что случилось, нет ничего чудесного. Любой боец знает, что оказав на поле боя более или менее серьезную услугу человеку в великолепном мундире или с какими-то иными знаками высокого отличия, он может ожидать весомой благодарности и выгод за этот поступок — ceteris paribus.[71] Мы спасли племянника царицы. Нас щедро вознаградили.

Впрочем, я с радостью спровадил бы всех племянников всех крегенских цариц на ледники Сикки, лишь бы вернуть себе Делию.

Чья-то ладонь коснулась моей руки.

— Это представление нагоняет на тебя скуку, Дрей Прескот?

— Я хорошо знаю эту пьесу, Хуан, и восхищаюсь её сюжетом. До меня доходили слухи, что фрагменты этого текста находили на глиняных табличках пятитысячелетней давности. Но нет, дело не в пьесе. Дело во мне самом.

Несмотря на свои несколько фатоватые манеры и полную неспособность сохранять самообладание на поле боя, Хуан был милым юношей, из которого могло выйти не просто что-то дельное, но действительно стоящее, дай только шанс.

— Если желаешь, — он рассмеялся, — можно найти развлечения погорячее.

Такого рода предложение я уже отклонял прежде в Зеникке.

— Спасибо, но не надо. Я немного прогуляюсь.

Мы покинули театр. Дева-с-множеством-улыбок — самая большая луна Крегена — выплыла из облаков, и город лежал, купаясь в её розовом свете. Вскоре взойдут близнецы, две меньшие луны, вечно вращающихся вокруг друг друга, и добавят сцене свой блеск. Когда мы вышли, озаренные потоком лунного сияния, от глубоких теней, скрывающих ниши в стене, неслышно отделились темные фигуры и пристроились нам в хвост. Это были телохранители Хуана, приставленные царицей — залог того, что её род не прервется, и источник адской досады для человека вроде меня, который желает побыть один.

Я заметил, что ни в одном из зданий в Хикландуне не было открытых двориков. Даже над маленькими висячими садами каждую ночь раскрывались своего рода раздвижные крыши. Над крышами натягивали тонкую, почти невидимую проволоку; её изготовление требовало от кузнеца многих часов кропотливой работы, в течение которых она вручную протягивалась и проковывалась. Карнизы и выступы ощетинились безобразными веерами зазубренных металлических кольев. Каждая деталь архитектуры была спроектирована так, чтоб не оставить ни одной незащищенной позиции на высоте. Всюду поднимались высокие тонкие башни-колонны, похожие на тюльпаны. На их вершинах располагались укрепленные наблюдательные пункты с островерхими крышами. Луковицы, купола, шпили изобиловали повсюду, но плоских крыш я не встретил ни разу. Никаких навесов с позолоченными верхушками столбов и тентами, какие встречались повсеместно в городах, где мне довелось побывать. Одним словом, ничего, что способно послужить насестом.

— Танцовщицы в «Шлин-ферэо» удивительно хороши, — заметил Хуан. Я отлично понимал, что он ещё не раскусил меня и не знает, как со мной обращаться. Но даже если бы его мнение меня волновало, я все равно не потрудился бы его просветить.

— Спасибо, Хуан. Но сегодня я не в настроении любоваться танцовщицами, как бы они ни были красивы.

В свете луны роскошные волосы Хуана, густые и вьющиеся, отливали необыкновенным цветом. Это был добродушный молодой парень, изумительно дружелюбный, несмотря на свое воспитание. Право же, сезон-другой с Хэпом Лодером и моими кланнерами Фельшраунга в Великих Прериях Сегестеса пошел бы ему на пользу.

Именно он рассказал мне историю этого города — настоящего живого анахронизма, пережитка цивилизации в диком краю варварства. Когда империя, выкованная Вальфаргом, пала из-за внутрисемейных распрей лахвийских правителей, города восточного Турисмонда стали оплотом культуры и как могли сопротивлялись захватчикам-варварам, ползущим из-за северных отрогов Стратемска. Некоторые из этих городов были разграблены и покинуты, и сейчас среди их руин обитали лишь лимы, степные волки и рисслаки. Другие существовали по-прежнему, но ныне их заселяли варвары — зверолюди и полулюди. И все же уцелели города, которые сохранили лахвийскую культуру и цивилизацию. Они развивались дальше, каждый своим путем, как острова света среди тьмы.

Но и они почти утратили память о прежнем Лахе.

Только легенды и сказки, да искаженная временем история, а иногда путешественник-авантюрист, обеспечивали хоть какую-нибудь связь с их древней родиной.

Рискну предположить: Вэллия и Пандахем — молодые державы, жадные, энергично расширяющиеся, утверждающие свою власть на восточном побережье, — найдут, что эта страна — отнюдь не легкая добыча, а их проникновения не станет лишь делом меновой торговли и меча.

Хуан, надо отдать ему должное, как мог пытался развеселить меня и вывести из моей непроглядной депрессии.

— Если тебе не по вкусу танцовщицы, пойдем со мной в стойло нактриксов. Мне надо купить новых скакунов, — он оборвал себя и закашлялся. Я слишком хорошо знал, зачем они ему понадобились.

— Спасибо, Хуан… но…

Он остановил меня, подняв руку. Его телохранители замерли позади нас в тени.

Повседневная жизнь была для лахвийцев Хикландуна настоящей драгоценностью. Они научились ценить её в постоянной борьбе с волнами варварства, которые, подобно морю о причал, бились о древние стены их цивилизации. Одежды, которые мы сейчас носили — старые, но сшитые из отлично сотканной ткани и благодаря бережному хранению до сих пор не потерявшие вида, — являлись частью этой традиции. Сейчас Лах утратил свои позиции. Даже пожелай эти люди оставить свои родные дома и очаги и вернуться на родину предков — путь через Враждебные Территории, занятые зверями и варварами, был им заказан. Поэтому я не проявлял в отношении Хуанчика той суровости, какую мог выказать имея дело с кем-то другим. В то время в моей черепной коробке оставалось очень немного места для каких-либо мыслей, кроме гнетущих страхов, а когда они исчезли — мучительных воспоминаний о Делии из Дельфонда.

— Тогда, — предложил с юношеской настойчивостью Хуан, — пойдем посмотрим, что за корхов пытается мне всучить этот мошенник Нат.

При его последних словах я вскинулся, но миг спустя чувство реальности возобладало. «Нат» — весьма распространенное имя на Крегене. На тот период моего пребывания на Крегене я уже познакомился с Натом-вором из Зенники и моим старым товарищем по веслу, Натом из Санурказза. И в будущем мне наверняка предстояло встретить множество их тезок.

Этот Нат оказался толстым, но веселым малым с курносым носом и прозрачными глазами. Голову толстяка украшало подобие тюрбана, намотанного кое-как и сдвинутого на одно ухо, а в мочке качалось похожее на пагоду сооружение, по сравнению с которым любая нормальная серьга показалась бы крошечной. Его новая, с иголочки одежда была расшита на лахвийский манер изображениями змееподобных рисслак и деревьев, увитых лунными цветами. А вот туфли его — простые, тупоносые, напоминающие банки из-под селедок — вызвали у меня разочарование. С подобным нарядом на мой взгляд полагалось носить какие-нибудь щегольские шлепанцы с необыкновенно длинными и загнутыми кверху носками.

— Лахал, Дрей Прескот, — поздоровался он по завершении того, что сходило тут за паппату — мне не требовалось драться с ним или принимать у него ови, как водится в иных, не менее цивилизованных, странах.

Затем Нат снова взгромоздил свои колышущиеся телеса на кучу из покрывал, подушек, одежд и летных шелков. Хуан уже изучал корхов, надежно прикованных за крыло и за ногу к насесту под сводчатой крышей корходрома.

— Одна пара мне приглянулась, Нат, — заявил он, нисколько не пытаясь торговаться.

Нат и Хуан заговорили о ценах, а я подошел рассмотреть поближе этих летучих тварей, родственники которых угрожали нам во время перелета через Стратемск.

Корх больше похож на птицу, чем импитер, хотя будет помельче размерами и не отличается такой свирепостью. Вообще, я считаю, что на Крегене есть только два летучих зверя лучше импитера. Корх способен нести одного, может быть, двух пассажиров, но широкая грудь и огромные крылья делают этих тварей выносливыми летунами. Ноги у них короткие и сильные, и породы различаются степенью их оперенности. Сейчас корхи переваливались с боку на бок и чуть склоняли головы, покрытые короткими плотно прилегающими перьями, поглядывая на меня то одним глазом, то другим. Глаза у них были большие и круглые. Оперение переливалось всеми цветами радуги, и пятна складывались в рисунок, придававший могучим телам этих созданий изрядную красоту. По сравнению с черными как уголь клыкастыми и шипохвостыми импитерами корхи и впрямь выглядели просто прекрасными.

Я задал торговцу вопрос, который считал вполне закономерным. Нат рассмеялся так, что затряслись все его подбородки и объемистый живот.

— Великие духи, ну конечно нет! Мы никак не можем оставить наших прекрасных корхов снаружи! Ведь варвары сразу налетят и убьют их, да ещё и задаром получат насест. Мы в Хикландуне всячески затрудняем летунам посадку.

— Я заметил.

Корходром венчал собой высокое здание, стоящее на том же холме, что и наша вилла. Я подумал о постепенно поправляющемся Сеге и о Тельде, которая бдительно несла ночную вахту у постели больного — по крайней мере, она была в этом искренне убеждена. Хорошие все-таки у меня товарищи. Тем временем Хуан расплатился, Нат-корховод прохрипел, позванивая новенькими золотыми монетами в кошельке: «Рембери, Дрей Прескот!», и я был готов пойти спать.

Едва мы покинули здание, Хуан остановил меня. Лицо его застыло в напряжении. Мы стояли на верхней площадке длинного лестничного пандуса, спускавшегося к улице — каждая секция из двадцати ступеней, с отдельной боковой стеной, прорезанной бойницами. Белый потрескавшийся камень мерцал в лунном свете розовым и пурпурным, ибо следом за девой-с-множеством-улыбок в небе уже следовали, кружась в неспешном танце, близнецы. Посмотрев вниз, я увидел отряд вооруженных людей, которые подымались к нам. Неожиданно Хуан тихо рассмеялся, и я заметил, что его телохранители поспешно убрали свои большие луки.

Два отряда встретились.

— Поздно гуляешь, Хуан.

Хуан пал ниц.

— Да, ваше величество, — сказал он, поднимаясь.

В Зеникке высокопоставленных особ приветствовали так же. Мне этот обычай никогда не нравился, поэтому я, как и раньше, ограничился поклоном. Царица Хикландуна Лила пристально смотрела в мою сторону, приглядываясь ко мне в смутном розовом свете лун.

— Похоже, я проткнула одной стрелой двух импитеров. Я собралась приобрести у этого толстяка Ната корхов — и вот имею удовольствие встретиться с тобой, Дрей Прескот. Я намечала более торжественную встречу. Боюсь, я недостаточно отблагодарила тебя за спасение злополучной шкуры моего глупого племянника.

Вынужденный выслушивать всю эту вежливую чепуху, обычный морской офицер и боец как правило чувствует себя не в своей тарелке. Я всего лишь снова поклонился и сказал:

— Пустяки, заверяю вас.

Не знаю, долго ли ещё продолжался бы этот бессодержательный разговор. Эта царица Лила отличалась очень высоким ростом — её темные глаза находились на одном уровне с моими карими. А рыжие волосы были уложены высокой башней, блистающей самоцветами и нитками жемчуга. Синее платье, густо расшитое бисером и жесткое от золотой и серебряной канители, не давало даже намека на очертания её фигуры. Но на лице с гладкой, ослепительно белой кожей выделялись густо подведенные глаза и яркие губы, очерченные, как лук Купидона. За все время нашего разговора она не отрывала от меня пристального взгляда и я в какой-то мере воспринял окружающую её ауру силы и величия, которую безусловно должны были ощущать окружающие. Лицо царицы, белизну которого не могло нарушить даже розовое сияние крегенских лун, словно излучало гипнотическую силу. Это впечатление усиливали тени под скулами, приподнятые к вискам брови и треугольный выступ рыжих волос над лбом. У меня на родине, в Англии, он считается приметой, предвещающей раннее вдовство…

Тут в разговор вступил стоявший рядом с царицей элегантный мужчина в темно-зеленой одежде — темно-зеленой! — с сильным бородатым лицом и выразительными руками. Ухоженные пальцы были унизаны многочисленными перстнями. Несколько дней назад по его указанию отрядили группу разведчиков. Им поручили найти лагерь племени, летучий отряд которого нанес столь сокрушительный удар армии Хикландуна и похитил Делию. Но от этих разведчиков не поступило пока никаких известий.

— Через день-два они должны вернуться, — заверил человек в зеленом. Я вспомнил: это был некий Орпус, советник, пользующийся большим доверием царицы. — И тогда станет ясно, что делать дальше.

— Нисколько не сомневаюсь, что их наняли эти расты из Черсонана. Но скоро наши планы будут готовы, и тогда…

Царица не закончила фразы. А я только-только навострил уши: разговор выходил за рамки светской болтовни и начинал касаться вещей, небезынтересных для меня. Черсонан был весьма могущественным городом-государством, владения которого граничили с Хикландуном. Как и следовало ожидать, между ними происходили постоянные трения. Но, прежде чем Орпус успел сказать ещё что-либо важное, в ушах у нас засвистел град стрел и произошла внезапная и совершенно неожиданная бойня.

В тот же миг на нас набросился отряд бойцов в темных одеждах. В следующую секунду я мог думать лишь о том, как бы отбиться.

— Держитесь! — проревел хикдар и, вскрикнув, упал с метровой стрелой в груди. Еще одна стрела просвистела мимо меня и вонзилась в спину телохранителю, который повернулся навстречу убийцам. Хуан орал что-то нечленораздельное и тащил царицу за рукав. В розовом сиянии бледное лицо царицы вдруг показалось мне осунувшимся и больным, хотя не утратило прежней силы и твердости. По уголкам накрашенного рта залегли резкие складки, похожие на скобки. С неожиданной остротой я понял, какое бремя она несла на своих плечах, как безоговорочно и непреклонно выполняла то, что считала своим долгом.

И тут — нападающие, наверно, сочли это нашим смертным приговором — с неба свалилась туча всадников на импитерах и, пронесясь над обнесенной стенами лестницей, стремительно обрушилась на нас, словно атакующий чункра.

Если мы хотим выбраться отсюда живыми, нельзя терять ни секунды. Хуан все ещё не мог заставить царицу сдвинуться с места. Она стояла в своем тяжелом парчовом платье, выпрямившись во весь рост. Телохранители вокруг неё падали один за другим. Становилось совершенно очевидным, что ночные налетчики задумали это нападение ради её похищения.

— Царица! — заорал кто-то.

— Насмерть! — вызывающе выкрикнули в ответ телохранители.

Маленький меч Хуана так и мелькал. Юноша оказался куда более опытным воином, чем я думал. Мой меч, показавшийся вдруг неуклюжим в благопристойной компании изящных тонких клинков, тем не менее смел трех нападавших, отсекая им головы и руки. Но врагов было слишком много и они теснили меня. Вскоре мы с Хуаном оказались отрезаны от остальных и прижаты к стене, ограждающей лестницу. Царица возвышалась у нас за спинами.

Я чувствовал себя зажатым, ограниченным в пространстве и загнанным в угол. Давно уж я не пользовался рапирой и мэнгошем как парой — джиктаром и хакдаром, — а все преимущества длинного меча пропадали для меня втуне.

— Мы должны прорваться и добраться до корходрома! — крикнул я Хуану. Если бы только здесь был Сег! Я свалил воина, пытавшегося пырнуть меня мечом, не задумываясь увернувшись от сверкающего острия. Эти навыки давно вошли в мою плоть и кровь. — Ты должен заставить царицу…

— Им никогда не взять меня живой, — в руке царицы сверкнул кинжал, усыпанный самоцветами, но при этом острый как игла.

Я знал, этот кинжал вонзится ей в сердце, когда она поймет, что конец неизбежен. И почему-то — это было как-то связано с моими муками из-за Делии — испытал странное чувство возмущения тем, что ещё одна прекрасная женщина должна умереть.

Я прыгнул вперед, описывая мечом широкие круги, как это делают члены клана Виктрик; правда, они орудуют не мечами, а секирами типа викингских. Мне удалось расчистить путь к отступлению, оставив на земле страшно изрубленные тела и отсеченные головы моих противников. Двигаясь теперь крайне стремительно даже для меня, я подхватил царицу левой рукой и буквально сунул себе подмышку. Она настолько опешила, что даже не сопротивлялась.

— За мной! — гаркнул я, обращаясь к Хуану, и мы во весь дух понеслись вверх по лестнице.

Двух, трех, четырех убийц в темных одеждах я уложил уже на бегу. Мое дыхание снова стало равномерным и ритмичным. Сейчас меня остановило бы только одно — стрела в спину. Хотя, пожалуй, нет: я был настолько обхвачен гневом, что сумел бы подняться по лестнице, к видневшимся наверху дверям корходрома, даже если бы мне всадили в спину полный колчан стрел.

Мы только успели добраться до этих сводчатых дверей, когда мимо прошмыгнула какая-то фигура, и двери начали закрываться. Еще несколько секунд — и их захлопнут прямо у нас перед носом. А звериный рев, стремительный топот и лязг стали ниже по лестнице красноречиво говорили о том, какая участь ожидает нас там.

Издав бешенный, атавистический крик ярости, я взлетел по последнему маршу, врезался плечом в смыкающиеся створки и со всей силы навалился на них.

Изнутри кто-то испуганно взвизгнул, а затем мы проникли внутрь, и Нат-корховод и трое-четверо его рабов снова отчаянно надавили на туго закрывающиеся двери. Хуан бросился им помогать.

— Да поставь же ты меня, болван здоровенный!

Я совершенно забыл про царицу, которую все ещё прижимал подмышкой. Не успел я поставить её на ноги, как она скомандовала самым повелительным тоном:

— Засов, болваны! Задвиньте засов! Ей Хло-Хли, живей!

Нат-корховод прыгал вокруг нас и рыдал, ломая руки:

— Мои прекрасные корхи! Эти варвары заберут их всех или убьют! О, мои летающие чудеса небес!

— Прекрати кулдыкать, крамф, а не то уши обкорнаю!

Нат закивал и рассыпался перед царицей в поклонах. В это время мы, напрягая все силы, пытались закрыть двери. Наши ноги скользили по мозаичным плитам, дыхание комом вставало в горле.

В щель между створок просунулись кремневые наконечники копий, потом пролетело несколько стрел. Мы слышали снаружи крики, кто-то резким, как щелканье бича, голосом отдавал приказы. Варвары по-звериному кряхтели, пытаясь распахнуть двери. Корхи позади нас беспокойно зашелестели крыльями, издавая громкие щебечущие звуки с присвистом. В воздухе разнесся странный запах пыли и перьев. Я посмотрел вверх. Задолго до того как мы сможем отковать какого-нибудь корха и открыть частично раздвигающиеся потолочные створки, убийцы добьются своего.

Мы с Хуаном ринулись к дверям. Царица Лила стояла позади нас, высокая и величественная. Ее расшитое платье отвесно ниспадало до пола, лицо отливало восковой бледностью, как свеча, поставленная по обету. Свет факелов на стенных подставках отражался на кинжале в её руке и, дробясь, заливал сцену странными и тревожными цветами.

— С этой лестницы убрали защитную проволоку, — произнесла она. Голос её был резок и тверд, как клинок фальшона. — Убийцы устроили засаду и поджидали нас. Ох, Орпус, несчастный ты человек! Если ты уцелел, то лучше уж тебе погибнуть!

Если верховный советник участвовал в заговоре, то он не станет болтаться в Хикландуне, а если нет, то плавает сейчас в собственной крови на лестнице.

Каждый толчок заставлял двери стонать, бронзовые петли издавали противный визг. Мало-помалу рабов, Хуана и меня теснили назад. Еще несколько минут — и убийцы ворвутся на корходром.

Все мои природные инстинкты побуждали меня широко распахнуть двери и броситься с мечом в руке на этих зверолюдей.

Такой курс действий — сам по себе скверный — часто кажется мне самым естественным в подобных обстоятельствах, будь то на корходроме в Хикландуне или в любом другом месте на Земле или на Крегене. Я могу подождать, пока нападающий откроется, а потом нанести контрудар. Могу и ринуться очертя голову вперед, навязывая ему бой. Но сейчас такой курс означал бы неизбежную смерть Хуана и царицы Лилы. Я обернулся и окинул взглядом внутреннее помещение корходрома.

Факелы освещали ряды насестов под сводчатой крышей, на которых верещали и возились встревоженные корхи. За ними, вдоль внутренней стены, тянулась узкая лестница, ведущая к небольшой ленковой двери. Как я догадывался, за ней должна была находиться комната с воротом, барабанами, рычагами и прочими необходимыми устройствами, позволяющими открывать крышу.

— Хуан! — крикнул я. — Не спорь! Бери царицу — и живо наверх!

Прежде, чем Хуан успел ответить, Лила топнула ногой и с ледяным высокомерием отвергла это предложение.

— Если ты не пойдешь, я снова суну тебя подмышку, — пообещал я. — И на этот раз отшлепаю за упрямство.

— Ты не посмеешь! — её глаза полыхнули ярким пламенем. — Я царица!

— Да — и ей Зим-Зар, ты станешь покойной царицей, если не сделаешь, что я говорю! А теперь — ходу!

Она посмотрела на мое лицо, ярко освещенное факелами. Должно быть, на нем снова появилось то прежнее страхолюдное выражение прямо-таки демонической мощи, которое преобразует мои черты в маску дьявола, ибо она содрогнулась и повернула к лестнице.

— Ходу!

Лила издала короткий звук — то ли проклятье, то ли всхлип. Подобрав тяжелый парчовый подол платья, она пробежала между насестами и начала подниматься по лестнице. Расшитые туфельки на её ногах, конечно, не были предназначены для таких восхождений. Ее легкие со свистом втягивали воздух.

— За ней, Хуан!

— Но как же ты?!

— Если я погибну, то это будет хорошая смерть, не хуже любой другой.

Он повиновался. Двери заскрипели, открываясь ещё шире.

— Когда я отпущу вас — сказал я рабам в серых набедренных повязках, — бегите и прячьтесь! Эти изверги охотятся не на вас!

— Да, господин, — взвыли они. Их худые голые руки из последних сил упирались в дверь, по морщинистым лицам струился пот.

Я буквально сорвал с себя великолепную лахвийскую одежду. Покрытая тяжелой вышивкой, она только сковывала движения, зато её обрывки можно было намотать на левую руку. Против тяжелого меча вроде моего даже самый толстый слой ткани совершенно бесполезен, но эти летуны сражались длинными тонкими мечами — это были именно мечи, а не рапиры. Их удары я наверно мог парировать, по крайней мере в достаточной степени для нанесения ответного удара. Я остался в ярко-алой набедренной повязке, которую носил и здесь, из вполне естественного чувства ностальгии. Признаться, я ощутил дрожь знакомой гордости этим цветом, который придавал мне храбрости — суетные юношеские мысли и чувства, к стыду моему!

Элегантные сандалии, предоставленные мне гостеприимными лахвийцами, тоже полетели в угол. Во время наших странствий нам случалось обзаводиться оружием отнятым у врагов, но ни один из трофейных мечей не был похож на большие мечи, принятые у крозаров. Однако в Паттелонии Зенкирен любезно подарил мне на прощание настоящий крозарский меч. Его рукоять была длиной в целых четыре кулака, идеально сбалансирована для работы одной рукой и действовала как рычаг, превращая его в настоящее орудие смерти, когда я перехватывал его и левой рукой чуть выше навершия. Наверно, в руках тренированного и опытного фехтовальщика он был даже быстрей одноручного — я знал это, и все же поначалу мне требовалась некоторая защита для левой руки, а двумя руками я мог держать меч даже при намотанной на предплечье расшитой ткани.

— А теперь — сматывайтесь!

Рабы с испуганными криками бросились врассыпную и исчезли в тенях.

Я принял стойку, приготовившись к бою. Как всегда в такие мгновения, чувства мои обострились. Я ощущал, как ночной ветерок холодит голую кожу на груди и бедрах, ощущал твердые каменные плиты у себя под ногами и сжатую в руке крепкую рукоять крозарского меча.

Да… моя Делия, моя Делия Синегорская… если мне суждено погибнуть, то уйду я на тот свет именно так.

Двери с треском распахнулись.

Убийцы хлынули в помещение, словно индиговый поток, и я со звериным рыком бросился им навстречу, отчего те на миг застыли на месте. Прежде чем индиговолосые опомнились, я очутился среди них, кроша и коля направо и налево, и они отшатнулись, словно от какого-то мифического чудовища.

— Хай! — рычал я, прыгая и рубя, — Хай, джикай!

В помещении было слишком тесно, чтобы они смогли пустить в ход свои могучие лахвийские луки. Теперь я наносил удары экономно и прицельно вколачивая врагов в пол. Дважды мне удавалось, вывернув руку противнику, вырвать у него меч, в прыжке схватить его левой рукой за горло и, задушив, швырнуть обратно в толпу его собратьев.

Не знаю, как долго я смог бы продолжать в том же духе. Не вечно — это уж наверняка. Но тут я услышал из глубины корходрома резкий пронзительный голос.

— Дрей!

Хуан и царица добрались до двери в помещение с воротом.

Пора было выходить из боя. Я кинулся на ближайшего врага, поднял его над головой и швырнул в толпу убийц, которые, теснясь, лезли в дверь прямо по окровавленным телам своих товарищей. А затем быстро, ибо подобные маневры не доставляли мне удовольствия, повернулся и побежал. Я, Дрей Прескот, князь Стромбора, повернулся и побежал. Но побежал я с определенной целью. Прежде, чем они успели оправиться, я добрался до подножия лестницы и кинулся наверх гигантскими прыжками. Прыжки эти наверняка приводили в замешательство тех жителей Крегена, которые никогда не видели как мускулы землянина реализуют всю свою мощь в условиях чуть меньшей силы тяжести их планеты. Одолев полпути, я рассудил, что сейчас должен наступить опасный момент, и крик Хуана подтвердил это.

Вовремя. В меня полетели стрелы. Я резко развернулся и, вскинув меч, принялся отбивать их, как нас учили во время суровых тренировок на острове Зы в Оке Мира.

Снова наверх, поворот, опять уклоняться от стрел или отбивать их мечом или одеждой — и снова наверх.

Теперь индиговолосые добрались до подножья лестницы и рвались следом за мной. Свет факелов играл на клинках. Им нужно было захватить царицу, и ради этого они были готовы на все.

На вершине я отбил стрелу летевшую прямо в грудь Хуану, а затем мы проскочили за низкую ленковую дверь.

Я захлопнул её и задвинул засов. Дышал я глубоко и легко, чувствуя, как вздуваются мускулы и пот струится по груди и бедрам. Мой меч был окровавлен по рукоять, а волосы у меня на груди слиплись от сгустков крови.

— Ты… — проговорила Лила, царица Хикландуна, и запнулась.

За запертой дверью раздался новый, ещё более громкий рев. Удары о прочные ленковые доски внезапно оборвались. Мы отчетливо расслышали крики бойцов и лязг стали.

— Стража! — воскликнул Хуан. Его лицо внезапно вновь стало излучать уверенность. — Мы спасены!

Я хмыкнул.

И положил руку на засов.

Царица Лила стояла рядом, и я видел, как вздымается от волнения её грудь, поднимая жесткую парчу.

— Дрей… — начала было она, прервалась — и снова повторила: — Дрей Прескот?

Я посмотрел на нее. Прямо в эти глаза на одном уровне с моими.

— Вы стали свидетелями зрелища, которое доводилось видеть очень немногим, — сообщил я ей; не осознавая тогда тяжелой иронии своих слов. — Вы видели, как Дрей Прескот убегал от своих врагов. А теперь я вернусь и разберусь с ними.

Конечно же… тогда мной полностью завладела злость и жажда крови.

Я отодвинул засов.

Царица положила мне на предплечье свою маленькую белую ладонь.

— Нет, Дрей Прескот. В этом нет необходимости. Стража разделается с этими растами-убийцами. Но… я не желаю, чтобы тебя сейчас ранили… или, наверно, даже убили.

— Ты хочешь, чтобы я прятался за запертой дверью?

Она сердито покачала головой. Свет факелов отразился в её темных глазах, наполнив их ослепительным и восхитительным сиянием.

— Я хочу, чтобы ты жил, Дрей Прескот… и не забывай, я — царица! Мое слово — закон! Ты не очень-то правильно поступишь, переча мне, Дрей Прескот … чужеземец!

— Согласен — и поступлю ещё лучше, подчинившись собственным желаниям!

И, отодвинув засов, я открыл дверь и сбежал вниз по лестнице.

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ. Царица Боли.

— Ох, Дрей Прескот! — посетовала Тельда. — Просто не знаю, что с тобой делать!

Мы с ней стояли в малой гостиной нашей виллы. Вся комната была залита ярким солнечным светом. Тельда смотрела на меня, склонив голову на бок, поджав свои спелые красные губы и подбоченившись. Она нарядилась в алую набедренную повязку — похоже, надеясь сделать мне приятное — и простую блузку из серебристой ткани, по сути, совершенно прозрачной. Одна из домашних рабынь, которых нам пришлось принять — у нас не было власти освободить их, как немедля поступили бы мы с Сегом — тщательно причесала её темно-шатеновые волосы, и пышные косы, уложенные вокруг головы, искрились самоцветами и жемчугом. Ногти на руках и ногах она покрыла лаком приятного алого цвета. Лицо её получало в эти дни такой уход и внимание, какого наверняка не знало с тех пор, как Тельда покинула Вэллию. Спору нет, выглядела Тельда куда как привлекательно. Она приобрела порядком манящий и чувственный вид — теперь, когда скинула вес благодаря долгой ходьбе, и глазам открылась данная ей от природы фигура Юноны. И вот сейчас она стояла передо мной, уперев руки в бока, и смотрела на меня, как рисслака на кролика.

— Ну сам посуди, Дрей Прескот. Ты ещё толком не оправился от ужасной раны — и шлындаешь по городу в глухую ночь, ввязываешься в драки, спасаешь царицу… ах, Дрей… берегись ее! Это хитрая бестия. Я знаю. Сег рассказывал мне об этих печально известных королевах Лаха…

— Знаю, — ответил я. — Сам слышал. Ее называют Царицей Боли. Но только за глаза.

— Они были ужасны, эти царицы Лаха! Сег только намеком упоминал об их делах, и то у меня желудок выворачивало наизнанку. А эта — их прямая наследница. Мне и спрашивать-то не хочется, сколько мужей — мужей! вот смех-то! — сколько бедных глупых доверчивых мужчин стали её игрушками! А потом, когда они надоели ей, их вышвырнули вон и замучили до смерти.

— Тельда! А шлындаешь-то теперь ты, а не я.

— Но ведь ты наверняка понимаешь, почему я так беспокоюсь о тебе, Дрей.

— Нет. С тех пор как вальфаргская империя сократилась до своих первоначальных размеров, здесь сохранилась только часть лахвийской культуры остались одни воспоминания. Сама же видела, женщины здесь даже не носят газовых покрывал,[72] как это принято в тех скрытых за стенами таинственных садах Лаха.

— Ты бывал в Лахе, Дрей?

— Нет. Но наслышан о нем…

Она все ещё стояла прямо и твердо, но что-то внутри нее, казалось, растаяло и потекло. Я заметил, как её бедра, лодыжки и плечи расслабляются. Она плавно нагнулась, придвинулась вплотную ко мне и прижалась к моей груди. Я только-только вышел из ванной и был в одной набедренной повязке из простой белой ткани, а волосы ещё не высохли. Совершенно очевидно, Тельда ожидала, что я обниму её, ответив на её объятия. И глядела на меня, откинув голову. Эти полураскрытые губы, влажные и готовые прильнуть к моим, могли свести с ума любого мужчину, способного хоть что-то чувствовать. Я держал руки подальше от нее.

— Ох ты, милый, глупый-преглупый мужчина! Неужели ты не понимаешь, почему я так беспокоюсь за тебя — так, что сердце у меня, кажется, вот-вот вырвется из груди? — она сжала мне запястье. — Прикоснись, Дрей, ты почувствуешь, как страстно оно бьется…

Я решил, что с меня хватит. И, попросту не дав ей согнуть мне руку и привлечь её к своей груди, я мягко попытался перевести разговор в другое русло:

— По-моему, Сег уже встает и прогуливается. Рана у него заживает хорошо…

Она освободила меня от объятий и отодвинулась. Губы её на миг сжались в ниточку. Но, как я заметил, Тельда была не лишена силы воли. Вместо того чтобы оскалить зубы, она заставила себя скорчить очаровательную гримаску.

— Нет смысла думать о Делии, Дрей…

— Что?!

Теперь её уже было не удержать.

— Как — разве ты не видел? Я думала, ты знал…

Я мигом очутился рядом с ней, схватил её за плечи, комкая серебристую ткань, и приподнял её так, что она оказалась стоящей на цыпочках. И прожег взглядом её запрокинутое лицо, и глупая обиженная гримаска сменилась выражением неподдельного страха и изумления.

— Что знал, Тельда?

Мои пальцы впились ей в плечи и она охнула.

— Дрей… мне больно…

Я слегка ослабил хватку.

— Говори!

— Делия… принцесса-магна… она упала с импитера, Дрей… Я думала, ты знаешь! Импитер сбросил её в озеро — знаешь, в одно из маленьких озер, какие мы видели в горах… и я закричала… отчего, по-твоему, я закричала, Дрей, из-за себя? — она заизвивалась в моих руках и провела языком по губам. — Я поняла, что Делия погибла, и кричала, страшась за тебя, Дрей!

Я выронил её. Тельда упала, серебристая ткань и прекрасная алая набедренная повязка взметнулись, а девушка неловко растянулась на спине и перевернулась.

— Я не видел, чтобы Делия упала с импитера! — раздался возглас Сега. — Клянусь занавешенным Фройвилом — она не могла погибнуть! Духи не допустили бы этого!

Сег вошел в гостиную. Выглядел он почти таким же бесшабашным как раньше. Хромота его почти исчезла. Он чувствовал себя лучше, и снова стал прежним Сегом, способным беззаботно смеяться и плевать на все на свете.

— Да, — произнес я внезапно охрипшим голосом. — Да… это было бы немыслимо… этого не могли бы допустить. Моя Делия… она не погибла…

Я резко повернулся к Тельде. Она приподнялась, опираясь на руки, серебристая ткань, прикрывающая её грудь, вздымалась и опадала в такт дыханию.

Что это было за озерцо, Тельда? Я отправлюсь туда и сам посмотрю!

Меня ничто не остановит.

Когда Хуан начал перечислять ожидающие меня опасности — что путешествие между городами в этой местности сопряжено с риском, что поблизости все ещё может кружить крылатая орда, что меня растерзают дикие звери — я только отмахнулся от всей этой ерунды. Я снова облачился в алую набедренную повязку, пристегнул длинный меч, прихватил скатанное одеяло и кое-какие продукты. Кроме того, я взял с собой новый большой лук и повесил через плечо колчан со стрелами. Покончив с этими недолгими сборами, я оседлал нактрикса и отправился в путь.

Вскоре, как я и ожидал, со мной поравнялся, пришпоривая нактрикса, Сег.

К тому времени, когда мы достигли места битвы, где под солнцами Скорпиона белели выгоревшие кости людей и животных — на самом деле, конечно, это была не битва, а банальная резня — за нами уже усердно следовал по пятам Хуан со своим личным полком кавалерии. Племянник царицы раскрыл мне кое-какие обстоятельства той катастрофы в долине. Как оказалось, воины свято следовали традиции и сражались, строго держа строй, соблюдая освященные временем правила. Но вероломный советник Форпачен завел войска в долину, где противник просто изрубил воинов на куски. Именно из-за его злоумышленных и противоречивых приказов построение сломалось, и армия была разбита. Царица ошибалась, подозревая в измене Орпуса. Кстати, попав в засаду на лестнице, тот чудом спасся. Теперь, сказал Хуан, из остатков войска и новых рекрутов выковалась новая армия, и она не повторит прежних ошибок.

Ближе к вечеру мы нашли озеро, о котором говорила Тельда. В лучах двух солнц его поверхность отливала зловещим черным блеском.

Я нырял вновь и вновь. Погружался в озеро и плавал под водой, пока не начинали гореть легкие, а перед глазами не вспыхивали все солнца Вселенной — но не нашел мою Делию.

Воспоминания о том времени слились во что-то неразборчивое. Помню, как люди обращались ко мне и уговаривали остановиться, как делал глубокие болезненные вдохи, разрезал темную воду озера — и плыл, плыл, неотступно преследуемый одним и тем же кошмаром: что мои шарящие вслепую руки вот-вот сомкнутся на непристойно раздувшемся, пропитанном водой, полуизъеденном теле моей Делии на-Дельфонд.

Изнурению нет места в моем порядке вещей.

Я обыщу каждый квадратный дюйм на дне этого озера, и каждый кубический дюйм его вод, и если не найду Делию, то начну все сначала. Видит Бог, я боялся найти её — но и не хотел оставить дело незаконченным и мучиться потом до конца своих дней.

Наверно, под конец меня спасло от безумия только прибытие Орпуса и ещё одного вооруженного отряда. Видит Зар, для моих притупившихся чувств они показались достаточно молодцеватыми. Потом мой взгляд остановился на человеке с волосами, выкрашенными в темно-индиговый цвет.

Я вскочил, в моей руке непонятно откуда появился меч, и я ринулся на индиговолосого. В тот же миг Сег вскрикнул, и его рука схватила меня за предплечье.

— Нет, нет, Дрей! Он из Хикландуна… а волосы выкрасил потому, что был в разведке…

— Шпион, — тупо произнес я.

— Да, да… и слушай! Как ему думается, он обнаружил, где держат Делию!

Когда я несколько пришел в чувство и мне растолковали все новости, следующий мой шаг был очевиден.

Имя на котором я теперь сосредоточился со всей целеустремленностью ненависти и граничащей с одержимостью жаждой мести, звучало так: Умгар Стро.

Шпион, некий Нагхан — ещё одно обычное для Крегена имя — показал неплохой ум и явно отличался смелостью и изобретательностью. Он получил задание узнать, кто спланировал ночное нападение на царицу, и для начала отправился в Черсонан — как я говорил, этот город-государство давно соперничал с Хикландуном. А проникнув туда лазутчик обнаружил, что политическая ситуация изменилась самым коренным образом. В этом районе на Враждебных Территориях появилась новая сила. С каких-то дальних краев на северо-западе, на юг устремилась новая орда варваров — как случилось и много веков назад, когда в Лахе пала Вальфаргская империя. Они прилетели с обдуваемых ветрами высот за Стратемском на своих импитерах, корхах и зизилах, с целью завоевать себе новые земли, и захватили территорию, населенную стервятникоподобными рапами. Перебив тысячи этих созданий, захватчики стали полновластными властителями той местности. Вот там-то их вождь, тот самый Умгар Стро, и склонил к измене Форпачена, щедро заплатив ему за предательство. Однако теперь… Умгар Стро объявил о своих намерениях покорить все государства, расположенные вокруг его новой столицы, Пликлы, а затем установить свое господство над всеми Враждебными Территориями и восточным приморьем с его разрозненными поселениями народов с внешнего океана. Но этим его замыслы не ограничивались. Он нагло заявлял о своих планах переправиться через Стратемск и напасть на все, что лежит за этими хребтами.

Конечно же, эти варвары ничего не знали о внутреннем море, Оке Мира. До них доходили только самые смутные мифы и легенды.

— А Делию держат в башне в Пликле. Да сохранит её занавешенный Фройвил и убережет от вреда! — закончил Сег.

— Ты уверен? — спросил я Нагхана, когда тревожные слова Сега смолкли.

— Я не могу утверждать наверняка, что попавшая в плен девушка — это и есть разыскиваемая вами принцесса, — ответил Нагхан, опуская предписанные этикетом подобострастные обороты. — Увидеть её мне так и не удалось.

Это был невысокий сильный человек. Несомненно, он устал, под глазами у него залегли круги. При помощи глины с маслом он попытался придать своим чертам грубую сглаженность, но при любом сколь-нибудь приличном освещении никто не принял бы его за одного из получеловеков Умгара Стро. Он поставил на карту свою жизнь, чтобы добыть эти сведения, и я невольно испытывал к нему благодарность.

— Я могу рассказать вам все, что знаю об этой башне — то есть, о видимом снаружи, — сказал Нагхан. — Коль скоро вы окажетесь внутри… — он развел руками.

Умгар Стро.

Как я уже говорил, между Стратемском и восточным приморьем располагалось настоящее лоскутное одеяло из множества мелких королевств. На так называемых Враждебных Территориях обитало множество народов, и каждый следовал своим путем. В одних районах местные жители обитали испокон веков, из поколения в поколение. В других кочевали варвары. Существовали города полулюдей и зверолюдей, а также города, сохранившие многое из наследия Лаха. В общем, там образовался колоссальный калейдоскоп непрерывно враждующих культур.

Умгар Стро.

Вальфарг оставил богатое наследство — длинные, хорошо спроектированные мощеные дороги, единую денежную систему, традиции изготовления и применения оружия, общее право — естественно подорванное варварами. Из Вальфарга происходила и религия, основанная на поклонении женскому началу; кстати, это имело весьма интересные последствия. Но все это, по иронии судьбы, скорее помогало, чем препятствовало развалу страны и завоеванию её по частям. Прекрасные дороги обеспечивали армиям быстрое продвижение при набеге, но при этом они становились уязвимыми для нападения в заранее известном месте летающих орд.

Умгар Стро.

— Коль скоро я окажусь внутри башни Умгара Стро, — ответил я Нагхану-шпиону, — то буду вполне доволен.

Он посмотрел мне в глаза и тут же отвел взгляд, нервно сжимая рукоять меча.

— Как называется этот варварский народ, летающий на импитерах, который угрожает Хикландуну?

— Они прибыли из Уллардрина, что где-то на севере Стратемска, и называют себя улларами.

— Нам придется лететь, Дрей, — заметил Сег.

— Да, — согласился я. — Как я слышал, жители Хикландуна, в общем-то, не любят летать — корхи в городе большая редкость.

Это было правдой. Полеты на корхах по самой своей природе являлись развлечением знати и верховных советников. Простой народ и солдаты всей душой ненавидели летучих зверей — и легко понять почему. Их предки вели непрерывную войну против варваров, нападавших с воздуха, и эта война продолжалась по сей день. В ходе неё было создано особое оружие, изобретены тысячи уловок, которые позволяли успешно отражать атаки импитеров и корхов. Хуан не сильно преувеличивал, когда говорил, что в тот роковой день армия была перебита только из-за измены Форпачена.

Мы поспешили вернуться в город.

Тельда пыталась помешать моему отлету, заливаясь слезами и приводя самые разные доводы. Она твердила, что своими глазами видела, как Делия упала в озеро, и если я отправлюсь в башню этого ужасного Умгара Стро, то наверняка погибну. Но я не стал её слушать.

Мне предстояло многое узнать о полетах на корхах. Хуан настоял на том, чтобы в наше распоряжение предоставили двух лучших птиц. Я кликнул Сега, и мы отправились к толстому Нату-кофроводу, научиться у него всем летным премудростям, каким только возможно.

Все обращались с нами точно с сумасшедшими, которым, как известно, лучше не перечить. Каждая деталь разжевывалась в подробностях, объяснения повторялись по сто раз. Вдобавок каждый, кто находился на корходроме, счел своим долгом вежливо и с чувством порембериться с нами прежде чем мы расстались.

Когда мы вернулись на виллу, я сказал Сегу, что не хочу тащить с собой и его.

Он рассмеялся.

— Допускаю, что мне никогда не доводилось видеть такого фехтовальщика, как ты, Дрей — не доводилось и вряд ли когда доведется! Но я знаю ещё кое-что: как бы ты ни был искусен в обращении с большим луком, со мной тебе не сравняться. А луки нам понадобятся, вот увидишь. Следовательно — я отправляюсь с тобой.

Он поглядел на меня с выражением, от которого потеплело на душе. Его голубые глаза, сиявшие на загорелом худощавом лице под нечесаной гривой черных волос, светились пониманием и решимостью.

— И, — добавил он небрежно, — мне тоже дорога твоя магна Делия.

На какой-то миг я просто лишился дара речи и мог только стиснуть ему руку. Я был не настолько глуп, чтобы произнести слова, которые готовы были вот-вот сорваться у меня с уст. Мол мне казалось, он будет только рад случаю уединиться с Тельдой, чье поведение все сильнее тревожило меня. Я искренне надеялся, что она, наконец, обратит свои взоры на Сега — хотя ни за что в мире (любом мире) не пожелал бы своему товарищу подобного бедствия… если б, он сам себе того не желал.

Вокруг меня царила политическая сумятица. Царица Лила искала силы и союзников в борьбе против улларской угрозы. Но я видел перед собой только одну цель: добраться до великой башни Умгара Стро и вернуть мою Делию — целой и невредимой.

Я называл её «моя Делия», а она меня — «мой Дрей», но говоря так ни я, ни она не рассматривали эти слова как заявку на право обладать друг другом, как собственностью. Скорее, тем самым и я и она признавали, что мы — две половинки единого целого.

Помимо своего обычного вооружения и снаряжения, мы взяли с собой летные меха и шелка. А также дополнительные колчаны со стрелами и пару тяжелых копий с кремневыми наконечниками. Кроме того, я захватил полный комплект одежды для Делии. Теперь у меня не оставалось никаких сомнений.

Тем вечером я направился во дворец, с целью засвидетельствовать свое почтение царице. Это здание выглядело весьма внушительно. Однако жестокая необходимость не предоставлять никакого места для посадки летучих тварей делала этот чертог каким-то бесцветным и лишенным той архитектурной фантазии, на которую обычно так щедры крегенские строители.

Лила приняла меня в небольшой гостиной. Пламя светильников позволяло полюбоваться роскошной мебелью, мехами и коврами. На стенах было развешано оружие, хрусталь мерцал и сверкал, золото пылало, а серебро сияло совершенной роскошью. Люди не даром за глаза называли Лилу Царицей Боли. До меня уже дошли некоторые темные слухи о её своенравном обращении со своими любовниками — о том как она использовала их, а потом бросала, как надоевшие игрушки. Как я тогда думал, мне уже доводилось сталкиваться с женщинами такого типа. Во всяком случае, легендарные царицы Лаха, эти печально известные жестокие садистки, обрели преданную последовательницу в лице этой высокой женщины с «вдовьим клином» темно-рыжих волос на лбу, скошенными кверху бровями, оттененными скулами и маленьким твердым ртом. Она тепло приветствовала меня и мы выпили пурпурного хикландунского вина, и закусили палинами. Сегодня царица красовалась в сетчатом платье, унизанном самоцветами, и её кожа белела сквозь дырочки ткани. Прекрасная и желанная, и одновременно строгая и недоступная — да, она выглядела истинной царицей, чьи дела и заботы выше чувственных плотских удовольствий. У меня мелькнула мысль, что какой бы великой империей ни стала однажды править моя Делия, она никогда не будет выглядеть этаким суровым, лощеным, безжалостным деспотом.

— Ты спас мне жизнь, Дрей Прескот, — проговорила царица. — И теперь снова готов рисковать своей жизнью, столь драгоценной для меня, из каприза послужить другой женщине.

— Не всякой женщине, Лила.

— И я тоже не всякая женщина! Я царица. И я говорила тебе: мое слово — закон. Ты пренебрег моими желаниями — там, в воротной корходрома. Многие умерли бы и за меньшее.

— Может и так. Но я не намерен из-за этого умирать.

Она втянула в себя воздух, и по её унизанному самоцветами платью пробежала сверкающая волна. Грациозно протянув руку, она подняла свой кубок. Вино на миг окрасило её губы пурпуром, словно кровью.

— Мне нужен человек вроде тебя, Дрей Прескот. Я могу дать тебе все, что пожелаешь — как ты уже видел. Сейчас, когда нас теснят уллары, мне нужен настоящий боец, который встанет во главе моих полков. Они хорошо обучены и дисциплинированы, но сражаются плохо. Варвары нас презирают.

— Воины охотно станут сражаться, если будут верить в то, за что сражаются.

— Я верю в Хикландун! И верю в себя!

Я кивнул.

— Сядь рядом со мной на трон, Дрей! Я умоляю тебя… нас может ждать великое счастье — больше, чем ты можешь вообразить.

Теперь она дышала чаще, рот её приоткрылся, она была вся во власти страстей. А я… что я думал в тот миг, когда всеми фибрами души желал только одного: скорее убраться отсюда и кинуться на поиски моей Делии Синегорской.

— Ты оказываешь мне честь, Лила. Ведь ты и в самом деле прекрасна.

Прежде, чем я успел продолжать, она бросилась на меня, обвив мне руками шею, и я почувствовал, как драгоценные камни продавливают ткань моей белой одежды. Ее губы, горячие и влажные, искали мои. Я отшатнулся.

— Дрей! — простонала она. — Будь я истинной царицей, то велела бы четвертовать тебя за то, что ты сделал! Так храбро, так безрассудно, так нечестиво… ты оказал открытое неповиновение мне, царице Хикландуна! И все же ты жив — и я распростерта у твоих ног. Умоляю тебя…

— Пожалуйста, Лила!

Я сумел вывернуться из её объятий. Она осела на пол, на великолепные ковры, и пожирала меня страстными взглядами. Ее дыхание стало глубоким и прерывистым, а тело корчилось от страсти.

— Пожалуйста… Ты — действительно царица, великая царица. Тебе предстоит свершить чудесные деяния для своего города, и я помогу тебе… клянусь в этом…

— Ты…?

— Я должен отправиться в башню Умгара Стро, Лила. Если я не смогу этого сделать, то не сделаю ничего другого.

Она вскочила на ноги. Ее глаза метали молнии, и я знал, что могу через мгновенье упасть сраженным, и моя голова покатится по этому ковру, брызгая кровью на её прелестные босые ноги.

Она приоткрыла рот… и тут в дверь сунулась кудрявая головка, и в гостиную проскользнула одна из дворцовых рабынь. Это была хорошенькая девушка в серой набедренной повязке, отороченной золотыми кружевами. При виде открывшейся ей картины огромные темные глаза на миг изумленно расширились, а затем она смущенно потупилась.

— Госпожа Тельда из Вэллии … — начала было девушка, но тут её оттолкнули в сторону, и в комнату строевым шагом вошла Тельда собственной персоной.

Возникла немая сцена. Признаться, она тянулась до тех пор пока меня, хотя по природе своей я отнюдь не смешлив, при виде этих особ не начал разбирать неудержимый смех.

Ведь обе эти женщины стояли в совершенно одинаковой позе — выпрямившись во весь рост, выпятив грудь и задрав подбородок. Дрожащие руки упирались в бока, а глаза их сверкали и метали молнии, словно скрещивались рапиры. Дам переполняли эмоции. И все из-за здоровенного неотесанного верзилы со страхолюдной рожей и широкими плечами, которых вполне хватило бы на них обеих! И более того, из-за человека, который ничего так сильно не желал, как избавиться от той и другой разом и улететь в ночь на поиски своей настоящей возлюбленной.

Вот они каковы, вспышки ярости красавиц!

Они не дрались, не фыркали, не царапались — это была бы неравная битва — но в тишине, казалось, было слышно, как между ними с треском проскакивают искры лютой ненависти — пока что безмолвной.

Царица Лила казалось приняла прибытие Тельды с безупречным самообладанием. Полагаю, она могла, если бы только пожелала, немедленно бросить нас обоих в какую-нибудь сырую подземную тюрьму и замучить до смерти, а сама наблюдала бы за этим проводя языком по губам.

Но вместо этого она обратилась ко мне с одним-единственным вопросом — все так же величественно, хотя в голосе я уловил чуть заметную нотку угрозы:

— Эта… женщина… что-нибудь значит для тебя, Дрей?

Вопрос этот совершенно отличался от схожего по смыслу заданного мне когда-то принцессой Натемой в саду на крыше Опалового Дворца анклава Эстеркари в Зеникке. Тогда я солгал, чтобы спасти жизнь моей Делии. Теперь мне не требовалось лгать ради спасения Тельды. Однако, она действительно кое-что значила для меня — хотя и не то, чего хотела и что имела в виду Лила.

— Я питаю глубочайшее уважение к госпоже Тельде, — сказал я грубо и официально. Перед моим мысленным взором уже стоял образ ночного неба, пронзительного ветра и башни Умгара Стро. Я не мог больше ждать.

— Я испытываю к ней такую же глубокую и нежную приязнь, как и к твоей почтенной и царственной особе, Лила. Не больше… и не меньше.

— О, Дрей!

Этот вой могла издать любая из них.

— Мне пора в путь.

Я положил руку на рукоять меча. Из-за этого почти инстинктивного жеста бледное лицо Лилы залилось краской. В её цивилизованном дворце явно не знали такого хамского поведения. Тельда подошла и взяла меня за руку. И надменно посмотрела на царицу.

— Теперь, когда погибла невеста князя Стромбора, принцесса-магна Вэллии, — заявила она, — за его жизнь и безопасность в ответе я.

Больше я не дам ей произнести ни слова. Я отпустил меч, стиснул руку Тельды, улыбнулся царице Лиле и сказал твердо, но без тени враждебности:

— Я в вечном долгу перед тобой, Лила — за твою доброту ко мне и моим друзьям. Теперь я должен отыскать Умгара Стро и, если понадобится, убить его. Делая это, я, как мне думается, оказываю услугу и тебе, Лила. Поэтому не трогай Тельду и не препятствуй мне. Я знаю цену дружбе… и не желаю, чтобы ты узнала цену моей вражды.

Вся эта речь прозвучала донельзя напыщенно, но она произвела должное впечатление.

Словно приняв какое-то решение, царица кивнула, и её поза стала чуть менее напряженной. Фигура у неё была хороша, разве что чуточку худощава, но это лишь прибавляло царственности её осанке.

Она положила ладонь на грудь, напротив сердца, и прижала её. И я отчетливо увидел, как гигантский бриллиант, переливающийся и сверкающий в пламени светильников, врезался ей в тело.

Но охнула она от боли подымающейся с психических и душевных глубин совершенно неведомых её телу.

— Отлично, Дрей Прескот. Отомсти Умгару Стро. Я не забуду. И буду ждать твоего возвращения. А потом мы опять поговорим, ибо я искренне желаю того, о чем сказала тебе.

— Я уверен в этом.

— Что же касается вас, госпожа Тельда… то я бы посоветовала вам выражаться поосмотрительней. Вы меня понимаете?

Прежде чем Тельда, у которой при этих словах вскипела кровь, успела ответить, я так стиснул ей руку, что она вздрогнула. А затем поспешно выволок её прочь.

Лила, высокая и великолепная, смотрела мне вслед. Драгоценные камни на её платье горели и переливались в пламени светильников.

— Желаю тебе всего хорошего, Дрей Прескотт! — крикнула она прощаясь. — Рембери!

— Рембери, Лила! — откликнулся я.

Когда мы очутились за дверью, Тельда вырвала руку и сплюнула.

— Крамфиха! Глаза бы ей выцарапала!

И тут я негромко рассмеялся, хотя и, признаться, не без некоторого смущения.

ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ. Я приземляюсь на башню Умгара Стро.

Наконец-то стала явью картина темной ночи и бьющего в лицо ветра, что возникла у меня перед глазами в благоухающей гостиной дворца Лилы.

Близнецы, две вечно вращающиеся вокруг друг друга меньшие луны Крегена ещё не появились над горизонтом, а дева-с-множеством-улыбок только начала свой путь за западную грань мира. В её меркнущем свете мы смотрели вниз, на спящий город, вонзивший в небо свои сторожевые башни. В них несли свою долгую стражу не знающие сна воины — но лишь сочившееся из бойниц слабое свечение фонарей говорило о наличии там жизни.

Мы летели над кварталами ремесленников, где в домах с глухими внешними стенами и внутренними двориками, напоминающими перистили древнего Рима, спал рабочий люд. Все длинные переулки между этими домами лежали под звездами безмолвные и пустынные. Там, внизу, остывали, покрываясь серой золой, горны, безмолвствовали молоты, стихли раздуваемые рабами меха. Бронза, медь и железо для орудий труда и оружия войны, серебро, золото и натий для дешевых побрякушек и произведений искусства — все тихо лежало на стеллажах, дожидаясь утра и возобновления работ. Царица покровительствовала ремеслам, и они процветали, вопреки разрушительным приливам варварства.

Дальше лежали кварталы кожемяк, гончаров и стекольщиков. Большие города не могут существовать, будучи лишь комплексом дворцов, вилл, улиц и храмов. Им необходимы те, кто обеспечивает их. С первыми лучами Генодраса ворота откроются, и в город устремятся телеги селян, влекомые осликами или калсаниями. Селяне, вечно страшащиеся набегов варваров, будут въезжать или входить пешком, едва волоча ноги, а на концах длинных гибких туффовых шестов, лежащих у них на плечах, будут болтаться тяжелые вьюки. Толкаясь и споря, они будут делить места на крытых рынках, где можно повыгоднее продать свой товар. Но сейчас город спал — не спали только стражи на башнях и стенах. Утром он пробудится для нового дня и новой жизни и возблагодарит своих все ещё уцелевших языческих богинь.

Я гадал, а доживем ли мы до рассвета, чтобы приветствовать это утро?

Впрочем, я опасался больше за Сега, нежели за себя.

Хуан предоставил нам корхов, отпустив изрядную толику самых язвительных сарказмов в адрес Ната-корховода. Это были послушные и крепкие звери. Их могучие крылья ритмично рассекали воздух, и мы покачивались в ночном воздухе вверх-вниз. Это мерное покачивание не столько убаюкивало, сколько успокаивало. Вышколили их на славу — как и следует дрессировать любую тварь, на которой предстоит летать человеку. И мы не сомневались — они выполнят любую команду, какую им подадут.

Хотя эти твари, как я уже говорил, могут нести двоих, мы все же взяли запасного корха. Длинный повод, на котором он был привязан, я прикрепил к своему седлу. Тепло одетые в шелка и меха, мы лежали, полураспростершись, у самого основания головы и вытянув ноги вперед — только в такой позе всадник не рискует получить удар крылом от собственной птицы. Любая летучая тварь, которую человек хочет использовать в качестве верхового животного, обязательно должна обладать длинной и сильной шеей. Лететь верхом на птице с телом как, скажем, у сокола или ястреба, было бы трудно, если не невозможно.

Несмотря на баюкающее покачивание, ощущение полета и свист ветра вокруг взбодрило меня. Оно совершенно отличалось от того, какое испытываешь, плывя по воздуху на хавилфарском аэроботе. И я невольно подумал, а не стоило ли нам пересекать Стратемск на каком-нибудь воздушном чудище вроде корха или импитера — зверя куда более крупного, свирепого и могучего.

Путь нам указывала слабо поблескивающая внизу дорога, прямая, как стрела. Указания мы получили самые подробные — как вы сказали бы, прошли предполетный инструктаж — и могли не опасаться, что не сможем найти Пликлу, город рап, ставший теперь городом Умгара Стро.

Пликла располагалась среди массы невысоких гор и долин — хорошая местность для полетов, потому что она изобилует восходящими потоками, хотя внезапно возникающие воздушные завихрения создают немалую опасность. Основали этот город рапы, пришедшие в этот край давным-давно. Попадали они сюда в качестве рабов или наемников лахвийцев, равно как и их противников. А теперь эти птицеголовые объединились и создали собственное государство.

Умгар Стро со своими улларами положил конец его существованию.

И вот наконец нашим взорам предстали высокие башни и массивные стены Пликлы, которые, казалось, вырастали из скалистых утесов и тянулись к самому небу. Подозрительные, вонючие и неприятные создания эти рапы, так думал я в те дни, когда был ещё молод, мало прожил на Крегене и судил о них только на основании собственного малоприятного опыта общения с ними, Ярость и ловкость этих птицеголовых созданий делали их ценными стражниками и наемниками — не менее ценными чем рабами. И глядя на их город, я гадал, какими же они предстали бы в качестве простых граждан собственного государства.

Из естественной осторожности ни одно государство не прибегало к услугам наемников лишь одной расы. Когда правительство одновременно нанимало на службу чуликов, рап, ошей, фрислов — из тех кого я уже встретил на Крегене, — и всех прочих странных на вид полулюдей и зверолюдей, то могло не тревожиться и спать спокойно. Потому как знало: любое отдельное подразделение наемников вряд ли позволит подбить себя на мятеж вместе с любым другим подразделением иного расового состава. Взаимная подозрительность не даст наемным солдатам объединиться. А у одного-единственного подразделения никак не хватит сил для свержения нанявшего его правительства, когда все остальные ринутся в бой при первом же намеке на бунт. И потому, на Крегене, в общем, вполне можно рассчитывать на то, что наемники отработают свое жалование.

Но… всегда бывают исключения. И я, Дрей Прескот с Земли, получал извращенное удовольствие, находя эти исключения и оборачивая их к всеобщему благу.

Теперь в Пликле, городе рап, правил Умгар Стро и его индиговолосые уллары из Уллардрина.

Нагхан-шпион дал нам точные сведения.

Мы, конечно же, не могли разговаривать. Нас разделяло изрядное расстояние — размах крыльев у корхов весьма немал, — а вокруг свистел ветер. Но когда я сделал жест копьем, Сег кивнул, и мы сделали этими примитивными поводьями то, чему нас обучили на корходроме, направив наших птиц вниз.

По мере того как мы подплывали к башне, она, казалось, становилась все выше и шире.

На севере мы различали каменные ограды, обсаженные ертирами, дабы отваживать от города животных… Сег много рассказывал мне о качестве деревьях Хикландуна. Куда бы нас не занесло в наших странствиях, я неизменно отмечал, как опытный оценивающий взгляд Сега мигом разбирается с особенностями местных зарослей. Хикландунские ертиры, по словам Сега, были превосходными деревьями. А предоставленные нам сделанные из них луки вызвали на губах Сега восторженную улыбку.

Этот первый быстрый облет играл роль рекогносцировки. Наши корхи, которых никто и никогда не спутал бы с импитерами или юэлши, имели не больше возможностей совершить посадку на башню или зубчатые стены с куртинами по обеим сторонам, чем улларские импитеры — приземлиться на крыше в Хикландуне. Здесь действовали те же самые правила элементарной тактики. Мой корх — великолепное создание с ярко обведенными глазами и тянущимися от них пигментными полосами, как у земных бакланов — непринужденно и мощно описал круг мимо башни, издавая характерный шорох гигантскими крыльями, и снова ушел под покров темноты. В это время по ночному небу стремительно двигалась пара малых лун, но близнецы пока не взошли, и полутьма надежно укрывала нас.

На мой взгляд одновременное существование более чем одного вида похожих созданий отнюдь не противоречит закону эволюции. Эволюция протекает медленно. Наличие многих сотен видов гарантирует выживание по крайней мере некоторых. И потому если бы на Крегене за все долгие годы эволюционного процесса сложился только один вид летучих животных или птиц, то такое можно было бы и впрямь считать необыкновенным явлением. А памятуя, как разнообразен мир птиц на Земле и учитывая крупные размеры крегенских летунов — частично вызванные, как мне представляется, чуть меньшей силой тяжести, — было бы немыслимым, чтобы на Крегене существовал только один вид летучих тварей.

Скоро близнецы должны выкатиться из-за горизонта и залить своим розоватым светом острые зубцы гор и мрачные башни Пликлы. Сег хорошо знал свою задачу. Я уступил настояниям моего товарища взять его с собой только при одном условии — согласии полностью подчиняться моим указаниям. Я знал — он все равно увяжется за мной; просто мне не хотелось, чтобы мой товарищ погиб понапрасну.

Я сделал ему знак. Он кивнул в ответ, и его черная грива взметнулась на фоне звездного неба.

Вновь направляя корха к башне Умгара Стро, я приступил к последним приготовлениям. Никакая нормальная посадка здесь невозможна. И потому стала необходимой ненормальная.

Все мои старые матросские навыки словно ожили, когда я связывал кожаные ремни. Жители Хикландуна делали хорошую кожу, хотя я по-прежнему отдавал предпочтение санураззской. Крепко держась в седле, я выпустил поводья во всю длину. А затем отвязал от своего седла уже приготовленные ремни и сбросил их. Они бешено заболтались в вихревой струе позади корха. Трапеция и петли на концах ремней выглядели не особенно привлекательно. Я сделал глубокий вдох, а затем отстегнул ремни, удерживавшие меня в седле, и соскользнул вниз. Пару секунд мои ноги дико дрыгались в пустоте. Затем я овладел положением и смог спуститься, пока не оседлал трапецию, просунув руки в петли над головой и держась за концы длинных поводьев, протянутых через грубые блоки на луке седла.

Мной вдруг овладел прилив ностальгических воспоминаний. Я мысленно перенесся в Афразою, Город Савантов, и на тамошние качели. Как я наслаждался тогда, привольно перелетая от ствола к стволу! Теперь я снова переживал такой полет — правда, на этот раз мои импровизированные качели раскачивались под брюхом гигантской крылатой твари, которая в этот момент неслась по воздуху, и делал я это не ради удовольствия, а ради спасения жизни любимой девушки.

Меня пронизал жестокий холод, но я не обратил на него внимания.

Башня Умгара Стро шаталась и раскачивалась у меня перед глазами. Я изо всех сил пытался привести свои ощущения в порядок, убеждая себя в том, что она неподвижна, и это я, Дрей Прескот, раскачиваюсь из стороны в сторону. И борюсь с тошнотой. Меня тогда спас большой многолетний опыт прогулок по качающимся нок-реям брамселей. Я смог прикинуть расстояние и заставить свои чувства успокоиться.

Сбоку приближался, заслоняя небо, корх Сега. Я увидел, как похожие на пальцы перья на концах крыльев изменяют свой угол и кривизну. Эти превосходные воздушные рули заставляли большую птицу подстраиваться к моему корху и запасной птице. Сегу предстояло перехватить поводья этой твари — я не вполне представлял, как он будет это делать. Затем все время, пока я буду находиться в башне, ему придется держать второго корха наготове для нашего последующего отбытия.

Крыша башни, устремленная в небо, точно копье, стремительно понеслась мне навстречу.

Я осторожно потянул за поводья, и мир накренился. Затем башня превратилась в перпендикуляр, и я разглядел ощетинившийся веер железных кольев, натянутую проволоку и косые окаты черепицы, не дающие нигде удобного насеста.

Я чуть переместился вперед на трапеции. Ветер ревел у меня в ушах, развевал мне волосы, сек по глазам и щекам.

Ближе… ближе… неужели эта тварь никогда не наберет высоту?

В последний момент я сделал жестокий рывок поводьями. Широко распростертые крылья птицы внезапно затрепетали. Передняя часть её тела приподнялась в воздухе, подставляя воздушному потоку нижнюю часть крыльев, а ноги с растопыренными когтями рывком вытянулись, помогая удержать равновесие. Трапеция с громким стуком ударилась о черепицу, я спрыгнул с неё и покатился по крыше.

Лишь несколько секунд отделяли меня от того момента, когда я сорвусь вниз и полечу на камни. В эти несколько секунд я успел увидеть, как корх замахал своими огромными крыльями и взмыл вверх. Запасной корх последовал за ним, и обе птицы, описывая круги, начали удаляться. У меня не оставалось времени подумать, успеет ли Сег их поймать.

Край скошенной крыши надвигался с устрашающей быстротой. После того, как я перелечу через него, то для меня в этом мире уже не будет ничего — ни Делии, ни Вэллии, ни Афразои.

И тут моя рука врезалась в веер железных кольев, онемев от боли. В тот же миг пальцы сами сомкнулись вокруг одного из толстых прутьев. Спуск прекратился. Распластавшись на крыше, я застыл, обдуваемый ветром. Какое-то время я мог различать только мелькающие смутные тени да россыпи звезд в небе.

Еще миг — и я уже достаточно отдохнул, чтобы принять менее приметную позу. Люк, через который, должно быть, караульные выбирались проверить защитную проволоку на крыше, открылся — после того, как я воспользовался своим мечом. И я провалился вниз, согнув ноги, с мечом в руке. На чердаке не обнаружилось ничего кроме пыли, мусора и паутины….

Нащупав в темноте лестницу, ведущую с чердака, я спустился вниз. Вот тогда-то я впервые и удивился царящему в башне безмолвию.

Покамест сведения, полученные от Нагхана-шпиона, были верны. Но ведь внутрь-то он не проникал. Значит, отсюда начиналась зона неведомых опасностей. Не такой уж необычный риск для меня, Дрея Прескота.

Мне показалось, что каменная стена и пол помещения башни все ещё сохраняли следы мерзкого запаха, источаемого рапами. Почти догорающие факелы оставляли лужи света на полу, и я бесшумно перебирался от одной до другой. Крадясь я отчаянно стремился убедить себя в том, что моя вылазка все-таки не напрасна. Но атмосфера этого места явно говорила о его заброшенности. И тут я непроизвольно напрягся.

Впереди звучали голоса… Кто-то лениво переговаривался, в их ворчливых голосах звучало и недовольство и покорность судьбе. Все мои нервы разом напряглись, и я стал подкрадываться к караульным-улларам.

— Клянусь фиолетовой требухой пораженного снежной слепотой фейстер-филта, у меня в горле пересохло хуже, чем в самом гнилом южном краю! Нат! Притащи-ка мне ковшик хремсонского.[73].

Голоса принадлежали уларам — свирепые, звучные голоса людей, привыкших переговариваться во время полета на импитерах, перекрикивая свист ветра. Но… Нат!

— Ага, — ответил тот, кого назвали Натом. — И выпью с тобой, Барго, глоток в глоток. И увидишь, кто первым свалится под стол.

Под покровом мрака я подкрался поближе. Караулка располагалась в опоясывавшем башню круглом эркере. Из этого орлиного гнезда караульные могли вести наблюдение, имея ничем не заслоняемый обзор. Я по прежнему крепко сжимал в руке меч. Однако бульканье вина в кожаной баклаге подействовало на меня успокаивающе.

— Нам здорово подгадили оставив в карауле, мой тряпкоголовый дэм, — на этот раз вино переливалось в чей-то рот. — А ведь я не пропустил ни одного грабежа, с тех пор как мы покинули Уллардрин.

— И я тоже, Барго, и я тоже.

Снова послышалось бульканье, а затем звучное рыганье. К этому моменту я добрался до угла и был готов коршуном налететь на них. Через полуоткрытую ленковую дверь я мельком увидел караульных, или во всяком случае, одного из них: ниспадающие по обеим сторонам плоского лица длинные волосы, выкрашенные в цвет индиго, и широкий рот, приникший к ковшику. Другого скрывал дверной косяк, я видел только ручку ковшика — она поднималась, когда уллар делал глоток, а затем опускалась. Они были очень похожи на людей и стояли к человеческому роду куда ближе, чем изгнанные ими из этой башни рапы. Одеждой им служили кожанки с бронзовыми и медными заклепками. Желая иметь в поле зрения их обоих, я продвигался вперед все медленнее и осторожнее, и увидел, как они похожи друг на друга — свирепые, воинственные, привычные покорители и властелины неба. У каждого вокруг талии был обмотан хитро завязанный пук кожаных ремней. Тогда я ещё плохо разбирался в искусстве полетов, но тем не менее сразу догадался, что это клеркетер — сбруя, которой они пристегивались к импитерам. Уллары хранили её как зеницу ока, потому что именно от неё во время полета зависела жизнь всадника.

— Еще вина, Нат! Клянусь ледяными иглами Улларкора! Еще вина!

Я пускал стрелы в людей вроде этих и видел, как они с воплями повисали болтаясь на летной сбруе, этих самых клеркетерах.

Оба они — и Нат и Барго — уже изрядно выпили и держались весьма развязно. Уж это-то сомнений не вызывало. Рядом с ними на скамье валялись шкуры лимов, позволявших сохранять тепло во время полета. Длинные узкие мечи, предназначенные для нанесения скорее колющих, чем рубящих ударов, висели в ножнах. Это было важное для улларов оружие, предназначенное запугивать и производить впечатление своим видом. Представьте себе узкое лезвие, мелькающее вокруг коренастой фигуры с плоским лицом и роскошной гривой индиговых волос, из-под которой сверкают близко посаженные узкие глаза.

Как я рассудил, момент настал.

Я влетел в караулку и обрушил рукоять меча на эту самую гриву индиговых волос Ната. Тот рухнул на каменный пол, из ноздрей у него хлынула кровь. Еще шаг, и острие моего меча уперлось в грудь того, которого звали Барго — прямо напротив сердца. Нажми я чуть-чуть — и меч пронзил бы и кожанку, и его собственную кожу. Резко очерченный широкий рот Барго сжался. Он зло уставился на меня. На моем лице был написан смертный приговор. Он прочел его там и по дикарски вызывающе нахохлился.

— Где пленники, Барго? — я говорил грубо, но все же вполне спокойным тоном. По-моему, это напугало его ещё больше.

Наши взгляды встретились. Затем он не выдержал моего и, опустив окрашенные в индиго веки, буркнул:

— Внизу…

Я с трудом успокоил безумно заколотившееся сердце….

Больше в караульной никого не оказалось. За открытой дверью стояли два прислоненных к стене тунона — копья с бамбуковым древком, и наконечником, похожим на необоюдоострый гладиус. Им работали в колющей технике. Это было личное оружие улларов, и в воздухе они предпочитали его любому другому. Каждое бамбуковое древко достигало в длину двенадцати футов[74] и имело удобные захваты для рук. Мысль размахивать в воздухе гладиусом справедливо представлялась улларам нелепой, и потому они вместо этого насадили короткий меч на такое вот удлиненное древко, подкрепили его для верности узким и круто изогнутым топорищем, и тем самым обеспечили себе какую-никакую возможность фехтовать верхом на птице. Хотя по сути дела, они сконструировали нечто вроде алебарды.

Узкие, глубоко посаженные глаза Барго сфокусировались на острие моего меча, которое упиралось ему в грудь. Талию уллара обвивал красивый кушак с золотыми кружевами. Высокие сапоги из ткани и кожи, сшитых вместе, защищали его ноги во время полета. Сейчас колени у него дрожали. Однако я знал — стоит мне хоть на секунду ослабить бдительность, и он кинется на меня, как лим с равнин.

— Показывай, Барго, — я снова говорил почти нормальным тоном.

Прежде чем переместить острие меча так, чтобы Барго мог выйти из караулки впереди меня, я предпринял только одну меру предосторожности: отнял у него меч. Сделанный из отличной стали, с длинным и тонким клинком, гибкий и острый, этот меч прекрасно подходил для таких ударов, какие и должен наносить человек летя верхом на импитере. Я отшвырнул этот меч в угол. Как мне представлялось, никакой улларский клинок не сравнится с моим крозарским мечом. Факел Барго трещал и отбрасывал красные отсветы.

Чем ниже мы спускались по винтовой лестнице, тем яснее доносился с нижнего яруса не долетавший ранее шум — отдаленный смех, крики, завывание одиночной волынки, и более буйные меланхоличные аккорды выжатые из волынки строенной. Время от времени мне даже казалось, будто я слышу звон бутылок, стук игральных костей в стакане и позвякивание монет. Мы спускались по лестнице ровным шагом, в полнейшем безмолвии. Думаю, Барго догадывался: его жизнь для меня ничего не значит.

Я был настолько уверен в успехе, что мог теперь подумать и о Сеге. Я беспокоился за него и надеялся, что моему другу удастся избежать встречи с кружившими около Пликлы улларскими патрулями на импитерах.

Старые камни все ещё хранили характерный запах рап. Мы вошли в коридор. Густой слой пыли в центре нарушала цепочка темных следов. У всех дверей камер пыль выглядела не потревоженной, у всех — кроме одной!

И Барго без колебаний вел меня именно к ней.

— Открой её, Барго.

Барго повиновался, не говоря ни слова. Он потянулся к ключам, висевшим у него на поясе — большим, неуклюжим деревянным ключам, искусно вырезанным из ленка, каждый длиной добрых девять дюймов.[75] Дверь со скрипом отворилась. Изо всех сил сдерживая охватившие меня чувства, я заглянул в камеру.

С грязной соломенной подстилки поднялся старик, подслеповато моргая глазами и пытаясь разглядеть нас в едва рассеиваемом слабым пламенем факела мраке. Его почти безгубый морщинистый рот вяло зашевелился.

— Я же говорил тебе, говорил, — его голос дрожал столько же от возраста, сколько от страха. — Я не могу этого сделать… ты должен мне поверить, Умгар Стро… для лахвийских чародеев есть вещи запретные и невозможные.

Я схватил Барго за грудки кожанки и приподнял над полом. Острие моего меча коснулось его горла. Думаю, он догадывался, насколько близок его смертный час.

— Где она, болван? Пленница, девушка… говори, живо!

Тот закулдыкал, а потом исторг:

— Да это и есть пленник, клянусь пораженным снежной слепотой фейстер-филтом!

— Другой пленник, раст! Пленница, девушка — прекрасней которой ты в жизни не видел. Где она?

Уллар слабо покачал головой. Его тупая морда сморщилась от страха. Он втянул голову и индиговые патлы обвисли ему прямо плечи.

— Никаких других нет!

Я швырнул его на пол, и мой меч ударил, словно рисслака. Только в последний момент я повернул лезвие и стукнул его по голове плашмя. Уллар рухнул навзничь и лежал не шевелясь, умолкнув надолго.

— Ты не из улларов, джикай.

Старик стоял передо мной почти прямо, придерживая свои лохмотья. В его глазах то и дело вспыхивал отраженный свет факела, и тогда они ярко горели на морщинистой карте его лица с безгубым ртом словно пролитые капли вина. Длинный узкий нос и хохолок рыжих волос на макушке выдавали в нем лахвийца.

— Ты видел другую пленницу, старик? Девушку, такую чудесную девушку…

Он покачал головой, и я подивился, как это она не заскрипела, словно несмазанная дверь.

— Тут только я, Лу-си-Юон.[76] Ты знаешь, как сбежать из этой проклятой башни, джикай?

— Да. Но я не уйду без девушки, за которой пришел.

— Тогда ты проведешь здесь вечность.

Мысли с грохотом перекатывались у меня в голове. Но я все же смог уразуметь, что Делии здесь действительно нет.

— Ты долго здесь пробыл, старик?

— Я — Лу-си-Юон. И обращаясь ко мне, говори «сан».

Я кивнул. «Сан» — древний титул, знак заслуженного почтения, родственный по значению таким понятиям как «мастер», «господин», «мудрец». Похоже, этот лахвийский чародей не только считал себя важной персоной, но и в самом деле таковой являлся. Я не против употребления титула, когда это заслуженно.

— Пожалуйста, сан, скажи мне, — попросил я, — знаешь ли ты что-нибудь о девушке, взятой в плен Умгаром Стро и привезенной в эту башню?

— Из всех пленников пощадили одного меня. Уллары знают о способностях лахвийских чародеев и думали воспользоваться моими услугами. Всех других пленников перебили.

Я, Дрей Прескот, стоял там и слушал тонкий голос этого старого мудреца, а он шептал слова, означавшие конец всего, что имело для меня значение в обоих мирах.

Мне хотелось наброситься на этого старого лахвийца и вырвать из его безгубого рта отрицание, стиснуть его горло с набухшими жилами и выдавить те слова, какие я должен был от него услышать. Думаю, он понял мое состояние.

— Я не могу помочь тебе в этом, джикай, — снова заговорил он. — Но сумею помочь… в иных делах… если ты спасешь меня…

Прошло несколько секунд, прежде чем я смог ему ответить, смог как-то откликнуться. Моя Делия… наверняка ведь её не могли так бессмысленно убить? Это не имело смысла — кто мог быть столь бесчувственным, чтобы уничтожить такую красоту?

Сан Юон снова что-то зашептал, потом с трудом нагнулся и поднял факел Барго.

— Сегодня они пируют, внизу. Их там много — свирепых, наглых варваров, спускающихся с небес. Пробить дорогу сквозь их ряды, джикай — задача не для простых смертных, тут сверхчеловеческие силы надобны…

— Мы пойдем наверх, — коротко отозвался я.

Все мои инстинкты столкнулись между собой там, в той заросшей паутиной камере, в башне Умгара Стро, и меня терзали муки сомнения, нерешительности, безумной и бессильной ярости. Она должна быть здесь! Должна! Но все убеждало меня в обратном. Этот чародей — с какой стати ему лгать? Разве только с целью убедить меня спасти его самого!

Я посмотрел ему в лицо. Похоже, сан Юон полностью восстановил самообладание. Его согбенная спина выпрямилась. Свет факела озарял его худое лицо с темными, как вино, глазами, почти безгубым ртом и длинным носом, придававшим ему высокомерный и важный вид. Судорожно придерживая свои лохмотья, он пристально смотрел на меня. Наверняка старик прекрасно знал, с каким благоговением и суеверным ужасом относится простой народ к лахвийским чародеям.

Его и в самом деле окутывала аура какой-то странной силы, это всякому бросалось в глаза. Лахвийские чародеи не раз свершали такое, что любой нормальный человек назвал бы невозможными. А в чем могут заключаться их тайны мне и по сей день неизвестно. Они требуют от простого народа немедленного повиновения — и народ подчиняется им. А ведь среди народа, слава Зару, есть много сильных и стойких духом людей. А к мирским владыкам они относятся со своего рода спокойной, бдительной, циничной и не лишенной веселья терпимостью сторонних наблюдателей. Эти отношения напоминают вооруженное перемирие, когда ситуация под контролем и достигнут баланс интересов. Умгар Стро, например, мог пытать этого старика добиваясь от него каких-то услуг. Может его воины и роптали, но эти варвары воспринимают многое совсем не так, как жители Вальфарга, и потому их ропот ничем ему не угрожал.

А добившись своего, Умгар Стро должен был немедленно уничтожить старого чародея. Ибо в противном случае — судя по всем слышанным мной рассказам — на него пало бы страшное возмездие, столь же неотвратимое, как восход Зима и Генодраса.

Вот потому-то этот лахвийский чародей, этот Лу-си-Юон, и полагал будто он теперь мог без опаски диктовать как именно надо действовать.

Неровный свет факела освещал грязное и все же бледное лицо чародея. Какое-то время он глядел мне прямо в глаза. Потом отступил на шаг.

— Послушай меня, сан, — проговорил я. — Если ты говоришь правду, если здесь нет никакой пленницы, то поклянись в этом всем, что для тебя есть святого в Лахе. Потому что, если ты лжешь мне, Лу-си-Юон, то умрешь — столь же верной смертью, как все, что ты знаешь в своем мире!

Язык лахвийца прошелся словно рашпиль по наждачной бумаге его морщинистых губ.

— Это правда. Клянусь самой Хло-Хли и её семью аркадами. Я здесь единственный пленник.

Мы стояли, глядя друг на друга. И простояли так, как нам обоим казалось, целую вечность. Я едва осознал момент, когда острие меча опустилось, убравшись от его впалой груди.

— Отлично.

Я не мог сломаться. Только не сейчас. Я не мог позволить себе впасть в отчаяние и предаваться горю. Только не сейчас, когда верный Сег кружил снаружи, поджидая меня, подвергаясь смертельной опасности.

— Идем, старик. Молись всем своим языческим богам, чтобы твои слова оказались правдой. И все же… как бы я желал, чтобы ты солгал!

Мы покинули камеру, прошли по протоптанной в пыли тропинке и поднялись по винтовой лестнице мимо караульной на чердак. Право, это было недостойно меня, Дрея Прескота — красться вот так, обходить своих врагов стороной. Мне куда привычней вступать с ними в открытый бой.

Тельда сказала мне, что Делия упала в озеро и утонула. Сан Юон сообщил, что здесь её нет. Неужели и она и он лгали?

Я велел Лу-си-Юону подождать и, вернувшись в караулку, взял оба тунона. Их древки делали не из настоящего бамбука, а из похожего на него растения, произрастающего в болотах Барранакла. Я гадал, что скажет об этом оружии Сег. Мой мозг снова заработал.

Сег крайне обрадовался, увидев нас. Он с изяществом настоящего мастера подвел к нам корхов, и я взгромоздился на трапецию, держа подмышкой тщедушного чародея. Мы качнулись, уносясь от башни в крегенскую ночь. Свет выкатившихся из-за восточного горизонта близнецов уже озарял мрак, покрывая розовой глазурью башни, зубчатые стены и крыши рапской Пликлы.

Могучие похожие на ястребиные крылья корхов били по воздуху, мерно подымаясь и опускаясь, унося нас сквозь воздушный океан, прочь от крепости Умгара Стро. Так мы и летели пока не смогли приземлиться на поляне среди туффовых зарослей, где и приготовились лететь обратно в Хикландун уже не на трапеции, а в седлах.

Сег держался очень тихо и отмалчивался.

— Я был бы рад встретить врага, — проговорил он наконец с неожиданной яростью. — Нам нужна хорошая драка, Дрей.

— Да, — согласился я. И закрыл на этом тему.

Я не верил, что моя Делия погибла. Только не сейчас, после всего, что мы преодолели. Только когда я схвачу за горло Умгара Стро, и выжму из него правду — только тогда и поверю. И даже тогда… даже тогда, я буду по-прежнему надеяться….

ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ. «Это из-за моего Дрея! Ты домогаешься моего Дрея Прескота!».

В туффовой роще, где мы давали отдых корфам и пересматривали программу полета, я стал свидетелем проявления одной из странных и, если уж говорить правду, просто сверхъестественных способностей лахвийских чародеев. Ни словом не предупредив ни меня, ни Сега, Лу-си-Юон уселся на землю, и его лицо приобрело умиротворенное выражение. Прикрыв глаза руками с набухшими венами, он откинул голову назад и безмолвно застыл в такой позе, озаренный розовым сиянием лун-близнецов.

— Дрей, — прошептал Сег, — по-моему, он пребывает в лупу.

— О? — откровенно говоря, меня это мало волновало.

— Да. Говорят, так лахвийские чародеи могут прозреть будущее.

— Простая сказочка для простаков. Доверчивые простофили поверят в любую колдовскую чушь, а ловкие обманщики положат себе в карман пару медяков.

Сег искоса взглянул на меня. Челюсть у него отвисла. Потом он прикрыл рот и снова посмотрел на Юона. Он не произнес вслух того, что явно подумал, но его вид был красноречивее слов. У меня возникла мысль выражаться при нем поосторожнее — ведь он как-никак был уроженцем Лаха. Но я не стал. Делия! Я вспомнил муки которые испытал живя у кланнеров Фельшраунга, среди шатров, фургонов и стад чункр. Тогда я считал Делию погибшей. Мне вспомнилась моя тогдашняя решимость остаться в живых и стойко драться. Ведь если она не погибла — а в тот раз моя вера в это оправдалась! — я смог бы помочь ей всем, чем только будет мне по силам. И теперь, глядя на лахвийского чародея, занятого своим шаманством, я повторил ту торжественную клятву.

— Из башни я сегодня убрался, Сег, — тихо объяснил я товарищу, — и у меня были на то причины. Но я не могу поверить, что Делия действительно погибла. Я буду продолжать поиски до тех пор, пока не найду Умгара Стро, где бы он ни находился. Сегодня его не было дома. Его счастье… и в тоже время, тем больше ему не повезло.

— Как так, дэм? — без выражения спросил Сег.

— Сегодня я убил бы его сразу. Но чем дольше мне придется его искать, тем больше гнева во мне накопится. Равно как и решимости заставить его заговорить и… поплатиться!

Сег, до сих пор смотревший мне в лицо, отвел взгляд.

И тут Лу-си-Юон задрожал. Сначала содрогнулись его худые плечи, потом дрожь начала сотрясать все его тело, едва прикрытое лохмотьями. И, наконец, он медленно отнял ладони от глаз. Глазные яблоки у него закатились, показывая белки, а дыхание стало совсем незаметным. Сейчас он напоминал загаженную птицами мраморную статую.

— Это и есть лупу? — поинтересовался я.

— Да, Дрей. Он сейчас пребывает в лупу. Его посещают видения. Кто знает, где сейчас бродит его душа…

— Возьми себя в руки, Сег!

Сейчас в Сеге Сегуторио ожила вся склонность к мистике, присущая его расе. Темные тайные сказания гор Эртирдрина, его родины, пробудились, откликаясь на колдовскую ауру этого старика, этого сана, этого лахвийского чародея.

Струящийся розовый свет лун заливал запрокинутое худое лицо старика, и его невидящие глаза казались безумными желтыми провалами. Я обвел взглядом окружающую меня туффовую рощу. Три корха беспокойно копались в своих перьях. И я, Дрей Прескот с Земли, подивился пока ещё невиданным мной граням Крегена.

Из горла Юона вырвался нечленораздельный вой. Дрожь прекратилась. Пошатываясь, он поднялся на ноги, распростер руки крестом, растопырив застывшие в каменном напряжении пальцы. И завертелся, словно сорванное ураганом пугало, словно кощунственная пародия на распятие, словно кружащийся дервиш, который вот-вот истощит последние силы. А затем, столь же внезапно, осел на землю и вновь принял позу созерцания. Несколько мгновений он пребывал в неподвижности, потом оперся ладонями о землю, открыл глаза и посмотрел на нас.

— Ну как, заглянул в будущее, старик? — осведомился я.

— Дрей! — возмутился Сег, но я проигнорировал его гневный возглас.

Сан Юон склонил голову набок и посмотрел на меня. По-моему, даже тогда он не мог понять, что я собой представляю; я вряд ли подходил под какой-либо тип людей, с которыми он привык иметь дело. Теперь-то я знаю, — и признаюсь в этом не слишком стесняясь своего тогдашнего состояния — что в тот момент я должно быть все ещё пребывал в шоке и слабо контролировал свои слова и поступки. Так или иначе, но Юон решил быть со мной поосторожней. Позже я оценил это и ощутил немалую благодарность, а в то время лишь отметил про себя, что на моей физиономии, должно быть, опять появилась «маска дьявола» — и что я радуюсь этому, помоги мне Зар, радуюсь, невзирая на свою боль.

— Будущее меня в данную минуту не волнует, друг мой. Когда настанет подходящее время, я отблагодарю тебя за мое спасение, как подобает. Я открыл, как буду принят царицей Лилой…

— Тебя-то она точно не винит за поражение своей армии, — отозвался я. — По крайней мере, она не упоминала твоего имени — ни в связи с той бойней, ни с чем бы то ни было вообще.

— Она бы и не стала.

— Что же тебе открылось, сан? — спросил Сег.

— Грядет нечто, из-за чего царице понадобятся мое руководство и советы. Но она холодна — далека и холодна. Там есть женщина, другая женщина. И они яростно ссорились…

— Тельда! — воскликнул Сен и с тревогой посмотрел на меня.

Я был заинтригован. Неужели этот старик и правда видел, что происходило в Хикландуне — причем, судя по всему, прямо сейчас? Невозможно! Но помните, тогда я был молод и мало знал об особенностях Крегена и уж тем более о премудростях чародеев Лаха.

— Царица заточила эту женщину, Тельду, в тюрьму, и та плачет, потому что потеряла своего возлюбленного. — Юон многозначительно склонил голову, и его высокомерный нос нацелился мне в правое плечо. — Быть может, она мечтает о тебе, джикай?

— Если и так, — ответил я, — то она делает это без моего разрешения.

— А с каких это пор деве требуется разрешение сохнуть по мужчине?

Я не хотел продолжать разговор на эту тему при Сеге. И потому отошел к своему корху и проверил его сбрую.

— В путь, — предложил я. — Если Лила бросила Тельду в тюрьму, придется вызволить её. Уж по крайней мере это-то мы обязаны для неё сделать.

Сег взлетел в седло. Сжав в одной руке узел поводьев, он сделал другой быстрое привычное движение, удостоверяясь, что большой лук под рукой и может быть выхвачен в любую минуту, а оперение стрел торчит из колчана за правым ухом.

Я видел в этой ситуации настоящую иронию судьбы; и больше чем иронию — откровенную насмешку над всем, чем я дорожил. Ведь в путь-то я отправился с целью вырвать мою Делию из когтей злобного чудовища, а вместо этого спешу обратно к нашим друзьям, собираясь выручить женщину, чьи домогательства мне уже изрядно надоели.

Как же ржали бы мои кланнеры оценив юмор ситуации — пока я не заставил бы их замолчать, показав меч!

Мелко вибрируя крыльями, корхи поплыли над самой землей, набирая скорость, после чего заложили вираж, и мы воспарили ввысь. Я обозревал пространство на все триста шестьдесят градусов, как сделал бы на Земле, едва ступив на ют «Роскоммона». Только теперь мне приходилось окидывать взглядом ещё и просторы как ниже, так и выше нашего летного горизонта. И я испытал почти сожаление, когда не увидел никаких преследующих нас мстителей на импитерах или корхах, и везущих на себе вартеры юэлши.

Будь я скроен из того же материала, что и романтические герои крегенских легенд — сплошное мужество, гордость, стоицизм и высокомерное безразличие к собственной боли — то не испытывал бы тех чувств, какие раздирали меня тогда. Не чувствовал бы всех тех грызущих и терзающих меня мук и сожалений. Но как бы то ни было, я знал одно: надо идти дальше… неведомо как и куда.

Мы приземлились на окраине Хикландуна.

— Если Лила и впрямь заточила Тельду в тюрьму, то будет глупо просто прилететь обратно, когда наступит утро, — рассудил я.

— Да, — согласился Сег.

Я догадывался о его чувствах. Со мной он был неизменно весел; это подбадривало меня и одновременно печалило. Бедняга самым отчаянным образом пытался привлечь к себе внимание Тельды, но чем больше он старался, тем более жестокая неудача постигала его.

Корхи сопели и ерошили перья, недвусмысленно требуя отдыха. Я посмотрел на Юона.

— Скажи мне, сан: ты можешь снова унестись мыслью прочь и найти женщину, которую я ищу?

— Выражайся яснее, джикай. Ты имеешь в виду Тельду, которую ты собрался вызволять из тюрьмы царицы — или женщину, которую любишь?

Я сильно вздрогнул.

Дурак! Почему я сам не подумал об этом — и чуть раньше!

Я вцепился в костлявое плечо Юона. Чародей не дрогнул, а лишь безмятежно посмотрел мне в глаза. Он недолго слушал меня и прервал, покачав головой.

— Женщина, которую ты любишь, так прекрасна, как ты говоришь?

— Да.

— Она, конечно, невероятно прелестна?

— Да.

Он убрал мою руку с плеча. Я не препятствовал ему.

— Я не могу найти её тебе. Тельду я обнаружил лишь потому, что она находилась рядом с царицей. А здесь мне не за что зацепиться.

Мое непроизвольное движение заставило его отпрянуть. Яркое розовое сияние лун освещало его лицо, и каждая морщинка казалась словно прочерченной резцом.

— Но если она и впрямь так прекрасна, как ты говоришь… Думаю, она жива. Умгар Стро ценит красивые вещи.

— Делия Синегорская — не вещь!

— Для Умгара Стро любая женщина — вещь.

Я отвернулся. Как бы ни был он стар и самоуверен, какими бы там сверхъестественными способностями не обладал, это был для меня единственный способ удержаться и не уложить его ударом кулака.

— Ей занавешенный Фройвил, Дрей! — воскликнул Сег. — Идем!

Сан Лу-си-Юон снова разыграл свою пантомиму. Я называю это пантомимой, поскольку в то время воспринимал его действия именно как спектакль. Ведь как-никак я тогда был в безумном напряжении, до крайности взвинчен, полон отчаянья, устал и жаждал мести. Однако Юон играл с нами честно.

— Тельда и сейчас с царицей, в Палиновой Беседке…

— Я знаю это место! — прервал его Сег.

— Пожалуй, вы меня уговорили, — продолжал Юон. — Я войду в лупу утром, когда откроют ворота, и мы сможем войти в город.

Сега так и передернуло.

— Не думаешь же ты, что мы с Сегом будем смиренно стоять здесь и дожидаться, пока нам откроют ворота, а? — осведомился я.

Чародей кивнул. В его угрюмых глазах цвета темного вина плясали искорки озорного злорадства, что, вкупе с этим тощим и безгубым лицом, делало его похожим на странного ехидного гнома.

— Что же вы тогда сделаете, джикай? — спросил он.

Сег рассмеялся.

Как уже не раз говорилось, смеюсь я неохотно. И потому я просто встал, подошел к своему корху, с которого ещё не снял трапецию и ремни, и начал готовить зверя к полету. Сег последовал за мной.

Когда все было готово, я обернулся к Юону.

— Тебе лучше лететь с нами — здесь бродят лимы…

Он покачал головой.

— Нет, джикай. Если вы одолжите мне одно из этих устаревших копий с кремневыми наконечниками, я обойдусь достаточно неплохо.

— Как пожелаешь. Нам-то эти копья в конце концов не понадобились. Никакого от них проку. Впрочем, от моих планов тоже.

— Дрей! — вмешался Сег. — Еще не все потеряно.

— Вперед! — грубо оборвал я его.

Так мы и оставили лахвийского чародея, сана Лу-си-Юона, вооруженного улларским копьем, ждать восхода обоих солнц Скорпиона и открытия ворот Хикландуна.

В нашу короткую экспедицию мы отправились вдвоем на одном корхе. И оба по очереди спрыгнули с трапеции на крышу дворца царицы, защищенную натянутой проволокой и веерами кольев, после чего отпустили нашего летуна на все четыре стороны. Мне все время мнилось, будто чьи-нибудь острые глаза, вглядываясь в розовый свет лун-близнецов с одной из многочисленных сторожевых башен, обязательно заметят нас. Но это меня пока не волновало. Мы неслышно спускались по стурмовой лестнице, и вскрывали ленковые двери мечами. А попадавшихся нам часовых не убивали — в конце концов, мы ведь были здесь в гостях.

Когда мы бесшумно крались так по дворцу мимо часовых, происходящее вовсе не казалось мне каким-то несообразным повторением совершенного в Пликле. Ведь на этот раз я не ощущал ни сильного трепета надежды, ни страха за мою Делию. Сейчас мы просто выполняли свой товарищеский долг. Тут я вспомнил, какие чувства испытывал бедолага Сег к этой черствой и пустой женщине, и вздохнул, гадая чего же я собственно желаю для этого своего сбитого с толку товарища.

Но по правде говоря, куда больше я переживал за Юона. Ведь я какой-то мере отвечал за него. Как мог хрупкий лахвиец устоять против страшного в своей свирепости дикого лима — хоть с копьем, хоть с голыми руками!

Нам попался молодой хикландунский стражник, одетый чрезвычайно нарядно. Богатый мундир, выдававший в нем копьеносца царицы, был украшен серебряными и золотыми пуговицами и пряжками. Он весьма любезно согласился нам помочь, когда Сег приставил кинжал к его горлу. Нас провели через дверной проем в длинный узкий проход, покрытый пылью и паутиной. В стенах там имелись отделенные друг от друга равными промежутками узкие щели, сквозь которые на пол падали лучи света. Увидев такое я мигом понял куда мы попали. Подобные помещения, похоже, являются неотъемлемым атрибутом иных дворцов — место для наблюдения, спрятанное за стенами покоев. Я и сам много раз пользовался этими галереями для слежки и, несомненно, ещё не раз воспользуюсь ими в будущем По какой-то причине многие правители на планете Креген одержимы настоящей страстью к секретности и обожают припрятать в укромном месте наблюдателей, готовых в любой момент выскочить из укрытия и расправиться с тем, в чьем поведении промелькнет малейший намек на измену или готовность совершить убийство. Я сам много раз пользовался этими галереями… но не для той цели, для какой их строили.

Когда парень указал нам нужный глазок, Сег слегка стукнул его по голове, а я поймал его в объятия и бесшумно опустил на пыльный пол. Затем мы — Сег снизу, а я сверху, — припали к щели.

Нашим взорам предстало небольшое помещение, именуемое Палиновой Беседкой, которое удобно расположилось в одном из крыльев дворца. Первое, что привлекло мое внимание — раньше чем любая из женщин — это гравированное серебряное блюдо с кучей палин, ароматных, зрелых, сочных, освежающих. Я жадно облизнул губы.

— У царицы в руке кинжал! — прошептал Сег.

Мягкий свет заправленных самфроновым маслом светильников сиял сквозь тонкие, как облатка, абажуры из выскобленной кости и отражался от драгоценных камней в рукояти кинжала. По всей беседке ползали многогранники отраженного света. Острие кинжала мерцало, точно звезда. И эта ослепительная звезда парила над грудью Тельды.

Я ощупывал щель, очерчивающую закрытую дверь. Сег громко пыхтел, почти задыхаясь от волнения.

Тайная комната была обставлена с небрежностью непоказной роскошью. Низкие ложа покрывали меха лингов, то тут, то там валялись покрывала и подушки из пестрого шелка и атласа.

— Ты забываешь, что я царица!

— А ты забываешь, что я высокородная дама родом из Вэллии!

— Из Вэллии! Плевала я на твою Вэллию!

— Да что такое эта несчастная куча навоза, называемая Хикландуном? Моя страна — великая держава, объединенная под властью всемогущего императора! Мощь Вэллии — все равно, что лим по сравнению с жалким растом!

— Клянусь Хло-Хли! Ты поплатишься за эту наглость!

Я вздохнул. Девочки опять взялись за свое. Но бедняга Сег просто изнывал от переживаний.

На сей раз Лила нарядилась в длинное алое платье, очень обтягивающее в лифе и с разрезами по бокам, открывавшими её длинные ноги. Волосы, грудь и руки усыпали драгоценные камни. Треугольник волос на лбу, приподнятые у висков брови и тени под скулами, как всегда, придавали её лицу нечто сатанинское, но тут это не так бросалось в глаза. Во всяком случае сейчас, когда она спорила и вздорила с Тельдой. А Тельда… бедная Тельда… будь на моем месте другой человек, он, наверно мог бы посмеяться над ней сейчас, зная все известное мне об этих двух дамах. Тельда стояла перед царицей, её запястья были связаны за спиной золотым шнуром. Короткая драная сорочка коричневого цвета, криво висевшая у неё на плечах, оставляла голыми её полные бедра. И все же она вызывающе подняла голову, и я невольно восхитился ей, несмотря на все произошедшие между нами нелепые сцены.

— Я знаю, почему ты стала такой крамфихой! — бросила теперь Тельда в лицо Лиле. Лицо же у неё самой раскраснелось, глаза ярко горели, а грудь вздымалась и опускалась, словно море в Оке Мира, после того как пройдет рашун. — Это из-за моего Дрея! Ты домогаешься моего Дрея Прескота!

— ТВОЕГО Дрея?!

— Да! Знала бы ты, что мы друг для друга значим! Я люблю его! И теперь, когда принцессы-магны больше нет, он тоже полюбит меня! Я знаю…

— Да что ты можешь знать, растиха?! Что ты можешь предложить ему? Я — царица! Царица во всем блеске, царица великого города и великой страны…

— Окруженной врагами, жаждущими вырвать тебе сердце!

— Они могут этого желать… но никогда не добьются. Я могу предложить Дрею Прескоту все — а ты …

Тельда откинула назад свои темно-шатеновые волосы, и с её пухлых губ сорвался самый презрительный смех.

— Ты! — выдавила она сквозь смех. — Тощая драная растиха вроде тебя! Дрею Прескоту нужна женщина, настоящая женщина!

Рука Лилы задрожала. Кинжал рассыпал огненные искры по стенам покоев.

— Ты — просто большой толстый ком сала! Дрею нужна женщина, полная огня и страсти, способная встретить его грудь грудью, дух на дух!

Сег положил руку на потайную панель. В эти минуты я искренне сострадал своему товарищу.

Резкий стук в дверь напротив заставил Лилу обернуться. Она на миг застыла с занесенным в руке кинжалом, похожая на разъяренную кошку. Этот же стук остановил и Сега, который уже был готов толкнуть панель. Дверь открылась, маленькая рабыня в серой юбке с золотыми полосками прошмыгнула внутрь и немедленно преклонила колена. Вслед за ней вошел советник Орпус. Его могучее бородатое лицо выражало крайнее воодушевление. Колыхнув своими роскошными одеждами, он отвесил глубокий поклон. Озаренные пламенем светильников, перстни на его пальцах так и рассыпали искры.

— Прости за вторжение, о царица! — извинился он, выпрямившись. — Но… важные новости! Как мы полагаем, нам удалось установить местонахождение Умгара Стро.

— Что значит — вы полагаете?

Лила вложила кинжал в ножны на поясе и шагнула к Орпусу. Казалось, она готова броситься на него и растерзать, словно лимиха. Теперь она вновь стала царицей — воплощенное величие, высокомерие, холодность, требовательность и беспощадность к неудачникам.

— Разведчики докладывают…

— Погоди, — Лила сделала знак. — Стража! Отведите это злополучное создание в камеру. Пусть гниет там, пока не станет известно, что я соблаговолю решить. Идем, Орпус. Мы должны отправиться в палату совещаний. Вызвать разведчиков, полководцев и советников. Надо составить план действий — сейчас же!

Орпус посторонился, пропуская вперед царицу, и та стремительно прошла мимо него, между низко склонившими головы в шлемах стражниками. В каждом её шаге чувствовалась сила, длинное алое платье развевалось, обнажая стройные ноги. Когда она удалилась, а вслед за ней и Орпус, стражники вошли в помещение. Их дельдар подтолкнул Тельду острием копья. Наконечник у этого копья был стальной, как и подобает для копьеносца гвардии царицы.

— Вперед, малютка! Мы любим поиграть в камерах с куколками вроде тебя!

Стражники сомкнулись кольцом вокруг Тельды и уволокли её. Бедная женщина вырывалась и кричала так жалобно, что разрывалось сердце.

Сег наконец положил руку на потайную панель, но дверь открылась от моего сильного пинка.

Мы с Сегом одновременно ворвались в пустое помещение, сжимая в руках мечи. И плечом к плечу двинулись к выходу.

ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ. Сег, Тельда и я предстаем перед царицей Лилой.

По пути к двери я не преминул загрести левой рукой целую пригоршню палин. Сок заструился у меня меж пальцев.

— Вот, Сег, угощайся…

— Нет времени, Дрей! Неужели ты не понимаешь, что они собираются сделать с Тельдой?

Я силком сунул ему в руку палины.

— Держи, Сег! Они тебе просто необходимы!

Я уперся в него взглядом, глаза в глаза. Свирепо выругавшись, он протолкался мимо меня, сгреб пригоршню палин и набил ими рот. Вот тогда — и только тогда — я побежал к двери.

Стражники как раз добрались до следующего поворота коридора. Мы быстро и бесшумно побежали к тому углу за который они свернули. Я остановился у поворота рядом с гипсовой статуей, изображавшей вцепившихся друг в друга рисслаку и лима, и осторожно выглянул из-за нее. Сег за моей спиной буквально подпрыгивал от нетерпения. В коридоре, по которому стражники проворно тащили Тельду, почти никого не было. Лишь изредка проходили рабы и чиновники. Начиная с этого места коридор расширялся. Посередине его разделял ряд толстых парных колонн, поддерживающих потолок. Недавние посещения дворца пошли мне на пользу: я получил некоторое представление о его планировке, хотя и довольно смутное. Большинство известных мне крегенских дворцов первоначально были довольно компактны. Однако пристройки, число которых со временем все росло, превратили их в непрерывно расползающийся во все стороны лабиринт переходов, внутренних дворов и анфилад. Дворец Лилы, построенный в центре города и окруженный другими зданиями, счастливо избежал этой участи.

Мы вышли из укрытия и четким строевым шагом направились по коридору.

Встреченные нами рабы поглядывали в нашу сторону, но рабы есть рабы, и они обратили на нас, двух воинов, не больше внимания чем требовала необходимость вовремя посторониться. Я ненавижу и презираю рабство. И в этом тупом покорном поведении отчетливо проявилась ещё одна его грань.

Стражники с Тельдой снова свернули. Когда и мы добрались до того угла, где огромная ваза из пандахемской керамики — а насколько древняя, я и гадать не хотел — пробудила во мне кое-какие воспоминания, я увидел перед собой двойной коридор и узнал его по характерным лепным украшениям. В конце этого коридора находилась палата совещаний, где сейчас царица Лила принимала разведчиков, принесших сведения о местонахождении Умгара Стро.

Я без колебаний двинулся вперед по этому самому коридору.

— Дрей! Они же свернули в этот….

Я обернулся. Сег в упор смотрел на меня и мне никак не удавалось понять какие же чувства выражает его загорелое лицо. На голубые глаза упал случайный отсвет факела и они сверкнули огнем.

— Умгар Стро… — произнес я.

— Стражники тащат Тельду сюда, в темницу!

Его слова подействовали на меня как ушат холодной воды. Ведь это же Сег Сегуторио, без колебаний последовавший за мной в Пликлу, к башне Умгара Стро, ради спасения Делии. И теперь, мой долг — отправиться с ним и спасти Тельду. Конечно. Как я мог думать иначе? А потом доберемся и до Умгара Стро… не дрейфь, парень. Так думал я, когда бежал за Сегом по коридору, который сворачивал под прямым углом то вправо, то влево. Наконец мы распахнули в конце его обитые бронзой ленковые двери и по голой каменной лестнице вбежали в подземную тюрьму Царицы Боли.

Произошло все далеко не так легко, как может показаться с моих слов. Каждая клетка моего мозга мучительно кричала, что я должен искать Делию, мою Делию Синегорскую. Я даже не думал тогда, был просто не в состоянии думать о том, что с ней могло в это время происходить. Но допусти я гибель бедной Тельды и Сега — и мои муки только усугубились бы. Я знал, что моя Делия поняла и одобрила бы мое решение; и знал также, что её молчаливое согласие служит мне лишь предлогом.

Тем временем к стражникам присоединились личности в одеждах, недвусмысленно указывающих на принадлежность к известному ремеслу. По контрасту с голыми мускулистыми руками, блестящими при свете факелов, их черные фартуки и маски казались пятнами тьмы. С Тельды сорвали жалкие коричневые тряпки, и она прижалась к каменной стене, где уже разинули пасть вделанные в стену железные кольца. Чуть дальше на таких же кольцах висел скелет, на котором ещё виднелись полуразложившиеся лохмотья мяса и кожи.

Один из этих субъектов схватил Тельду и поднял её руку к железному кольцу. Даже маска не могла скрыть отвратительного веселого удовольствия, написанного на его мясистой роже.

Сег бросил меч в ножны.

Прежде, чем я ворвался в камеру с обнаженным мечом в руке, стрела Сега со смачным звуком вонзилась в широкую спину, обтянутую черной кожей. Палач завизжал, словно распотрошенный вуск, и рухнул навзничь. А затем я очутился среди стражников. Лупил я мечом вокруг себя исключительно плашмя. Как бы ни сжигали меня отчаяние и гнев, у меня все же хватило здравого смысла попытаться хоть как-то смягчить ярость царицы. Одного палача она ещё могла простить, но большее число трупов создаст нам с Сегом весьма серьезные затруднения.

— Не убивай их, Сег! — крикнул я, свалив дельдара и резко разворачиваясь. Его спутник, получив клинком плашмя по животу, согнулся пополам, и тогда я для верности стукнул его рукоятью по голове.

Сег охнул, выругался и, оставив свой любимый большой лук, обрушил на стражников большой меч. Наше нападение оказалось таким внезапным, таким злобным и таким бешенным, что стражники никли и опадали, как скошенные колосья. Только двое успели пустить в ход свои копья со стальными наконечниками. Копья эти мы тут же разрубили мечами, а потом нокаутировали и их владельцев — аккуратно и с молниеносной быстротой.

— Я ещё сделаю из тебя фехтовальщика, Сег! — пообещал я. Оживленная схватка разгорячила мою застоявшуюся кровь.

Но Сен Сегуторио уже подхватил на руки Тельду. Он прижал к себе её обнаженное тело и что-то тихонько и неразборчиво шептал ей на ухо.

— Ах, Дрей! — завопила Тельда, едва придя в себя и отстраняя обескураженного Сега. — Я знала, что ты появишься! Знала, что ты спасешь меня!

— Благодари Сега, — буркнул я резким тоном, для чего мне вовсе не требовалось притворяться.

— Но… Дрей… — Тельда высвободилась из объятий Сега и стояла разведя руки, бурно дыша, румяная и раскрасневшаяся. — Эта Лила… эта царица… крамфиха! Я ненавижу ее! Но ты, Дрей… ты спас меня!

Я старался не смотреть на Сега.

— Пора уходить, — твердо отчеканил он. — Сейчас же. Пока не очухались эти спящие красавицы.

— Накинь что-нибудь, Тельда, — бросил я. — И уходите отсюда оба — чем скорее, тем лучше.

На валявшемся без чувств дельдаре красовался длинный плащ с обильной вышивкой. Я ухватил за край и дернул, так что несчастный страж покатился, тыкаясь носом о грязный каменный пол.

— Надень и его, вместо накидки. Вы сможете спокойно выбраться из дворца, дорогу вы знаете.

— Дрей! А разве ты не с нами?

— Мне надо обсудить с Лилой одно дело, — ответил я без тени улыбки.

Тельда отпрянула так, словно я её ударил.

— Ты… Дрей… ты… и царица?! Н е т!

Несмотря на все её смелые слова при столкновении с Лилой, Тельда, знатная вэллийская дама, все-таки изменилась. Она порядком утратила свою отвагу. Я помнил, как она кричала, когда стражники волокли её по коридору. Тогда она считала себя обреченной. Темные страхи и воспоминания наверняка будут, как я ожидал, преследовать её до конца дней. Теперь она выглядела более изможденной, присущая ей полноватость исчезла, а глаза потускнели.

— Нет, не Лила и я, Тельда… не в таком смысле, в каком ты думаешь. У неё есть новости об Умгаре Стро. И я тоже должен узнать эти новости.

— Если ты собираешься предстать перед царицей, — сказал Сег, — то я пойду с тобой и мы предстанем перед ней вместе.

— Сег…

— А я? — взвизгнула Тельда. — Я не могу…

— Не думаю, Тельда, что царица посмеет тебя тронуть, если Дрей вступится за нас всех.

Сег говорил с таким спокойствием, с такой уверенностью, словно за ним стояла вся сумрачная мудрость его родных гор Эртирдрина. Я был потрясен до глубины души. Воистину, Лах — таинственный континент.

— Я боюсь… — Тельда и выглядела не на шутку напуганной.

Я направился к выходу из камеры и принялся подыматься по каменной лестнице.

— Царица выслушает меня, — сказал я. — Пошли.

По пути к палате совещаний царицы Лилы нас никто не тронул.

Как ни странно, но у меня сохранились лишь самые смутные впечатления об этом помещении. Помню только, что оно было весьма просторным, а высокий потолок поддерживали массивные колонны в классическом хиклангутском стиле — с гирляндами рисслак и змей и фронтонами в виде корхов. Палата пестрела броскими красками и ярко освещалась факелами. Там присутствовало множество людей самых разных званий я помню почему-то только высокую фигуру Лилы в алом платье. Ее пышную прическу украшала россыпь самоцветов, «вдовий клин» рыжих волос ярко выделялся на фоне белого лба, темные глаза под приподнятыми к вискам бровями казались бездонными, под скулами залегли тени, а маленький, твердый, но все же чувственный рот окрашен алым.

— Значит, ты вернулся ко мне, Дрей Прескот.

Перед глазами у меня встала недавняя картина — как она, распростершись передо мной, умоляла меня занять место рядом с ней на троне, предлагала мне все. Она вскинула подбородок, словно прочла мои мысли.

— Если у тебя есть новости об Умгаре Стро, о царица, то сообщи мне их, чтобы я мог взять его за горло и сжимать, пока он не станет безжизненным, как тряпичная кукла.

— Полегче, полегче, мой князь Стромбор! Пока ведь ещё ничего не известно наверняка. По мнению разведчиков, такие сведения есть. Мы ожидаем подтверждения.

— Скажи мне, где его искать — и я подтвержу…

— Не так быстро, — Лила посмотрела на Тельду. Стражники уже окружили нас, блестя стальными остриями копий. Сег держал в левой руке лук с надетой тетивой и небрежно помахивал стрелой в правой руке. Я знал, что он вполне успеет в случае чего натянуть тетиву и пронзить этой стрелой насквозь сердце Царицы Боли задолго до того, как его прирежут её копьеносцы. — Не так быстро. Что она делает с тобой эта… женщина?

Я вызывающе посмотрел в упор на Лилу, глаза в глаза.

— Она ни в чем не виновата, о царица, — я говорил жестко, словно вбивая в её сознание каждое слово. — Мы застали ее… при обстоятельствах, которые мне бы очень не понравились, сочти я их делом твоих рук.

Она ответила на мой взгляд таким же. Наши глаза сцепились.

— Понятно.

— Есть один человек, лахвийский чародей, сан, некто по имени Лу-си-Юон…

— Что с саном Юоном? — ахнула она.

— Мы с Сегом Сегуторио вытащили его из башни в Пликле. Он был там единственным пленником. Сейчас он ждет, когда на рассвете откроют ворота. Осмелюсь предположить, он будет благодарен, если ты пошлешь стражу и впустишь его прямо сейчас. Там за воротами бродят лимы.

— Да. — Она сделала короткий повелительный жест, и хикдар бросился выполнять её молчаливый приказ. — Сан Юон для меня бесценен. Я сильно горевала, когда он пропал во время той резни. И ты спас его!

— Вместе с Сегом Сегуторио.

— Да. — Она, казалось, пребывала в некоторой растерянности. И произнесла следующую фразу уже куда менее властным тоном, — Похоже, я опять в долгу перед тобой, Дрей Прескот.

— Ты знаешь, кого я ищу. Умгара Стро. Скажи мне…

— Как только мне передадут последние сведения о местонахождении этого негодяя, тебе сообщат. Но я подброшу тебе одну мысль, мой князь Стромбор. Мы считаем, что он в Черсонане.

Черсонан был соседним городом-государством, который уже не одно поколение враждовал с Хикландуном. Я предвидел, что меня ждут немалые трудности.

Лила сидела на троне, и чуть подалась вперед, опираясь алебастровым подбородком о белую ладонь, и задумчиво глядя на меня.

— Я брошу на Черсонан против Умгара Стро всю свою армию. На мой взгляд, мы сможем сломить и его и их, одним ударом. Вот тут тебе Дрей Прескот и представится хорошая возможность отыскать желанную женщину. Я предлагаю тебе стать во главе моей армии и вместе с моими полководцами выступить против Умгара Стро. У тебя будет большое и сильное войско. Ну, что скажешь?

Тельда рядом со мной ахнула.

Стражники теперь окружили нас ещё тесней.

Мне не требовалось обсуждать с собой свой ответ.

— Благодарю тебя за предложение, Лила. Это щедро с твоей стороны. Но я не могу ждать. Я отправляюсь в Черсонан сейчас же. Со сном придется обождать.

— Ты глупец!

Я повернулся к выходу, а рука Сега взметнулась со стрелой в пальцах, но тут мой приятель споткнулся о подставленное копье и растянулся перед троном. Мой меч уже наполовину вышел из ножен, когда что-то — не то тупой конец копья, не то меч плашмя — обрушилось мне на голову, и я покатился по этому длинному гладкому склону в черное забытье.

ГЛАВА ШЕСТНАДЦАТАЯ. Армия Хикландуна выступает в поход.

Если вы сочтете мои действия в тот период — и, на самом-то деле, даже за некоторое время до того — иррациональными, то я не могу с вами спорить.

По правде говоря, я теперь думаю, что мысль о смерти моей Делии буквально свела меня с ума. Я действовал в совершенно несвойственной для себя манере, и в то же время, как мне говорили, на типичный для меня лад. Пример тому — тот буйный миг, когда я оказал открытое неповиновение Царице Боли на корходроме, покинув наше укрытие и бросившись на индиговолосых приспешников Умгара Стро. Должно быть, я пребывал в состоянии шока. Оно позволяло мне ходить, говорить и действовать, но все это время я не выходил из своего рода психического ступора.

Говорят, древние китайцы довели до совершенства искусство пытки водой. Ожидание капли, готовой вот-вот упасть на лоб жертвы, превращала её в гирю, крошащую мозг. Сама по себе маленькая капля не могла этого добиться. Эффект достигался ожиданием и нарастающим ужасом перед неизбежным, перемежающимся с пассивными интервалами унизительного страха. Нечто подобное переживал и я. Сперва я думал, что Делия погибла, потом услышал, что она, возможно, жива, потом её смерть опять стала почти неоспоримой истиной, а теперь, она снова возможно пропала без вести, и наверно лучше ей было бы погибнуть. Чистое прерывистое давление, кошмарный раскалывающий голову ритм всех этих событий, сделали из меня животное совсем не похожее на человека, перелетевшего через Стратемск.

Я мог быть уверен только в одном. Живая она или мертвая, Делия горячо и настойчиво требовала от меня продолжать жить, не переставать упорствовать и никогда не сдаваться.

Мы с Сегом понемногу приходили в себя. Нас поместили в роскошной, комнате в глубине дворца, обстановка которой могла удовлетворить самый взыскательный вкус. Однако окон в ней не было. Повсюду неподвижно возвышались охранники — личные копьеносцы царицы в расшитых мундирах. В светильниках горело самфроновое масло, источая слабый аромат, и их пламя играло на сверкающих шлемах и стальных наконечниках копий. Нас оставили нагими. И без оружия.

— Да, Дрей… — протянул Сег, — мы с тобой могли бы запросто поотнимать копья у этих разряженных болванов!..

— Могли бы, — согласился я. — Вместе мы пробили бы себе дорогу. Но… как насчет Тельды?

При виде его лица мне сделалось больно.

— Тельда, — повторил он и уронил голову. Грива черных волос совершенно скрыла его мускулистые руки.

Так мы сидели и взвешивали свои шансы вырваться на волю, прихватив с собой нашу пухленькую даму из Вэллии.

Всякий раз, когда мы требовались во дворце, нас сопровождал внушительный эскорт — вернее сказать, конвой — состоящий из копьеносцев и лучников. Эти последние, как мы прекрасно понимали, весьма действенно пресекли бы любую попытку побега на рывок. И все же мы знали, что даже сейчас нас нельзя считать пленниками в любом обычном смысле этого слова.

Мы чувствовали как в Хикландуне нарастает решимость отомстить за поражение. По коридорам дворца то и дело строевым шагом проходили солдаты. Шла подготовка к походу и Сег снизошел до того, чтобы хоть и мрачновато, но горячо одобрить то, как держались воины.

— Они не забыли унижения, которое заставил их пережить Умгар Стро. Из-за измены одного человека, этого Форпачена, нанесли страшный удар по их чувству самоуважения, — Сег сделал многозначительный жест. — Ну, теперь они заново сплотили ряды, вспоминают старые традиции. Больше они не испытают такой участи.

Как-то нас пришел навестить Хуан, племянник царицы. Он глубоко переживал из-за того, что Лила была вынуждена с нами сделать — для нашего же блага, как он выразился.

На лице у юноши было написано выражение, как у ребенка, который осознает свой проступок, но исполнен желания нагло его отрицать. Он нетерпеливо пнул полы своей расшитой одежды, попавшей ему под ноги, и уселся. Сег гостеприимно налил вина — как сейчас помню, это было пурпурное вино превосходного урожая, крепкое и все-таки не слишком сладкое, с западных склонов горы Сторр — и Хуан взял кубок так, словно приготовился отхлебнуть и забыть обо всем с чем пришел.

— Я только что из «Шлин-ферэо», от танцовщиц. Они мне наскучили.

— Умгар Стро, — напомнил я.

— Да, Дрей Прескот, — кивнул Хуан. — Ты все правильно понял.

Дальше уже пошел разговор профессионалов о вооружении и тактике армии Хикландуна. Особенно увлеченно это обсуждал Сег. В другой компании, в другое время, лишенное забот и тревог, я, наверно, позабавился бы, наблюдая, с какой страстью Сег заботится о перспективах этого убогого обломка славной империи Вальфарга. Позже я многое узнал о родной стране Сега, этом таинственном крае гор и долин, именуемом Эртирдрином. Но ничто не могло угасить горящую в Сеге гордость, находившую отклик в Хуане — гордость тем, что древние доблести Лаха сохранятся и возродятся, и что он, уроженец Эртирдрина, будет в полной мере причастен к этому увековечиванию их. Наверное уже тогда, во время этой беседы в нашей роскошной темнице, я хоть и мельком, но увидел то разрушение национальных барьеров, которое так сильно повлияло на мою жизнь на Крегене.

Прежде, когда мы, коротая время, болтали о том и о сем, Сег не раз рассказывал мне о том, какой страх наводили горцы Эртирдрина на другие народы Лаха. А теперь он твердо вознамерился помочь лахвийцам сокрушить их неизвестных врагов.

А враги эти оставались неизвестными, поскольку ни я, ни Сег ничего не знали о жителях Черсонана. Да и Умгар Стро явно ещё не показал всю свою мощь и, следовательно, оставался неизвестной величиной для Хуана и армии Хикландуна.

— Ты поступил мудро, Дрей Прескот, не пытаясь сбежать, — сказал Хуан, улыбаясь и делая жест кубком в мою сторону. — Я думаю, такой человек, как ты, мог бы сбежать, если бы захотел. Но и царица, и я в долгу перед тобой, и мы это помним…

— Вы мне ничем не обязаны.

— Я, лично, считаю тебя своим другом. И рад, что ты выступишь против Умгаро Стро с армией, а не в одиночку.

— Ха! — произнес Сег Сегуторио.

Хуан склонил голову и искоса посмотрел на свой кубок.

— Разумеется, Сег. Говоря «в одиночку», я имел в виду всего лишь «без моей армии».

— Командовать будешь ты? — спросил я.

— В каком-то смысле. А также Орпус и другие полководцы. Мы надеемся, что ты присоединишься к нам, Дрей Прескот, и поможешь нам мудрым советом.

— Сегу вполне привычно командовать солдатами в бою.

Хуан посмотрел на моего товарища с выражением странной симпатии.

— Да. Сег ведь из Эртирдрина, и мы, недостойные наследники былой славы Вальфарга, помним о его народе. Было некогда время…. Ну, ладно, — он осушил кубок, — не имеет значения.

Хуан встал, собираясь уходить.

— Да, вот еще, — произнес он, глядя на нас с высоты своего роста. Провожая его я не встал, так как пребывая в положении пленника, не особенно уважал протокол. — Прибыл гонец от Нагхана. Помнишь Нагхана, нашего лазутчика?

— Да.

— Он должен вот-вот вернуться. В его докладе — а он как и положено для шпиона, составлен в самых осторожных выражениях — утверждается, что есть новости о твоей Делии…

— Что?!

Я схватил Хуана за плечо, и моя пылающая страхолюдная рожа оказалась у самого его лица.

Его перекосило. Я выпустил юношу и перевел дух, сердито глядя на него.

— Когда Нагхан явится, я приведу его поговорить с тобой.

— Приведи, Хуан. Молю Бога, в смысле Зара, тудыт меня, чтобы он принес добрые вести!

По нашему настоянию нам разрешили тренироваться. Начальник стражи препровождал нас в просторный зал, и там мы с Сегом бегали, прыгали и колотили друг друга посохами, пока оба не падали — потные, в синяках и основательно измотанные. Нет, не могу сказать, чтоб мы всерьез уставали. Эти шутливые драки были лишь легкой разминкой для людей, чьи мышцы привыкли к настоящим трудностям, ожидающим в походах и сражениях.

Наконец Нагхан-лазутчик вернулся в Хикландун.

Вместе с ним в нашу роскошную камеру явились царица Лила, Орпус и Хуан. Как всегда, их сопровождала группа мрачных копьеносцев из личной охраны царицы, вооруженных до зубов. Нам явно давали понять, что не потерпят никаких глупостей. К моему великому удивлению, вслед за ними привели Тельду, одетую в прежнее коричневое платье с короткой юбкой. Как и в последний раз, её руки были связаны за спиной золотым шнуром. Наша дама вся раскраснелась, выпятила грудь и держала голову надменно и прямо. Она презрительно огляделась кругом — и тут увидела нас с Сегом. Все её самообладание рухнуло в один момент. И мы, хоть и всего на миг, увидели одинокую испуганную девушку, какой она была на самом деле. Затем Тельда быстро взяла себя в руки и вновь приняла тот высокомерный патрицианский вид, который оставался для неё единственной защитой от безумия.

— Говори, Нагхан, — приказала Лила.

Лазутчик не оробел. Он с любопытством посмотрел меня. На нем была очень простая одежда почти без вышивки. Но немногие на Крегене решились бы посмотреть на меня таким взглядом, каким смерили меня бесцветные глаза этого невысокого малого.

Он открыл рот и начал было докладывать:

— Теперь мне точно известно, что принцесса Делия Вэллийская…

Но тут Лила коротким жестом остановила его.

Она повернулась ко мне. После той драматической встречи в её личных покоях, где мы пили вино и она лежала у моих ног, вся усыпанная мерцающими самоцветами, мы ни разу не оставались наедине. Я догадывался, что она чувствует себя неуверенно и боится говорить со мной без присутствия придворных, полководцев и телохранителей. Только так она могла держать себя в железной узде своего обычного поведения.

— Разреши ему говорить, Лила, — попросил я.

— Сначала я хочу поговорить с тобой, Дрей Прескот.

— Тогда покороче.

— Я желаю, чтобы ты выступил вместе с моей армией против Умгара Стро. — произнесла царица. — Ты будешь возглавлять её, вдохновлять её. С тобой во главе моя армия атакует и победит.

— Это достаточно просто — и может хватить для мести. Но смогу ли я найти в Черсонане, Лила, нечто большее чем возможность отомстить?

Она нахмурилась. Треугольный клин рыжих волос, казалось, сползал ей на глаза, когда она сводила брови и это придавало её лицу какой-то мрачный, почти дьявольский вид. По странной прихоти — возможно, случайно — Лила оделась сегодня во все зеленое. И хотя этот цвет нисколько не походил ни на зеленые цвета Магдага, ни на зеленые цвета Эстеркари, тем не менее он вызывал у меня странные чувства. На ней была простая изумрудная туника, и короткая юбка поверх кожаных ноговиц. Тонкую талию царицы стягивал золотой пояс — и только этот штрих подчеркивал её женственность. Но расшитые наряды и драгоценности были забыты, и только на ножнах и рукояти её меча, висевшего на поясе, сверкали самоцветы. В левой руке царица держала хлыст. Все время, пока мы говорили, часть моего внимания как-то сама собой сосредотачивалась на этом хлысте.

— Я хочу, чтобы ты дал мне слово и поклялся священным именем Хло-Хли — или любой языческой богини, которой ты поклоняешься, что не покинешь моей армии, пока не приведешь её к победе.

— А что если одержит верх орда Умгара Стро?

— В таком случае этот вопрос уже ни для кого не будет иметь значения.

— На войне ничего нельзя знать наверняка.

Вся её поза говорила о неуверенности. Но это не мешало ей заниматься со мной словесным фехтованием. Она по-прежнему оставалась царицей.

— Дай мне слово…

— Я сделаю все возможное для твоей армии. Я поведу её против Умгара Стро, потому что, волей случая, это совпадает с моими желаниями, Лила. Большего не сможет сделать даже твоя Хло-Хли. А теперь дозволь Нагхану говорить.

Ее маленький рот сжался, а кончик хлыста непроизвольно поднялся. Но она достаточно спокойно повернулась к Нагхану и приказала ему докладывать.

— Теперь я почти наверняка знаю, что пленницу, на чьи розыски я потратил немало времени, зовут не Делия Вэллийская…

Я застыл столбом. И не мог ни говорить, ни двигаться. Я просто смотрел горящими глазами на этого спокойного деловитого человека по прозвищу Нагхан-шпион. И он, этот мрачный смелый человек, поймал мой взгляд и сглотнул.

— Как и сказал сан Юон, — продолжал он, — в Пликле перебили всех пленных, кроме него. Но я побывал в Черсонане. Там действительно есть пленница. Может быть, это принцесса Делия Вэллийская, а может быть, и нет. Я выяснил только то, что держат её все время в темнице и никуда не выводят. Мне не представилось возможности поговорить с ней, но у неё есть служанки и рабыни. Ходят слухи, что Умгар Стро сейчас слишком поглощен своими захватническими планами. А вот когда он выиграет битву, то соблаговолит испытать на ней свой пыл.

— Судя по тому, что я слышала об этом презренном Умгаре Стро, это вполне в его характере, — фыркнула Лила. — Ему по вкусу покорные женщины, одурманенные страстью, жаждущие ласк. Он не станет терять времени, борясь за женщину — он требует, чтобы они отдавались ему с радостью, пусть даже и притворной.

— Я знаком с подобными недочеловеками, — бросил не глядя на меня Сег.

— И что же, мужчина, берущий девушку силой, чем-то лучше подобного недочеловека? — выпалила Тельда, прежде чем кто-то успел её остановить.

Орпус огладил бороду. Что бы он ни сказал, этот жест неизменно придавал его словам вес.

— Отнюдь. И в том, и в другом случае мы видим пример страсти низменной и противозаконной. Но… скажем так: женщину нельзя изнасиловать, если она сама того не желает.

Тельда, явно шокированная, ахнула, а Лила задумчиво улыбнулась. Я вспомнил слухи о её отвергнутых любовниках, выкинутом за ненадобностью отработанном материале Царицы Боли.

— Когда мы выступаем? — спросил я.

— С рассветом, — Орпус кивнул. Вид у него был весьма довольный. — На мой взгляд, план кампании превосходен. Ты поедешь во главе войска, Дрей Прескот. Полководцы царицы спланировали все очень тщательно…

— А как же Делия? — прервал речь Орпуса, весь пылая от негодования, Сег Сегуторио.

Нагхан не ответил. Лила поигрывала хлыстом, но тоже молчала.

— Возможно, та женщина и есть Делия, — продолжал Сег, — мы не знаем…

— Мы с Сегом поедем впереди всех, — перебил я его. — И будем сражаться. Если армия Хикландуна сможет следовать за мной — прекрасно. Но думаю я прорвусь к Умгару Стро — или же меня изрубят на куски.

Орпус живо закивал.

— Превосходно. Для наших планов как раз и требуется такая сокрушительная атака, которая превратит черсонанских крамфов в грязь у нас под ногами. Это ведь всего лишь харфнары…

— Да, харфнары, — перебил его ровным голосом Хуан. — Но сражаются они очень даже неплохо. А Умгар Стро со своими улларами вымуштровал и укрепил их. Может, они и полулюди, но драться будут ещё как.

Орпус разразился раскатистым басовитым смехом.

— На этот раз, когда на нас налетят уллары, в наших рядах не будет изменников. Мы научились защищаться от импитеров и корхов. Когда проклятые харфнары увидят, что их новые союзники бегут, окровавленные и растерзанные, то будут сражаться отнюдь не так, как дрались в прошлом.

В словах Орпуса явственно звучало эхо многовекового соперничества между Хикландуном и Черсонаном. Взаимная ненависть и вражда много лет тлели подспудно, никогда не угасая и время от времени вспыхивая пламенем военных столкновений. Теперь в этом раскладе появился новый фактор в лице улларов. В том, что сказал Орпус, был смысл — смысл и смертельная опасность, которой не видели эти лахвийцы.

И таким вот образом на рассвете наша гордая армия, полная энтузиазма, выступила в поход. Царица Лила ехала во главе войска вместе со мной и Сегом, поверх вчерашней зеленой туники на ней сверкал позолотой роскошный панцирь. За нами верхом на нактриксах рысил полк кавалерии Хуана. Эта тяжелая конница в доспехах, с длинными пиками и захватывающим дух великолепием блистающих вышивкой шелковых знамен, ехала надменно, уверенная в собственной мощи.

Стройными рядами маршировали полки пехоты. В промежутках между ними грохотали вартеры. На повозках везли также множество странных приспособлений, назначение которых я в последующие годы понял довольно хорошо. А в то время мне лишь раз довелось видеть их в действии, и это произвело на меня сильное впечатление.

Тельда ехала вместе с нами. Похоже, Лила хотела держать её в поле зрения. Мы с Сегом скакали в полулатах, состоящих из бронзового панциря и наплечников, изготовленных с изумительным мастерством. В жизни любого народа наступает время, когда доспехи делают такими великолепными, что самая красота их достигается в ущерб боевым качествам. Внутренние проблемы послужили причиной падения империи Вальфарга не в меньшей мере, чем вторжение варваров. Симптом этой древней болезни я наблюдал и сейчас собственными глазами. Наши доспехи выглядели как настоящее произведение искусства. Кроме того, они были удобны — прекрасно подогнаны, снабжены мягкой подкладкой и хитрыми застежками. Однако между отдельными частями зловеще зияли щели, соблазняя противника нанести удар по шее и плечам.

Но меня это мало волновало.

На душе у меня становилось легче. Еще недавно я сидел в прочной золотой клетке, и не мог вырваться на волю. А теперь я опять ехал под солнцами Скорпиона, и мне предстояло опять участвовать в очередной крегенской войне. Я не знал, жива ли Делия. Но… Выясним. Уж в этом-то я был уверен.

Вся эта блистательная процессия решительно маршировала к Черсонану, а за нами следовал огромный обоз. Лахвийцы, ведя кампанию, не желали лишать себя удобств. В любом случае, мы провели бы в походе всего несколько дней, прежде чем пересекли бы границу и приблизились к самому городу Черсонану.

Воспользовавшись тем, что Лила отвлеклась, Тельда, ехавшая между мной и Сегом, наклонилась ко мне.

— Ты понимаешь, Дрей, зачем эта лимиха заставила тебя вести эту армию? — прошипела она. — Она хочет, чтобы ты первым бросился в атаку и проторил дорогу остальным её лакеям. Ты ведь не имеешь права определять стратегию, не так ли?

— И да, и нет, Тельда, — ответил я. — Я более-менее пообещал ей. Думаю, ты должна понимать, почему я согласился.

— Но в этом не было никакой необходимости! — она закусила губу.

Сег бросил на ехавшую между нами Тельду быстрый взгляд. Отправляясь в поход она надела подходящее платье наподобие амазонки и перчатки. В этом наряде Тельда снова выглядела высокородной дамой. В руке она держала хлыст.

— О?

Направив своего нактрикса почти вплотную к моему, она протянула мне руку. Лицо у неё сделалось каким-то странным: оно выражало сочувствие, тщетно подавляемую страсть, раскаяние — и даже неуверенность. Тельда никогда не принадлежала тем, кто сомневается в себе; даже случай с цветами вилми и фаллими не надолго её обескуражил.

Как раз когда я уже собирался обратить внимание на её терзания, раздались протяжные пронзительные звуки хикландунских труб, этих легендарных серебряных труб Лаха. И сразу все пришло в движение.

— Смотрите!

Низко над горизонтом, почти над самой землей, подымаясь и опускаясь над купами деревьев, к нам стремительно неслись мириады темных силуэтов. Сперва они казалось роем мошек, но через несколько секунд ускоренно сокращающееся расстояние превратило их в клыкастых ширококрылых импитеров. Свирепые всадники на их спинах потрясали копьями, предвкушая сокрушительную атаку.

Между разбросанными тут и там небольшими рощами расстилалась всхолмленная местность, поросшая высокой травой. Этакое застывшее в вечности море; волны колышущихся трав создавали неповторимое сочетание неподвижности и бесконечного движения. Уллары мчались на крылатых тварях прямо на нас, даже не пытаясь подлететь незаметно и зайти со стороны солнца. Ровные ряды хикландунской пехоты мгновенно рассыпались, меняя построение. Я увидел как разом поднялся лес левых рук, натянулись большие луки, и солнце заиграло на зазубренных наконечниках стрел.

— Больше им нас не взять! — заорал Сег.

Он поднялся на стременах, выхватив свой длинный меч. Неистовый порыв охватил все его существо.

Странные хикландунские изобретения открыли теперь свое назначение. Когда орда импитеров обрушилась на нас, в небо взвилась туча стрел. Оперенные древки глубоко вонзались в грудь, крылья и брюхо зверей. И вместе со свистящим градом стрел в небо взмыли, описывая спирали и кувыркаясь, цепи, болы и сюррикены, в воздухе разворачивались скатанные сети. Немало улларов погибло в тот день, когда армия Хикландуна свела с ними счеты, и показала летунам Умгара Стро, как она встретит всякую лихую воздушную атаку.

Воин на летающей твари, даже такой свирепой и мощной, как импитер, неизбежно оказывается в невыгодном положении, когда против него сражается пехотинец с дальнобойным оружием. Нелегко попасть в цель, стреляя на скаку с коня — равно как и с зорки, или с сектрикса — но куда трудней, если ты несешься по воздуху на корхе или импитере. Опытному стрелку это, конечно, не помеха, и среди индиговолосых полулюдей Уллардрина такие снайперы имелись. Но им было далеко до стрелков Хикландуна, вооруженных большими луками. Летучие твари и их всадники все чаще и чаще падали на землю.

Я увидел, как два импитера запутались в наброшенной на них сети. Они били крыльями, изо всех сил пытаясь порвать путы, но тщетно. Спустя несколько мгновений они разбились, врезавшись в землю. Вокруг нас повсюду рушилась наземь летучая орда. Иной раз рядом с улларами на землю падали и воины Хикландуна. Дротики и копья находили путь к незащищенному телу между шеей и ключицей. Но крылатые агрессоры встретили достойного противника. Дисциплина, выучка, владение оружием и ни малейшего намека на измену принесли победу.

Наблюдая за тем как те полулюди там в воздухе бесцельно кружат над нами, вопя от ярости и ненависти, потрясая оружием и пытаясь обстреливать нас из луков, я живо вспомнил бесплодные атаки французской кавалерии, свидетелем которых я стал при Ватерлоо. И тут в моей голове начала выстраиваться схема, позволяющая более эффективно применять эту воздушную кавалерию, а также переносить по воздуху пехоту.

Во всей этой горячке боя, я не выпустил ни одной стрелы.

Сег, несмотря на переполнявшую его энергию, тоже не стрелял. Мы оба сидели на нактриксах с полными колчанами за спиной.

Тут мы увидели, как к нам скачет царица Лила. Клин волос на лбу придавал её лицу тот вид одержимой, рот раскрыт в торжествующем крике. Вся её осанка, блестящие глаза и несдержанность жестов указывали насколько велика одержанная нами победа. И верно, все холмы вокруг усеянные трупами импитеров и улларов, наглядно свидетельствовали о том как жестоко поплатились полулюди Уллардрина, и как воины Хикландуна смыли их кровью свой позор.

— Ты видишь это, Дрей Прескот! — крикнула подлетая к нам Лила.

— Вижу, Лила.

— Теперь ничто не сможет устоять перед нами!

Я указал в сторону высившегося впереди холма.

На его гребне появилась длинная темная полоса. Я увидел блики солнц на остриях мечей и копий, на бронзовых шлемах и панцирях. Один за другим полки, уже развернутые в боевом порядке, скатывались по склону холма. А затем с флангов россыпью понеслась кавалерия на нактриксах, эскадрон за эскадроном. Всадники улюлюкали, привстав на стременах, ярко сверкая оружием.

Лицо Лилы исказилось. Хлыст, коротко свистнув, опустился на бок нактрикса.

— Вот твой враг, Дрей Прескот! — крикнула она, стремительно уносясь прочь. — Харфнары Черсонана! Атакуй! Уничтожь их всех!

Но было уже слишком поздно.

Кто бы ни организовал эту кампанию, будь то Орпус, или Хуан, или сама Лила, в плане её допустили роковой просчет. Принятое лахвийцами построение позволило им разбить летучие войска Умгара Стро, но совершенно не годилось для отражения внезапной и губительной атаки армии Черсонана. Миг спустя головные части врага обрушились на нас. И едва ряды воинов Хикландуна сломались и побежали, как меня окружили злобно разящие полулюди. В одно мгновение армия царицы Лилы превратилась в беспорядочно бегущую, охваченную паникой толпу. А мы с Сегом и Тельдой оказались островком в жестоком и смертоносном море вражеских клинков.

ГЛАВА СЕМНАДЦАТАЯ. Разгром и плен.

Я сражался.

О да, я сражался. Снова видеть перед собой осязаемого врага, чувствовать, как сшибаются клинки, взмахивать мечом и переживать непередаваемое потрясение, когда мой клинок врубается в его плоть, а энергия этого удара пробегает по руке, как электрический ток. Делая и ощущая все это я испытывал огромную мрачную радость. Да, теперь я готов признаться: я тогда испытывал радость в той битве, какую редко испытывал прежде, всего лишь сражаясь и убивая. Каждый мой противник казался мне Умгаром Стро, хотя здравый смысл подсказывал, что он командует сражением из какого-то безопасного места в тылу. Меня гнала в бой личная ненависть ко всем и каждому из улларов и харфнаров. Ведь разве не они, все вместе взятые, отняли у меня мою Делию на-Дельфонд?

Харфнаров я видел впервые. Выглядели они странно, но куда больше походили на тех людей какие известны здесь на Земле, чем уже знакомые мне рапы, или оши, или фрислы, и вовсе не выглядели такими жуткими.

С Хикландуном они враждовали уже не одно поколение. Эта вражда восходила к тому дню, когда харфнары захватили город Черсонан, после того как оттуда вывели войска Вальфарга. Эти полулюди были сильны и дьявольски хитры. Их плоские носы казались комично расплющенными, потому что ноздри находились точно над уголками рта. Круглые и блестящие, как у лемуров, глаза придавали их плоским физиономиям курьезный ящикообразный вид, ещё более усиливаемый квадратными подбородками и лбами. Одевались они в яркие развевающиеся одежды из отороченных мехом шелка, атласа и хумспака. А под этой пестротой тускло поблескивали зловещим сверканьем бронзовые панцири и оплечья лат.

Вот так мы с Сегом и сражались, стремясь защитить Тельду и прорваться к небольшой изолированной группе хикландунских кавалеристов. Они укрепились на гребне одного из тех невысоких холмов, стойко отбиваясь от наседавших на них врагов. Это были остатки полка Хуана.

Воздух вокруг нас потемнел от стрел. Дерн источал отвратительную резкую вонь недавно пролитой крови. Копыта наших нактриксов выбивали неровную дробь, когда мы дергали поводья то в одну, то в другую сторону. Большой лук Сега пел вновь и вновь, и каждая стрела находила цель. Он стрелял назад, гибко поворачиваясь в седле, пуская стрелы презрительной небрежностью. А всякий, кому удавалось подобраться ближе и оказаться в пределах досягаемости моего большого меча — умирал.

Наконец, со скачущей впереди низко пригнувшейся в седле Тельдой, мы пробились к остаткам воинства Хуана.

Ряды воинов расступились, пропуская нас, и тут же сомкнулись вновь. Все хикландунцы прекрасно понимали: их ждет гибель. Я отчетливо видел это понимание на их лицах и в глубине глаз. Но они стояли, сражались и погибали не отступая ни на шаг.

Мы остановили скакунов и спешились. Хуан приветствовал нас с мрачным кладбищенским юмором, происхождение которого я узнал ощутив при этом укол боли. Но для Тельды его невозмутимая мина стала последней каплей.

— Армия бежит! — выкрикнула она и опустилась наземь, рыдая от ярости.

Сег попытался утешить её, и — к моей радости и изумлению — она уже не оттолкнула его. Я увидел, как её ладонь легла ему на руку. Он не оглянулся в мою сторону, но я увидел, как выпрямилась его спина и то, как он склонил голову набок. Они разговаривали друг с другом, тогда как вокруг бушевала битва. У Сега будет ещё уйма времени выпустить свои оставшиеся стрелы.

— Похоже, и правда все пропало, Дрей? — спросил Хуан.

— Мы ещё не погибли.

— А царица? Ты видел ее? Она в безопасности?

— Не знаю.

Я оглядел ряды его бойцов. Они стреляли метко и с выбором, отражая атаку за атакой. Солдаты-то у Хикландуна отменные. Если бы все зависело только от них… Но в прошлый раз дело погубила измена, а сейчас — бездарная стратегия. Армия Черсонана устремилась в погоню, преследуя беспорядочно бегущие войска, и вскоре те и другие исчезли за холмами. Время ещё есть…

— Если ты пойдешь сейчас на прорыв, Хуан… Такой полк, как твой, сможет прорваться, прорубить себе дорогу.

— Наверно.

Состояние Хуана меня не удивляло. Такое много раз происходило со многими людьми, когда битва внезапно проиграна.

— Не прыгай от радости жертвуя собой, — посоветовал я. — Лучше погибни яростно сражаясь. Если твой полк можно спасти, то твой долг — спасти его. Это неоспоримо.

— Наверно.

— И если ты намерен это сделать, надо начинать прежде, чем уллары соберут рассеянные войска, вернутся и ударят всеми своими силами. В окружении, без вартеров, вам будет не так просто устоять…

В дерн у наших ног вонзилась стрела.

Раненных сносили к шеренге нактриксов. Встревоженные звери грызли удила и фыркали, но их держали в узде надежные руки. Я точно не знал, как обстоит дело с провиантом и оружием, но полагал, что в армии, являющейся изощренной частью цивилизации происходящей от великой империи, должна быть масса предписаний на этот счет. Запаса стрел пока хватит, хотя воины постоянно бегали к обозу и возвращались с большими пуками к рядам стрелков. Порядок, эффективность, действия по уставу — все эти несомненные достоинства демонстрировались в изобилии — но…

— Вы должны прорываться, Хуан, пока вас всех не изрубили в куски!

Он начал было снова говорить «наверно», когда приблизился Сег, а следом за ним и Тельда. Выглядела она ужасно, на щеках сверкали слезы. А вот Сег выглядел злым и раздраженным.

— Вам нельзя здесь оставаться, — сразу же начал он. — Нас всех перебьют. В седла и рысью! Большие луки Лаха прорвутся и сквозь гранитные стены!

Хуан перевел взгляд на меня и снова на Сега. И взял себя в руки. Я от души сочувствовал его положению. Что же касается меня самого, то я знал, что должен сделать, и был этим вполне доволен. Покуда Сег и Хуан, горячо споря, отошли посовещаться со штабными офицерами, Тельда воспользовалась случаем и взяла меня за руку.

— Дрей!

Я нашел клок ткани и вытер ей лицо.

— Ты обязательно выберешься отсюда, Тельда. Сег позаботится об этом.

— Милый Сег!..

— Он самый прекрасный человек, какого ты когда-нибудь встретишь, Тельда — будь то в Вэллии или вообще на всем Крегене.

— Знаю. А я так плохо обращалась с ним. Но, Дрей, меня вынудили! Ты ведь наверняка понимаешь это?! Меня вынудили!

— Нет, не понимаю.

На шеренги бойцов Хуана, увенчанные рядами согнутых луков и колышущихся плюмажей, снова и снова накатывались бушующими волнами атаки харфнаров. И тогда длинные пики кололи с вымуштрованной четкостью, словно на учениях, а тонкие мечи выпускали кишки, и бешеный натиск опять сменялся отступлением. Но с каждым минувшим муром ряды хикландунских солдат редели. Если Хуан в самом ближайшем времени не пойдет на прорыв, то конец наступит очень скоро.

Тельда, с трудом сглотнув, стискивала и ломала руки. Казалось, силы её на пределе.

— Но я должна была так делать! Мне приказали!

— Приказали?

— Да, Дрей. Ты знаешь, как смотрят в Вэллии на предполагаемый брак между тобой, простым князем Стромбора, и принцессой-магной? Даже Президио не мог согласиться на полное одобрение. Все его члены точат собственные рапиры.

Я не улыбнулся её словам — мы бы сказали «сами зубы точат на лакомый кусок», в смысле: «преследуют собственные интересы», — но уже догадался, что она скажет дальше. В самом деле, только доверчивый идиот вроде Дрея Прескота способен проморгать давно видимые безошибочные признаки.

— Продолжай, Тельда, маджена[77] Вэллии.

— Ах, Дрей! Пожалуйста скажи, что ты не ненавидишь меня!

— У меня нет к тебе ненависти, Тельда.

Она смотрела на меня страдальческим взглядом. В её глазах стояли слезы.

— Когда Делия настояла на самоличном отлете, я, её фрейлина, должна была отправиться вместе с ней. И тогда партия рактеров дала мне указания… а они очень сильны, Дрей, и страшно могущественны!

Я кивнул.

— У них есть собственные кандидаты на руку принцессы. И они твердо решили, что ты никогда не женишься на ней…

— И поэтому тебе велели отвлечь меня от мыслей о Делии… переключив их на себя.

Бедная Тельда! Как она могла вообразить, что какая-либо женщина на обоих планетах сможет заставить меня хоть на миг забыть о Делии? Этого не смогла сделать даже Майфуй — милая, верная, чудесная Майфуй.

Особо долго эта битва продолжаться не могла. Число раненных возле шеренги нактриксов росло. Я был уверен, что Хуан не бросит товарищей, уже не способных сражаться, а ему понадобится каждый, способный держать оружие. Я протянул руку, желая погладить Тельду по плечу и успокоить её, но она схватила меня за запястье и прижалась щекой к моей руке. Я почувствовал на ладони её слезы, горячие и липкие.

— Я получила указания, и пыталась следовать им. И, по правде говоря, Дрей, я полюбила тебя. Думаю, любая женщина на моем месте полюбила бы. Но Сег… он…

— Ради самой себя, Тельда, забудь обо мне. Волнуйся о Сеге Сегуторио. Он даст тебе всю любовь и защиту, какую только может пожелать любая женщина.

Она подняла на меня глаза. К ним подступили слезы, серебристые и сверкающие.

— Но, Дрей… я была так глупа, а меня с детства приучили слушаться старших. Рактеры же требуют немедленного и безоговорочного повиновения. Но, Дрей…

Она пыталась добавить что-то еще, нечто такое, чего ей приходилось буквально выдавливать из себя. Но тут я услышал оклик Сега и обернулся. Он махнул рукой. Среди гама, криков и визга, воплей раненых людей и зверей, в беспрестанном лязге стали о сталь и стали о бронзу, я уловил только конец его фразы:

— … сейчас и не теряя ни мгновения!

Бойцы Хуана перестраивались четко, точно английские гвардейцы. Теперь на нас сыпались стрелы с кремневыми наконечниками. Но у них хватало твердости пробить насквозь сверкавшую на нас бронзу и достать до сердца сквозь те самые щели в наших доспехах, таких щегольских красивых на вид.

— Уходим, Тельда! Залезай в седло. И помни, держись поближе к Сегу!

Она безвольно упала в мои объятия, вся дрожа и явно теряя силы.

— Но, Дрей… я должна тебе сказать! Я должна!..

Я держал её в объятиях, а вокруг нас гремела и бушевала битва.

— Дрей… Делия не падала в озеро. Я этого не видела. А сказала это, чтобы заставить тебя забыть ее…

Никакой грохот и шум не мог оглушить меня сильнее, чем эти слова. Эта выдумка, эта ложь о падении Делии в озеро была главным и единственным источником всех моих страхов и терзаний. Если Делия не погибла тогда, то и сейчас наверняка по-прежнему жива. Я знал это. Я чувствовал это всеми фибрами души. Теперь уж никакой цинизм не мог удержать меня. Жизнь вновь обретала смысл. Делия жива — я верил в это. Она жива!

Лахвийские солдаты Хикландуна четко, как на учениях, подбежали к шеренгам нактриксов и вскочили в седла. Подразделения прикрывали отход, непрерывно осыпая неприятеля градом стрел. Ощущая прилив сил, подобный половодью при весенних оттепелях на севере, я вскинул Тельду в седло и сам вскочил на нактрикса. Сег уже гарцевал рядом.

Хуан громко выкрикивал приказы. На опустевшие обозные телеги погрузили раненых. Полк быстро построился клином. Я протолкался на его острие — с иронией думая, что именно на этом месте и желала меня видеть царица Лила, на месте где моя безрассудная храбрость будет воодушевлять и вдохновлять её армию. И теперь я подчинился её желаниям, в стремлении спасти жалкие остатки армии Хикландуна.

Мы устремились по травянистому склону, подобно сверкающей молниями грозовой туче. Гремели копыта нактриксов. Стрелы сталкивались в воздухе, сбивая друг друга. Нактриксы взвивались на дыбы и падали, увлекая за собой всадников, воздух дрожал от воплей людей, полулюдей и животных. Но мы рвались и рвались вперед, и тряска бешеной скачки не мешала невероятной меткости стрельбы, которой заслуженно гордятся лахвийцы.

Сег скакал рядом со мной. Его лук плавно и с неизменной ритмичностью сгибался и выпускал стрелы. Нактриксом он правил коленями, как и большинство жителей Эртирдрина; хотя некоторые хикландунские кавалеристы предпочитали собирать поводья в руку, которая держала лук. Я следовал примеру Сега, хотя мои навыки вели свое происхождение из тех далеких дней, когда я скакал с Хэпом Лодером и моими кланнерами по Великим Равнинам Сегестеса. Будь у меня сейчас за спиной фаланга вавов — мы бы раздавили этих харфнаров Черсонана, как бог черепаху!

Сег обернулся ко мне, его загорелое лицо раскраснелось. Все в нем дышало инстинктивной жаждой битвы. Но тут я увидел как его лицо изменилось, черты исказило выражение безграничного ужаса — и тут же сменилось фанатичной решимостью. При виде этого я сразу догадался, что случилось и мне не требовалось лично убеждаться.

Со страшным криком Сег развернул скакуна, сунул лук в сагайдак, жестоко пришпорил нактрикса и понесся назад.

А там позади, нактрикс Тельды получил стрелу в брюхо.

Девушка растянулась на траве чуть в стороне от следующего за нами клина кавалерии. В воздухе свистели стрелы. Стрелы вонзались в людей и зверей. Вслед за кавалерийским клином неслись, подскакивая на рытвинах, телеги, и лежащие на них раненые вскрикивали в такт точкам. Вздымалась пыль. Но я знал — во всей этой безумной сумятице, Сег видел только Тельду.

В тот самый миг, когда он добрался до нее, на нас обрушилось летучее крыло черсонангской кавалерии. Я увидел, как мелькнул обагренный кровью меч Сега, а затем они с Тельдой исчезли в свалке.

И где-то в этой мешанине из зверолюдей, топчущих нактриксов, рубящих мечей и колющих копий лежали Сег и Тельда.

Я подумал о царице Лиле и о своем месте на острие клина… но мы же отступали, а не атаковали видя уже близкую победу. Вонзив не менее жестоко чем Сег шпоры в бока нактрикса я погнал обезумевшего от боли зверя назад, туда, где только что исчез мой друг.

А на моем пути уже вставали, сверкая оружием, ряды харфнаров.

Стрелы срезали плюмаж с моего шлема. Кремневые наконечники стрел с лязгом отскакивали от моих доспехов. Я продолжал мчаться вперед — и тут одна глубоко вонзилась в шею моего нактрикса. Он по инерции сделал прыжок, перекувырнулся, и я вылетел из седла. Сделав кувырок, не выпуская меча, я поднялся на ноги и огляделся. Ни Сега, ни Тельды я в этом водовороте варварской свирепости не увидел.

А затем на какое-то время мир для меня утонул в черноте, пылающей огненными сполохами.

В этот период неясных движений и притупившегося восприятия я ощущал лишь адскую боль, заполнявшую все мое существо. Иногда сквозь этот красный туман пробивались отдельные образы. Помню голос, говоривший на общем языке Крегена; и потому понял, что это какой-то индиговолосый уллар говорит с черсонанским харфнаром:

— Подберите его. Этот нас немного поразвлечет.

Потом я почувствовал, что меня куда-то несут, затем холод ветра и звук бьющих по воздуху огромных крыльев. Боль у меня в голове стала хоть и едва-едва, но терпимой, и я пришел в себя. И оказался скованным по рукам и ногам цепями, прикрепленными к гранитной стене подземной темницы.

Как я уже отмечал, тюрьмы — всегда тюрьмы, правда, бывают такие, которые хуже других. Данный конкретный образчик сочетал в себе все неприятные черты тюрем, устроенных людьми, плюс кое-какие сугубо харфнарские изобретения — а культура зверств у этого народа достигла больших высот.

Стоны и стенания говорили о том, что поблизости находились другие воины Хикландуна. Похоже, им сохранили жизнь ради удовольствия вдоволь поиздеваться над ними. Чтобы понять, какая судьба ждет нас всех долго думать не требовалось. По большому счету, все культуры приходят к похожим вещам, достаточно лишь придать им первоначальный мрачный толчок служащий зародышем дальнейшего.

К тому моменту, когда первая группа тюремщиков распахнула ленковую дверь и спустилась к нам по скользкой лестнице, я успел высвободить левое запястье и частично порвать звенья цепи, сковывавшей правое. Полагая что вопрос стоит — сейчас или никогда, я вложил в рывок все свои силы. Природа наградила меня не только широкими плечами, но и мощными мускулами, которым я и сам порой дивлюсь. И последнее звено со звоном разлетелось.

Ослепленный хлынувшим в камеру светом из открытой двери, я зажмурился. Мои глаза ещё не привыкли к свету, а тело уже действовало. Я схватил за горло двух тюремщиков-харфнаров — одного правой рукой, другого левой, — сжал пальцы, ломая им гортани, и швырнул обмякшие тела в толпу их приятелей. И все это время тюрьму оглашал низкий и разъяренный звериный рык. Харфнары кое-как поднялись, нестройно заорали и, выхватив мечи, двинулись на меня, правда, с некоторой опаской. Мои ноги все ещё оставались надежно скованными. И потому, отгоняя харфнаров взмахами цепей, я то и дело нагибался и лихорадочно пытался освободиться, но атаки тюремщиков заставляли меня снова выпрямляться и хлестать цепями, вынуждая их держать дистанцию.

— Положь цепи хикландунский крамф!

— Я распорю тебе брюхо до самой глотки, раст!

Я сперва не удостаивал ответом их бесполезные крики и продолжал себе трудиться над своими оковами, да взмахивать цепями. И все это время в темнице гремел и громыхал тот мрачный звериный рык.

— Отвлекай их и дальше — крикнул один из хикландунских кавалеристов.

Судя по звукам, другие пленники тоже взялись за свои оковы, но, увы, не смогли с ними справиться. Я сам до сих пор не понимаю, как мне хватило сил разорвать цепи.

— Врежьте ему по голове! — завизжал начальник стражи.

Тюремщики снова бросились ко мне. Один тут же рухнул с ободранным лицом; затем двое-трое уцепились за обрывки цепей, свисавшие у меня с рук. А другие занесли копья, готовясь исколошматить меня от души.

— Давайте, расты! Черный Чункра побери, подходи, кому жить надоело!

И, когда я выкрикнул эти слова, тот оглашавший темницу звериный рык прекратился. Вот только тогда до меня и дошло, что это я, Дрей Прескот, грозно рычал тут как дикий зверь.

Шок отрезвил меня.

В этот миг, лившийся в дверь свет загородил входя крупный получеловек и стражники наконец потеряли терпение. Один из них сделал довольно решительный выпад, и острие его копья метнулось к моей груди.

Отбив удар, я схватил этого смельчака левой рукой за горло и поднял в воздух. В то время как он извивался и брыкался, я развернул копье и выпустил кишки ближайшему харфнару, а затем швырнул того, которого держал, в их толпу и снова взмахнул копьем.

— Ну, чего ждете, падаль, пожиратели навоза?

Стражники заколебались. Они были обрызганы кровью своих товарищей, которые сейчас валялись на полу, убитые и страшно искалеченные. И все это — дело рук человека, прикованного за ноги!

— Болваны тупоголовые! — выкрикнул резко, громко и гневно новоприбывший, вне себя от ярости. — Клянусь порченой Хло-Хли! Я вас запорю, всех до одного! Взять его! ВЗЯТЬ ЕГО СЕЙЧАС ЖЕ!!!

Оказавшись между двух огней, харфнары бросились на меня всем скопом. Брошенная кем-то веревка спутала мне левую руку; они с силой рванули за другой конец и почти свалили меня. Я охнул, но заставил себя подняться. Наконечник копья обрушился мне на макушку и я сумел лишь наполовину смягчить удар. Но теперь у меня снова было оружие. Я рассек веревки — кремневый наконечник будет поострей любой дешевой стали — и выпрямился во весь рост. Кровь заливала мне глаза, а ноги были стиснуты так, словно попали в пасть чанку, грозе внутреннего моря.

Отдававший приказы получеловек придвинулся ближе, присматриваясь ко мне в струящемся с лестницы свете. Он уперся руками в бока и выпятил подбородок. Его крашенная в индиго борода торчала, словно таран свифтера.

— Ты, должно быть, тот, кого зовут Дреем Прескотом, князем Стромбора.

— А если и так, много тебе с этого толку! — крикнул я и метнул копье ему прямо в живот.

Закулдыкав, уллар отшатнулся, вцепившись в себя руками, словно пытаясь остановить темный поток крови, хлынувшей вокруг четких полукружий кремневого наконечника.

Он попытался завопить, но из его открытого рта исторглась только кровь.

Уллар упал.

И тогда я, Дрей Прескот, рассмеялся.

После этого дело продолжалось недолго.

Прочих пленных выводили одного за другим. Когда пришла моя очередь, меня буквально спеленали цепями и веревками и понесли из темницы по лестнице наверх. Квадратные ящикообразные рожи моих конвоиров выражали неприкрытое злорадство. Они знали какие мучения мне уготованы и на свой угрюмый лад радовались тем ужасам, которые я должен буду испытать. Индиговолосые уллары встретили кортеж — весьма подходящее слово, помнится подумал я, с кривой усмешкой — у сводчатого кирпичного входа. День был в разгаре, и раскаленные солнца Скорпиона заливали все вокруг ослепительным топазовым и опаловым светом.

Мы вышли на открытую площадку, весьма похожую на театр или арену древнеримского цирка. С всех сторон её окружал амфитеатр. Средства защиты от атак с воздуха теперь скатали и развесили в сетях по периметру. Примерно так в древнем Риме поступали с веларием[78] не оплаченным устроителем ближайших гладиаторских игр. В таком виде этот навес дожидался следующего представления, устроенного более щедрым спонсором.

Эта напоминающая древнеримский амфитеатр атмосфера проявлялась и в многоярусных трибунах, до отказа забитых зрителями. Темная кровь впитывалась в песок. Повсюду назойливо сновали уллары. Я искал взглядом Умгара Стро. Как мне представлялось, он должен быть где-то среди сановников и знати, которые сидели развалясь в затененной балдахином ложе над лестницей и глазели на арену.

В воздухе висела знакомая вонь свернувшейся крови, пыли, песка и пота, но сквозь неё пробивался какой-то иной и странно тревожный запах, вызвавший у меня скверный привкус во рту. Я огляделся в поисках источника этого запаха.

На противоположном конце арены возвышалось чудовищное строение из красного кирпича. Спереди его ограждала решетка. За ней смутно угадывалось какое-то движение, похожее на шевеление извивающихся щупальцев, да ещё мигание злых глаз.

И тут… и тут!

Я увидел врытый в песок деревянный кол, Его венчало нечто вроде треугольника из связанных ремнями горбылей. И на нем…

Она стояла там нагая.

Совершенно обнаженная и белокожая под лучами солнц.

Прочные и толстые веревки привязывали её к этому треугольнику из горбылей, и шершавая кора царапала ей нежную кожу. Ее тело пылало на солнцах ослепительной белизной. Веревки скрещивались на её распяленных ногах, жестоко врезались в бедра, живот, руки и горло.

Выставленная на всеобщее обозрение, она висела там, нагая, под насмешливыми взглядами улларов и харфнаров. Висела там по недвусмысленному приказу Умгара Стро, жаждавшего не только садистских удовольствий. Он рассчитывал удовлетворить и свою страсть к чувственной капитуляции, но не добился своего.

Там висела Делия, моя Делия на-Дельфонд, светлая и чистая, висела ожидая мучительной гибели, которая уже приникла к железной решетке. А я стоял перед ней как дурак, связанный по рукам и ногам, бессильный и беспомощный.

ГЛАВА ВОСЕМНАДЦАТАЯ. Тогда, значит, на своих двоих.

На песке передо мной прыгал и вопил какой-то низкорослый уллар с крашеными в дурацкий голубой цвет волосами, но я не обратил на него большого внимания, даже когда он ткнул меня копьем в живот. Я все смотрел и смотрел на Делию. Она висела там на путах, привязанная к тому кощунственному треугольнику из неошкуренных горбылей, вызывающе вскинув подбородок, и её великолепные шатеновые волосы сияли в лучах солнц Скорпиона этим возмутительным золотисто-каштановым отливом.

И тут Делия увидела меня.

Она не закричала.

Мы смотрели друг на друга, Делия и я, смотрели и между нами возникло безмолвное понимание: если нам суждено погибнуть здесь и сейчас, то, по крайней мере, мы погибнем вместе.

Тот коротышка-уллар все орал, и его копье с кремневым наконечником решительно начинало причинять мне неудобство.

Хоть меня и опутывали цепи, я сумел повалиться на бок, падая на уллара справа от меня. А когда его руки автоматически[79] обхватили меня удерживая на ногах, я так и повис на нем. А затем согнулся в цепях пополам, словно складной нож, и резко выбросил ноги вперед, врезав коротышке пятками по морде. Уллар взвыл и рухнул на песок, и я услыхал ответный рев толпы зрителей.

Да, мы были зрелищем, устроенным на арене для удовольствия полулюдей Черсонана. И разделялись эти полулюди, как я заметил, весьма четко: уллары сидели направо от меня, а харфнары налево, нигде не смешиваясь. Над этим сборищем мрачно нависала покрытая изукрашенным балдахином ложа Умгара Стро. Уллар поднялся, зажимая разбитый нос. Сквозь пальцы обильно текла кровь. Он бы тут же и разделался со мной одним ударом копья, но повелительный окрик Умгара Стро остановил коротышку, и тот убрался с арены.

По всей окружности стадиона на стенах сидели гигантские импитеры. Их черные как уголь оперенья выглядели четкими арабесками высеченными на фоне яркого неба. Стояла удушливая жара, пот заливал мне глаза. Я продолжал работу со своими цепями, проверяя их на прочность, выискивая слабое звено, напрягая мышцы.

Вот это звено, может оно потоньше других, более податливое? Я исподтишка потянул и погнул, чувствуя, как то более тонкое звено поддается моим усилиям.

Все это время нас — пленников, предназначенных на заклание — кормили каким-то тошнотворным пойлом. Этого хватало на то, чтобы поддержать наши силы и не дать нам рухнуть без сознания едва выйдя на арену, испортив зрителям все удовольствие. Но если я когда-нибудь в своей жизни и нуждался в силе, так это тогда.

Тем временем шум и крики на трибунах стали ритмичными, и рев начал складываться в узнаваемые[80] слова, которые скандировал весь амфитеатр:

— Улл-ги-шо-а! Улл-ги-шо-а!

Словно откликнувшись на этот кощунственный зов, тварь в клетке за железными прутьями зашевелилась и затрепетала щупальцами.

К каким бы там животным ни относилась эта тварь, уллары, очевидно, привезли её с собой из далекого Уллардина. Но пока внимание всех сосредоточилось на клетке и заточенной в ней твари, я сосредоточенно трудился над цепью и следил за происходящим.

— Улл-ги-шо-а! Улл-ги-шо-а!

По пропитанному кровью песку бежали обрадованные полулюди с развевающимися индиговыми волосами. Мчались они уверенно и целеустремленно, и это странно контрастировало с внезапно выказанной ими совершенно неподдельной осторожностью. Одним толчком уллары откинули железную решетку и тут же бросились врассыпную к стенам арены, словно листья, которые разметал порыв ветра. Теперь клетка зияла открытой пастью.

В недрах её возникло движение — скользящее, крадущееся, какое-то непристойное. Затем уллгишоа вытек из клетки, перевалившись через железный край, и упал на согретый солнцами песок. Я бросил туда единственный взгляд, а затем накинулся на свои цепи с безумной яростью сумасшедшего.

Тварь эта была огромной, чешуйчатой и покрытой слизью. Чешуйки тянулись только по её верхней части в виде полусферической спины, а нижняя часть состояла из массы извивающихся щупальцев. Но каких щупальцев! Каждое из них волновалось, колыхалось и извивалось, словно манящий к себе палец. Будучи у основания с лодыжку человека, оно утончалось к кончику до толщины большого пальца и оканчивалось мясистым наростом, с которого, блестя ало — черным, капала отвратительная жидкость, похожая на сукровицу.

Уллгишоа дюйм за дюймом полз по песку. Я видел, как единственный желто-красный глаз без века, расположенный в центре как раз под чешуйчатой спиной, пялясь, как перископ, безошибочно сфокусировался на белоснежной фигуре связанной Делии. Я понимал, что сделает эта тварь, как только её щупальца смогут дотянуться до тела моей Делии.

Я рвался из пут, как черт в дантовом аду. Если ад существует, то он взял себе за образец именно эту сцену.

Я почувствовал, как слабеет выбранное мной звено. Почувствовал как оно слегка гнется, и теперь мне пришла на помощь самая технология Крегена. Как я уже говорил, культура на Крегене неизбежно весьма разнится от места к месту. Вследствие этого различается и уровень технологии и науки. И явно нереалистично воображать себе мир, где все страны развиты одинаково — если только весь этот мир не находится под властью единого центрального правительства. Таким может быть, например, мир далекого будущего, куда любят устремляться в мечтах наши утописты. Вот потому-то длинные тонкие мечи улларов и хикландунцев приходилось ковать из железа невысокого качества. Я знаю это наверняка, так как Хуан часто жаловался, что залежи железа вокруг его города не шли по качеству ни в какое сравнение с рудами древнего Лаха. Большинство мечей переходило от отца к сыну, как драгоценное наследие туманного и величественного прошлого.

Но на оружие попроще и на инструменты жителям Враждебных Территорий приходилось пускать железо из местных руд. И сейчас я от души благословлял низкое качество этого железа. Я почувствовал, как нащупанное мной звено деформируется, уступая моим усилиям. Зрителям на трибунах было сейчас не до меня. Они восторженно выли, наблюдая за ползущей по песку тварью. Меня мутило от вони, испускаемой уллгишоа и я пытался думать о технологии производства железа, а не о том, что сделают с моей Делией эти непристойно извивающиеся щупальца.

И это же отсутствие высококачественных местных руд обернулось для меня, как вы услышите, ещё одним удивительным, но не таким уж неожиданным благом.

А тварь уже подползла совсем близко к Делии.

Делия же висела на путах, с вызывающим видом, не опуская головы, со спокойным лицом.

Я рискнул сделать более заметное движение — напряг руки и потянулся. Эти мои широкие плечи дали мне требуемый рычаг, а мышцы напряглись и вздулись, словно канаты, и…

Щелк!

Звено распалось.

Теперь мне требовалось двигаться с необыкновенной быстротой.

Я сорвал с себя цепи. Их лязг потонул в неистовом гуле криков тысяч полулюдей, сидевших на трибунах. Я побежал, и двойные тени от солнц Скорпиона мчались вместе со мной. Уллары должно быть пытались остановить меня. Почти не замедляя бега, я отмахивался от них связками цепей. Уж чего-чего, а махать цепями я навострился преизрядно, благо приобрел в этом деле большой опыт. Я бежал, оставляя за собой след в виде крови, разбрызганные мозгов и разбитых черепов.

Мир вокруг меня заволокло алым туманом. Я видел перед собой только мою Делию — и уллгишоа, ползущего к ней.

Его щупальца сворачивались в петли и спирали, вытягивались и сокращались, словно их переполняло предвкушение отвратительного пиршества. А со всех ало-черных наростов капала мерзкая сукровица. Я бежал во весь дух.

Делия смотрела на меня.

Когда я подбежал совсем близко к уллгишоа, то увидел, как глаза моей любимой расширились.

— Джикай, Дрей Прескот!

Я взмахнул цепями. Цепи высоко взвились в воздух и я вложил всю свою силу в тот злобный и варварский удар. Весь утонченный лоск цивилизации разом слетел с меня. Слетел и внешний слой джентльменского поведения. Я был простым варваром, до краев переполненным лютой ненавистью к этой твари, которая так непристойно стремилась уничтожить любимую мной женщину.

Вся эта первозданная дикая ненависть не только сообщила моим рукам звериную силу, но и прибавила мне хитрости, безошибочно подсказав наиболее уязвимое место моего врага. Мои цепи обрушились на единственный глаз чудовища, по которому постоянно текла очищающая его от пыли слизь, и он взорвался, забрызгав все вокруг желто-алой массой. От страшной вони мне стало тошно — и все же сейчас ничто не могло вызвать у меня тошноты. Только не теперь, когда Делия Синегорская смотрела как я сражаюсь за её жизнь!

А угрожавшее ей чудовище все ещё не погибло.

От визга уллгишоа заложило уши. Щупальца конвульсивно метнулись в разные стороны, пытаясь схватить меня. Я ловко отпрыгнул в сторону и мимо просвистела стрела. Тут я снова принялся перемещаться, постоянно меняя позицию, покуда прозрачный воздух рассекали все новые и новые стрелы. Многие из тех стрел вонзились в тушу уллгишоа… и я рассмеялся!

Ухватив обеими руками связывавшие Делию путы, я рванул их и толстые жесткие веревки лопнули, распушившись на концах.

Делия упала в мои объятия, прижавшись ко мне всем телом, и мое лицо утонуло в её волосах.

Но сейчас не было времени ни для приветствий, ни для передышки.

Весь амфитеатр был охвачен смятением. Уллары и харфнары орали и жестикулировали, на нас сыпались стрелы, а по песку к нам во весь дух бежали воины, и смешанный свет солнц Антареса горел на их мечах и копьях.

— Умгар Стро! — я поднял взгляд на изукрашенную ложу.

Отстранив Делию, я встретил первого из улларов. Сломав ему шею, я вырвал у него меч, снес полчерепа другому, выпустил кишки третьему. Делия подхватила меч и заняла место слева от меня, готовая бесстрашно вступить в бой. Я ощутил жуткий страх за её безопасность, но она подбодрила меня крикнув:

— Джикай!

Мы побежали неровными зигзагами через арену, уворачиваясь от летящих в нас стрел и дротиков. Меч в моей руке сломался, и я забрал себе другой у первого же уллара, у которого хватило глупости попытаться преградить мне путь.

Кремневый наконечник стрелы прочертил на моей спине кровавую линию. Еще одна содрала мне кусок кожи с лодыжки. Я продолжал бежать. Делия мчалась за мной, её волосы развевались по ветру. Мы бежали прямо к той убранной тентом ложе, и бедлам все нарастал, катясь по амфитеатру постоянной оглушительной звуковой волной.

Умгар Стро встал и стиснул позолоченные перила той царской ложи. Это был рослый уллар, явно массивней и крупней меня. Крашенные в индиго волосы спутывались у него над головой в фантастические вставшие дыбом силуэты. Узкие, близко посаженные глаза мрачно взирали с плоского лица на его воинов, тщетно пытавшихся остановить мое наступление. Роскошный позолоченный доспех украшали выбитые на нагруднике изображения рислаки и лима. Его толстая шея выпирала над панцирем, изборожденная шнурами мускулов и набухших вен.

— Остановите его, дураки! — проревел он. — Зарубите его!

Но я уже увидел то, что мне требовалось.

На боку у Умгара Стро висел на ремне большой длинный меч по сравнению с которым длинные тонкие мечи этих варваров казались лишь жалкими зубочистками. Этот меч был крозарским длинным мечом. Пур Зенкирен подарил его мне в Паттелонии перед тем как мы отправились в полет через Стратемск и Враждебные Территории. И я прекрасно понимал сколь высоко оценит подобное оружие воин вроде Умгара Стро.

Стрела с коротким свистом вошла в песок у моих ног. Я прыгнул в сторону, и увернулся, а следующий залп разорвал пустой воздух.

Делия почти не отставала от меня. Кровообращение у неё восстанавливалось и наверняка причиняло ей мучительную боль, но все же не сковывало её движений. Я знал какие страдания она испытывала, и, будь такое вообще возможно, это ещё больше ожесточило мое сердце против Умгара Стро, и его улларов и этих черсонанских харфнаров.

Только этот получеловек помешал нам продолжить наш путь. Именно он стал причиной того, что Сег и Тельда погибли под копытами кавалерии его союзников. Он изрядно задолжал мне, этот получеловек, этот скот, этот Умгар Стро.

Я бежал к нему, без всяких криков, и он увидел как я приближаюсь к нему. Он выхватил меч — мой же меч! — и принял оборонительную стойку, кляня на чем свет стоит свое окружение.

Да, он, несомненно, был надменным, самодовольным и чванливым, подобно многим земным политикам, но не испытывал недостатка ни в смелости, ни в воинском умении.

На его массивном теле болтались и звякали золотые украшения, а варварски раскрашенные меха лимов щеголяли самыми причудливыми цветами. Он возвышался там в пылающих лучах солнц Скорпиона, и крашенные индиго волосы волновались при каждом его движении, а на руках играли могучие бугры мускулов.

— Если тебя не могут убить эти мои крамфы, — проревел он, перекрывая крики толпы, — то, клянусь фиолетовыми потрохами пораженного снежной слепотой фейстер-филта, я сам отправлю тебя в ад!

Он перемахнул через позолоченные перила и очень ловко приземлился на песок, сразу же принимая защитную стойку. Да, он явно был превосходным фехтовальщиком. Я не пытался скрестить с ним мечи. Уж кто-кто, а я-то хорошо сознавал качество крозарского меча у него в руках; что же касается клинка, отнятого мной у уллара, то насколько я представлял, тот вообще мог сломаться при первом же ударе.

Внезапно воцарилось напряженное молчание. Все взгляды были прикованы к драме разворачивавшейся на арене перед царской ложей. Тишину нарушали только зловещие крики и ножовочный скрежет импитеров доносящиеся с насестов по всей окружности амфитеатра. Один из них, настоящий воздушный гигант, распушил свои перья прямо над тентом.

Тут не было времени для изысканного фехтования, для всяких там финтов и ответных ударов, для выпадов и парирований. Было пространство для схватки на мечах — той грубой колюще-рубящей разновидности, которую я так хорошо знал и которая пока сохраняла мне жизнь — пространство, но не время.

Крупные рубленые черты Умгара Стро исказил грубый смех. Он расхохотался размахивая тем великолепным мечом, и его острие описало ленивую восьмерку[81] прямо у меня перед глазами.

— Умри, мелюзга! Умри и выплюни свои кишки на ледяные иглы Улларкора!

В ложе у него за спиной угодливо подхватили смех — ведь он же держался так уверенно. Там сидели надушенные и раскрашенные женщины, харфнарки и улларки, усыпанные самоцветами придворные, солдаты, мастера гонять на импитерах и биться на мечах. И ещё один человек с рыжими волосами лахвийца. Тот сидел не улыбаясь — напряженный, одетый во все синее и выглядевший очень несчастным. Должно быть, догадался я, это и есть Форпачен. Его я тоже взял на заметку. Ведь именно из-за его козней произошел разгром армии Хикландуна, во время которого похитили мою Делию.

Мой большой крозарский меч со свистом рассек воздух. Удар шел прямо мне в голову!

Я достаточно легко увернулся, но не ответил. Делия стояла немного в стороне, подняв свой меч-зубочистку, грудь её бурно вздымалась, но лицо выражало ту же твердую решимость, которую я так хорошо узнал за время пережитых нами вместе напастей.

Умгар Стро закричал, топнул и сделал выпад. Я рискнул немного побряцать оружием и, уворачиваясь, одновременно парировал его удар. И в итоге меч, который я держал, обломился точно у рукояти.

Взрыв смеха правителя улларов был подобен прорвавшемуся на поверхность пустыни нефтяному фонтану — темный, хлещущий и маслянистый.

— Дрей! — вскрикнула тогда Делия — и, подняв свое оружие, метнула его мне рукоятью вперед.

— Держись, моя Делия! — успел крикнуть я.

Увертываясь от ударов, я метнулся налево, потом направо. А затем, прежде чем Умгар Стро успел сориентироваться, я одним прыжком перемахнул через вожака улларов и оказался у него за спиной. Приземлившись, я тотчас развернулся, словно лим. Моя левая рука, точно когтистая лапа, скребанула его по правой руке и вцепилась в бицепс. А правой рукой я обхватил его могучую шею и изо всех сил запрокинул ему голову. И сжал обе руки.

Он попытался что-то прокулдыкать.

Мои пальцы левой руки впились и впрямь не хуже когтей, и его правая рука постепенно разжалась, а крозарский меч упал на песок. Умгар Стро обмяк, а затем рванулся с отчаянной силой. Я выгнул ему шею на себя. Без пощады, без жалости и, теперь, когда пришло его время, без ненависти, я тянул на себя до тех пор, пока не сломался, с громким и резким хрустом, позвоночник уллара.

Я с усилием оттолкнул от себя труп.

Вокруг сразу же засвистели стрелы. Я нагнулся, поднять свой меч — и в этот миг ширококрылый силуэт заслонил свет солнц.

Импитер Умгара Стро! Прилетел мстить за смерть хозяина!

Это было настоящее чудовище — с оперением цвета антрацита, с широкими крыльями и свирепо растопыренными когтями. В разинутой пасти сверкали тусклым золотом редкие конические зубы. Мощный шипастый хвост злобно хлестнул по песку, метя в меня. Я едва успел отпрыгнуть назад. Но…

— Делия! — крикнул я. — Вот наш скакун… приготовься, милая…

— Я всегда с тобой, милый!

Я не собирался терпеть никаких выходок от этого свирепого зверя. Одним прыжком я схватил поводья поближе к клыкастой пасти и рывком натянул их, а потом, развернув меч плашмя, со всей силы огрел импитера по узкой злобной голове.

— Вот тебе, теперь будешь знать, кто здесь хозяин!

Я потянул за поводья, пригибая голову импитера к земле, наматывал их на руку и снова бил, заставляя его согнуть шею. Едва мне это удалось, как Делия в высшей степени уверенно оседлала крылатого зверя — зрелище, от которого у меня перехватило дыхание. Когда она обвязалась летными ремнями и приладила клеркетер для меня, я уселся перед ней и потянул поводья на себя. Импитер поднял голову. Этот зверь явно отличался скверным нравом. Стрела скользнула по черному блестящему оперению, не причинив никакого вреда. Импитер заскрежетал, как ножовка, трижды тяжело ударил крыльями и взял разбег, а затем тяжело маша массивными крыльями поднялся в воздух под свит поднятого им же ветра. Мне пришлось отбить ещё всего три стрелы, прежде чем мы полностью оторвались от земли и, проплыв над средствами противовоздушной обороны, полетели прочь от цирка — в сияющем небе, пронизанном светом двух солнц Крегена.

Мы увидели, какая невероятная суматоха поднялась в амфитеатре. Уллары свистели, подзывая своих импитеров, харфнары бессмысленно носились взад и вперед, стреляя вверх, и видя лишь как их стрелы падают, не долетая до цели. Наш импитер мерно обрушивал на воздух удары своих могучих крыльев. Надо отдать должное Умгару Стро: покойный хорошо вышколил своего воздушного коня. Возможно, сейчас этот импитер обезумел, рассвирепел, сбит с толку — но он отлично понимал, что именно означало упертое ему в бок острие моего меча. Крылья его работали мерно как метроном. Ветер развевал нам волосы и заставлял наши нагие тела дрожать от холода. Но мы летели все выше и выше, все быстрее и быстрее, уносясь прочь от Черсонанга и всего этого гноища отвратительного варварства.

Какое-то время у меня в ноздрях, казалось, ещё стояла легкая вонь от растекшегося по песку трупа уллгишоа.

А позади нас из города Черсонана поднялся черный рой воинов верхом на импитерах. Они поднялись словно столб дыма, подровнялись, и, подгоняемые ветром, устремились следом за нами. Я ткнул своего импитера острием меча, и заставил его махать крыльями почаще.

Два солнца Скорпиона заливали нас своим смешанным светом. Расстилавшиеся под нами пахотные земли уступили место пустошам и дебрям, которые пересекали великолепные каменные дороги времен старой империи. Пустившуюся за нами в погоню орду улларов на импитерах, вероятно было видно за много дуабуров во всех направлениях. Но наш зверь знай хлопал себе крыльями, мча нас вперед, и расстояние между нами и преследователями все увеличивалось. В полном соответствии с могуществом и славой Умгара Стро, равно как и с его массивной тушей, этот импитер был настоящим королем среди летучих зверей.

Однако при долгом полете двойной груз рано или поздно, но скажется. И эта летучая немезида в конце концов настигнет нас.

Если существует такая штука, как Судьба, то она иногда приходит мне на помощь — также как наносит мне много тяжелых ударов. Я непривычен к полетам, и должен признаться, что именно Делия первая заметила вдали точку и вскрикнула от радости. А затем вскрикнула и в тревоге, когда ей пришли в голову и другие причины присутствия здесь, над Враждебными Территориями, какого-то аэробота.

Однако выбора у нас не было. Тот далекий аэробот изменил курс и понесся в верхних слоях атмосферы прямо к нам.

Мы напряженно вглядывались в его очертания. Вскоре я разглядел поджарый силуэт, напоминающий лепесток, с высокой кормой. Это судно было куда больше, чем то, на котором мы перелетели Стратемск, и даже больше аэроботов Савантов в неведомой Афразое. На надстройках развевались флаги. Делия прищурилась. Я почувствовал, как её теплое тело прижалось ко мне, словно она искала защиты и поддержки, и обнял её покрепче.

— По-моему, милый, по-моему… — колеблясь произнесла она. А затем уже уверенно: — Да! Это так! Он из Вэллии!

— Слава Зару за его милость! — откликнулся я.

Должно быть, на аэроботе давно заметили вдали рой импитеров, так как у вэллийцев, как я знал, имелись подзорные трубы. Я мигом догадался, и ни чуточки не сомневался в правильности своего вывода, насчет того, почему здесь появился вэллийский аэробот, и почему он сразу повернул навстречу крылатой орде, чувствуя, что цель его поисков где-то рядом. Я заставил импитера подняться повыше и посмотрел вниз.

Аэробот развернулся бортом. Судно выглядело компактным и образцово подтянутым. Оно живо напомнило мне о порядке и дисциплине на королевском фрегате или на тех свифтерах, которыми я командовал в Оке Мира. Прицелы вартеров незнакомой мне модели уставились на нас совиным глазом. При первом же признаке вероломства — или при первом же ложном шаге с нашей стороны — нас живо смахнули бы с неба. На корме собралась группа людей. Они стояли, подняв головы, и я увидел на одних знакомые костюмы вэллийского кроя, а на других — нарядные синие мундиры, принятые, как я понял, у воинов вэллийской авиации.

— Прыгайте, принцесса! — крикнул один из них, массивный субъект, чей мундир украшали широкие эполеты. Броский оранжевый плащ развевался у него за плечами, как язык пламени, позволяя разглядеть рапиру на одном боку и мэнгош ей под пару на другом. На тулье шляпы со скатанными полями и хохолком оранжевых перьев горела золотая кокарда. Обветренное лицо, изборожденное морщинами, и особенно «лучики» в уголках глаз, говорили о долгих днях, которые он провел в воздухе, постоянно вглядываясь вдаль.

Я осторожно подвел импитера поближе. Люди на палубе пригнулись и прижали руками шляпы, чтобы их не унес ветер, поднятый его крыльями. Делия спрыгнула первой, я последовал за ней, и нас немедленно подхватили сильные руки. Импитер Умгара Стро, освобожденный от докучливой ноши, развернулся, взмыл и исчез в сиянии неба.

— Принцесса-магна! — воскликнул человек в оранжевом плаще. Он носил звание чуктара — это высокий чин в любой сухопутной армии и на флоте, или, с чем я столкнулся впервые, в военно-воздушных силах.

— Джен Фаррис! — обрадовалась Делия. Ее уже закутали в оранжевый плащ, укрывший её с головы до пят. Впрочем, моя возлюбленная сохраняла гордую осанку, хотя на лице у неё явственно проглядывало сильное облегчение. — Как я вам рада!

Джен Фаррис, чуктар, отвесил глубокий поклон. Он не стал падать ниц, здесь видать не придерживались этого порочного обычая, что меня порадовало. Как я узнал чуть позже, именно джен Фаррис командовал этим аэроботом, которые носил имя «Лорензтоун».

— А это…? — он указал предельно вежливым жестом на меня.

Делия улыбнулась.

— Это Дрей Прескот, князь Стромбора, ков Дельфонда и мой нареченный.

Фаррис склонил голову в церемонном, но изысканно официальном легком поклоне и снова повернулся к Делии.

— Император, ваш отец, узнал, что вы взяли аэробот и… — он заколебался, и я без труда догадался, какие сцены последовали за этим открытием. — На ваши поиски отправили множество аэроботов, принцесса, и я крайне рад, что честь найти вас выпала именно мне и «Лорензтоуну».

— Я тоже довольна, Фаррис. Но…

На носу аэробота пропел рожок вахтенного.

Все как один обернулись. Импитеры казалось заполонили все небо.

Фаррис выглядел очень довольным. Он улыбался и потирал руки.

— Сейчас эти выродившиеся последыши упадочной империи увидят, на что способна молодая держава!

И принялся отдавать приказы приободрившим меня спокойным, сухим голосом. Во время боя, когда на нас обрушилась крылатая орда Умгара Стро, на меня произвело сильное впечатление то, как держались эти бойцы вэллийской авиации. Вартеры на турелях безостановочно изрыгали снаряды. Судорожно колотя крыльями, сраженные импитеры падали вниз. Не остались без дела и стрелки. Их луки, хоть и правда поменьше лахвийских, собрали щедрую дань. А любого уллара у которого достало смелости и удачи приземлиться на палубу, тут же рубили на куски. В подобного рода воздушном бою вэллийцы не пренебрегали и абордажными пиками. И применяли их очень эффективно. Я присоединился к ним, пустив в ход свой длинный меч, на который вэллийцы смотрели со своего рода насмешливым благоговением. Да и вообще вся эта битва представлялась мне, в некотором смысле, лишенной драматизма. Ведь Делия теперь в безопасности, и впереди нас ждал перелет в Вэллию, а потом встреча с её отцом, с этим властным, беспощадным, внушающим трепет человеком, императором всея Вэллии.

Наконец импитеры и их всадники-уллары сдались. Остатки летучей армии развернулись и исчезли вдали.

Мы потихоньку летели дальше. Под нами расстилался ландшафт Враждебных Территорий. Оба солнца Скорпиона, Зим и Генодрас, постепенно утонули за горизонтом. Я критически осмотрел этот вэллийский аэробот. «Лорензтоун» был длиной все пятьдесят футов,[82] а самый широкий его бимс, находившийся примерно в двух пятых расстояния от кормы, достигал двадцати футов.[83] Поджарость его очертаний происходила от почти отвесного носа и широкой кормы, где высился ахтеркастль. Вдоль фальшборта выстроились вартеры — почти также, как ставят пушечные батареи на столь хорошо знакомых мне земных кораблях. Где-то под палубой, в безопасном месте, скрывался таинственный механизм, — таинственный для меня в то время — благодаря которому эта махина держалась в разреженном воздухе.

Рисунки на большинстве флагов удивили меня своей функциональной формальностью. Но на некоторых трепещущих на ветру стягах фигурировали вышитые разноцветными нитями лимы и рисслаки, грэнты и жантилы, а также чанк и сектрикс.

Один любезный член экипажа нашел мне отрез ткани. И вручил его мне, ожидая, что я прикрою им свою наготу. Отрез был зеленый. Я всего лишь тщательно вытер об эту тряпку окровавленный клинок — вспомнив, как юный сорвиголова Воманус с таким же тщанием вытирал свою изукрашенную рапиру — и отдал назад. Из большой груды летных шелков я выбрал отрез, пылающий алым. Пережив, как всегда, укол ностальгии, я обмотал шелк вокруг талии, продел между ног и подоткнул конец, а Делия принесла мне широкий пояс с массивной серебряной пряжкой. Я не знал тогда, что эта за кожа, но она мне понравилась — мягкая, гибкая и прекрасно выделанная.

— Ножен для твоего большого меча не нашлось, Дрей. — извинилась она. — И не найдется пока не сможем сшить их для тебя.

— Не имеет значения. Повисит у меня на боку и обнаженным, обернутым в ткань чтоб не порезаться…

После боя наступила реакция — мы с ней не разговаривали, а скорее просто издавали звуки. Аэробот мчался, рассекая воздух. Делия смотрела на меня, чуть склонив голову на бок, и лицо её было серьезно.

— А Сег? И… Тельда?

Я покачал головой.

Она тихо охнула, но тут же затихла, и опустила голову, с этой копной великолепных сияющих в закатном свете шатеновых волос, и положила свою милую головку мне на плечо. Так мы и простояли некоторое время там на палубе аэробота. Два солнца опускались в закатную дымку, и на ночном небе проступали те чужие и все же знакомые созвездия. Низко над горизонтом проносились три меньшие луны Крегена.

Вскоре нас позвали на ужин. В каюте на корме устроили отличный воздушный пир. Чуктар Фаррис, джен Вомансуара, представил мне своих офицеров и других высоких сановников, определенных на судно для поисков дочери императора. Прислушиваясь к разговорам, я старался угадать скрытый смысл слов, пытаясь разобраться, кто из присутствующих не возражает против моей женитьбы на Делии, а кто решительно против. Я не думал, что во всей Вэллии найдется хоть один человек, активно желающий, чтобы принцесса стала моей женой — к их числу, если хорошо подумать, я не мог отнести даже Вомануса.

Среди всех этих новых лиц я выделил одного молодого человека, с гривой белокурых волос и честным открытым лицом, которое украшал типично вэллийский крючковатый нос — такой характерный нос присущ и мне самому. И особо его взял на заметку после того, как он сказал с легким смехом:

— Никогда не видел такого большого меча в такой умелой руке, князь Стромбор. Рискну предположить, что полк кавалеристов, если их хорошо обучить и дать такие мечи, разнесет даже самый лучший пехотный строй.

Звали его Тил Каркис, и он, похоже, не был дженом, то есть по-вэллийски лордом чего-либо, и уж одно это радовало в таком обществе. Этот молодой человек носил звание хикдара. Возможно, его образ в моем описании покажется вам плоским и стереотипным, но именно таким он казался тогда, когда я впервые его встретил. Я нагнулся над столом, загреб пригоршню палин и, прежде чем бросить в рот сочный ароматный плод, осведомился:

— И на каких же скакунов вы посадили бы этих ваших предполагаемых кавалеристов, хикдар Каркис?

Он вновь рассмеялся — пусть не так легко, но вполне непринужденно.

— Я слышал, ваши кланнеры, князь Стромбор, скачут по Великим Равнинам Сегестеса на вавах. Думаю, эти животные вполне подойдут.

Я кивнул.

— Надеюсь, — сказал я с привычной для культурного вэллийца вежливостью, — что в один прекрасный день вам представится возможность нанести нам визит и стать нашим гостем.

В этот момент «Лорензтоун» дрогнул и накренился. Чуктар Фаррис, пролив вино, вскочил из-за стола.

— Вокс подери! — выругался он. — Хотел бы я научить этих хавилфарских растов строить, как положено честным людям!

Человек, на лицо которого я при первом знакомстве почему-то не обратил внимания — и уже одно это должно бы по идее насторожить меня — разразился бранной тирадой. Впрочем, эта брань представляла собой просто причудливое пустословие и вполне годилась для ушей дамы, даже для ушек принцессы императорской крови. Это был некий Нагхан Ванки, джен владений на одном из островов у побережья Вэллии. В отличие от чинов авиации, солдат и придворных сановников, он носил простое черно-серебряное одеяние, выдержанное в вэллийском стиле. И не одно только имя в этом человеке напоминало мне о шпионе Нагхане из Хикландуна.

Мы все вышли на палубу.

Аэробот неуклонно снижался, и никакие усилия экипажа не могли заставить его снова набрать высоту. Оставалось только одно — идти на посадку. Вот потому мы и разбили лагерь у ручья среди кустов тернового плюща, не испытывая, впрочем, особых неудобств. Нас с Делией, как и полагалось, расквартировали на солидном расстоянии друг от друга. Готовясь ко сну, мы все вполголоса ворчали на этих жадных хавилфарских торгашей. Поминался в нашем разговоре и Пандахем — обычно в сочетании с крепкими ругательствами типа «Вокс подери!».

Развели костер и мы уселись вокруг него выпить по последней чаше подогретого вина. Нагхан Ванки продолжал небрежно отпускать язвительные замечания по адресу варваров, и неких неотесанных личностей, и на все лады расхваливал цивилизацию Вэллии. Едва он раскрывал рот, Делия начинала ерзать. Ей было явно не по себе. Я прекрасно понимал, что камешки-то в мой огород, но меня это не волновало. Разве мы с моей Делией на-Дельфонд не были снова вместе, на пути в Вэллию? Пусть даже случилась эта досадная задержка — но это лишь на время, пока чинят аэробот. И разве будущее рисовалось не сплошь в розовых тонах?

— Император горы своротил, разыскивая вас, принцесса, — с улыбкой проговорил Фаррис. О да, теперь он вполне мог себе это позволить, ведь задание было успешно выполнено. — Вы очень много значите для него и для всего народа Вэллии.

— Я благодарна вам, Фаррис. И я также знаю, что очень много значу для князя Стромбора, как и он для меня. Помните об этом.

— И все же, — брякнул, явно не подумав, юный Тил Каркис, — нелегкое это будет испытание — предстать перед императором, — он развел руками. — Не хотел бы я перечить ему…

— Хикдар! — резко оборвал его Фаррис. Каркис бросил на своего чуктара короткий смущенный взгляд, залился краской и замолк.

Но семя не требовалось сеять. Всем и без того было известно, что за испытание мне предстоит. И, как я полагал, многие из этих знатных особ втайне гадали, хватит ли у меня храбрости пройти его.

Воистину, все, что я слышал о Вэллии, подсказывало мне, что от этого места надо держаться подальше.

Подогретое вино, которое мы пили, было хорошего урожая. Я это хорошо помню. Как мне сказали, этот виноград выращивали в провинции Гремивох, и в воздушных войсках Вэллии тамошнее вино пользовалось большой популярностью. Вино было сладкое, но содержало незнакомый мне горький привкус.

Как раз перед тем как отправиться спать, Делия придвинулась ко мне и тихо спросила:

— Ты и правда желаешь отправиться в Вэллию, милый?

— Как ты можешь спрашивать! — я взял её за руку. Отблески костра зажигали в её роскошных волосах неяркие блики. — Не дрейфь, я отправлюсь в Вэллию, и встречусь с твоим отцом.

— Но… — начала было она. А затем поправилась: — Да, дорогой, знаю, именно ты так и поступишь.

Наверно, подумал я тогда, возвращение в среду соотечественников, поколебало её веру в меня. А может, моя неотесанность потрясла её и заставила увидеть меня в новом свете. Я попытался отогнать эти мысли, но они не исчезали.

Я заполз под одеяла и шелка и зевнул. Мне хотелось спать, удивляться тут наверно нечему, день выдался насыщенный, но… ах, если б мы умели предсказывать будущее, тогда бы…!

Проснулся я утром, когда оба солнца Скорпиона стояли уже высоко и вонзали огненные кинжалы сквозь веки прямо мне в мозг. А проснувшись оказался закатанным в яму под терновым кустом.

Кляня на чем свет стоит колючки, я, шатаясь, вылез из ямы и огляделся вокруг.

Аэробот исчез.

Я стоял один среди кустов тернового плюща, и вокруг расстилались бескрайняя равнина Враждебных Территорий. И тут сверху раздался крик.

Я поднял голову. Там, наверху, парил, описывая широкие охотничьи круги, великолепный ало-золотой орлан Звездных Владык, неумолимо следивший за мной блестящим глазом.

Я погрозил Гдойнаю кулаком.

Миг спустя в поле моего зрения появился и белый голубь Савантов, но на сей раз птицы проигнорировали друг друга. Несколько минут они кружили, наблюдая за мной, а затем развернулись и улетели. Выходит, в какой бы переплет я ни попал, это мало интересовало как Звездных Владык, так и Савантов.

Положение мое было до крайности скверным. Голова раскалывалась от жуткой боли, да вдобавок невыносимо болел живот. Вот тут-то я — болван этакий! — и сообразил наконец, в чем дело. Вчера меня отравили подсыпав что-то то ли в пищу, то ли вино. Должна ли была эта доза быть смертельной или нет, я не знал. Я встал, полный мрачных чувств, и огляделся.

Невдалеке мой взгляд уловил нечто алевшее, как огонь. Я двинулся туда.

Остатки бивачного костра и выброшенный мусор показали место, где мы вчера разбили лагерь. Оставленные аэроботом следы были ещё свежими. Очевидно, техники экипажа, протрудившись всю ночь, отремонтировали судно. Я подошел к алому пятну.

Оно оказалось отрезом алого шелка, в котором был завернут мой длинный меч, а также рапира и мэнгош. Там же я обнаружил лук с колчаном стрел, флягу воды и сумку с провизией.

Я был не настолько глуп, чтобы поверить, будто их оставили, заботясь о моем благополучии.

Кто бы ни был тот, кто опоил меня и бросил здесь, он не случайно взял на себя труд оставить этот набор предметов. Ведь здесь как раз те вещи, которые непременно возьмет с собой человек, если хочет выжить на враждебной территории. И это должно было создать впечатление, что я ушел добровольно и тайком. И замысел удался. Люди на борту «Лорензтоуна» наверняка сочли, будто я сбежал, боясь встретиться лицом к лицу с их императором.

А в число тех кто на борту входила и Делия — моя Делия из Дельфонда!

Поверила ли она, что я добровольно покинул ее? Могла ли она поверить?

Мне не хотелось так думать — но… Но ведь столь многое указывало на мое желание уклониться от поездки к ней на родину. Я изо всех сил старался убедить себя, что мои страхи беспочвенны, что она сохранит веру в меня, но сомнения терзали все сильнее. На какой — то миг я пал духом. Каждая клеточка моих внутренностей стонала от боли, в голове стучало, словно там билось свежевырезанное сердце грэнта, руки и ноги мои дрожали, в глазах стоял туман.

Я схватил свой крозарский длинный меч.

Я верил в одно — я стал жертвой жестокой несправедливости. У меня отняли возлюбленную, и не её вина, если она поверит самому худшему, что обо мне можно подумать. Я отлично представлял себе, как будет выглядеть ситуация, и какое на неё окажут давление, чтобы заставить отказаться от любви ко мне.

Ну, Звездные Владыки тут явно ни причем. Саванты тоже в этом не замешаны. И те, и другие всего лишь удостоверились, что я по-прежнему жив. Несомненно, они готовы снова бросить меня в водоворот своих планов, когда потребует случай. Но до той поры моими врагами были люди — люди из Вэллии, вознамерившиеся отнять у меня мою Делию. Ну, что ж, значит, я отправлюсь в Вэллию. Я пройду весь путь до восточного побережья Турисмонда, сяду на корабль и сам приду во дворец этого грозного императора Вэллии, этого отца Делии. И, в доказательство моей любви к Делии, я встречусь с ними всеми лицом к лицу и брошу им вызов, потребовав у императора руки его дочери.

Я поднял оставленное снаряжение и нацепил его на себя. Глубоко вздохнул. И посмотрел на далекую линию холмов на востоке.

А затем, с мечом в руке, сделал первый шаг к горизонту.

Надо мной горели солнца Скорпиона, а вокруг расстилалась земля Крегена, суля опасности и ужасы, красоты и страсти. Я не мог потерпеть неудачу. Никак не мог, потому что видел перед собой мою Делию.

И я ровным шагом двинулся на восток навстречу тому, что там ни уготовила мне судьба.

ГЛОССАРИЙ.

ДЕЙСТВУЮЩИХ ЛИЦ, ТОПОНИМОВ И ВЕЩЕЙ В САГЕ О ПРЕСКОТЕ С АНТАРЕСА.

Ссылки на книги серии обозначены:

ТС — «Транзитом до Скорпиона».

СС — «Солнца Скорпиона».

ВС — «Воин Скорпиона».

А.

Архистрат — магистр любого ордена рыцарей посвятивших себя служению Зару.

Аскинард — страна, славящаяся своими пряностями.

Атвар, Арк — джиктар клана Фельшраунг.

Аф, река — огромная река по течению которой Прескот плыл в свое первое посещение Крегена.

Афразоя — Качельный Город. Построен среди гигантских растений на реке Аф и населенный Савантами.

Ахрам — замок и обсерватория на восточной оконечности Великого Канала в котором занимаются своей работой тодалфемы Ахрама.

Б.

Баласс — древесина схожая с эбеновым деревом, из которой делают балассовые палки, символ власти низших надсмотрщиков над рабочими магдага.

Бассейн крещения — на реке зелф в афразое.

Бенг — святой.

Бенга — святая.

Бенга-деста — горячие источники и место паломничества в западном сегестесе.

Бенг-киши — эти знаменитые колокола, говорят, звонят в черепе любого, кого хорошенько стукнули по голове. На крегене такое бывает часто.

Бисби — летучий зверь враждебных территорий.

Блойн — культурное растение с высоким и ломким зеленым стеблем с которого свисают плоды похожие на золотые колокола.

Боккерту — дело юридического характера, законное оформление чего-либо.

Болота бурранакла — район топей на севере враждебных территорий.

Букс — мелкое колючее животное с равнин сегестеса.

Бур — крегенский час, приблизительно сорок земных минут.

В.

Вав — крупное и исключительно свирепое восьминогое верховое животное великих равнин сегестеса, оснащенное клыками и рогами, гнедой масти. Более мелкая разновидность, лишенная клыков и рогов, называется полував.

Вавадир — вождь кланов (как минимум — четырех) в сегестесе.

Вальфарг — государство на континенте лах, некогда — центр великой империи, ныне впавшее в апатию.

Ванек, принц варден — из дома эвард. Верный товарищ прескота.

Ванки, нагхан — джен одного из островов близ вэллии.

Вартер — баллиста стреляющая камнями и дротиками по настильной траектории.

Великий архистрат — духовный и светский глава крозаров зы.

Великий канал — пролив шириной в пять миль, соединяющий внутреннее море с внешними океанами.

Верстинг — злая четвероногая охотничья собака со шкурой в черно-белую полосу.

«Весла» — серебряные и медные монеты магдага.

Виккены — дом в зеникке.

Виктрик — клан на великих равнинах сегестеса.

Вилми — голубой цветок с серебряным сердечком на каждом лепестке; из его мяты приготовляют лечебную мазь для утишения боли.

Винделка — провинция и ковнат к северо-западу от столицы вэллии.

Влоклеф — большой остров близ западного побережья турисмонда, славящийся густым и кудрявым руном своих поншо.

Вокс побери — вэллийское ругательство.

Вомансуар — провинция и ковнат в центральной вэллии.

Воманус — молодой аристократ ставший ковом винделки. Верный товарищ прескота.

Вуск — толстое свиноподобное шестиногое животное с маслянисто-гладкой беловато-желтой кожей и атрофировавшимися клыками, достигает шести футов[84] В холке. Используется как тягловое животное, но чаще — как мясной скот.

Вусковые черепа, или вускошлемы — рабочие и невольники из магдагской «нахаловки», обученные прескотом сражаться построившись фалангой получили то или иное из этих прозвищ из-за того, что надевали вместо шлемов толстые и прочные черепа вусков.

Вэллия — один из девяти островов расположенный между сегестесом и лахом.

Г.

Ганск — город на северном берегу внутреннего моря.

Гдойнай — гигантский ало-золотой орлан, посланец и шпион звездных владык.

Генодрас — зеленое солнце антареса.

Герна — гроднимская форма слова джерна, то есть — леди.

Герну — гроднимская форма слова джерну, то есть — лорд.

«Гимны города роз[85]» — Цикл мифов по меньшей мере трехтысячелетней давности повествующих о полулегендарном-полуисторическом человеко-боге по имени драк.

Гифимеда — бессмертная возлюбленная снискавшего милость гродно.

Гликас — принц магдага.

Глоаг — мезтянин, раб в доме эстеркари, освобожденный прескотом и ставший ему верным товарищем.

Голда — высокопоставленная дама в афразое.

Гоны — раса существ, которые, стыдясь своих белесых волос, обычно наголо бреют головы.

Гофоренг — город-крепость северного, гроднимского, побережья внутреннего моря.

Гох — крегенский континент.

Гракки-гродно — магдагское небесное божество вьючных и тягловых животных.

Грегариан — крегенский фрукт.

Гроднимы — поклонники гродно.

Гродно — божество зеленого солнца.

Гродно-гаста — богохульственно-оскорбительный эпитет употребляемый по адресу поклонников гродно.

Грундал — горная обезьяна внутреннего моря, с шестью по паучьи тонкими лапами, серой шкурой; большой рот в закрытом виде прячется в складках кожи, а в открытом — круглый и вооруженный концентрическими рядами похожих на иглы зубов. Злобен, труслив и смертельно опасен, когда охотится со стаей.

Грэнт — упрямый зверь похожий на медведя, но с восемью ногами и мордой как у крокодила вытянутой на восемнадцать дюймов.[86].

Д.

Дамба давних дней — колоссальная плотина регулирующая во время приливов приток вод через пролив соединяющий око мира с внешним океаном.

Дева-с-множеством-улыбок — самая большая из семи лун крегена.

Делия — принцесса-магна вэллии, делия синегорская, делия на-дельфонд.

Делийский цикл — первые пять книг в саге о прескоте с антареса.

Дельдар — командир десятка. На борту корабля такое звание обычно носят судовые старшины состоящие при барабане, кнутах и руле.

Дельфонд — вэллийская провинция расположенная на южном побережье, богатая, праздная, беззаботная и счастливая страна. Предана делии.

Джерна — зарянский титул эквивалентный земному «леди».

Джерну — зарянский титул эквивалентный земному «лорд».

Джикай! — слово сложного значения; употребляемое в разных формах оно означает: «бей!», «рази!», «воин», «доблестный подвиг», «браво!» и много других родственных понятий, связанных с честью, гордостью и воинским статусом.

Джикайда — настольная игра соединяющая в себе ходы характерные для шахмат, шашек и уголков. В эту военную игру играют на прямоугольной клетчатой доске.

Джикайдировать — сечь кнутом крест-накрест.

Джиктар — командир тысячи.

Дин, джеффри — получатель «кассет из африки» от дэна фрезера, передавший их А.Б.Э.

Дипру ловкопалый, побери, ей — ругательство и клятва воров.

Длинный меч, крозарский — идеально сбалансированный двуручный длинный меч, похожий по внешнему виду на японскую катану, но немного подлиннее, с широко размещенными захватами для рук. Может применяться и как одноручный. Мастерство владения им требует тяжелых и упорных тренировок и мистических упражнений. Страшное оружие уничтожения.

Доненгил — прибрежные земли и острова южного турисмонда.

Допа — дьявольский напиток гарантированно делающий выпившего буйным пьяным, крегенский эквивалент водки.

Драк — имя, которым иной раз пользовался дрей прескот.

Дрин — крегенский суффикс, означающий «земля», «страна».

Дромвиллер — судно внутреннего моря, движителями служат частью паруса, а частью — весла. Применяется главным образом сорзартами.

Дуа — два.

Дуабур — мера длины, приблизительно пять миль или около восьми километров.

Дубр — сокращение от дуабур.

Дэм — крегенский эквивалент английского mate, американского pal и русского «приятель», «кореш».

Е.

Ерир — очень темно-зеленое ядовитое дерево эртирдрина из которого вырезают заготовки для больших луков высшего качества.

Ж.

Жантил — великолепное дикое животное, крупнее лима, с массивной передней частью, пышной золотистой гривой и шкурой в тигровую полосу темно-коричневого и рубинового цвета.

З.

Зазз, пур — великий архистрат крозаров зы (СС).

Закатное море — или, если переводить буквально, «море заходящего солнца», океан раскинувшийся между сегестесом и турисмондом.

Заму — город зарян, база крозаров заму.

Зантристар милостливый, ей — санурказзская клятва.

Зар — божество красного солнца.

Заряне — поклонники зара.

Звездные владыки — эверойнай.

Зеленое солнце — кроме генодрас у него есть ещё много тысяч названий; кокимур, ры-уфрайзон, муж-с-зеленым-копьем и хавил — только четыре из них.

Зелф, река — сливается около афразои с рекой аф.

Зеникка — огромный город с миллионным населением состоящий из многих анклавов на западном побережье сегестеса.

Зенкирен, пур — крозар зы, предполагаемый следующий великий архистрат (СС/ВС).

Зизилы — гигантские летучие животные стратемска..

Зим — красное солнце антареса. Носит и много других названий.

Зим-зар, ей — крозарская клятва.

Зимстрим — теплое течение устремляющееся на север через кифренское море.

Зимаки — братья-миряне крозаров зы.

Зистерия — небольшой остров в дне удобного пути от санурказза.

Зо, король — король санурказза.

Золта — товарищ по веслу дрея прескота, зорга и ната. Занимал место у самого постиса. О своем прошлом подробно не рассказывает; большой бабник. В конечном итоге сделался зимаком.

Зонд — производит самое лучшее вино на южном берегу внутреннего моря.

Зорг — сын зорга и майфуй (СС).

Зорг на-фельтераз — товарищ по веслу прескота, золты и ната.

Крозар Зы. Умер под кнутом на скамье для гребцов-невольников магдагского свифтера «милость гродно».

«Зорг» — название обычно даваемое прескотом тем свифтерам, которыми он командовал.

Зорка — быстроногое верховое животное с коротким корпусом, четырьмя крайне длинными и тонкими ногами. Во лбу у него единственный витой рог.

Зоркандер — вождь кланов.

Зульфирия — город на южном берегу внутреннего моря.

Зуллия — деревня кюгу от санурказза, где разводят поншо. Родина ната, товарища по веслу прескота.

Зы — остров образовавшийся из потухшего вулкана, у входа в море мечей. Штаб-квартира крозаров зы.

И.

Иб — дух покойника.

Импитер — гигантский, черный как уголь, летучий зверь турисмонда, служит главной силой воздушной кавалерии различных рас, в качестве верхового животного.

К.

Каласбрюн — строительный материал большой ценности.

Калсаний — вьючное животное.

Качели — платформы соединенные с усиками гиантских растений и используемые в афразое в качестве транспорта.

Качельный город — афразоя.

Кидонес — князь и глава дома эстеркари, кодифекс зеникки.

Кифренское море — море отделяющее турисмонд от лаха.

Клеркетер — кожаные ремни безопасности пристегивающие седока к седлу импитера, корха или любого другого летучего зверя или птицы турисмонда.

Клиш — крайне неприятный, отталкивающий, вонючий — оскорбление.

Князь стромбора — дрей прескот.

Ков — крегенский аристократический титул, приблизительно — «герцог».

Ковнат — владение или провинция кова.

Ковнева — герцогиня.

Ковно, рав — джиктар клана лонгуэльм (ТС).

Кодифекс — председатель собрания в зеникке, избираемый из числа князей и глав домов зеникки.

Корх — крупная верховая птица с роскошным разноцветным оперением.

Котмир — некогда являлся частью лахвийской империи.

Крамф — бранное слово.

Красная братия лизза — боевой орден санурказза, посвятивший себя служению зару.

Кроферы — дикие, неукротимые, жестокие и подозрительные зверолюди, обитающие на внешних отрогах стратемска.

Креген — планета вращающаяся вокруг антареса. Прилагательное — крегенский. Универсальный язык — крегенский, но существует и много местных наречий.

Крозар — член ордена рыцарей посвятивших себя служению зару.

Крз — сокращение для обозначения крозара.

Крзы — сокращение для обозначения крозаров Зы.

Кси — крылатые ящеры с радужной чешуей; водятся во влажных джунглях долин стратемска.

Ксолтемб — караван-баши на равнинах сегетеса родом с ксунтала (ТС).

Ксунтал — остров близ южного субконтинента сегестеса.

Л.

Лахал — универсальное приветствие при встрече друга или знакомого.

Лайпом — плод вроде персика ненасыщенного светло желтого цвета, изысканный на вкус.

Лах — крегенский континент.

Лахвийская империя — правильнее, вальфаргская империя. Империя сколоченная вальфаргом и включавшая в свой состав весь лах, пандахем, восточный турисмонд, хоболингские острова и другие области. Ныне полностью распалась, хотя в различных странах остались её следы — дороги, религии, культура, моды.

Лахвийские чародеи — колдуны и маги, обладающие большими и по всей видимости сверхъестественными способностями.

Лашенда — некогда являлась частью лахвийской империи.

Ленк — очень твердая древесина схожая с дубом.

Лестен — высококлассная кожа идущая на пояса, кошели и т. д.

Лила — царица хикландуна (ВС).

Лим — хищный зверь встречающийся в том или ином виде почти по всему крегену. Восьминогий, покрытый мехом, злобный хищник из семейства кошачьих, с клинообразной головой вооруженной клыками способными насквозь пробить толстую дубовую доску. Внешне похож на ласку, но величиной с леопарда. Может раздробить человеку голову одним ударом лапы. Существуют различные подвиды, такие как морской лим, снежный лим, пустынный лим, болотный лим и горный лим, с соответствующей защитной окраской.

Линг — шестиногое животное величиной с собаку породы колли (самка — линга). выпускает когти в четыре дюйма[87] Длиной, способные вспороть шкуру чункры. Живет среди кустов и камней малой прерии сегестеса. Обладает великолепным легким, длинношерстным и шелковистым белым мехом.

Ллахал — универсальное приветствие при встрече с незнакомцем.

«Логуэттер», сыр — первоклассный сыр.

Лодер, хэп — был джиктаром клана фельшраунг, когда дал ови прескоту. Назначен зоркандером в отсутствие прескота, но остается в высшей степени преданным и приверженцем прескота. Верный товарищ (ТС).

Локу — хикдар клана фельшраунг (ТС).

Лонгуэльм — клан великих равнин сегестеса, состоящий в союзе с кланом фельшраунг под началом единого зоркандера — дрея прескота.

«Лорензтоун» — флаер вэллийской авиации.

Лумины — лилово-белые цветы.

Лунные цветы — цветы с двойным кольцом лепестков, днем раскрываются оба, а внешнее — ночью, когда на небе луны.

Луны — у крегена семь лун. Самая крупная, дева-с-множеством-улыбок, почти вдвое больше земной луны. Следующие две, близнецы, вращаются вокруг друг друга. Четвертая это покровная. Три самые маленькие луны стремительно проносятся по небу чуть ли не над самой поверхностью крегена.

Лупу — состояние транса вызываемое лахвийскими чародеями.

Лу-си-юон — лахвийский чародей (ВС).

М.

Магдаг — главный город поклонников гродно (гроднимов) на северном берегу внутреннего моря.

Магнаты — магнаты магдага, хозяева северного берега внутреннего моря.

Магока — магдагская черная птица питающаяся падалью.

Мазак, пур, джерну френтозза — крозар зы и капитан свифтера (ВС).

Майфуй — вдова зорга. Яркая и прекрасная, джерна фельтераза.

Макки-гродно — основа большого числа колоритно-разнообразных непристойных ругательств употребляемых последователями зара.

Макку-гродно — магдагский злой дух.

Маларские топи — болотистый прибрежный район в эртирдрине.

Марлимор — довольно цивилизованный город славящийся прекрасными легендами.

Масперо — гражданин афразои, один из савантов, наставник прескота.

Матерь зинзу благословенная, ей — любимая клятва выпивох санурказза.

Ма фарил — переводится как «мой дорогой», «мой милый».

Машкера — материал идущий на изготовление тентов.

Мезта — один из девяти островов. Расположен близ восточного побережья сегестеса.

Мезтяне — раса очень сильных людей с покрытыми щетиной круглыми головами, толстой шкурой мышастого цвета, и короткими жилистыми ногами. Жители мезты.

«Меч генодраса» — магдагский свифтер захваченный прескотом и сегом.

«Милость гродно» — магдагский свифтер.

Мискилы — крошечное, хрупкое печенье, которое так и тает во рту.

Миссал — дерево с бело-розовыми цветами.

Момоламы — маленькие круглые желтые клубни, которые едят с жареным поншо.

Море лайд — южный залив внутреннего моря за санурказзом.

Море мечей — меньший залив внутреннего моря южнее острова зы.

Морфанги — чудища с враждебных территорий, приземистые, с овалообразными телами, выгнутыми словно вешалки плечами, на каждом из которых по пять длинных кнутовидных щупальцев. Если эти щупальца отрубить, из них вырастут новые чудовища. Квазиразумные, проворные, коварные и невероятно сильные.

Мраморные карьеры зеникки — именно на этих печально известных карьерах, где добывали черный мрамор, и ишачил рабом прескот (ТС).

Мулдави — небольшая лодка внутреннего моря, как правило — с обшивкой внакрой и рейковым парусом.

Мур — крегенская минута, в одном буре пятьдесят муров.

Мурн-чем — область западного лаха.

Мусчафы — кусты из числа культурных растений с которых собирают урожай.

Мушк — пахучее желтое растение применяемое для защиты от ветра, привлекательно для пчел.

Мэнгош — кинжал для левой руки часто называемый «хикдар».

Н.

На — «из», но больше соответствует французскому «де». употребляется обычно для указания края или провинции откуда происходит названная личность, и, таким образом, на принадлежность оной личности к титулованной знати. Иногда передается как «нал».

Нактрикс — близкий родственник сектрикса.

Народ восхода — или, буквально, «народ восходящего солнца». древний народ от которого ныне остались только возведенные им монументы. Именно этот народ построил дамбу давних дней и великий канал. Его называют также народом заката.

Натема — принцесса натема кидонес из знатного дома эстеркари в зеникке. Вышла замуж за принца вардена ванека (ТС).

Нат — иногда зовется нат из санурказза, а иногда — нат ти-зуллия, по своей родине. Товарищ по веслу прескота, зорга и золты. Сын неграмотного фермера-поншовода. Рослый выпивоха, в высшей степени преданный прескоту. В конечном итоге сделался зимаком.

Нат-вор — помогал кланнерам в зеникке (ТС).

Натий — драгоценный металл идущий на изготовление побрякушек и произведений искусства.

Никресанд — острова близ восточного побережья Лаха.

О.

Ов — один.

Ови — среди кланнеров его дают и принимают, при первой встрече, с боем или без боя, как уж понадобится, для определения положения в иерархии общества. Подразумевает ответственность со стороны принявшего, также как обязательства со стороны давшего. В иных местах на Крегене действуют системы, где насилие применяется в меньшем объеме.

Око Мира — внутреннее море континента Турисмонд.

Онкер — бранное слово типа нашего «осел».

Оши — полулюди,[88] Не выше четырех футов[89] Ростом, с шестью конечностями, центральная пара которых используется как придется — то в качестве рук, то в качестве ног. Лимонообразные головы с одутловатыми лицами и высовывающимися резцами. Служат в качестве наемных солдат практически по всему Крегену.

П.

Палец — приблизительно 4,2 дюйма, т. е. примерно 10,5 см.

Палины — желтые похожие на вишни ягоды похожие по своему вкусу на выдержанный портвейн. Кусты с ними произрастают на Крегене почти повсюду. Превосходное средство от похмелья.

Пандахем — один из Девяти Островов, близ восточного побережья Лаха. Жителей его называют пандахимами.

Папишим — листья идущие на кровли жилищ.

Паппату — совершить паппату — значит представиться друг другу.

Паттелония — главный город Проконии.

Перития — район на материке у восточной оконечности внутреннего моря.

Писец — имя присвоенное Прескоту в «нахаловке» Магдага.

Пликла — город рап на Враждебных Территориях.

Покровная — четвертая луна Крегена.

Полулюди[90] — общее название применяемое для обозначения зверо-людей и человеко-зверей Крегена.

Понтьё — Дом в Зеникке.

Поншо — одомашненное животное, дающее шерсть и мясо.

Поншо-траг — крегенская овчарка.

Порт-Парос — небольшой порт в Сегестесе к юго-востоку от Зеникки.

Порт-Таветус — колониальный город Вэллии в Восточном Турисмонде.

Працек, князь — из Дома Понтьё, притязал на руку Делии (ТС).

Президио — правительство Вэллии подчиненное императору.

Прейсаний — особо породистый калсаний используемый в качестве верхового животного.

Прокония — страна у восточной оконечности внутреннего моря, населенная людьми отличающимися от народов северного и южного берега.

Пророк — вождь-вдохновитель в «нахаловке» Магдага (СС).

Пугнарсес — надсмотрщик с балассовой палкой в «нахаловке» Магдага.

Пур — не звание, и не титул (хотя явно употребляется в таком качестве), знак рыцарства и чести, залог того, что его носитель истинный крозар. Ставится перед именем обладателя, например: пур Дрей.

Пурун — ценная резная кость из клыков и бивней.

Р.

Разбитыми щитами[91] на горе Хлабро, клянусь всеми — эртирская клятва.

Рактеры — самая могущественная политическая партия в Вэллии.

Рапы — серые полулюди[92] с головами стервятников. Проживают по всему Крегену, как невольники, рабочие, наемные охранники, или же в собственных городах.

Рапира — часто называется «джиктар». «Точить рапиру» — эквивалентно земному «точить зубы», в смысле «преследовать своекорыстные интересы».

Рарк — сильная охотничья собака сегестеса.

Расты — отвратительные шестиногие грызуны кишащие в навозных кучах.

Рейнманы — Дом в Зеникке.

Релты — более мягкие сородичи рап.

Рембери — универсальное прощание при расставании.

Рисслака — динозавр.

С.

Салитасы — развесистые деревья в Восточном Турисмонде.

Сах-лах — кусты из числа культурных растений со сладкими розово-белыми цветами.

Саванты — смертные, но обладающие сверхчеловеческими возможностями жители Афразои.

Самфрон — куст из числа культурных растений, из плодов которого получают масло.

Сан — древний титул, употребляемый при обращении к мастеру, господину, мудрецу.

Санурказз — главный город зарян.

Свифтер — многорядная галера внутреннего моря.

Сектрикс — шестиногое верховое животное, с тупорылой головой, свирепым взглядом, острыми ушами и серовато-голубой шкурой покрытой редкими жесткими волосами.

Сегестес — крегенский континент.

Сегуторио, Сег — лахвийский лучник родом из Эртирдрина. Сбежал из дому подавшись в наемники. В высшей степени предан Прескоту и верный товарищ. Серебряные трубы Лаха — прославленные трубы ведшие в бой армии Вальфарга.

Синегорье — небольшой, хотя и высокий, горный массив возвышающийся наподобие амфитеатра в Западной Вэллии. Предгорья и равнина в кольце гор входят в состав провинции и славятся своими зорканниками и разводимыми там зорками. Наследное владение Делии.

«Сиреневая птица» — свифтер, которым командовал пур Зенкирен (СС).

Со — три.

Сорзарты — ящеро-люди с группы островов на северо-востоке внутреннего моря.

Сторр, гора — виноградники неподалеку от Хикландуна.

Страй — остров к северо-западу от Зеникки, который обеспечивает мастодонтов дешевой травой.

Стража — выделяется всеми Домами Зеникки для полицейской службы и защиты со стороны моря.

Страт — брат-крозар, как правило, несущий постоянную службу в любой из крепостей своего Ордена.

Стратемск — громадная горная цепь Турисмонда.

Стригико — сильное и быстрое шестиногое плотоядное животное, у которого передняя часть — полосатая, а задняя — покрыта красными и коричневыми пятнами.

Стром — крегенский аристократический титул, приблизительно соответствующий земному «граф».

Стромбор — Знатный Дом в Зеникке.

Стурм — дерево, древесина которого находит на Крегене много разных применений.

«Сутенна и её Двенадцать Женихов» — хорошо известная на Крегене театральная трагедия.

Сушинг — принцесса Магдага (СС).

Счастливого Качания — традиционное прощание в Афразое.

Т.

Тайлины — ало-оранжевые овощи размером с горошины. Хорошо идут с вусковиной.

Талу — восьмирукий танцор (возможно мифический).

Тару на-Винделка — ков отправленный Делией найти Прескота на внутреннем море (СС).

Тáтемск — дух-хранитель на внутреннем море.

Тельда — фрейлина Делии.

Терновый плющ — неприятное растение с острыми колючками.

Терчик — метательный нож, часто называемый «дельдар».

Ти — «из». И тоже соответствует скорее французскому «де». Но, в отличие от «на», употребляется обычно для обозначения мелкого городка или поместья откуда происходит носитель этой приставки, не принадлежащий к титулованной знати.

Тико — маленькая зелено-коричневая ящерка.

Тиррикс — ловкое горное животное Эртирдрина.

Тодалфемы — астрономы и математики.

Тремзо — зарянский город.

Туманные Равнины — Страна Счастливой Охоты у кланнеров, то есть, по их представлениям — рай.

Тунон — гладиус насаженный на бамбуковое древко, воздушное оружие улларов.

Турисмонд — крегенский континент.

Туффа — тонкое и гибкое как ива дерево.

У.

Уллардрин — страна в Северном Турисмонде.

Уллары — варвары из Уллардрина, с нешироко расставленными глазами, широкими плотно сжатыми ртами, плоскими лицами и крашенными в цвет индиго волосами. Целые племена этих варваров традиционно путешествуют верхом на прирученных импитерах.

Уллгишоа — принадлежащее улларам страшное чудовище (ВС).

Умгар Стро — предводитель улларов (ВС).

Упалион — богатое поместье в Проконии. Там Прескот спас по приказу Звездных Владык госпожу Пульвию и её сына (ВС).

Уртадо, дон, де Окендо — испанец научивший Прескота драться на рапирах.

Ущелье Утоптанных Листьев — в Сегестесе, там где кланнеры Прескота подожгли фургоны своих врагов.

Ф.

Фаллими — голубой цветочек, из которого делают мяту для чистки водосборников. Тельда наложила её Прескоту на грудь в качестве припарки.

Фаррис, джен Вомансуара — чуктар вэллийской авиации.

Фельтераз — порт, городок, крепость и поместье в нескольких дуабурах к востоку от Санурказза. Исключительно красивое место. Родной дом Майфуй.

Фельшраунг — клан кочевников, бродящий по Великим Равнинам Сегестеса. Прескот принял у них ови и поднялся в их среде до зоркандера.

Фиолетовыми потрохами пораженного снежной слепотой фейстерфилта, клянусь — улларская клятва, больше похожая на ругательство.

Флахи — группа островов близ побережья Восточного Турисмонда.

Флахиане — проживающий на Флахи народ, отличающийся замечательным телосложением.

Форпачен — вероломный хикландунский советник продавшийся Умгару Стро.

Фрислы — мохнатые и усатые кошко-люди, свирепые и коварные, часто нанимаются служить солдатами. Традиционное оружие их расы — шамшер.

Фуймай — дочь Зорга и Майфуй из Фельтераза.

Х.

Хавилфар — крегенский континент.

Хавилфарский цикл — второй цикл Саге о Прескоте с Антареса.

Хавилфарцы — народ любого государства в Хавилфаре.

Харфнары — полулюди из Черсонана, с плоскими носами столь же широкими у ноздрей как и их рты, блестящими глазами как у лемуров, квадратными подбородками и лбами. Исконные враги Хикландуна, они имеют в своем арсенале хорошее оружие и доспехи выполненные в упадочном лахвийском стиле.

Хикдар — командир сотни.

Хикландун — город на Враждебных Территориях, где правила царица Лила.

Хлабро, гора — пик в Эртирдрине.

Хло-Хли — лахвийский дух, к ней взывают и её именем клянутся.

Храм на-Приагс — священные покои в одном из колоссальных мегалитов Магдага (СС).

Хрунчук — идол в храмовых садах за запретным каналом в Зеникке. С тремя глазами из до крайности драгоценных камней.

Хумспак — ткань, идущая на одежду.

Ц.

Царицы Боли — печально известные правительницы Лаха.

Ч.

Чам — сочный и вязкий как резина плод. Его часто жуют рабочие.

Чанки — акулы внутреннего моря.

Чем — влажные тропические леса центрального Лаха.

Чемзит — очень дорогой драгоценный камень.

Черный Чункра побери — ругательство кланнеров.

Черсонан — город на Враждебных Территориях, противник Хикландуна.

Чуктар — командир десяти тысяч. Воинские звания на Крегене стали теперь неконкретными и не обозначают действительное число бойцов которыми командует командир того или иного звания. У четырех основных званий есть много степеней. А точнее — у каждого по десять.

Чулики — крайне свирепая и похожая на людей раса с маслянисто-желтой кожей, выбритыми головами при единственной оставленной косичке, двумя торчащими из уголков жестокого рта кабаньими клыками и круглыми черными глазами. Обучение всех мужчин у них с рождения направлено на производство высококачественных наемных солдат; они служат по всему Крегену и получают обычно более высокое жалование чем другие расы.

Чункра — очень крупный рогатый скот, широкогрудый, свирепый, с красновато-коричневой шкурой, основное богатство кланнеров Сегестеса.

Ш.

Шаллан — фактор Прескота в Санурказзе (СС/ВС).

Шуша, тетя — знатная дама Стромбора, вышедшая замуж в Дом Эвардов, от которой Прескот получил Стромбор.

Шуш-чиф — одежда, похожая на саронг, надеваемая девушками по праздникам.

Э.

Эвард — Знатный Дом в Зеникке. Во время пребывания там Прескота, князем Дома Эвард был Ванек (ТС).

Эверойнай — Звездные Владыки.

Эртирдрин — страна гор и долин на самой северной оконечности Лаха, славится своими лучниками, лучшими в Лахе. Родина Сега Сегуторио.

Эртир Лук — Высшее Существо Эртирдрина.

Эстеркари — Знатный Дом в Зеникке. Во время пребывания там Прескота, князем Дома Эстеркари был Кидонес (ТС).

Ю.

Юланка — гигантский летучий зверь Враждебных Территорий.

Юлши — вьючная птица на Враждебных Территориях. Множественное число — юэлши.

Кандар из Ферраноза.

Глава 1. О том, как на Дремлющий Ферраноз было наложено заклятие и как Кандар сел за чтение.

Когда первые корабли волчьих орд показались на рассвете у рвов, окружающих Дремлющий Ферраноз, Кандар уже давно находился в уединении со своим аппаратом в тайном убежище в пяти милях от городских стен.

Он не видел, как странные темные корабли скользили над залитыми кроваво-красным светом древними крепостными стенами Ферраноза. Ему не были слышны ни первые стоны раненых, ни шуршание дождя из стрел, ни резкие звуки ударов клинка о клинок.

Похожие на волков полулюди высыпали из своих металлических кораблей, издавая оглушительный рык, их мечи взлетали, безжалостно разя и убивая наповал ради грабежа и легкой наживы.

— Такого просто быть не может! — простонал высокий капитан стражи. Ни звука больше он не произнес: копье полуволка пронзило его, и кровь хлынула на позолоченные доспехи.

Испуганные канцлеры мчались по дворцу, их шлепанцы стучали по мраморным плитам и шаркали по редким сангарским коврам так громко, что потревожили сон Пандина Гелиодотуса. Император проснулся в своей широкой, убранной шелками опочивальне и все понял. Его усталое старое лицо, глубоко отмеченное более чем пятьюдесятью годами милостивого правления, сейчас вытянулось в ужасе из-за этого неожиданного, мощного и невероятного кризиса. Он поспешил к высокому окну, из которого открывалась широкая перспектива башен, бастионов и сверкающих крыш. И увидел черный дым, зловеще поднимавшийся над часовой башней.

— Пришел последний день, — сказал он, и в его мягком голосе прозвучала боль. В дни юности Пандин Гелиодотус был могучим воином, и, хотя сейчас рука его была уже не столь тверда, сила воли и решительность все еще были при нем.

— Пошли за Квантохом…

Прежде, чем он закончил приказывать, его сын принц Шелдион появился в дверях опочивальни.

Шелдион был в полном боевом облачении, его доспехи сияли, а шлем украшал дерзко развевавшийся плюмаж из перьев. Твердое лицо, загорелое от постоянных упражнений на воздухе и охоты под лучами солнца, выражало собранность и силу духа. Однажды весь Ферраноз будет принадлежать ему. И никакие волкоподобные шавки не смогут лишить его драгоценного наследства!

— Отец, я уже послал за Квантохом, — Шелдион старался смягчить грубость голоса, чтобы он не резал слух старика. — Но его нигде нет. Сегодня рано утром видели, как он улизнул…

— Готов биться об заклад, через южные ворота!

— Да, отец. Должно быть, отправился повидать своего брата Квармельна…

— А также снова обратиться к Кандару, — с усилием проговорил Император.

При звуке этого имени лицо принца Шелдиона потемнело.

— Город атакуют, — грубо сказал он, отбрасывая тяжелые мысли. — Волчьи орды ворвались в сердце империи. Они прилетели на своих металлических кораблях с приграничья. И владеют магией, сильнее которой прежде не было.

— Квантох…

— Придворный чародей скрылся из города в минуту наивысшей опасности. Но до тех пор, пока со мной мой верный меч, ни один полуволк не войдет во дворец…

На улицах города меж тем нарастал шум и грохот побоища. Среди монотонного гула можно было различить отдельные звуки. Крик смертельно раненного человека. Гулкие удары бронзовой катапульты. Бряцание кольчуг и конских упряжей. Звуки рукопашного боя, перемежаемые звоном металла.

— Они все ближе! Эти дьяволы перелетают через стены и бастионы на своих управляемых магией кораблях! Я должен идти, отец. Я заходил лишь для того, чтобы удостовериться в твоей безопасности. Мое место — рядом с моими воинами…

— Иди, сын мой, да пребудет с тобою дух всемогущего Гелиодотуса.

Этими словами Пандин Гелиодотус в качестве Бога-Императора начертил тайный знак в воздухе перед своим сыном. И на прощание несколько секунд подержал в своей его правую руку, с которой свисала кольчужная перчатка.

Принц Шелдион покинул опочивальню отца, по-военному четко печатая шаг коваными сапогами.

Бог-Император мог наблюдать бойню из своего высокого окна, и сердце его тревожно билось в груди.

Логика подсказывала ему, что полуволков направляла чья-то невидимая воля.

Сиятельная Империя Аккар и ярчайшая из его жемчужин, Ферраноз, уже долгое время сопротивлялись попыткам захвата и разрушения, которые предпринимались отовсюду вокруг. Со стороны Моря Грез на западе устремлялись корсары и рейверы; с южных болот и районов плавучих льдин совершали набеги варвары в звериных шкурах и разный сброд; со стороны же бескрайних пустынь и лесов на севере и востоке тайком прокрадывались убийцы-фанатики и временами накатывали волны хорошо организованных армий людей и полулюдей — и все они были поглощены одной задачей: уничтожить величественнейшую из земных цивилизаций.

Он выглянул из окна и увидел внизу колонну пехотинцев из числа гвардейцев, четким строем двигавшуюся к месту побоища. На душе у него было неспокойно. Ибо что могут сделать мечи и копья против очевидной магии, которая перенесла по воздуху прямо над вековыми стенами Ферраноза всю эту волчью орду на легких металлических кораблях?

И где Квантох? Приказы уже отданы, и колесницы умчались, подняв облака пыли, в направлении тайного убежища Кандара. В воздухе повисло предчувствие катастрофы. Пандин Гелиодотус ощущал, как оно сдавило ему грудь. Он сильно сомневался, что даже непревзойденное мастерство чародея сможет предотвратить падение Сиятельного Аккара и Дремлющего Ферраноза.

Император мучился беспокойством, стараясь укрепить свой стальной дух, убеждая себя в непременной победе, но зловещее предчувствие беды не оставляло его ни на минуту.

Аккар создавался и разрастался на протяжении веков, распространяя вокруг себя сияние цивилизации. Иногда его границы сужались; так бывало, когда Ферраноз под влиянием знаний о собственном величии и красоте отделялся от Империи в целом, а затем все возвращалось на круги своя. Но уже пять столетий границы государства оставались неизменными, не считая незначительных местных поправок. И все эти годы угроза со стороны варваров росла. Пандин Гелиодотус искал исток надежды в своем собственном сердце — и не находил его.

Звук шагов по мраморному полу отвлек его внимание от зловещего зрелища за окном, и он повернулся, чтобы увидеть, как в комнату входит король Шамрат в развевающейся мантии. Хотя по годам король был моложе Бога-Императора, но переносил свой возраст куда тяжелее. Его изжелта-седая борода и изборожденное морщинами лицо выдавали гнездившийся в нем страх. Одной рукой он теребил бороду, другой запахивал мантию. Шатаясь, старик добрел до кресла из оникса и рухнул в него; губы его тряслись.

— Настал последний из Дней, — сообщил он, тяжело дыша.

Пандин Гелиодотус не должен был показать младшему правителю, что подавлен и обескуражен, хотя тот управлял всего лишь буферной зоной между Аккаром и землями варваров пожирателей медуз, лежащими на юге.

— Может статься, что ты прав, Шамрат, ведь последний из Дней предсказан нам книгами. Но мы встретим все, что уготовила нам судьба как мужчины и воины!

Шамрат резко сглотнул. Взгляд его был обращен в никуда.

— Я видел кронпринца, он шел на битву с видом доблестным и бравым, как и подобает воину, но я не видел твоего младшего сына… — Шамрат снова проглотил ком в горле. — Я отправил Элтали на женскую половину, но…

Гнев исказил черты Императора.

— Не бойся, о король, что твоя внучка выйдет замуж не за мужчину и воина!

— Но… ты же понимаешь, о чем я, Пандин. Мы с тобой друзья с юных лет, и я был рад, что дома наши наконец объединятся. Но в такой день каждый мужчина в Аккаре должен быть на поле битвы!

— Каждый мужчина и будет там! — и Пандин Гелиодотус снова повернулся лицом к панораме сражения.

Король Шамрат присоединился к нему, и оба старика стали смотреть на битву, которая, возможно, решит судьбу Империи на долгие столетия.

Принц Шелдион мягко спрыгнул с лошади на мраморных ступенях дворца, что вели прямо к центру города. Уже все широкие улицы и узенькие проулки были охвачены огнем, и черный едкий дым клубами поднимался в утреннем небе. Солнце будет сегодня жарким; но там, куда упадут его лучи, будет горячо и без этого.

Конюх в доспехах удерживал коней, впряженных в боевую колесницу. Молочно-белые скакуны с далекого востока, каждый украшен золотом и драгоценностями. Цена за эту четверку превосходила, пожалуй, стоимость двух королевств со всем, что в них было.

— Только не сегодня! — закричал Шелдион. — Он жестами отослал конюха. — Уличные бои — не место для квадриги. Вперед, мои воины! Спешиваемся, все разом! — и он с гордостью оглядел свой личный эскадрон колесниц.

Пятьдесят колесниц, все в золоте и украшениях, запряженные отборными холеными красавцами-конями, со специально вышколенными конюхами, пятьдесят боевых машин с людьми, вооруженными мечами и копьями, дротиками и щитами, — все они ждали своего часа на главной дворцовой аллее.

— Спешиться! — прокричал Шелдион. Он выхватил щит в форме сердца, изготовленный специально для битв на колеснице, и высоко поднял палаш. — Сегодня мы будем биться на своих двоих, и возблагодарим Господа Гелиоса за то, что у нас есть ноги! — И он с гордостью улыбнулся своим бойцам: — Пусть сегодняшний день вылечит ваши мозоли!

Его солдаты, спешиваясь, посмеивались над грубой шуткой. В войне был смысл их жизни, и они жили предвкушением битвы.

Клубы дыма и зловоние пожарищ заволокли все небо перед дворцом. Прямо перед ними простирался Императорский Проезд, отделенный от дворца широкими ступенями и ведущий через Центр Ферраноза к городской гавани, на берег моря. Примерно на полпути кучка защитников была отброшена назад, ведь полуволки сражались не на жизнь, а на смерть, стремясь поскорее захватить город.

— Построиться клином! — крикнул Шелдион.

Колесничие мгновенно помчались, выстраиваясь треугольником, выставив щиты, а внутри клина люди взяли копья наизготовку.

Колесничий Шелдиона, массивный и нескладный на вид детина в тяжелых кожаных доспехах, обитых бронзой, вынул второй по размеру щит из гнезда над колесом.

— Сегодня я защищаю вас, мастер, — пропыхтел он.

Шелдион кивнул.

— Добрый Тоджас, с твоей помощью я сегодня стану вдесятеро сильнее!

Все было готово. Полуволки спускались по Императорскому Проезду, готовясь атаковать. Вот уже колесничим видны белеющие лица пехотинцев-стражников. Пехота повернула. Отступает. Бежит.

Твердо чеканя шаг, принц Шелдион занял место во главе треугольника. Тоджас, с открытым лицом, угрюмый и безжалостный, занял позицию слева от принца. Ни одно случайное копье не должно потревожить его господина.

Шелдион поднял меч. Клинок блеснул на солнце ослепительно-белым пламенем.

Клинок опустился.

Отряд понесся вниз по дороге, навстречу шеренгам врагов.

Ноги в сандалиях стучат по мраморной мостовой. На лицах выступил пот. Руки в бронзовых перчатках крепко сжимают рукоятки пик и копий, сердцевидные щиты с колесниц выставлены, подобно колючкам у ежа. Колесничие Ферраноза в наступлении!

В голове у Шелдиона пульсирует одна-единственная мысль.

«Мы должны продержаться, пока не подоспеет Квантох! Только он может спасти нас от черной магии!».

Пехота разбежалась. Триумфальный вой разнесся среди полуволков. Они ринулись вперед, намереваясь выскочить прямо ко дворцу со всеми его сокровищами, с его золотом и драгоценными камнями, ароматными винами и изысканными кушаньями и, конечно, женщинами…

И вся эта лавина серых тел с разбегу налетела на строй колесничих.

Сразу закипела битва: звон оружия, вскрики и стоны умирающих людей и полуволков, — резко нарастающий шум заполнил собой все пространство до самого дворца.

То были не строевые упражнения, не маневры, не блестяще организованная боевая тревога. Здесь лилась настоящая алая кровь, и отрубленные головы летели на мраморные плиты, и серые твари сыпались направо и налево, а из их лохматых животов торчали наполовину погруженные копья и мечи. Во главе отряда выступал Шелдион, подобно мифическому божеству, разящему наповал всякого, кто осмелится познакомиться с его смертоносным клинком.

И вот первая атака серых тварей была отбита; они отступили и побежали назад, шатаясь и падая на ходу.

Слегка задыхаясь, но все еще владея собой, с клинком, обагренным кровью недругов, принц Шелдион вел за собой людей.

На Императорский Проезд пала тень.

Шелдион огляделся. Внезапная догадка ужаснула его; в следующий момент он взял себя в руки и отдавал приказания своим людям.

Длинный зловещий металлический предмет завибрировал в воздухе над головами колесничих Аккара. Он был гладкий, по размерам и форме напоминал галеры, что бороздили воды Моря Грез, и парил в пустоте подобно переливчатому радужному пузырю. С обеих сторон корабля вылетали вперемешку с огнем зеленоватые шары дымной пузырящейся субстанции, источавшей смрадное зловоние смерти. Стоило такому пузырю налететь на человека, как он присасывался, словно пиявка, взрываясь и обволакивая жидкостью. В секунды клин был разрушен. Колесничие бросились врассыпную, стремясь избежать столкновения с жуткими пузырями.

В то время, как они разбегались, полуволки надвигались с оружием наизготовку. Шелдион видел, как падали его воины, словно подкошенные, слышал ликующие звериные вопли врагов.

Спины чудовищ ощетинились серой лохматой шерстью, их морды были черными, как смоль, желтые клыки нагоняли страху, а глаза горели красным дьявольским огнем. Победоносно рыча, они облизывались, предвкушая убийство. Шелдион и Тоджас сражались спина к спине, окруженные жилистыми серыми телами, и их доблестные мечи горели белым пламенем, встречаясь с отвратительным дыханием самой смерти.

Шаг за шагом, след в след, будучи соединенными в одно целое, они вели битву на протяжении всего обратного пути до дворца. Корабль, зависший над ними, а также разум, что направлял его, несомненно уверенные в разрушениях, которые они произвели, начали планировать над городом, чтобы сеять злобный огонь на головы его защитников.

— Во имя Гелиоса! — воскликнул Шелдион. — Что за исчадие ада извергает эти дьявольские нечистоты?

Он ударил мечом по ускользающей волчьей тени, и почувствовал, как острые клыки впиваются ему в плечо. Клинок яростно сверкнул, и косматая фигура упала наземь с наполовину отрубленной головой. Снова и снова их мечи скрещивались с мечами противника, они падали и снова поднимались и, в конце концов, на их пути образовалась залитая кровью дорожка.

Всего несколько минут назад они шествовали здесь гордым клином, уверенные в собственной силе и мощи, а теперь кучка людей билась, не жалея сил, чтобы спасти своего принца.

Утреннее солнце еще не набрало полной силы, тени были еще длинными, а город уже пал. Это несчастье было столь внезапным, что у ошеломленного им Шелдиона не осталось времени ни на что, кроме немедленной атаки. В то время как его могучая правая рука поднималась и опускалась, разя и пронзая насквозь врагов, а сам он прокладывал путь сквозь толпу полуволчьих тел, он понимал, что должен призвать на помощь неземные силы, хоть Квантоха, хоть кого-то другого.

— Прикройте меня! — резко приказал он Тоджасу и стоящим с ним. Воины сгрудились вокруг. Им было известно, что он собирается делать, и они уже заранее боялись.

Искусство магии испокон веков хранится в тайне и является достоянием знати. Благодаря божественной силе, воплощенной в его отце, Боге-Императоре, принц Шелдион сумел прикоснуться к тайным знаниям древности и имел дело с темными сферами черной магии. И теперь ему предстояло приложить все магические силы, столь мало развиваемые им в юности, чтобы не поддаться этим дьявольским ухищрениям, явно бывшими порождениями ада, но никак не Гелиоса.

Он начал вспоминать заклинание, могущее обратить кости полуволков ниже колен в желе, но споткнулся на первой же строчке, а потому был вынужден начать все сначала. Рукоять меча или копья были ему куда более знакомы, нежели ученые книжки, но он очень старался, обливался потом, пока вокруг кипел бой.

Он дошел уже до слов: «…да помогут Тотак и Мумулак их костям перестать быть костями, да помогут они их сухожилиям перестать…», когда летящее копье коснулось ворота его рубахи. Оно заставило щит Тоджаса отклониться немного в сторону, ибо он как раз наносил удар мечом, и прошло на волосок от того места, где на шее оставалось незащищенное место. Большую часть удара принял на себя щит Тоджаса, но острие все же сумело ранить Шелдиона. Он зашатался и упал.

— А теперь, парни, скорее! — прохрипел Тоджас.

Не обращая внимания на полуволков, колесничий нагнулся, поднимая Шелдиона. Он мощно развернулся, подобно быку, и побежал к ступеням дворца. За спиной его раздавался звон копий. Трое колесничих со стоном рухнули наземь. Резкая команда, быстрый звук натягиваемой тетивы, бесшумное «ах» легких стрел — и вот уже двадцать полуволков лежат, ощетинив серые загривки, пригвожденные к залитой кровью земле.

— Живее! — проскрипел капитан лучников. — Все пропало. Выжившим — вернуться ко дворцу!

— Квантох! — беззвучно сипел Тоджас, одолевая ступени со своей нелегкой ношей, оставляя позади ручейки темной крови. — Где этот волшебник?

Пандин Гелиодотус приказал принести доспехи в опочивальню. Изукрашенный резьбой и каменьями высокий шлем, кольчуги и латы, — все его воинские атрибуты были доставлены и разложены на редчайших сангарских коврах. Из всего этого сверкающего убранства Пандин Гелиодотус выбрал простые латы с кольчужной сеткой, защищенные крепкой и на редкость прочной пластиной на груди и спине.

Он повернулся с чопорным видом, позволяя надеть на себя эти скромные доспехи.

Потом Император взял свой добрый меч, верный Певерил, и сделал пару взмахов. Старый тесак не выпал из его руки. Торжественно, осознавая всю важность момента, Пандин Гелиодотус, Бог-Император Аккара, прошагал к самой верхней ступени дворцовой лестницы, облеченный властью старик, не потерявший чести считаться Богом-Императором своей страны.

Ферраноз был охвачен ярким пламенем до небес.

Группа артиллеристов все еще орудовала баллистой с одинокой башни, защищающей дворцовые врата. Башня-близнец была разрушена задолго до этого, чтобы не преграждать путь в чудеснейший сад наслаждений, благоухающий розами и тимьяном. Теперь, когда не осталось места мечтаниям, она могла бы быть куда более полезна, чем чудесный сад наслаждений.

Баллиста гулко ухнула, и большой камень полетел, ударившись со звоном в металлический бок корабля полуволков. Пандин Гелиодотус с гордостью смотрел, как бьются последние из его воинов. Тоджас нес истекающего кровью Шелдиона. Над землей стелился дым. Шум все нарастал. Шелдион открыл невидящие глаза.

— Отец… — произнес он слабеющим голосом. И ничего больше не смог сказать. Да и говорить больше было нечего.

Пандин Гелиодотус призвал на помощь все свои скромные познания в магии. Лицом к лицу он столкнулся с магией пугающей, дьявольской природы, с магией, которая может притащить откуда ни возьмись сотни разъяренных полуволков в металлических ракетах, чтобы те накинулись на город, убивая, сжигая и громя все, что попадется им под руку. Он решительно поставил правую ногу на верхнюю ступень мраморной лестницы. Левая рука, пытаясь унять старческую дрожь, сжимала рукоять его верного Певерила. Он начал составлять фразы заклинаний, которые помогут иссушить правые руки врагов Аккара.

Он помнил все достаточно хорошо, но держать все части формулы в памяти ему было трудно, очень трудно. Он силился произнести заклинание целиком, но отдельные фрагменты ускользали, и он был похож на старого жонглера, чьи неуклюжие руки уже не могут удержать в равновесии слишком много тарелок и стаканов. Он угрюмо старался удержать слова в памяти. Изо всех сил пытался собрать все свои навыки в чародействе дабы направить их против захватчиков. Он отчаянно старался — и потерпел страшное поражение.

«Квантох! — произнес он с одышкой, в отчаянии держась правой рукой за бок, где начиналась острая боль. — Квантох!».

Он попробовал еще, и насей раз, не без помощи глубочайшего самопринуждения, ему удалось произнести заклинание целиком и читать его в течение десяти ударов сердца.

Полуволки, карабкавшиеся по ступеням дворца под стрелами лучников и ударами остатков пехоты и колесничих Шелдиона, резко взвыли и посыпались со ступеней. Мечи и копья падали на мраморные плиты. И волки припустились бежать, показывая серые загривки. Каждый полуволк в сотне ярдов от Пандина Гелиодотуса обнаружил, что его правая рука усохла, сморщилась и стала бесполезной.

«Зона действия заклинания слишком мала!» — подумал Император. Другие полуволки уже бежали в атаку, приземлился еще один корабль, а заклинание, теперь уже навсегда, вылетело из головы Пандина Гелиодотуса.

Король Шамрат простирал к нему трясущиеся руки:

— Пандин! Пандин! Они атакуют покои женщин. Все наши воины убиты или бежали!

— О, Квантох! — Пандин Гелиодотус сделал рукой тайный знак благословения, — Дремлющий Ферраноз обречен!

Когда первые корабли волчьих орд обрушились на рассвете на Дремлющий Ферраноз, Кандар уже давно находился в уединении со своим аппаратом в тайном убежище в пяти милях от городских стен.

То была длинная и узкая зала, устроенная внутри кургана; к ней вел чрезвычайно узкий лаз сквозь непроходимые заросли кустарника, вход же защищала массивная дверь из дуба и бронзы. В мощных каменных стенах были устроены ниши, где прежде покоились останки давно погибших королей-воинов. Ныне блики свечей играли на замысловатых стеклянных флаконах, бутылях и фиалах, маленьких глиняных печурках и кузнечных горнах, бутылях, стоящих в ряд и разных непонятных приспособлениях из меди, железа и цинка.

— Быстрее, Маггра, быстрее! — Кандар прямо-таки пританцовывал от возбуждения. Квармельн, в свою очередь, несмотря на почтенный возраст, устремлял взор вперед в изумлении и восхищении.

Гибкие мускулы блестящего тела Маггры двигались все быстрее, когда он вращал рукоятку. Тело самого Кандара, наоборот, усыхало с каждым изменением. Великое колесо вращалось все быстрее.

— Продолжай, Маггра! Теперь каждая минута дорога!

Квармельн кивал. Маггра усердно потел и раскачивался. Колесо шло вразлет от их усилий. Кандар решительно толкнул рычаг.

От колеса полетели яркие искры, и возникли зловещие сине-зеленые огненные фантомы.

Танцуя и извиваясь в языках пламени, они блистали между колесом и сверкающими медными шарами над рычагом Кандара.

Фантасмагория исчезла, как только Маггра бросил рукоять и с воплем неизъяснимого ужаса нырнул под стол. Спрятался под ним, весь дрожа и прикрывая руками голову.

Кандар рассмеялся.

— Маггра, Маггра! Бояться нечего, это ведь свет науки…

— На самом деле тут есть чего испугаться, — вмешался Квармельн, забыв о своем веселье. — Это не та сила, которую легко держать под контролем. И это не предмет для наших экспериментов. Мой брат Квантох всегда знает, к чему приведет то или иное заклинание; мы же с тобой, Кандар, блуждаем в потемках.

У входа послышался чей-то глубокий бас.

— В потемках и окончите вашу жизнь, о неразумные создания!

Ударив посохом, изукрашенным каббалистическими знаками, о камень при входе, Квантох перешагнул через порог жилища. Его мантия, сверкающая золотым и зеленым, вся была расшита магическими символами, чародейскими знаками, охраняющими рунами. Его высокий конусовидный колпак смел всю пыль и паутину с низкого потолка Кандарова убежища. Будучи известнейшим в Империи Аккара магом, Квантох прослыл настоящей знаменитостью, и его слава шла далеко на восток и на север, вселяя ужас в сердца врагов Империи. Сейчас он, нахмурившись, смотрел на своего брата-близнеца.

— Квармельн! Благодаря твоей глупости юный принц совсем сбился с пути! В современном мире наука не имеет никакого смысла! Лишь на магию мы можем положиться. Что толку в этих чудесных синих искорках — вот этих?!!

Внезапно колесо начало вращаться само собой. Спицы посверкивали при вращении. Постепенно от движения колеса начало появляться бледно-желтое пламя, огоньки побежали от центра к периферии, но колесо все еще не заработало.

— Здесь работает заклинание Несгорающего Пламени, — заметил Квантох. — Вот, я могу контролировать его.

Кандар смирился с необходимостью выслушать лекцию. Братья могли спорить хоть до заката. Он был уверен, что ему никогда не запомнить полезных заклинаний, а также не считал себя в состоянии носить с собой повсюду толстенные тома сокровенных знаний, как это делал Квантох. Фолиант в драконьей коже и сейчас висел на золотой цепочке на боку у волшебника, и они были неразлучны, по крайней мере до поры, когда он оставит пост Главного Жреца Империи. Кандар вздохнул.

— Ты только взгляни на этого юнца, — гремел Квантах. — Он может владеть мечом лучше любого во всей империи. Лишь его брат Шелдион превосходит его в искусстве. И пожалуйста, он заперся в этой темнице, забавляясь с бесполезными игрушками в то время, как ему необходимо упражняться на вольном воздухе либо изучать заклинания вместе со мной!

— Он из другой породы, братец, — мягко произнес Квармельн. Он носил простой белый балахон, объясняя, что вычурные магические символы ничем не помогут суровой научной дисциплине. — Третий брак Императора был очень поздним, и трагедии двух предыдущих нас не касаются. Но Кандар — тот человек, которому суждено оставить след в истории.

— Но ему не удастся это сделать, не имея ни единого заклинания в голове.

— Я должен учиться новым знаниям! — запротестовал Кандар с присущей ему горячностью. Его широкие плечи и стройная фигура странно не вязались с манерами школяра; сила и прочность мускулов, казалось, уступали в нем неудержимому стремлению к познанию мира.

— Оставь глупцам барахтаться в этой так называемой науке, парень! — голос Квантоха звучал непререкаемым авторитетом. — Ты должен верить только чародейскому искусству! — с этими словами он похлопал по фолианту из драконьей кожи. — Здесь сокрыты все секреты, хранящие Ферраноз и весь Аккар в неприкосновенности, и все способы обезвредить наших врагов!

Как только последние его слова растаяли в темноте потайной залы, дверь из дуба и бронзы широко распахнулась и в убежище ворвались двое колесничих, на чьих лицах застыло выражение бесконечного ужаса, который им довелось увидеть.

Принесенные ими новости вытеснили все мысли из головы Кандара, кроме одной: необходимо защищать город. Он выхватил из ножен свой меч, верный Скалскелпер, и так, с обнаженным мечом в руках, бросился вон из убежища. Остальные последовали его примеру. Колесницы ждали снаружи; кони нервно рыли копытами землю, будучи под впечатлением ужасов разрушаемого города. Не заботясь о том, что его ждет, Кандар вскочил в ближайшую квадригу, пришпорил лошадей, и они одним прыжком перескочили каменную изгородь, ограждающую узкую тропу. Его левая рука вцепилась в поводья, правая лежала на рукояти Скалскелпера.

Сердце его бешено колотилось, кровь закипала от предвкушения битвы. Первый среди юношей города по силе и боевым навыкам, сейчас он собирался принять боевое крещение, пригубить горького вина войны.

Лошади неслись галопом, будто тоже чувствовали необходимость страшной спешки. Хотя воины еще сражались, город пылал в огне, и империя пала. Колесницы повернули на широкую равнину, заросшую буйной травой, где обычно резвились кони, вырастая гладкими, сытыми и холеными. Здесь не разрешалось распахивать почву. И даже отсюда, издалека, было видно, что Ферраноз охвачен пожаром.

У Кандара перехватило дыхание от тяжелой догадки. Колесничие не лгали. Он видел, как многочисленные точки, подобно стервятникам, стремительно кружат над городскими стенами. То были корабли — но это как раз и вызывало недоумение. Каким образом может такая тяжелая и массивная вещь, как корабль из металла, удерживаться в воздухе? Без вмешательства магии тут явно не обошлось, причем магии столь же могущественной, как та, что заключена в книге Квантоха.

Для Квантоха наступал час величайшего испытания. Это была окончательная проверка, к которой он готовился всю свою жизнь.

В миг, когда его брат-близнец стоял в колеснице с поводьями в руках, и кони несли его к городу в стремительном полете, Квантох скорчился над открытым фолиантом, бормоча подготовительные заклинания. И тут на него навалился великий ужас, ибо глаза его сквозь все расстояние, отделявшее его от города, узрели в Дремлющем Ферранозе такое, что показалось непосильным даже для мага такого уровня, как он.

— Тут поработали великие колдуны, — прошептал он, так что Квармельн едва услышал его голос, заглушаемый биением его собственного сердца, цокотом копыт несущихся коней и грохотом боевой колесницы. — Они наложили странные дикие заклятья, призванные разрушить Ферраноз и весь Аккар!

Его брат взглянул вниз.

— Гораздо разумней для нас воспользоваться мудростью науки…

— Не мели вздор! — голос Квантоха странным образом усилился, как будто ему удалось вырваться из пределов тела. Он вцепился в поручни колесницы, вертя головой по сторонам, а на лице его появилось выражение могущества и силы, а также ожидания грядущей безумной битвы. — Это работа для магов!

Бросив молниеносный взгляд назад, Кандар увидел Квантоха, стоявшего в позе самодержца с поднятым к небу искаженным лицом, и понял с дрожью в душе, что маг уже втянут в конфликт, невидимый, если бы не результаты.

Впереди них расстилался бурый дым. Из башен и крепостей вылетало пламя. Прекрасный лик Ферраноза был обезображен руинами. Металлический корабль кружил над землей достаточно низко, ловко облетая очаги пожаров. Угли сыпались в высокую траву и разгорались с новой силой. Но вот корабль тряхнуло. В его корпусе появилась дыра, пробитая ловко брошенным из катапульты камнем. Корабль задрейфовал над землей, потерял курс и полетел в неизвестном направлении. Кандар мог видеть полуволков, высыпавших на палубы, карабкавшихся на мачты, собирающих награбленное, чтобы успеть покинуть судно.

— По крайней мере, один корабль, сбившийся с курса, — не плохая цена за все это! — воскликнул Кандар, размахивая мечом.

Корабль приземлился поперек дороги. Полуволки, не обращая внимания на колесницу, помчались через равнину ко второму судну, размахивая руками и дико вопя.

Внимание Кандара привлекла промелькнувшая среди щетинистых серых шкур и острых звериных когтей человеческая плоть. Он натянул поводья.

— Клянусь Гелиосом! — проговорил он срывающимся голо сом. — Они атаковали женские покои… и… — Внезапно его пронзила острая, как стрела, догадка: — Элтали!

Он с трудом понимал, что поводья рвутся в его руках, что кони несутся сломя голову в самое пекло. Только бешеный стук сердца, скрип деревянных частей колесницы да дребезжание колес существовали сейчас в его мире. Двое полуволков тащили на руках Элтали и отчаянно грызлись между собой. Один злобно набрасывался на другого, тот отвечал ему волчьим рыком. Выйдя победителем из перебранки, одно из чудовищ вырвало Элтали из лап второго, крепко прижало к себе и начало быстро улепетывать. Большая часть полуволков достигла второго корабля, чьи очертания смутно виднелись сквозь дымовую завесу, и штурмовали машину. Полуволкам, повздорившим из-за Элтали, не удалось успеть на корабль.

Кандар гнал лошадей во весь опор. Во второй колеснице Квантох пытался подобрать магические средства для воздействия на врага.

— Некие могущественные, странные и зловещие силы охраняют волчьи орды, помогая им летать на металлических кораблях и разрушать Дремлющий Ферраноз, — на его губах выступила пена. Он поднял руки, балансируя на мчащейся колеснице в то время, как Квармельн пытался догнать Кандара.

— Летите прочь, силы зла! Убирайтесь, скорпионы подземного мира! Именем сияющих чертогов Гелиоса, приказываю вам: изыдите!

На измученных лицах выступил пот. Квантох стонал и рычал, как будто сознание его помутилось, а голова, казалось, пылала в огне. Он мрачно сжимал губы, с трудом выплевывая слова сквозь сжатые зубы, подобно тому, как скупой мельник с неохотой промалывает зерно соседа.

— Я приказываю вам: низвергнитесь! Прочь! Прочь! Замрите! — звук борьбы в его голосе достиг крещендо, заполняя собой все пространство. — Они не двинутся с места, они остановятся, — простонал Квантох. Руки его тряслись, как трясутся стволы деревьев в лесу, когда могучий Апсалоток величаво ступает в ночи.

— Посмотри, брат! — вскричал Квармельн, указывая в сторону города. — Тебе удалось кое-что, но…

Над Дремлющим Ферранозом бушевал огонь и бесновались черные сполохи дыма. Но теперь дым застыл в воздухе, будто замороженный. Языки пламени тоже неподвижно зависли, проявив свою кружевоподобную форму. Ничто не двигалось в Ферранозе. Полуволки, убивавшие старуху, замерли, как вкопанные; один из пехотинцев стоял неподвижно с копьем, приготовленным для удара; колесничий повис на упряжи, а на горле его сомкнулись пальцы полуволка; огромная масса камней, вылетевших из катапульт, повисла в воздухе без движения.

Чихая, кашляя и держась за горло и за лоб, Квантох упал на дно колесницы.

— Что это, брат мой? — странным голосом спросил Квармельн.

— Мне доводилось слышать, что в известном фолианте, носящем имя «Золотой Свиток» говорится, будто два эти заклинания, если прочесть их вместе, способны лишить движения, — простонал мудрец. — Это и произошло. Мое искусство магии и их злые чары сработали одновременно, и теперь Дремлющий Ферраноз и в самом деле дремлет!

Тишина в городе вначале озадачила Кандара, но он видел, как белые кулачки Элтали, его нареченной, колотили в тщетном усилии по серой шкуре полуволка. Он погонял коней, натягивая поводья, хлеща по упругим бокам.

Скалскелпер пока лежал на дне колесницы, уже без ножен, и Кандар схватил копье. Можно было попытаться метнуть его, но рисковать не стоило. Волк удалялся с добычей, тявканьем и рычанием прося товарищей подождать его. Колесница ринулась ему вслед.

И тут, как по мановению волшебной палочки злого чародея, в небе появился зеленый огненный шар, выпущенный из поджидающего корабля. Он летел по замысловатой траектории, как раз навстречу Кандару и его колеснице.

Парень с диким криком выскочил из разом вспыхнувшей повозки, держась за обожженное плечо, а в ноздрях его стоял запах горелой древесины: соприкоснувшись с чудовищным шаром, колесница обратилась в пепел… Четверка лошадей, очутившись на свободе, помчалась в разные стороны.

Кандар упал на колено. Только чудом ему удалось не выронить копье. Он встал, восстановил равновесие, поднял руку, прицелился и бросил.

Только принц Шелдион мог повторить подобное, но даже он вряд ли бы превзошел брата в меткости. Однако, хотя цель и была видна четко, падение с колесницы и сильнейшее нервное напряжение сделали свое дело. Бросок вышел слишком сильным. Копье пробило тело полуволка навылет и, выйдя через ребро, ранило нежную плоть его драгоценной ноши. Поэтому громкий вопль агонии, вылетевший из волчьей пасти, смешался со стоном Элтали, леденящим кровь Кандара. Он, как безумный, бросился к ней.

— Элтали!

Он отшвырнул тушу полуволка, не обращая внимания на то, что древко копья отломилось, соединив два тела в оскорбительном союзе. Девушка не умерла. Пока еще нет. В ее теле глубоко засело острие копья, и алая кровь струилась по одежде. Элтали сумела открыть глаза и посмотреть на него отважно и с любовью.

— Кандар… Мой принц…

Он не мог говорить. Приближающийся стук копыт и грохот колес подсказали ему, что братья-чародеи уже рядом. Он обхватил тело девушки, которую выбрал себе в жены, которая выбрала его в мужья, которую ему суждено было полюбить.

— Не вини себя, о мой принц, — глаза, синие, как васильки, смотрели, не отрываясь, в его глаза, серые, как ненастное небо, — Хотелось бы мне, чтобы ты сразил меня другим оружием. — Она закашлялась, и кровь окрасила ее губы. Кандар стер алые струйки с прекрасного лица.

— Элтали, прости меня…

— Город! — вскричал Квармельн, хватая Кандара за плечо.

— Моя нареченная умирает! — гневно ответил Кандар. — Оставь меня, и пусть этот город катится в бездну!

— Но, мой принц, дело в том, что мой брат сотворил жуткое чудо!

— Странное и небывалое событие! — гремел Квантох. — И мое мастерство говорит мне, что не все еще потеряно! Пойдем, Кандар, юный принц, Лев Аккара! Подними свою невесту! Мы должны доставить ее в город!

— Но… — начал Квармельн.

Вдруг Кандар все понял. Он бережно поднял Элтали.

— Город скован заклятьем, — согласился он. — Ничего не движется, ничего и не умирает. Так что Элтали не умрет!

— Именно так, — подтвердил Квантох. — До тех пор, пока мое мастерство не развяжет этот узел. Пока я не обнаружу скрытые силы, тайные мистерии, чтобы привести в движение все в славном городе Ферраноз!

— А пока нам нужно позаботиться о том, чтобы сохранить жизни всех людей в этом городе, — добавил Кандар. — Потом мы найдем лучших докторов Аккара, чтобы спасти Элтали… да, да, клянусь Гелиосом! — не скрывал он своей радости. — Я верю, что это возможно!

Колесница остановилась у городской стены, там, где заканчивалась Конская Равнина. Квармельн бросил на брата испытующий взгляд.

— Теперь кто-то должен внести Элтали в город — и, разумеется, он тоже навсегда останется неподвижным…

— Не навсегда, о неразумный брат мой, ты всегда был недалек умом! — прошипел Квантох. — Я использую свое искусство магии, и тогда…

— Я знаю, — перебил его Квармельн с такой твердостью, что Квантох умолк в изумлении. — Ты, мой царственный брат, должен будешь применить свое магическое искусство, а ты, мой гордый принц Аккара, обойдешь весь мир в поисках ответов на головоломки, которые задаст тебе Квантох. Я же всего-навсего бедный человек, пытающийся познать тайны жизни, — с этими словами он опустил глаза. — А это может и подождать.

Да, сказано непросто.

— Благодарю тебя, Квармельн. Ты настоящий друг. А теперь поспешим…

Колесница стояла у самого входа в очарованный город Ферраноз.

Из всех жителей величественной столицы Аккара, застывшей сейчас в каменной неподвижности, общей судьбы избежали лишь несколько человек: принц Кандар со своими спутниками и, кроме них, трое мужчин и девушка, выскочившая из горящей таверны.

Драматическую картину завершали металлические корабли, неподвижно зависшие в воздухе и блестевшие посреди окаменевших клубов дыма.

Пандин Гелиодотус, стоящий с дерзким, непокорным видом во главе группы дворцовой стражи, принц Шелдион, истекающий кровью на руках у своих колесничих, король Шамрат, бледный и обезумевший, хватающийся за стены, — все они благодаря заклятью потеряли способность двигаться и замерли в вечном покое.

Кандар видел, как его старый наставник вносит девушку, его нареченную, в уснувший город. Квармельн шел гордым, торжественным шагом, держа свою драгоценную ношу так, будто готовился предстать перед самим Гелиосом. Вот они исчезли за древними крепостными стенами.

— А теперь, Кандар, Лев Аккара, у нас осталось с тобой последнее важное дело для этого города, — промолвил чародей Квантох. — Есть кое-какая работа. Этот фолиант — единственный, оставшийся у меня из всей моей библиотеки. Он называется «Наука волшебства», и в нем собраны такие тайны и загадки, такие темные и страшные заклинания, что даже я, Квантох, никогда прежде не мог решиться испытать их.

— Я готов, — просто произнес Кандар.

— Тогда начнем, — сказал Квантох. И открыл фолиант на первой странице.

Глава 2. О том, как «Наука волшебства» была разорвана на кусочки.

Темны и мрачны были тайны, которые хранил фолиант, переплетенный в драконью кожу. Вся мудрость прошлых лет, собранная по крупицам и тщательно отшлифованная умами могущественнейших людей, оказалась записанной особыми чернилами на старинном пергаменте, изготовленном, если верить легенде, из нежной кожи умерщвленных девственниц.

И сейчас Квантох с величайшей осторожностью перелистывал древние страницы.

Его лицо было до крайности сосредоточенным, застывшим от напряжения, что служило для Кандара живым напоминанием о беде, постигшей город, и о силах мрака, которые могут всех искалечить и погубить, если не придерживаться изложенных в книге установлений и ритуалов. Пергамент зловеще похрустывал.

А там, где кончалась Конская Равнина, Ферраноз горел и дымился, будучи неподвижен, и ни одна былинка не шевелилась посреди грозного пожарища.

— Даже я, обладая столь обширными познаниями, прежде не осмеливался прибегнуть ко многим из заклинаний, сокрытых в «Науке волшебства», — заметил Квантох.

Он благоговейно перевернул страницу.

— Сможешь ли ты обнаружить те тайные знания, в которых мы теперь нуждаемся? — нетерпеливо спросил Кандар.

Перелистывая страницу за страницей, придворный чародей бормотал обрывки заклинаний, названия заговоров, которые, казалось, с трудом слетали с его губ. Его борода дрожала, он поминутно облизывал пересохшие губы и выглядел очень старым и дряхлым, — согбенный старец, ищущий тайну, которую, возможно, никогда не видели глаза смертного?

— Ты никогда не был достаточно усердным в учении, Кандар, — проворчал Квантох. — Я мог бы столькому научить тебя, и тебе бы это сейчас весьма пригодилось, — если бы только у меня сейчас оказался этот опасный «Золотой свиток»!

— А что, в придворной библиотеке нет экземпляра?..

Квантох зловеще фыркнул.

— Близится конец света, и сиятельная Империя Аккара обречена, — а потому я не вижу смысла скрывать от тебя, что в библиотеке никогда и не было «Золотого свитка».

Кандар выглядел возмущенным.

— Мне не нравятся оба твои выводы, Квантох, и я требую объяснений! Ты всегда претендовал на то, что имеешь доступ к этим дьявольским знаниям…

— Все так, парень. А что еще?

— Так вот, Империя Аккара вовсе не обречена! Я должен отыскать всю мудрость, которая тебе понадобится, и мы снова приведем все в движение, мы сможем победить любой злой разум, управляющий полуволками!

— Смело сказано, клянусь Гелиосом!

Длинный корабль из металла внезапно воспарил над облаком окаменелого клубящегося дыма прямо над городской стеной Ферраноза.

Квантох выпучил глаза.

— Если мы не убежим, нас ждет нечто худшее, чем смерть! — крикнул Кандар.

Корабль тихонько плыл вперед, сверкая на солнце, напоминая бронзовую стрелу.

Ощетинившиеся серые твари заполонили собой палубу, их оружие тоже блестело в лучах солнца. Вот корабль повернул, облетая спящий город.

— Они озадачены! — сказал Квантох. — Еще не поняли, в чем дело. Но вскоре…

— «Золотой свиток»! — нетерпеливо вскричал Кандар, — У кого есть книга?!! Как ее найти? У нас не так много времени…

И снова Квантох издал подозрительное фырканье.

— Не торопи события, о мой доблестный Принц Кандар, Лев Аккара, последний побег родового древа Ферраноза! У нас есть все время мира, ибо ничто не произойдет в Дремлющем Ферранозе, пока мы отсутствуем!

— Тогда почему ты произнес «вскоре…» Что — «вскоре»?

— Скоро те силы, что обрушили на нас эти несчастья, разберутся, в чем дело. И тогда они, без сомнения, также попытаются восстановить равновесие, чтобы все вновь пришло в движение. Но им это не удастся. Я-то знаю. Здесь необходимо Высшее Знание.

— Да, «Золотой свиток»…

— Это только одна из книг. Нам потребуются «Золотой свиток», равно как и «Завещание мертвых»; что же до ужасающей «Трилогии проклятых», то необходимой ее частью как раз и является наша «Наука волшебства».

В то время, как он говорил, налетел пылевой вихрь. Клубы пыли пронеслись по Конской Равнине; закручиваясь вокруг них спиралью, окутывая их подобно савану мертвеца. А потом пыль улеглась так же неподвижно, как и прежде.

Кандар вздрогнул.

— Даже названия обладают странной и зловещей силой, — прошептал Квантох.

Он вновь тронул листы своей «Науки волшебства».

— Тебе предстоит выучить необходимые заклинания, Кандар. Единственный, у кого может быть экземпляр «Золотого свитка», это Турдур Всезнающий. Многие годы я пытался добиться, чтобы он поделился им со мной, но эта книга дает ему над его землями власть, соразмерную моей здесь.

— Где его можно найти? — потребовал ответа Кандар, сгорая от нетерпения. — Ты только укажи дорогу, и я привезу «Свиток»!

— Далеко на севере, за границами Империи Аккара. Я переписывался с Турдуром, — тебе не удалось бы постичь смысл посланий, и его курьер был ужасен. Его приют далеко отсюда, так далеко, что даже предания Аккара не упоминают о нем.

Кандар чувствовал, как в нем вскипает гнев. Он знал Квантоха на протяжении всей жизни и привык относиться к нему, как к наимудрейшему из людей, пока не узнал поближе его брата-близнеца Квармельна, с его спокойной верой и преданностью науке. Принц привык считать Квантоха великим человеком, и никогда прежде ему не приходилось видеть придворного чародея таким сломленным и потерянным, как теперь.

Здесь, на Конской Равнине, за которой стоял окаменевший пылающий город, а волчьи орды шныряли повсюду на своих летучих кораблях, Кандар Гелиодотус, Принц Аккара сделал еще один гигантский шаг в своем развитии. Он опустился на колени и бережно взял в руки фолиант с золотой цепью. Он указал на страницу, озаглавленную: «О разжижении ног врага, равно как ниже, так и выше колен, с превращением коленных чашечек в желе».

— Вот полезная штука, Квантох, — мягко сказал юноша. — Помню, Шелдион рассказывал мне об этом. Может, приступим?

Кипящий в нем гнев улетучился; отчаянная необходимость совершить любой необдуманный поступок превратилась в трезвую решимость искать пути для разрешения тяжелой ситуации, указать которые способна лишь магия.

— Хорошо, хорошо, — согласился Квантох, от которого не укрылась перемена в тоне юного принца. — Это действительно может пригодиться. Как и все заклинания такого же рода. Ты можешь все их заучить наизусть. — Он листал страницы с осторожностью, но достаточно быстро. — Но здесь еще есть гораздо более сильные заклятия и величайшие тайны.

Кандару за все время обучения неоднократно попадалась на глаза последняя часть книги, включавшая в себя добрую треть листов, запечатанных в отдельный золотой переплет и запертая на замок. И ни разу ему не довелось увидеть, что же там внутри.

Теперь же придворный чародей, пытаясь унять дрожь в разом ослабевших пальцах, вытащил из потайного места в глубинах своей зеленой с золотом мантии тоненький серебряный ключик на цепочке.

Ему пришлось сделать три попытки, прежде чем ключ вошел в отверстие замочка.

Старый волшебник поднял глаза на принца, в них читалось напряжение и беспокойство.

— «Трилогия проклятых»! — прошептал он.

И повернул ключ в замке.

Кандар не мог сказать, чего он ожидал в этот момент.

Внезапной огненной вспышки? Густого облака дыма, сопровождающего появление джинна? Нашествия летучих мышей с окровавленными когтями, с шуршанием вылетающих со страниц фолианта?

Книга открылась, и послышался стон.

— Лишь однажды в жизни я прочитал этот раздел, а потом захлопнул, запер на ключ — очень крепко! Здесь содержатся ужаснейшие откровения…

И Кандар прочел: «Все, что необходимо, чтобы завладеть духом человека, павшего в бою от вашей руки».

— Нет, я ни разу не убивал человека в бою, в кровавом безумии битвы на физическом плане, — прошептал Квантох.

Следующая страница.

— «О Холокове и Сасилиндже, об их появлении, силе и характере, равно как и о единственном способе завладеть чьими-либо чувствами», — читал Кандар.

— Всему этому, о Кандар, Лев Аккара, ты должен обучиться! — говорил Квантох. — Ибо тебе предстоит столкнуться с силами столь могущественными…

Он запнулся. Тень накрыла их обоих.

Он поднял глаза.

Кандар, читавший пылающие строки, ощутил, как его голову будто сжали в тисках. Он тоже хотел посмотреть наверх, но глаза его, казалось, были прикованы к строчкам. Написанные на снятой заживо коже девственниц, обработанной и отбеленной, чистой и гладкой, послания, которые содержала ужасная книга, гипнотизировали его. Он продолжал чтение.

Квантох попытался вытянуть затекшие ноги. Кандар удержал его за плечо сильной рукой.

— Не шевелись, Квантох. Так они, пожалуй, легко примут нас за мертвых.

— Нет! — возразил Квантох. — Нет!

Значение Холоковы и Сасилинджи сами собой улеглись в сознании Кандара, вместе с тошнотворным смыслом завладения духом убитого в бою человека. Он дочитал разворот до конца. Юноша сильно страдал; перед глазами плясали огоньки.

Затем он освободился от роковой месмерической зависимости и смог поднять глаза.

Чтобы увидеть смерть, приближавшуюся к ним по небу.

Он инстинктивно схватился левой рукой… за пустой бок — ведь при нем не было ножен… А Скалскелпер остался в колеснице, сгоревшей от зеленого огненного шара…

Будучи безоружным, как он мог начать сражение?..

— Вставай! — скомандовал он Квантоху. — Скорее же!

Старик поднялся, пошатываясь, ведь прошло уже много лет с тех пор, как он участвовал в подобных вещах. На его лице отразился ужас предстоящего поражения.

Кандар сжал кулаки и побежал.

Летучий корабль парил над ним в воздухе. С бортов свисали веревочные лестницы, усыпанные полуволками, чьи темные спины напоминали спелые ягоды ежевики, покрывавшие ветви.

Старый волшебник приложил массу усилий, чтобы догнать Кандара, чья правая рука то сжималась, то разжималась на бегу.

Корабль, как выяснилось, тоже имел пробоину в днище, как и тот, что пострадал от брошенного камня. Он с трудом слушался руля. Вот судно нехотя повернулось, чтобы догнать бегущих людей.

Оставался единственный шанс.

Квадрига, на которой ехали Квантох с братом, Кандар и Элтали, стояла неподалеку. Четверка лошадей терпеливо ждали команд колесничего. Окажись корабль сильно поврежденным, им, может быть, и удастся скрыться от летающей смерти.

В землю рядом с ними вонзилось копье.

Кандар взлетел на колесницу и помог Квантоху перебросить его немощное тело через бортик. Он схватил плетеный кнут и что было сил стегнул по конским спинам, понимая, что сейчас их спасение зависит только от быстроты скакунов.

В дерево вонзилось второе копье.

Лошади заржали и встали на дыбы. Они помчались, будто пушечные ядра, их хвосты и гривы развевались на ветру. Колесница жалобно скрипела на ходу. Квантох со стоном вцепился в борт.

Летучий корабль все пытался развернуть нос по ветру, чтобы догнать их.

Натягивая поводья, Кандар заставил бешено скачущих лошадей развернуться, сделав полукруг, и круто отвернуть вправо от кружащего над ними корабля.

— Скорее, о Кандар, скорее! — причитал Квантох. Он крепко держался за край колесницы, глядя вперед широко открытыми глазами; пережитый шок сделал его почти бесчувственным.

Кандар на мгновение оглянулся.

— О, нет, во имя Дангорна! — богохульственно воскликнул он.

Полуволки спускали с корабля лошадей. Четверо животных в парусиновых попонах, оставлявших открытыми головы и ноги, быстро очутились на земле. Волки посыпались с лестниц, вскочили на лошадей и пустились в погоню за колесницей.

Их мечи тускло отсвечивали в свете зарева застывшего в огне города.

Кандар снова и снова нахлестывал лошадей. Квадрига летела по Конской Равнине. Колеса шуршали по траве. А по пятам неслись полуволки, скорчившиеся, как обезьяны, на спинах своих коней, и с каждой минутой разрыв все сокращался.

— Щит! — вскричал Кандар. — Достань щит — он отразит удары копий!

Непослушными трясущимися руками Квантох отвязал меньший из щитов на колеснице и пристроил его так, чтобы он защищал их спины. Почти тотчас же в щит с гулким звуком впилось копье. Звук этот говорил о том, что у врагов сильные руки. Квантох удивленно хмыкнул.

Дальше на многие мили лежала Конская Равнина. Если бы лошади продолжали мчаться вперед, то им пришлось бы проделать немалый путь. Кандар вновь быстро обернулся. Их уже совсем догоняли. Опершись на борт колесницы, он натянул поводья в струну и обрушил на конские спины последний град ударов. Животные припустились бежать еще быстрее. С их морд летели клочья пены.

Кандар правильно рассчитал расстояние. Он протянул руку назад. Еще одно копье впилось в щит рядом с первым, и Квантох, скорчившийся за его спиной, издал скулящий звук.

Свист хлыста, напоминающий бросок разъяренной змеи.

Скачущий впереди полуволк решил, что сможет этим воспользоваться.

Он ухватился за ременный конец хлыста и потянул на себя.

Кандар, в свою очередь, вцепился в рукоять, прижал ее к борту колесницы и резко дернул, как будто подсек огромную рыбину.

Волкочеловек слетел с лошади. На его черных доспехах проступила кровь. Ударившись лицом о землю, он выпустил конец хлыста. Распластался по земле, а его лошадь, не дождавшись всадника, прошлась по нему копытами и ускакала.

Трое врагов догоняли, издавая на скаку пронзительные вопли.

Один из всадников метнул копье. Оно миновало щит Квантоха, задело колесо и впилось в дерево в передней части колесницы.

— Так больше не может продолжаться! — простонал Квантох, не осмеливаясь выглянуть из-за щита.

Кандару тоже не нравилось, как близко пролетело копье.

Он свернул хлыст в кольцо, приготовившись заарканить следующего.

— Если им удастся приблизиться, они заберутся сюда! — ему слишком хорошо была известна цель врага. — Я хотел оставить копье на крайний случай, но ничего не поделаешь…

Он выдернул копье из деревяшки одним гневным движением. Взял его поудобнее, прицелился и мощно метнул.

Раздался жалобный вопль полуволка, копье прошило насквозь его горло. Он рухнул с коня, который, не разбирая дороги, помчался прочь.

— Двое готовы. Осталось двое, — отметил Кандар.

И эти двое вдруг показали дикую и злобную ярость, ошеломившую принца. Они быстро приближались с мечами в руках.

Сквозь стук копыт, скрип колесницы, резкий звук лошадиного дыхания и шуршание колес о траву Кандар уже явственно различал отвратительное тявканье волколюдей. Он сделал петлю из хлыста.

А потом резко выбросил ее навстречу скачущему волку.

Петля обвилась вокруг волчьей шеи. И затянулась. Кандар сделал рывок. Враг удержался на спине лошади. Кони и колесница поравнялись. Теперь в любой момент…

Кандар молниеносно обернулся. Всадник, тот, что слева, выпрямился на спине скакуна, в руке его зажат меч, жуткая морда искажена отвратительной злобой.

— Квантох! — вскрикнул Кандар.

Он еще раз хлестнул лошадей, а потом развернулся и нанес удар.

Меч выпал из рук полуволка.

Дрожа, кряхтя и бормоча ругательства, Квантох свалился на дно колесницы. Последний выпад принца спас ему жизнь.

Клинок сверкнул, рубанув воздух наискось и задев «Науку волшебства». Пергамент из кожи девственниц затрещал. Драконья кожа лопнула. Большой кусок книги разлетелся по листочку, которые выпорхнули их колесницы и зарылись в облаке дорожной пыли.

Но острие меча, проткнувшее фолиант, окрасилось кровью. То была кровь чародея Квантоха, а меч снова взлетел, чтобы опуститься в последний раз, теперь уже неся смерть.

Пальцы Кандара вцепились в бронзовый щит, который он выхватил из разом обессилевших рук волшебника. Принц почувствовал, как щит принял на себя всю мощь рубящего удара меча. А затем заостренная вершина щита с размаху вонзилась в волчью глотку в том месте, где был зазор между пластинами доспехов.

И волчий победный вопль сменился хрипом агонии.

Не меняя позы, Кандар одним ловким движением перекинул щит слева направо. Меч полуволка обрушился на щит. В тот же миг верхушка щита ударила его по морде.

Черная пасть с желтыми оскаленными клыками откинулась назад. Из страшной раны хлынула кровь. Преодолевая тошноту, Кандар вернул щит на место — рядом с колесом. Два коня умчались прочь без седоков.

Принц наклонился над Квантохом.

Глаза старика смотрели на него с угасающим блеском. Сморщенное лицо напоминало кожуру усохшего фрукта.

— Кандар, о мой принц… ты должен… — Квантох не мог продолжать. Он сделал слабое движение, и глаза его закрылись.

Кандару было ясно, что рана у старика очень глубокая и серьезная; кровь заливала мантию. Он понимал, что имел в виду Квантох, и напряженно всматривался в небо, сузив глаза.

Летучий корабль дрейфовал в небе; он потерял управление, и ветер относил его прочь от города. Сейчас он вряд ли представлял серьезную опасность. Колесница двигалась вперед, кони несли ее дальше от городских стен. Кандар поднялся во весь рост и развернул квадригу, чтобы двигаться в сторону Дремлющего Ферраноза.

Вдруг раздался слабеющий голос Квантоха:

— Ты должен… научиться помогать себе сам… — длинная пауза, слышен лишь топот копыт. — Ты сам… мой принц… только ты остался… — Кандар не смотрел вниз. — Ты… должен… изучить… — он перешел на шепот. — Сейчас… необходимые заклинания… ты должен… должен!.. найти силу… более могущественную, чем у них! — его голос набрал обманчивую силу и звучал, подобно колоколу: — Силу, большую, чем моя, такую, что может вывести Дремлющий Ферраноз из неподвижности!

— Да, Квантох, конечно! — отвечал Кандар, погоняя лошадей.

— А книга… — голос Квантоха снова стал едва слышным. — Я отпер ее… цепи… — голос Квантоха замер.

На полном скаку Кандар привел колесницу к воротам Ферраноза, туда, где начинался Проезд. Посреди адской битвы застыли неподвижные тела сражающихся. Кандар остановил колесницу, не оглядываясь на картину мрачного опустошения. Императорский Проезд, который он видел и прежде, сейчас был воплощением самого ужаса. Принц бережно вынес Квантоха из колесницы и, закинув на плечо, побежал с грузом к воротам.

К Воротам Счастливого Возвращения.

Ибо таково было название ворот, что вели к Императорскому Проезду.

Кандара поразила мрачная ирония этого имени, столь странно вписывающегося в теперешние обстоятельства. Ему было видно, как замер на месте Квармельн с Элтали на руках — чары, упавшие на город, коснулись и его.

Юноша бережно уложил Квантоха наземь и осторожно подтолкнул его в сторону ворот. Намокшая от крови мантия собиралась в складки на мраморных плитах. Конический колпак чародея потерялся, казалось, столетия назад.

Последним бережным усилием принц подтолкнул ногу Квантоха. И внезапно ощутил в пальцах странную леденящую дрожь, наполнявшую сердце ужасом. Его рука дернулась вперед, как будто схваченная невидимыми ледяными пальцами. Это жуткое покалывание было первым симптомом действия того заклятия, которое сковало неподвижностью весь город. Юноша похолодел от ужаса.

Едва понимая, какая тут может быть связь, он внезапно вспомнил колесо и блестевшее от пота тело Маггры, вращавшего рукоять, и то, как вылетали сине-зеленые искры. Все это происходило в убежище, сокрытом от чужих глаз. Всего лишь этим утром.

Тысячу лет назад.

Принц вернулся и после тщательного обследования окрестностей на предмет приближения волков, взял в руки разрозненную «Науку волшебства» и приступил к чтению. Он почувствовал присутствие сил, куда более грозных и могущественных, чем те, что появлялись при вращении колеса. Квантох настаивал, что есть такая сила, перед которой любая наука… но мятежный дух не давал Кандару согласиться с таким утверждением: он упорствовал в своей приверженности огню научного знания.

Зато сейчас он уселся на корточках в грязи у крепостной стены, пытаясь научиться практическому применению чародейских премудростей, записанных на пергаменте из кожи девственниц. Кандар пытался не просто читать, но и запоминать прочитанное. Слова казались очень трудными. Было несложно заучить их механически, но каким образом уложить их в голове так, чтобы постичь смысл и воспроизвести целиком в случае необходимости, — для этого, видимо, нужно было немножко магии.

Многие заклинания не имели начала или конца, ведь добрая половина листов разлетелась по Конской Равнине во время бешеной скачки.

Наконец, когда солнце уже скользнуло одним краем за океан на западе, принц понял, что прочел все, что мог прочесть и удержать в памяти. Теперь можно было приступить к делу всей его жизни.

Кандар взвесил «Науку волшебства» в ладонях.

Что бы ни случилось с ним в будущем, он догадывался, что жизнь приготовила ему суровые испытания. Принц не мог позволить себе носить с собой этот тяжелый фолиант. Он еще раз осторожно пролистал страницы, прислушиваясь к их шороху: казалось, книга говорила с ним на уже понятном языке. Он прочел всю книгу, разве нет? Эти знания изменили его, как изменил его весь прошедший день.

С тяжелым чувством он подсунул книгу под Ворота Счастливого Возвращения. Скользя по мрамору, книга шуршала листами, как, бывает, девушка шуршит в танце накрахмаленными юбками, а затем замерла в гулкой тишине рядом с неподвижным телом Квантоха.

Кандар вернулся к квадриге. Он понял, что ужасно проголодался и хочет пить, и что надо накормить и напоить лошадей. Но пока солнце не село и не сгустились сумерки, он стоял, устремив пристальный взгляд на север.

«Турдур Всезнающий, — сказал он себе. — Нам есть о чем по толковать с тобой, Турдур Всезнающий».

Глава 3. Повествующая о том, как один из шестерых задевает честь Кандара, и о том, как шепот становится криком.

Кандар из Ферраноза бешено скакал на хромом коне вдоль отрогов Лангаанских холмов. Он мчался быстро, не жалея ни себя, ни коня, ибо смерть следовала за ним по пятам. За спиной его, на фоне неба, отливающего медью, высились неприступные скалы. Его рот с пересохшими и почерневшими губами сложился в мрачную гримасу. Он то и дело оборачивался в седле, чтобы устремить взор, застилаемый кровавой пеленой, на свои следы, которые, казалось, дымились.

Принц Кандар не пил уже два дня, и его рот и горло, да и весь организм жалобно стонали от великой засухи.

В полной жажды пустоте его мозга то и дело проносились фрагменты идей и концепций. Он все время пытался удержать в голове все заклинание целиком, чтобы во время этой гонки, когда его преследовали всадники смерти, не потерять магические фразы, необходимые для уничтожения чар.

Он понятия не имел, откуда они взялись и кем были. Он влился в небольшой караван, груженый мехами с юга: за них дадут хорошую цену на севере, где жара быстро сменялась холодом по мере повышения местности над уровнем моря. А потом весь караван с его мехами, золотом и женщинами оказался захваченным разбойниками.

В одиночестве, без друзей и помощников, на охромевшей лошади и с дешевым клинком за поясом, принц Кандар Ферранозский мчался, чтобы спасти свою жизнь. Многое произошло с ним с тех пор, как он покинул Аккар Обреченный; многое изменило его и укрепило его дух, закалило и сделало его внешность еще более обманчивой, ибо трудно было предположить столь невероятную силу и мощь в таком худощавом, гибком юноше.

Громкое «Хватай его!» отозвалось эхом в горах. Принц быстро повернулся на крик. Люди с бритыми раскрашенными головами восседали на лошадях, и тусклое мерцание привязанного к седлам оружия подсказало ему, что, очевидно, пришел его последний час.

Его лошадь вприпрыжку побежала по длинной извилистой тропе у подножия холма, и тут его взору открылась величественная панорама: он был как будто сам Гелиос, обозревающий зеленеющие луга, густые заросли деревьев, нежно журчащие быстрые ручьи и — о радость! — застенчиво прячущийся за излучиной реки город, гордый, сияющий, увенчанный башенками.

Кандар подгонял лошадь. Если удастся сохранять отрыв от преследователей, то на равнине у города ему может посчастливиться встретиться с людьми, которые ненавидят этих горных волков. В его усталом мозгу преследователи приняли обличье волков, хотя, на самом деле, таковыми не являлись. Полуволки промелькнули в его жизни уже целую вечность назад.

Измученная лошадь споткнулась о камень.

Медленно и изнуренно, все еще не отдавая себе отчета в происходящем, Кандар вцепился в седельную луку.

Ноги лошади подкосились, и Кандар упал на дорогу, в густую пыль.

Кровь бросилась юноше в голову: он понял, что произошло, и что его ждет в ближайшие минуты. Если ему суждено умереть — что ж, он умрет, как герой, забрав с собой как можно больше бритоголовых разбойников.

Как же неуютно ощущать в руке кустарный клинок, ведь прежде она привыкла обращаться с оружием работы искуснейших мастеров: таков был его верный Скалскелпер. Тем не менее, он зажал в ладони рукоять клинка и приготовился защищаться.

Их было шестеро.

Они были из той самой банды, что разграбила караван, и именно они охотились за ним. Их вовсе не интересовало его мертвое тело: погоня была для них спортивной забавой, заставлявшей кровь бурлить в жилах.

Солнце клонилось к закату. Камни покрывал густой слой пыли. За спиной Кандара находилось ущелье, где можно было спрятаться, но, сделай он один шаг спиной к преследователям, и можно прощаться с жизнью.

Они догоняли его, низко пригнувшись к шеям лошадей, стремясь перехватить его, дабы их забава не ускользнула.

Он метнулся в сторону и ухватился за две пики, направленные в его сторону. Вцепившись в них, он повис, будто на брусьях в зале для спортивных упражнений в Дремлющем Ферранозе, и его пронесли несколько шагов. Затем он обломил одну из пик и со свирепой силой метнул в одного из ближайших бандитов, буквально проткнув его насквозь, так что тот не успел издать ни звука.

Второй бандит очень быстро познакомился с кустарным клинком. Оружие с хрустом вошло в его шею. Клинок треснул вдоль рукоятки, на которой неизвестный мастер выгравировал свое имя. С бешеным криком Кандар ударил обломанным клинком третьего — прямо по лицу, и он упал сверху на тела товарищей.

Трое остальных, державшихся чуть поодаль, развернули лошадей и припустили во весь опор вдоль холмов, решив, что жизнь дороже: найдется другой повод позабавиться.

Кандар проводил их взглядом, полным ненависти.

У него не было личной причины для ссоры с этими горными бандитами, но они, отъехав было на безопасное расстояние, вдруг снова набросились на него. Юноше хватило ловкости встретить их с копьем в руках, буквально нанизав на него одного из нападавших, чей предсмертный стон огласил окрестные горы. Вырвав из раны копье, Кандар встретил другого разбойника.

Последний из троих вскочил на коня. Перед тем, как скрыться с глаз, он задержался, пристально глядя на Кандара. Принц сжимал копье в руке.

— Чего ты еще ждешь? — язвительно спросил он бандита и сделал выпад в его сторону. Пять трупов валялись под палящим солнцем. — Иди сюда, ляжешь рядом с товарищами!

Человек поднялся в стременах. Он развернул коня, чтобы покинуть это неприятное место. Видимо, вначале ему казалось хорошей идеей напасть на одинокого беззащитного путника. Теперь же…

Кандар почувствовал, как его охватила дикая ярость. Как несправедливо все то, что произошло с ним!

— О, нет! — закричал он, и крик его, набирая силу, пронесся эхом над горами. — Нет, клянусь Дангорном!

Крепко сжав копье, он прицелился и отправил его вдогонку удаляющемуся всаднику. Металлический наконечник, как в масло, вошел в спину и прошил ее насквозь. Разбойник, охнув, покачнулся вправо и мешком вывалился из седла.

Кандар подошел и встал над ним, глядя сверху вниз.

— Никому больше не удастся безнаказанно нападать на сына Бога-Императора Гелиодотуса!

И пошел прочь, оставив лежащее на земле тело.

Рот его наполнился слюной.

Он обнаружил возле убитых бутылки с водой, уложил их в суму, висевшую у седла. Собрал вместе четверых лошадей. Свою собственную придется пристрелить, ибо животное сломало ногу.

Кандар ненавидел это занятие. Он ощущал бессильный гнев против тупой несправедливости природы, позволяющей погибнуть такому прекрасному созданию: ведь лошадь не выживет, если ее нога сломана.

Позднее, напившись и скудно перекусив, он снова был в седле, ведя в поводу троих лошадей. Юноша задумчиво перебирал оружие, пока не нашел лучшее из всех — меч со слегка волнистым клинком работы неизвестного мастера, но из хорошо закаленного железа. Эфес удобно лег в руку. Пойдет и такой; за неимением Скалскелпера и этот сгодится.

Он выехал на дорогу, где почва растрескалась от солнца. И направился к городу у излучины реки.

Город показался Кандару странным. Никто не встретил его у ворот, не поинтересовался, кто он и откуда, хотя тут же стояли двое стражников в стальных шлемах. Множество людей в белых балахонах и цветных шалях спешили по своим делам. Судя по всему, недалеко был базар: до слуха принца доносились протяжные голоса торговцев. Улочки узкие, дома совсем небольшие и стоят тесно друг к другу. Эти маленькие белые глинобитные строения вряд ли имели более двух-трех комнат — меньше, чем любой из домов Ферраноза.

Кандар медленно ехал по улицам, отыскивая постоялый двор. Наконец, ему на глаза попалась грязная кожаная фляга, висевшая над дверью вместо вывески, и он повернул коня.

Таверна оказалась точно такой же, какие попадались Кандару на пути на север, а еще… еще она составляла странный контраст со всем остальным городом. Он приписал эту странность наличию многих рас и национальностей, различному цвету кожи мужчин и женщин. Очевидно, город стоял на перекрестке торговых путей, один из которых шел вдоль отрогов гор, а другой — параллельно, и у излучины реки они встречались. Неудивительно, что здесь останавливаются многие караваны.

Город Джилгал должен быть воротами, ведущими из горной страны к Морю Грез. Берег моря тянулся далеко на запад, и Кандар оставил его, стараясь забраться подальше на север. Теперь он мог задать обычные вопросы.

Посреди таверны находилась длинная барная стойка; сзади нее, как предполагал Кандар, можно обнаружить комнаты — и те, где жил хозяин гостиницы с семьей, и те, которые сдавались путникам. Центр залы пустовал, полы чисто вымыты и натерты песком, а вокруг стояли столы, стулья и скамьи.

Здесь, подумал Кандар, усмехнувшись про себя, будут важно расхаживать девицы, закутанные в разноцветные вуали, которыми они станут трясти, а потом отбросят…

— Как я устал, клянусь Ганчи! — сказал он себе. Но спать было нельзя, пока не прояснится обстановка.

После шума, который стоял в таверне, он испытывал облегчение, заплатив, чтобы его не беспокоили. Он заказал комнату на ночь, стойло и корм для лошадей, а также кубок вина, с которым занял самый темный и тихий угол в зале. И тут к нему выпорхнула девица. Она щедро продемонстрировала ему богатство груди и бедер, слегка прикрытых нарядом из алого бархата.

— Здорово, солдатик! — с улыбкой сказала она.

Кандар решил не опровергать ее заблуждения. На нем была простая синяя туника и штаны, вправленные в сапоги из змеиной кожи, доходившие до середины бедра. Коричневый пояс богатой выделки с крючком для ножен был единственной деталью одежды, оставшейся на нем после бегства из Потерянного Ферраноза. Он отодвинул в сторону ножны, снятые с убитого бандита, чтобы девушка могла сесть рядом. Подлил вина в ее кубок.

Лицо ее состояло из ярко-алого рта, маленького носика и пары карих глаз, и все это в окружении копны белокурых завитков. Она выглядела усталой, старалась быть приятной и любезно поблагодарила за предложение присесть.

— Я — Айли, — начала она разговор.

— Прекрасно, — заметил Кандар, наполняя ее стакан.

Девушка окинула взглядом его худую, подвижную фигуру: какой угрюмый, похоже, ему неприятен звук его собственного голоса. У каждого мужчины, по мнению, Айли, обязательно есть свой груз вины. Вот этот, сидящий рядом, скорее всего, убил своего хозяина, надругался над его дочерью, а затем убежал, чтобы присоединиться к банде наемников. Ну что ж. Такие приносят хорошую прибыль таверне.

Их стол стоял в углу, рядом с еще одним, вокруг которого сновало четверо волков — Кандар снова понял, что принял за них людей, но их мерзкие плотоядные улыбки и манеры напомнили ему отвратительных чудовищ, напавших на его родной город. Эти четверо жестами намекали, что не прочь взять в свою компанию пятого. На них были кожаные штаны и туники — свободная, удобная одежда, подходящая для тех, чей промысел — охота. У каждого за спиной висела длинная рапира, причем стиль работы оружейников был незнаком Кандару. Четыре широкополые шляпы, украшенные перьями, лежали на столе, и огонь свечи окрашивал перья в причудливые тона.

Кандару пришлось вести разговор извилистым путем. Он хотел подготовить Айли, чтобы та созрела для серьезного вопроса.

Наконец юноша решился. Во время разговора он временами чувствовал самодовольную неприязнь к девушке; в данный момент он утешал ее, как утешают товарища по несчастью. И вот настал момент открыть свою душу: дать понять, что его по-настоящему волнует. Ему больше нельзя было молчать.

— Скажи мне, Айли, что ты знаешь о Турдуре Всезнающем? — спросил он, вновь наполняя вином ее кубок.

Казалось, будто он открыл корзину ядовитых змей и выпустил их наружу.

Все, как один, посетители, мужчины и женщины, вскочили со стульев и скамеек и отхлынули от него, как волны от берега во время шторма. Он не осознавал, насколько громко произнес эти слова… ведь он не говорил громко… его шепот был едва слышен…

Как же тогда все эти люди смогли услышать его так отчетливо? И отскочили при звуке шепота так, будто в таверне раздался трубный глас?

«Турдур Всезнающий!».

Его шепот вырос до мощного крика!

Кандар, в свою очередь, собрался с духом, и его правая рука нащупала под столом эфес меча.

— Меч не поможет! — едва слышно выдохнула Айли. Она упала на колени, сжав ладони вместе и притиснув их к обтянутой алым бархатом груди. На лице ее был написан ужас. Все лица были охвачены ужасом.

Посреди зала замерцал тусклый огонек, он как будто загорелся в конце темного туннеля. Он переливался всеми цветами радуги, рос и разбухал, вытягиваясь в линию, потом в геометрическую фигуру непонятных очертаний, и фигура эта становилась все ощутимее, все явственнее, пока не превратилась в нечто ужасающее, яркое, как…

У Кандара не было слов для сравнений.

Ему удалось разглядеть голову, увенчанную рогами, развевающиеся одежды, стальную кольчугу и оценить, хотя бы приблизительно, масштабы темной силы, подчинившей себе всех присутствующих.

Едва слышный шепот молитвы и преклонения перед Великой Спиралью пронесся по залу, как шорох дождевых капель, Кандар покрылся холодным потом.

Принцу пришлось упереться ногами в пол, чтобы не упасть. Сжимая бесполезный сейчас меч, он не мигая смотрел на роковое создание.

А голос монстра резал уши, точно скальпель.

— Кто-то из вас спрашивал Турдура Всезнающего. Я пришел узнать, кто это, и отвести его к моему Мастеру.

Нимало не заботясь о последствиях, Кандар закричал:

— Я принц Кандар из Ферраноза, сын Пандина Гелиодотуса, Бога-Императора Аккара! Я призываю Турдура Всезнающего, ибо нуждаюсь в его помощи!

В его мозгу забурлили обрывки магических знаний, тех заклинаний, которые он заучил механически и теперь почти полностью сложил в уме. Он улавливал их, повторяя шепотом. Ему вновь открылись слова, начертанные на пергаменте из кожи девственниц. Слова плясали перед его внутренним взором.

— Вызываю Защитную Мембрану против тех, кто… — но остальные слова не проговаривались. Он мог лишь беззвучно повторять их в уме, оцепеневший язык отказывался повиноваться.

Огни фантома вспыхнули ярче.

Голос-скальпель резанул еще сильнее.

— Эй, ты, человек, бормочущий малозначащие заклинания! Ты, смертный, осмеливающийся обращаться к силам, что превосходят твое разумение!

Налетел порыв ветра пугающей силы. Огни бешено завертелись. С пола таверны поднялась куча песка и образовала настоящий смерч. Кандар почувствовал, как волосы на его голове встали дыбом.

Люди вокруг издали горестный стон.

Из огненного столпа показалась величественно указующая рука.

— Ты желал увидеть моего Мастера! Я, его помощник и раб Майдер, явился за тобой!

Рядом с Кандаром стояла скамья. Простая добротная скамья из дуба, отполированная многими задами, со следами трапез и пролитого вина, она крепко стояла на своих четырех ногах. Сила, которой невозможно сопротивляться, подняла Кандара в воздух, а затем мощно толкнула в грудь. Он упал и обнаружил, что сидит верхом на скамье.

И скамья поднялась в воздух! Она двигалась! Она летела!

Обхватив скамейку враз онемевшими пальцами, Кандар поднимался в воздух. Его вынесло в открытые двери, будто он ехал на полночном скакуне. Люди попадали ниц, уступая ему дорогу.

Небо встретило его яркими звездами. Скамейка набирала скорость. Кандар ехал, будто на низенькой лошадке, да еще как резво! Огненные очертания Майдера сопровождали его. Ночной ветер развевал одежду и волосы принца. Он склонил голову. Подгоняемая Майдером, скамья несла его вперед, навстречу разыскиваемому им Турдуру Всезнающему.

Глава 4. О том, что потребовал Турдур Всезнающий и как Крак Могучий не сумел уничтожить фантом сознания.

Скамья летела над крышами гордого Джилгала. Мимо проносились башни, аккуратные маленькие домики. Кандар несся по воздуху помимо своей воли, как в ночном кошмаре.

Они нырнули вниз у подножия самой высокой из башен. Стройная и величественная, со множеством маленьких башенок и бойниц, выстроенная из черного камня, который, казалось, поглощает свет, башня эта как будто свысока глядела на окружающие строения. В окнах сиял свет, и в его ярких лучах громада напоминала скалу из эбенового дерева.

— Это Башня Тарактакуса, короля Тарактеи, коему принадлежат все земли от Лангаанских холмов до моря, — долетел до ушей Кандара голос Майдера, пронзительный, словно порыв ледяного ветра. — Ниже обитает мой Мастер, Турдур Всезнающий.

И они скользнули вниз, к небольшой башне без огней, вырисовывавшейся на фоне главной громады. От нее, казалось, исходил некий дух обреченности, этакое зловоние разрушения и тлена.

Скамья стремительно влетела в открытую арку и встала как вкопанная, заставив плоть Кандара содрогнуться. В сиянии испускаемых Майдером лучей принц увидел открывшийся перед ним проем во всю ширину башни, а за ним виднелись покои, от лицезрения которых у юноши перехватило дыхание.

Когда они были на Конской Равнине у стен горящего Ферраноза, Квантох сказал, что Турдур Всезнающий обладает в своих землях могуществом, сопоставимым с его собственным.

Но сейчас вид покоев чародея во всем блеске совершенства мистической мысли, в роскоши изысканнейшего упадка кого угодно заставил бы воспринимать придворного мага из Ферраноза как жалкую персону, заслуживающую лишь снисхождения.

Потеряв опору в виде скамейки, Кандар очутился на коврах, в которых узнал произведение славной Сангары. Боль воспоминаний захлестнула его. В свете сияния Майдера он мог явственно различать жуткие и безобразные предметы в покоях чародея; мало того, многие из них еще и двигались, внушая еще большее отвращение и страх. Кандар лежал без движения, глубоко дыша, в ожидании хозяина покоев.

И вот Турдур Всезнающий появился в дверях, обитых металлом. И оттого, что он просто вошел через дверь, Кандара почему-то охватило все возрастающее напряжение. Он ожидал, очевидно, огня и клубов серы, а столь обыденное появление заставляло ожидать подвоха и всевозможных козней. И вот чародей здесь: высокий, сильный, с решительным аскетичным лицом. Вот и цель столь долгого путешествия.

— Так вот ты какой, молокосос, решивший поиграть в колдуна, вызывавший Турдура Всезнающего! Бродячий принц, творящий заклинания!

Волшебник был облачен в длинное одеяние, расписанное каббалистическими знаками и защитными рунами, причудливо бегущими вдоль кромок: Квантох носил подобную мантию. Но вместо конического колпака на Турдуре красовалась ярко-красная шляпа с широкими полями, увенчанная невысокой квадратной короной. Алмазы, рубины и изумруды, ограненные в виде звезд и полумесяцев, украшали корону, заливая лицо чародея неземным сиянием.

— Я прибыл издалека… — начал Кандар.

— Ты прибыл из Аккара, из Обреченного Ферраноза! Я знаю! Я знаю!

Кандар не мог оторвать взгляд от толстенного тома драконьей кожи, свисавшего с пояса Турдура на золотой цепочке. Переплет цвета охры объяснял название книги: «Золотой свиток».

Турдур прикоснулся к фолианту жилистой рукой. Он был стар, и казалось, что годы и годы зловещих магических практик сломили его дух. Лицо его хранило следы невоздержанности и распутства: водянистые мешки под глазами, пергаментная кожа, обвисшая складками на щеках. Когда он говорил, открывая провалившийся рот с тонкими губами, были видны полусгнившие зубы и темный, отталкивающего вида язык.

— Я знаком с Квантохом. Старый дуралей! Он не достоин звания мага!

— Квантох смертельно ранен, — резко проговорил Кандар. — Я пришел сюда, чтобы…

— Ферраноз в огне! — захихикал Турдур Всезнающий, и его тощее длинное тело задвигалось в нелепом танце. — Теперь Король Тарактакус должен захватить все земли, принадлежащие Аккару, дабы присоединить их к своим владениям! — И в глазах чародея заплясал зловещий властный огонек. — Я годами советовал ему атаковать империю, а он знай сопротивлялся моим советам. Но уж теперь-то он должен послушаться!

Кандар засмеялся.

Его угасший было дух снова воспрял.

— Ты заблуждаешься! — жестко сказал он, заставив себя вспомнить, что он сын Бога-Императора Аккара. — Скажи, что толку сейчас тебе — да и кому бы то ни было — в Дремлющем Ферранозе?

— О чем это ты, парень? — и Турдур вытянулся вперед по-змеиному, в глазах его полыхала сдерживаемая ярость. — Говори, не то я испепелю тебя на месте!

— Ты, столь великий маг, — и не знаешь, что стряслось с дорогим моему сердцем городом Ферранозом?

Турдур в гневе поднял правую руку, хрустнув костяшками длинных костлявых пальцев. Майдер испустил яркую вспышку огня, и по стенам поползли уродливые тени.

— Ну так слушай, Турдур Всезнающий! — резко крикнул Кандар. — Вот что случилось с моим городом и страной, — и он коротко поведал обо всех недавних событиях. — Вот почему мне необходимы знания, заключенные в «Золотом свитке»: я должен спасти Ферраноз от дьявольского заклятия.

Турдур молчал. Его костлявая рука подпирала не менее костлявую щеку. На лице его отразилось то самое бесконечное Знание, за которое он и получил свое прозвище.

— Король не скажет мне спасибо, если я посоветую ему захватить проклятый город, — задумчиво произнес он, обращая к принцу невидящий взор. — Что проку в городе, где под влиянием чар все замерло неподвижно? — Рука его коснулась фолианта на цепочке. — Но ты что-то там говорил о великих силах?

Кандар кивнул.

— Путь мне был указан. И я верю в его надежность. «Трилогия проклятых»…

При этих словах Турдур устремился вперед с лицом, отмеченным напряженной работой мысли. Глаза чародея зажглись безумным огнем, который немедленно отразил его сверкающий помощник и раб. Турдур чуть не пронзил принца своим длинным острым пальцем.

— Мальчик! Берегись! Ты и не ведаешь, с какими могучими силами вступаешь в игру!

И Кандар ощутил близкое дыхание смерти, смертельного ужаса перед неведомым.

— Слушай меня, Кандар из Ферраноза, Лев Аккара! Согласен ли ты продать свою душу, дабы спасти свой город, страну и народ?

Кандар знал, что настал главный момент его жизни. Он стоял на перепутье. Встретился лицом к лицу с важнейшим вопросом: какой частью себя он готов пожертвовать, чтобы спасти своего отца, Элтали, Квантоха, и Квармельна, и наследного принца Шелдиона.

Перед тем, как принять решение, он все взвесил. И пытался оттянуть страшный момент. Но знал, что не сможет. Ведь он был принцем Аккара, сыном Бога-Императора. И долг был для него самым важным: его обязанность и его любовь. И принц не видел иного пути.

— Да, — резко ответил он. — Я готов сделать все, чтобы спасти Дремлющий Ферраноз.

— Ага!

Свет, испускаемый Майдером, образовал многоцветную сеть, опутавшую всю залу. Демоническая фигура разразилась свистящим и булькающим зловещим смехом.

— Тогда вот что ты должен будешь сделать, — Турдур Всезнающий решил дать ему шанс; он знал, что сейчас, в своем теперешнем состоянии Кандар способен принять его требования. — Тебе придется выполнить для меня одно небольшое задание, так, безделицу, а затем я открою тебе секреты, что кроются в «Золотом свитке».

— Задание?

— Там, за городскими стенами (ибо он никогда не осмелится войти сюда) обитает жалкое существо, именуемое Тошо — Тошо невеликих талантов. Его тебе предстоит убить и забрать у него нефритовую шкатулку, которую он хранит возле сердца.

— Почему я должен убивать его? Я его даже не знаю. И он не причинил мне вреда.

— Глупец! Тебе нужно кое-что от меня. Так вот — это плата, которую ты должен внести!

— А моя душа?..

— Когда принесешь мне нефритовую шкатулку и сообщишь, что Тошо мертв, — тогда и только тогда, аккарианин, мы обсудим твое будущее.

Любые угрызения совести по поводу неизвестного по имени Тошо разрешались легко, если положить на другую чашу весов жизнь целого города. Он сделает все, что потребуется, все, что скажут. Такова сейчас правда жизни, сколь бы горькой она ни казалась.

Кандар кивнул.

— Будь по-твоему, Турдур Всезнающий. Я убью Тошо невеликих талантов и заберу у него нефритовую шкатулку.

— Тогда отправляйся! — и Турдур сложил пальцы в таинственном жесте.

И вновь деревянная скамья с сидящим на ней Кандаром заскользила по воздуху над крышами домов спящего Джилгала. Миновала городские стены, где уснувшие стражники не удосужились проснуться и взглянуть наверх — как бы они отнеслись к подобному зрелищу?.. А может быть, не осмелились, ибо Кандар догадался, в чем причина странного поведения горожан: не смотря на то, что титулованным владыкой считался Тарактакус, однако владыкой истинным был чародей Турдур Всезнающий. За городскими воротами все было объято темнотой и сном. Кандар мчался вперед, и тишину нарушал только свист ветра в ушах. Внизу проносились поля, затем их сменили заросли деревьев, и, наконец, они с глухим ударом приземлились на болотистом берегу. И снова летательный аппарат стал тем, чем был — простой дубовой скамьей без каких-либо способностей к левитации.

Кандар слез со скамьи.

Он понятия не имел, куда теперь идти. Но одно знал точно: ему самому предстоит выбрать направление. И принц пошел вперед, чтобы выбраться из чащи леса. На скамейку он даже не оглянулся. Если она будет еще здесь, когда он вернется со шкатулкой, все будет хорошо. Иначе ему придется отправиться в Джилгал пешком.

Но что бы ни случилось, он должен выполнить поручение Турдура. Кандар помнил о нем все время, чтобы задать по возвращении черному магу, хранителю дьявольского знания, множество вопросов. Тогда сможет выяснить, какие силы пригнали на Дремлющий Ферраноз орды серых полуволков. Он осторожно шел через лес, держа в ножнах меч, принадлежавший прежде разбойнику, а чувства его будто умерли.

Очень скоро юноша очутился на лесной поляне, загроможденной обломками скал, где сходились три тропы, а на перекрестке деревья образовали что-то вроде беседки. Посреди одной из скал виднелся темный зев пещеры. Полускрытый ветвями и листвой потайной ход, казалось, таил непонятную и грозную опасность.

Но наплывающий мрак не мог удержать принца.

Он в два прыжка достиг входа в пещеру, где, без сомнения, и обитал Тошо невеликих талантов.

Отверстие в скале заросло мелкими красными цветочками. Кандару вначале показалось, что они светятся. Но потом он заметил истинный источник света: то были смоляные факелы, которые несли по левой тропе в левой же руке меднокожие гиганты. Правые руки мускулистых воинов сжимали широкие и тяжелые палаши. Вооруженные палашами и факелами исполины бесшумно ступали по сухим листьям.

Кандар затаился, сжимая эфес своего меча.

Светлокожий гигант — в нем было не менее семи футов роста — с развевающимися белокурыми волосами и сверкающими синими глазами в дикой ярости отражал нападения темнокожих воинов. Босой, в одной набедренной повязке из шкуры тигра, он являл собой настоящую машину для разрушения: он рубил, колол и делал резкие выпады, так, что ни один воин не мог уйти невредимым.

Кандар вдруг заметил, как одного из воинов пересек наискосок жуткий шрам. Странное дело — он даже не упал!

Рядом с гигантом бежало странное существо, оказавшееся белокожей девушкой, факелы освещали ее фигуру. Ее длинные рыжие волосы развевались, пока она бежала. Она двигалась стремительно, и тело ее поражало совершенством форм: гибкое и податливое, с крепкими грудями и стройными бедрами; однако, чтобы не отставать, ей приходилось мчаться что есть сил.

— В какую передрягу я ввязался? — спросил сам себя Кандар, прижимаясь спиной к скале сбоку от пещеры, заросшей алыми цветочками. Он решил, что знание Турдура не предусматривало подобного поворота событий.

Теперь картина, кажется, прояснялась. Меднокожие пытались задержать белокурого гиганта. Он же старался пробиться сквозь толпу воинов с демоническими воплями ярости, — и при этом его меч натыкался на пустоту! И он сражался, как обезумевший бык на арене, который крушит все на своем пути.

— А ну, выходите, тявкающие шавки! — ревел гигант. Голос его отражался скалами, подобно удару грома. Освещенный светом факелов вход в пещеру, возле которого происходило сражение, напоминал место какой-то безумной оргии.

Кандар понял, что эфемерные воины появляются в результате чьих-то заклинаний, и предположил, что это дело рук Тошо невеликих талантов.

Вот тебе и невеликих! Воины-то гораздо менее уязвимы, чем белокурый гигант, скачущий, словно неистовый берсерк, у входа в пещеру.

Девушка, чьи волосы буквально пламенели при свете факелов, не отставала от него. Вдруг она заметила Кандара, наполовину спрятавшегося среди цветов.

— Крак! А вот и еще один тебе на зубок!

Варвар отклонился от первоначального направления. Он тоже увидел Кандара. И его огромный меч поднялся в воздух, сверкая клинком из закаленной стали.

— Вижу тебя, малыш! Сейчас ты отведаешь меча Крака Могучего!

Но в этот миг в глубине пещеры возникло движение. И Кандар увидел человека, скрывавшегося в темноте. Человек был низкорослый, сухой, как прутик, в драной мантии со звездами и полумесяцами, выдававшей его принадлежность к миру магии.

То был Тошо. Тошо невеликих талантов.

— Они должны пройти! — пропищал он голосом, напоминавшим писк кролика, полузадушенного терьером. — Мое искусство так ничтожно, у меня вовсе нет могущества и сил!

Несмотря на опасную близость Крака Могучего, который уложил бы его одной левой, Кандар во все глаза смотрел на крошечного Тошо. Он пытался обнаружить выпуклость под мантией, возле сердца.

У него не оставалось времени предаваться мрачным мыслям. Не было времени и возможности пытаться составить заклинания, вызвав их из памяти, чтобы воздействовать на белокурого гиганта. Все, что он мог сделать сейчас — вытащить свой клинок и скрестить его с клинком великана.

Глава 5. О том, как Тошо невеликих талантов и Крак Могучий умерли, оставшись при этом живыми.

— А вот этот стоит драки! — радостно прорычал Крак Могучий. — Этот — не фантом. Он настоящий.

И он со звоном скрестил свой меч с клинком Кандара. Сейчас искусство фехтования, столь долго и прилежно изучаемое принцем в Аккаре, сослужило юноше хорошую службу. Никогда прежде ему не доводилось вести бой с таким превосходящим его по силам противником. Многие изнурительные часы под палящим солнцем Аккара сделали свое дело: принца Кандара Ферранозского можно было, вне всякого сомнения, считать закаленным бойцом и мастером меча! Но теперь ему противостоял не просто искусный фехтовальщик: то была настоящая гора мускулов, тяжеловесный гигант, отбрасывавший его назад с такой силой, что юноша буквально впечатывался в гору.

Крак Могучий наслаждался плодами своих трудов. Его тяжелая рука то поднималась, то опускалась, огромный меч беспощадно разил, а лицо со сверкающими синими глазами буквально излучало восторг. Это был человек, рожденный для битвы.

Очень быстро Кандар понял, что лишь скорость и хорошая техника могут спасти ему жизнь. Нет ни малейшего шанса измотать гиганта или выбить меч у него из рук. Лучше носиться вокруг, заставляя снова и снова поворачиваться лицом к скале, где землю усеивали крупные булыжники. И варвар преследовал юношу, охваченный неистовством.

Оружие Кандара звенело, отражая удары белокурого гиганта. Ему казалось, что на его руку обрушивается стальная лавина.

И он крутился и уворачивался, отражая удары, сопротивляясь убийственному натиску. Было очевидно, что Крак получает огромное удовольствие от игры на грани, от бешеного риска, обмениваясь такими ударами, от которых голова может слететь с плеч.

Кандар покачал головой, ощущая, как ветер развевает волосы. И ринулся вперед, его гибкое тело вытянулось в струнку, и клинок вспорол грудную клетку исполина. Кровь полилась струей.

— Хо! Ты неплохо ударил, малыш! — проревел Крак, со свистом опуская меч.

Только ловкий отскок назад и стремительный поворот вокруг своей оси спас жизнь Кандара, не то быть ему разрубленным надвое.

Он резко вскинул голову и направил свой меч к животу великана, с силой опустив его на могучее бедро. И вновь белая кожа Крака окрасилась свежей кровью.

— Итак, ты опять оцарапал меня! Да ты дерешься, как мужчина!

Надо ли говорить, что Кандар изо всех сил старался избежать ранения.

Единственное касание клинка, зажатого в руке исполина, стало бы для юноши роковым. Его голова, рука, нога и любое другое место, которого бы коснулся чудовищный меч, стали бы похожи на мясное рагу.

Сейчас они находились спиной к пещере. Кандар вкладывал все свое умение в оборону и нападение.

Он ощутил под ногами булыжники. В какую-то долю секунды он успел узреть Тошо, стоящего у входа в пещеру с лицом, искаженным ужасом. У его ног скорчилась обнаженная фигурка девушки, лицо ее скрывали пламенеющие волосы, как будто она стремилась отгородиться от происходящего.

Вот и еще булыжники под ногами. Принц двигался крайне осторожно. Просвистел меч варвара, и Кандару пришлось отскочить в сторону. Он ответил на удар, и Крак с трудом удержался на ногах, его мощная мускулатура защитила его, в то время как противник от такого удара лишился бы головы. Вдруг Крак ступил на круглый валун. Его нога соскользнула. Меч просвистел в воздухе.

Кандар едва-едва не довел дело до конца. Радостное отношение Крака Могучего в конце концов передалось и ему, и теперь вместо отчаяния и скорби он испытывал истинное наслаждение битвой. И он был буквально на волосок от завершения!

Наконец настал этот момент. В результате долгой тренировки и осознания того, что это бой не на жизнь, а на смерть, Кандар сумел-таки добраться до уязвимого места на теле гиганта. Клинок разбойников вошел между ребер и пронзил могучее сердце варвара. Какое-то мгновение тот стоял, ошеломленный, не веря происходящему и глядя на смертельную рану в своей груди. Кандар отскочил назад, на всякий случай держа меч наизготовку.

— Ты… — проговорил Крак странным, даже нежным голо сом. — Ты — смельчак, парень…

С этими словами он рухнул наземь лицом вниз. И умер. Охваченный гневом, ведомый своими страхами и смелостью, подгоняемый демонами, Кандар нагнулся и поднял упавший меч гиганта. Взвесил его в руках. Громоздкий, но сбалансированный. И почувствовал за спиной какое-то шевеление. Тошо невеликих талантов стоял, вытянув вперед одну руку, указывая пальцем на Кандара. С губ волшебника слетали странные слова. И слова эти несли в себе странное оцепенение. И это странное, ужасное оцепенение начало охватывать Кандара. Одним движением он рванулся вперед и одним отчаянным ударом описал мечом полную дугу.

Голова Тошо слетела с плеч и, окровавленная, упала у подножия скалы.

Кандар тяжело дышал: момент был неожиданный и тяжелый.

Теперь на поляне остались в живых лишь он и обнаженная девушка. Темнокожие фантомы не издавали ни звука, а по обезглавленному телу Тошо еще пробегали конвульсии, в то время как труп Крака Могучего неподвижно лежал среди камней.

Издав бессвязный крик раненого животного, девушка подбежала к распростертому телу Крака и упала рядом с ним. Ее огненные волосы, сейчас не такие пламенеющие, ибо факелы погасли, обнажили потрясающей красоты тело. Крепкие груди прижались к грудной клетке гиганта. Она повернула голову и смотрела на Кандара. Ему были хорошо видны ее наполненные ненавистью, сузившиеся глаза — две бездонные ямы адского огня.

— Я… — нерешительно начал Кандар, шагнув вперед.

Девушка вскочила с грацией оленихи. В лунном свете ее белоснежное тело отливало серебром. Она пролетела мимо Кандара. Юноша смотрел ей вслед.

Она наклонилась к обезглавленному телу Тошо, ее проворные пальцы завозились под мантией, расшитой звездами. Раздался торжествующий крик. И в тот же миг Кандар догадался. Он шагнул вперед.

— Это мое! — закричал он. — Я пришел как раз за этим!

Девушка, задыхаясь, смотрела на него, ее грудь тяжело вздымалась, волосы копной свешивались на плечи, а в руке, извлеченной из-под мантии Тошо, лежала нефритовая шкатулка прямоугольной формы.

— Это мое! — простонала она. Ее нелегко было понимать: она говорила на аккарском, главном языке континента, не просто с акцентом, но так, будто ей что-то физически мешало произносить слова. У Крака Могучего был довольно грубый диалект, но язык-то у него, по крайней мере, был нормальный! А этой девице, видно, недолго пришлось учиться аккарскому.

Кандар вытянул меч Крака вперед. И коснулся пупка девицы.

Она медленно поднялась, припадая к земле, ее груди свисали, на лице была маска дьявольской ненависти. Шкатулку она сжимала в руке. Кандар нажал посильнее.

— Отдай мне шкатулку, девочка, не то я выпотрошу тебя!

— Ты, свиная требуха! Жаба, пожирающая экскременты! Ты… — ее голос задыхался от силы собственной ненависти. — Шкатулка — моя! Она нужна мне! Я так долго мечтала о ней…

— Отдай ее мне!

— Послушай! — отчаянно взмолилась она. Проглотила ком в горле. Сделала попытку добиться его расположения: пригладила волосы, посмотрела на него, состроив улыбку. — Послушай, чужестранец. Ты не можешь знать, что в этой шкатулке: только Тошо и я владели секретом. А теперь Тошо мертв.

Кандар одним небрежным словом лишил ее надежды.

— Что там в шкатулке — мне без разницы. Мне нужна она сама. Давай сюда!

Но девица вцепилась в шкатулку. Она резко дернулась в сторону, описав животом дугу, чтобы уйти от острия меча. И повалилась назад, полусидя-полулежа, прижимая драгоценный предмет к себе.

— Выслушай мою историю, докажи, что ты такой великий воин, каким кажешься! Ибо я так долго страдала, а эта шкатулочка положит конец моим мучениям…

— Твои мучения ничего не значат для меня…

— Я была в плену у известного чародея, чье имя я не осмелюсь здесь произнести, потому что боюсь его помощника. Ты знаешь! Он хотел обладать мною, но я отвергла его и бежала. О, эти черные губы! Черный язык! Скрюченные руки! О, сжалься, сжалься надо мной, мне никто более не поможет!

И она бросила многозначительный взгляд в сторону Крака Могучего.

— Крак вошел в мою жизнь как скиталец и вор, варвар из далеких западных земель. О, как он был силен. Он нашел меня, спрятал, хорошо со мной обращался, насколько ему позволяли его лучшие стороны. И я заставила его, умолила, подкупила своим телом, чтобы он пришел сюда, к Тошо, и забрал у него шкатулку, в которой мое спасение от того колдуна.

— Да, я понимаю, — произнес Кандар, заинтригованный по мимо своей воли. Было что-то волнующее в этой девушке, в Краке и Тошо.

Своим женским чутьем она уловила его нерешительность. Слегка изогнувшись, она отвела в сторону меч. Кандар позволил ей это сделать. Девушка бросила на него загадочный взгляд, ее губы полуоткрылись и показался кончик розового язычка. Она лениво откинула голову назад, отчего ее тело выгнулось, образовав арку, и сцепила руки на затылке.

— Ты не находишь, что многие мужчины на все готовы ради меня?..

У Кандара пересохло во рту, язык стал шершавым. Внезапно он увидел в ней женщину, и женщину желанную, чье обнаженное тело искушало его в лунном свете.

— Крак был хорошим человеком, хоть и диким варваром, но без зла внутри. А Тошо, бедный Тошо невеликих талантов, пытающийся помогать тем беднягам, у кого не било средств оплатить магические действия, — он тоже был хорошим человеком.

Девица облизнула губы, ее руки утонули в золоте волос, звезды отражались в ее глубоких глазах и сверкали бликами на белоснежных зубах, округлые формы манили и очаровывали, обещая бездну наслаждения…

Вдруг Кандар резко наклонился, бросил меч и, схватив девушку за руку, потянул к себе. Она неожиданно подчинилась.

Он чувствовал ее тело, мягкое и упругое одновременно, ее губы на своих губах, такие нежные, а затем она высвободилась неуловимым движением и залилась презрительным смехом, бросившись наутек. Вначале он стал догонять ее. Теперь ему было мало шкатулки. Он был рабом предрассудков и не мог забыть свою возлюбленную из Ферраноза; но ведь в мире существуют и другие удовольствия, которыми иногда не грех воспользоваться. Тело девушки мелькало среди стволов деревьев. Он настиг ее одним прыжком, повалил на землю. Листья шуршали. Его руки скользили по ее телу, губы прижимались к губам. Она страстно прижималась к нему.

— Грубиян, грубиян! — ворчала она, уворачиваясь от его руки. Юноша увидел, как ее кулак разжался, и шкатулка выпала на землю. Несмотря на охватившую его страсть и жар, разлившийся по телу, он сохранил достаточно здравого смысла, чтобы схватить шкатулку и сунуть ее себе за пояс. Соблазнительница хрипло засмеялась и навалилась телом на его лицо. Теплая упругая плоть колыхалась возле его щек. Он жадно склонился над ней, и в тот же миг резкая боль пронзила его пах, подобно молнии, рассекающей ствол дуба.

Кандар вскочил, взвыл от боли и выругался. Девица со смехом умчалась прочь, ее обнаженное белое тело сверкало между деревьями.

К моменту, когда ему удалось перевести дух, а боль из острой превратилась в тупую и ноющую, нечего было и думать о преследовании беглянки. Он обернулся на поляну и пещеру. Ему вполне хватит часа, чтобы прийти в себя и отдохнуть перед обратной дорогой.

И снова это странное беспокойство по поводу девушки, Крака и Тошо охватило его. Ведь ему удалось прочесть в колдовской книге кое-какие вещи, которые можно попробовать воплотить. К тому же шкатулочка-то у него: девица улизнула, но шкатулки лишилась. Принц чувствовал, как она проступает под его по ясом: значит, все в порядке.

И все-таки, что за странная дикарка! Ему не все удалось понять из ее речей, в которые были вкраплены чужеземные слова, но все равно он восхищался ею. И жалел. Будь принц женщиной, Турдур Всезнающий явно не стал бы для него желанным. Несомненно, именно о нем и шла речь, как об «известном колдуне».

Кандар подошел к пещере и забрался внутрь. Он чувствовал дикую усталость и оцепенение. И опять упрямое воспоминание о чем-то очень важном завладело его умом. Перед глазами поплыли слова, написанные на коже девственниц, — слова, которые необходимо вспомнить, — и он вспомнил:

«О вещах, необходимых для овладения духом воина, павшего в битве от вашей собственной руки…» Это было в «Науке волшебства».

Та девушка, обнаженная фея, ведьма, сказала, что оба — и Крак могучий, и Тошо невеликих талантов — были хорошими людьми. А еще он точно знал, что Турдур Всезнающий — воплощение зла. И он ведь сразил их обоих в битве по приказанию Турдура и управляемый собственными страстями.

Будучи джентльменом, принц Аккара должен извиниться. И ничего странного в его решении нет. Он был на грани нервного срыва. И, должно быть, видит все под неправильным углом. Но факт остается фактом: он будет делать то, что должен. Хотелось бы, чтобы все происходило под благословляющим светом науки, но пока, ничего не поделаешь, придется окунуться в глубины магии.

И принц приготовил все необходимое. В пещере Тошо он обнаружил приспособления для разведения огня, и вскоре у выхода запылал костерок, будто вызов, брошенный темноте. Над огнем висел бронзовый котел, дочиста надраенный изнутри. А затем юноша взял меч Крака и подошел к телу гиганта. Помедлил пару минут, развернулся и приблизился к голове Тошо. Приподнял ее за спутанные белые волосы, вгляделся в морщинистое лицо, держа голову на уровне своих глаз.

— Тошо невеликих талантов, — проговорил он. И бросил голову в бронзовый котел, висевший над огнем. Потом добавил туда голову Крака, отделенную от тела тремя мощными ударами, сердца обоих мужчин (сердце Крака было повреждено), а также их гениталии, и теперь помешивал жуткое варево. Когда же, наконец, все было готово и только густой дым поднимался над котлом, Кандар выпрямился, широко расставив ноги и тяжело дыша.

Он склонился над котлом. Дым, поднимающийся по спирали в небо, коснулся его ноздрей и рта, и он заставил себя вдохнуть его, ощущая отвратительный запах крови. С лица его упали капли пота. Теперь нужно заставить себя оставаться на месте, согнувшись над котлом, пока жуткое блюдо не будет готово окончательно.

Медленно, заставляя себя вспомнить нужные слова, в то время, как его мозг затуманивался, а во рту пересохло от обоняния мерзкого варева, Кандар повторял слова силы, записанные в «Науке волшебства».

И почувствовал — сам точно не знал, что. Его конечности будто сковал паралич. Голова как будто увеличилась, а затем сморщилась. Все тело пронзила кошмарная боль. Принц почти закончил произносить заклинания и не был уверен, что произнес все, как положено, но изо всех сил пытался произнести последние слова.

И дым над бронзовым котлом исчез.

Огонь погас.

Принц стоял рядом, неподвижный, будто парализованный, ибо им овладело странное предчувствие.

В библиотеках Аккара много книг, описывающих одержимость демонами, рассказов о старых богах и старых империях, о магии, неподвластной человеческому разуму, той, которой стремились избежать во что бы то ни стало. Однако ощущение безумия пришло к Кандару Ферранозскому посреди ночного леса, что рядом с городом Джилгал, над которым Турдур Всезнающий протянул свою паутину разрушения.

«Когда необходимо вызвать дух…».

Едва ли Кандар четко осознавал, что все это значит. Им владело лишь горестное чувство сожаления по поводу смерти Крака и Тошо, странное ощущение последствий борьбы не на жизнь, а на смерть между Краком и Тошо, к которому примешивалась неразделенная страсть, и все вместе создавало настоящую неразбериху в его голове.

Ибо он слышал голоса — прямо внутри своей головы.

Эти два голоса взывали и взывали к нему, испуганные и недовольные, они хотели, чтобы их выслушали.

— Если я умер, то это место непохоже ни на ад, ни на сладчайшие райские кущи, — сказал один из голосов, резкий и звонкий, как колокольчик. — Так что же случилось?

— Клянусь яйцами Крагунота! — гудел другой. — Понятия не имею, где я, малыш, но мне, как никогда в жизни, хотелось бы почувствовать в руке мой верный меч Коцтивкур!

— Крак Могучий! — воскликнул Кандар, все еще отказываясь верить происходящему. — Тошо невеликих талантов! Живые! И оба в моей голове!

— Кто зовет нас? — оба голоса смешались в один, и густое гудение, и пронзительный писк.

— Я — Кандар из Ферраноза, — подумал Кандар. — Тот, кто сразил вас обоих.

— Айе! — прогудел бас. — Хорошая битва, с умом. Но я мертв! Ты разрубил меня, как поросенка. Так как же я могу слышать тебя и говорить с тобой, и как эта квакающая козявка Тошо может проделывать то же самое?

— Я, хоть и невеликих талантов, — вмешался голосок Тошо, — однако, думаю, такое под силу только высшей магии. Я слыхал о «Золотом свитке»…

— Это заклинание — из «Науки волшебства», — мягко проговорил Кандар.

— О, какая сила! — раздался шепот Тошо.

— Этот писклявый забытый Богом волшебник кое-что понимает! — прогремел бас Крака. — А я — нет. Мы сражались с тобой, Кандар из Ферраноза! Мы сражались, и я упал бездыханным, и все заклинания Золотого Ратвейна не смогли бы вернуть меня к жизни!

— Только твой дух, вызвать который помогли магические слова, о Крак, и ничего более! Я и сам как следует всего не понимаю. Но я могу говорить с тобой, а ты — со мной.

Голос Тошо сорвался на визг:

— Я вижу! Вижу вход в свою пещеру, огонь, мой бронзовый котел — я вижу все это глазами другого — глазами Кандара из Ферраноза!

— Айе, айе, — стонал Крак. — И я тоже. Так, получается, этот воробей-задира прикончил и тебя?

— Да нет, это… — Кандар запнулся. Как объяснить? Он чувствовал, что эти двое рядом, их присутствие укоренилось в нем, а дух наполняет его. Это было чувство тепла, чувство товарищества, этих людей приятно называть своими друзьями. Но ведь он убил их обоих. Начав путаные объяснения, он как будто провалился в пустоту; ощущение вроде резкого угасания керосиновой лампы при входе в пещеру, полную летучих мышей.

— Крак! Тошо! — позвал он.

Их голоса вернулись, соединенные в один, слабеющие.

— Мы не можем видеть! Нас тянет назад… Кандар из Ферраноза, держи нас, ведь мы живы лишь благодаря тебе.

— Вернитесь! — простонал Кандар, направляя голос под своды собственного черепа. — Крак Могучий! Тошо невеликих талантов! Назад! Силами заклинания, я повелеваю вам — вернитесь ко мне!

Ответом ему были лишь пустота и молчание.

Глава 6. О «Золотом свитке» и странном побоище на лестнице.

Небо окрасилось предрассветным румянцем, и вершины деревьев раскачивал утренний ветерок, когда Кандар Ферранозский, Лев Аккара вышел на поляну после непродолжительного отдыха. Когда двое товарищей необъяснимо исчезли из его сознания, принц впал в забытье, которое и сном-то было трудно назвать, а теперь очнулся отдохнувшим, готовым встретить лицом к лицу все, что уготовано ему Турдуром Всезнающим в его страшной башне.

— Турдур Всезнающий! — позвал он сильным и мощным голосом.

Дожидался, пока появится Майдер с летающей скамейкой. Хотелось бы ему иметь возможность спросить у Тошо, в чем смысл загадочной шкатулки. Та странная девушка из чужих краев тоже знала. Она заявила, что в шкатулке — ее неуязвимость перед Турдуром. Юноша ждал. Майдер и летающая скамья не появлялись.

И Кандар зашагал в Джилгал, по дороге предаваясь размышлениям.

Преодолевая лесную тропу большими шагами, он раздумывал, а нельзя ли использовать силу шкатулки против Турдура. Но его собственный разум подвел его к верному ответу.

Положим, шкатулка даст ему защиту, но разве это приблизит его к тайне «Золотого свитка»? А ведь он, Кандар, как раз нуждается в волшебной книге.

Юноша шел и шел, не ведая усталости, пока не вошел в городские врата и не достиг Башни Тарактакуса. Стражи пропустили его с таким выражением раболепия на лицах, что он счел это даже забавным и достойным запоминания.

Когда принц очутился на мраморной лестнице, ведущей в длинные, затканные гобеленами коридоры, на него снова повеяло ужасом. Пахло сыростью и запустением, а еще — жутким страхом, от которого сводило скулы.

Город Джилгал, правивший землями от Лангаанских холмов до моря, управлялся, в свою очередь, самим духом зла, воплотившимся в отвратительной личине Турдура Всезнающего. Входя в его покои из черного дерева, Кандар Ферранозский старался держаться прямо, как струна.

Глаза Майдера, как и прежде, загорелись зловещим огнем, освещая магические предметы в зале. Все окна были плотно занавешены. В воздухе держался запах сырости и тлена. Турдур Всезнающий поднялся с ложа, весьма несвежего на вид, которое стояло в центре залы. Старик выглядел возбужденным и потягивался, сцепив узловатые руки.

— Ну, ну! — прогнусавил он. — Давай же ее мне поскорее!

Кандар прикрыл шкатулку рукой.

— Вначале ты должен показать мне «Золотой свиток».

Сердито скрежеща своими желтыми зубами, Турдур поднял руку, вытянул палец и начал было произносить заклинание. Но остановился, трясясь от злости, так что мантия его заходила ходуном, когда Майдер рванулся вперед и встал между Турдуром и его жертвой.

— Мастер! — заскрежетал он своим непередаваемым голосом. — Помни, у него шкатулка!

— Да, да, Майдер! Конечно!

Кандару стало ясно, что Турдур в гневе позабыл о шкатулке и наложил бы на него заклятие. Но помешала защита, о которой говорила чужестранка. Юношей овладели сильные чувства.

— Пока шкатулка у меня, ты не можешь мне навредить! Прекрасно! Показывай книгу!

Весь содрогаясь от ядовитой злобы, бросая на Кандара бешеные взгляды, волшебник выложил на стол фолиант в переплете из драконьей кожи, и принц склонился над ним.

Освещение, которым служил Майдер, заставляло строчки прыгать и расплываться перед глазами, и Кандар вспомнил о горящем Ферранозе, где он читал подобную книгу.

Принц лихорадочно дочитал до конца, вернее, до тех страниц, что были заперты на замок. И указал на него.

— Открой это, Турдур, ибо здесь, я знаю, содержится информация о наиболее важных для меня вещах.

Турдур злобно ощерился. Его скрюченные пальцы зашевелились, отчего он стал напоминать паука, выслеживающего жертву, и вот эбонитовый ключик вошел в замочную скважину и повернулся, издав пронзительный скрип, словно крыса, угодившая в мышеловку.

— Читай, мой мальчик! И пусть это сослужит тебе добрую службу! За высшим знанием стоят такие силы, что тебе даже нечего пытаться объять их своим слабым умишком. Они разгрызут и выплюнут твой Аккар, словно тыквенное семечко!

Кандар продолжал читать с угрюмым и решительным видом. Ему попались заклинания, с которыми он уже был отчасти знаком. И в мозгу его начало появляться ужасное подозрение.

Юноша отчаянно продолжал чтение. И вот перед ним известное заклинание о том, как овладеть духом убитого воина — и описание предметов, какими он уже пользовался там, у входа в пещеру. Остальные заклинания он прочел бегло, останавливаясь лишь на заглавиях и не вдаваясь в подробности. Он с маниакальным упорством пытался отыскать те заклинания, за которыми стояли высшие силы разума.

Принц дочитал до конца и со страдальческим видом уставился на изображение кроваво-красного черепа, сжимающего в зубах лилию. Символ завершал текст книги. И это все. И Турдур Всезнающий уже тянул нетерпеливые пальцы к шкатулке и нащупывал что-то под уродливой застежкой своего пояса.

Стоит Кандару выпустить из рук шкатулку — и исчезнет за щита против колдовства Турдура.

Майдер испустил яркую вспышку света, отразившуюся в безумных глазах Турдура. До чего же он напоминал скелет своим обтянутым кожей костлявым лицом и скрюченными клешнями вместо рук!

— Дай мне шкатулку, мальчик!

Кандар инстинктивно отпрянул.

Конечно, он джентльмен и привык держать слово… но все же… все же…

— В этой дешевке под названием «Золотой свиток» нет ничего, что поможет моему дорогому городу! Там все то же, что и в другой книге.

От нетерпения Турдур раздулся, как жаба.

— О нет, мальчик, не то же самое. Я видел копию «Науки волшебства». Заклятия одинаковые, но назначение их — разное. Отдай мне шкатулку!

— Ты дал слово! — резал ухо металлический голос Майдера.

— Я действительно дал слово… — неуверенно начал Кандар. Он вцепился в шкатулку, как утопающий в трясине цепляется за болотную осоку.

— Отдай мне шкатулку!

Не выдержав горящего взора, отшатнувшись от зрелища ужасающих черных губ и желтых зубов, трясущихся костлявых рук, протянутых к нему, Кандар оперся одной рукой на стол, чтобы не упасть. Другой рукой он протянул чародею шкатулку.

— Вот… — начал он.

— Нет! — зазвенел голос в его мозгу. — Не отдавай ему шкатулку!

Кандар решил, что сходит с ума.

Голос, звеневший в его мозгу, обращался именно к нему!

— Клянусь розовыми сосками сладчайшей Ваштилулу Пышногрудой! — вторил ему могучий бас. — Я прямо-таки ощущаю свой меч Коцтивкур, висящий у тебя за спиной! Разруби грязного колдунишку на части, и дело сделано!

— Айе! — пищал Тошо. — Послушай Крака, сделай с Турдуром то же, что и со мной. А его проклятую голову выброси подальше от мерзопакостных плеч!

Крак и Тошо! Здесь, в его голове, и общаются с ним, как друзья!

Он отдернул руку.

Тудрур сразу же отскочил назад с занесенной рукой, испепеляя его взглядом.

— Лучше отдай мне шкатулку, ты, прыщавый князек, не то я превращу тебя в червя, — будешь тогда извиваться здесь до конца времен!

Кандар крепко держал шкатулку.

— Ничего не выйдет, пока это у меня! Да, я дал тебе слово чести, но мне ведь нужно защитить свою жизнь. Вот когда я буду далеко от этого отвратительного места, ты получишь желаемое!

— Уничтожь его! — приказал властный голос Крака.

— Нет, нет, — шелестел голосок осторожного Тошо. — Шкатулка может защитить только от чар Турдура. Но он с легкостью справится с неуклюжим мечом, если нападающий будет неловок…

— С неловким мечом, говоришь? — прогремел Крак. — Да будет тебе известно, что Коцтивкур — самый проворный и удачливый клинок во всех Одиннадцати Королевствах! Клянусь глубоким пупком сладчайшей Ваштилулу Пышногрудой! Ни один меч еще не устоял против моего Коцтивкура!

— Но нашему Кандару нелегко управляться с ним, варвар! — возражал Тошо.

— Он еще подросток, у которого молоко на губах не обсохло! Вот подрастет — и я научу его мастерству!

Кандар, сжимая в руках шкатулку, не сводил глаз с перекошенного ненавистью лица колдуна и сверкающих глазниц Майдера, маячившего у дверей.

— Я думаю, дружище Крак, что при таком более чем интересном стечении обстоятельств мне лучше подойдет вот это, — мысленно проговорил он, бросив мимолетный взгляд на бандитский клинок. — Уж кому, как не тебе, знать, что я неплохо владею им.

Мысленное рычание Крака напоминало вопли гиппопотама, повисшего между небом и землей.

— Я хочу одарить тебя, Наш Кандар: быть тебе магистром меча и шпаги.

Кандар пятился от двери с обнаженным мечом в руке, шкатулку он заткнул за пояс.

— Но вот еще что, — продолжал Крак, преисполненный чувства собственного достоинства. — Не поскользнись я на этом чертовом камне, тебе бы ни за что не проткнуть меня!

На длинной витой лестнице, ведущей к дверям покоев Турдура, показались стражники. Они были одеты в белые туники и белые штаны, собранные на лодыжках. Головы защищали стальные каски, изукрашенные резьбой, с прорезями для носа и пышными плюмажами из перьев красного и зеленого цвета. В правой руке каждый воин держал кривую турецкую саблю, в левой — небольшой круглый щит.

— Сабли наголо! — рявкнул Крак в голове у Кандара. — Рази их! Дави их, как мух!

— Я все-таки не столь крепок, как ты, Крак. Если бы я весил столько, сколько ты…

Но, к сожалению, времени на иронию не оставалось. Клинки скрестились в ярких вспышках света. Сразу двое стражников атаковали Кандара. С тем, что справа, проблем не было; он проткнул коротышке живот в области пупка, где тело не было защищено. Но паренек слева нанес удар первым — наискосок, кривым лезвием.

— Пригнись! — скомандовал невидимый наставник. Кандар послушно нагнулся.

Сабля лишь слегка задела его голову, оставив небольшую ссадину.

— Ага! Видишь! — в ярости завопил Крак. — Там почти не было места, чтобы наклониться. Все, что я должен был сделать, это… вот так… и так… и так…

И три быстрых выпада заставили стражников упасть бездыханными, а того парня, что нападал слева, тупо разглядывать кровь, заливавшую его белую одежду.

— Отлично! — пробасил Крак. — Так держать…

— Приближаются еще стражники! — сообщил Тошо. — Почему бы тебе не предоставить Нашего Кандара самому себе, он явно знает, что делает?

— Клянусь черным сердцем Крагунота! Разве нельзя поделиться профессиональными секретами? — В его голосе звучало столько ярости и возмущения, что это вполне можно было использовать в битве.

— Если бы можно было применить против них заклинания… — Тошо тоже едва сдерживал разочарование.

Кандару, конечно, не удавалось удерживать в голове заклинания во время активных боевых действий, когда его меч звенел, встречаясь с чужими клинками, когда лилась кровь, а люди стонали в предсмертной агонии. Заклинания?.. Он не мог вспомнить ни одного…

— Повторяй за мной, о Кандар, повторяй все слова хорошенько, не задумываясь об их значении, — пропищал голосок Тошо.

— Хорошо, — выдохнул Кандар, спускаясь на первую ступеньку. Если ему предстоит выдержать бой, чтобы покинуть башню из черного дерева, пожалуй, пора двигаться. — Говори.

Крак своим могучим басом перебил начавшего что-то пищать Тошо.

— Сейчас не время для магии! Не заклинание, а меч!

«О, если бы я мог вместо меча и магии использовать сейчас чистый свет науки!» — с бессильной яростью подумал Кандар.

Его меч, уже не серебристый, а отливавший темно-красным, летал, поворачивался, колол и рубил. Кровь струилась по синей тунике и штанам. Ему приходилось быть очень осторожным, чтобы не оступиться на залитом кровью мраморе. Спускаясь по лестнице, он оставлял за собой лежащие тела в белых одеждах.

Наконец Тошо начал произносить слова, которые нужно было повторять.

Слова были непонятные — механические сочетания звуков, совершенно бессмысленные, на первый взгляд, вроде «желудок боли… рассеиватель».

Он громко выкрикивал их, в определенном ритме, пока меч отражал атаки стражников.

И все это время в его голове слышались наставления Крака.

— Во имя Крокса! Лучники! — сердито рычал гигант.

Между лестничными переходами был балкон. На нем засели лучники, целясь в спускающегося Кандара.

А принц меж тем шел вниз, круша врагов, подобно дикому зверю из джунглей. Его меч алой окровавленной птицей носился вокруг. Стрелы налетали на клинок и усеивали мраморный пол рядом с трупами стражников.

С помощью повелительных окриков Крака, управлявшего его действиями, Кандар преодолел один закругляющийся пролет, не переставая повторять бессмысленные заклинания вслед за Тошо. Внизу во дворе показалась новая группа лучников. Они образовали теперь целую команду, присоединившись к тем, кто уже целился в сползающего по ступеням принца. В юношу полетели новые стрелы.

Он нагнулся. Помог рефлекс. Принц схватил упавший бронзовый щит, крепко зажав его перед собой. В него попала лишь одна стрела. Остальные поражали бегущих стражников в белом. Он слышал стоны и яростную ругань с верхних ступеней лестницы, но не оглядывался.

Кандар, наконец, закончил повторять за Тошо заклинания и мог теперь сосредоточиться на том, чтобы следить за полетом следующей стрелы.

Но лучники не стреляли. Они корчились в агонии. Роняли луки. Весь двор наполнился криками и стонами.

— Что там происходит, во имя Гелиоса, что еще стряслось?

Стражники перемахивали через главные ворота и спрыгивали на землю. Лица их зеленели; их начинало рвать, они падали, задрав ноги, и корчились в муках.

Тошо заливался язвительным смехом, звучавшим, как колокольчик, в мозгу у Кандара.

— Таланты мои невелики; я всего лишь лечу деревенский люд, который идет ко мне, потому что не любит великих чародеев. Клянусь священной кровью прекрасного Майюса, наш день не за горами!

— Клянусь пухлыми ляжками сладчайшей Ваштилулу Пышногрудой! — ревел Крак, — Забери нас отсюда, Кандар, пока они не оправились от трюков старины Тошо и не распороли наши животы от пупка и до завтрака! Пошевеливайся, парень!

Оставаться здесь не было нужды, и Кандар поспешил к воротам. Их створки были открыты, и дюжина стражников толпились вокруг, стеная и держась за животы. Пробегая мимо них, Кандар услышал хихиканье Тошо в своей голове.

— Простенькое заклинание, Наш Кандар, обычная деревенская магия, что лечит желудки деревенских мужиков, но, будучи произнесенным наоборот, вызывает рези в животе! Ты сам видел! Простенькая магия…

— Клянусь Дангорном! Может, ты и невеликих талантов, но могучий маг, Тошо! Ты спас наши жизни!

— Шевели конечностями, Наш Кандар, — прервал их беседу Крак. — Или мы все погибнем вместе с тобой! Эти вояки в женских юбках настигнут нас в два счета.

Кандар проворно припустил прочь от этой башни — воплощения ужаса.

Ничего странного в том, что Крак и Тошо не желали быть убитыми — хоть они уже погибли от его руки и были живы только наполовину, существуя в виде голосов в его голове, однако же с его смертью они погибнут окончательно.

Узкие улочки Джилгала поглотили принца, как вспаханная земля — навозного жука.

Сменив бег на быстрый ход, юноша вышел к маленькому базару, где богато украшенные палатки торговцев ослепляли роскошью, а огни ярко горели, невзирая на утренний час. Вскоре он очутился возле постоялого двора, где оставил лошадей. Животные были на месте; конюх вывел и взнуздал их, задал им корма и воды, подготовив к пути.

Кандар не волновался о том, что, соберись он войти, скажут хозяин гостиницы и прочие постояльцы по поводу его визита к Турдуру Всезнающему на летающей скамейке. Но время было слишком дорого, чтобы тратить его на такие забавы.

Он задержался на минуту, укрепляя ножны у седла, а второй конюх тем временем вывел из стойла других животных. Кандар смотрел во все глаза. Никогда прежде ему не доводилось видеть подобных зверей. Пожалуй, он мог слышать о них в рассказах путешественников и сейчас разглядывал их во все глаза с видом деревенского мальчишки, впервые оказавшегося в столице с ее диковинами.

— Во имя Ганчи! Что это за существа?

— Ты что, никогда не видел думареста? — раздраженно спросил его Тошо. — Хотя они нечасты в наших краях, ибо происходят с далекого севера, и в это время года редко попадают к нам. Им больше по вкусу жара.

Причина такого предпочтения была ясна. Каждого думареста покрывала гладкая безволосая кожа. Размером животные напоминали крупную лошадь. Каждое обладало двумя парами ног с копытами, подкованными полосами сверкающего металла. От передних ног отходили еще две дополнительных ступни, голова гордо покоилась на длинной шее, а дальше шли плечи и изящные руки. Кандар решил, что думарест похож не на сказочных кентавров древности, а просто представляет собой некую причудливую форму жизни.

— Ого, да ты не встречался с думарестом, парень! — загремел жизнерадостный бас. Вначале принц решил было, что это Крак, но, повернувшись, обнаружил одного из охотников, выходившего из дверей гостиницы. Его сопровождали еще трое. Яркие плюмажи из перьев на их шляпах сверкали в лучах солнца.

— Интересные животные, — заметил Кандар.

Глаза охотника сузились и превратились в две голубые ледышки. Он быстро взглянул на Кандара, и сейчас же его рука потянулась к рапире, висевшей за спиной.

— Я узнал тебя! Это ты улетел отсюда ночью… на скамейке! Да поразит тебя Сверкающая Спираль!

Этим людям не было дела до того, какова цель Кандара, но они не любили магию и чародеев, поэтому сейчас все четверо обнажили рапиры, и четыре острия были направлены в сердце принца.

— Подождите минуту… — начал юноша.

— Не вступай в разговоры, дуралей! — оборвал его резкий голос Крака. — Оружие наголо, не то ты — мертвец, и мы вместе с тобой!

— Я не собирался ссориться с вами, господа! — вскричал Кандар, обнажая разбойничий клинок. — Позвольте мне уйти восвояси. Я не колдун!

Его отрезвил писк Тошо.

— Долой жалость, Наш Кандар! Обрушь-ка на них всю мощь своих заклинаний!

Клинки встретились со звоном.

— Я не могу сейчас вспомнить ни одного заклинания! — закричал Кандар. — Разве не ясно? Подскажи мне, как заставить их потерять здоровье, Тошо!

Он отступал, вращая бандитский клинок по кругу, что помогало, как он знал, против молниеносных скользящих прямых выпадов рапиры. Эти охотники дрались хорошо, профессионально, не изображая героев. На Кандара жестко нападали. Пришлось отступать, пока нога его не наткнулась на деревянную кадку с водой.

Четыре рапирных острия смотрели ему в сердце.

И остановились на расстоянии булавочной головки от его трепещущей груди. Предводитель четверки, человек со светлыми усами, бронзовым от солнца лицом и мелкими морщинками в углах глаз, свидетельствующими о веселом нраве, остановил товарищей:

— Друзья, никакой он не чародей. Ему ничего не стоило бы наслать на нас заклятья, прежде чем мы осмелились бы насадить его на вертел.

Немного смущенный, Кандар отошел в сторону. Это он-то, лучший боец Аккара, чуть было не пострадал от четверых варваров из северных земель! И что это на него нашло?!

В этот момент во дворе кое-что произошло.

Появился пятый участник группы, которого ждали еще с ночи.

Кандар просто открыл рот от изумления.

Она была стройна и изящна, одета по-охотничьи, в костюм из коричневой кожи, но костюм этот удивительно подчеркивал ее фигуру, так что Кандар мог любоваться точеными ногами и талией, которую, казалось, можно охватить ладонью. Каштановые кудри струились по плечам. Лицо было загорелым и дышало здоровьем. С прямым носом и резко очерченными скулами оно напоминало полевой цветок, гордо расцветающий под солнцем. Карие глаза холодно глядели на Кандара.

— Опять перепалка, Аллейн? — как бы между прочим спросила она. — Ты знаешь, как я отношусь к таким глупостям. — Она продолжала смотреть на Кандара.

Аллейн, предводитель, смущенно усмехнулся, внезапно замерев, когда девушка устремила на него взор.

— Ничего серьезного, миледи, — проговорил он.

Девушка повернулась к Кандару. Юноша почувствовал на себе внимательный взгляд карих глаз и ощутил, как сила ее личности влияет на него, подобно тому, как мощный поток размывает рыхлые песчаные берега.

— Я — леди Анджелена из Аскапарда.

Кандар открыл было рот, но потом закрыл снова. Он уже имел неосторожность представиться Майдеру прошлой ночью, но, судя по грубому поведению охотников, они то ли не расслышали всех его титулов, то ли не поверили в их подлинность. В любом случае не помешает скрыть свое подлинное имя во избежание похищения.

— Я — Кандар, — отрывисто сказал он.

Девушка приподняла одну резко очерченную бровь.

— Мы держим путь в Гримвальд, а затем — на север. Куда направляешься ты, Кандар?

— Тоже на север, — ответил он тем же грубым тоном.

Аллейн был недоволен.

— Когда говоришь с миледи, будь повежливее, парень, а не то отведаешь моей рапиры!

Девушка склонила голову, взгляд ее прозрачных карих глаз скользнул по нему, рот чуть скривился в лукавой полуулыбке, как бы подбадривая отважного защитника.

— Спасибо тебе, добрый Аллейн. А теперь — по коням!

Кандар перекинул длинные ноги через седло своей лошади. Охотники и их госпожа оседлали думарестов совершенно легко и непринужденно, причем животные повернули головы и своими изящным ручками помогли седокам взобраться. Наездники издали тихий свист, и думаресты ответили тем же. У Кандара пробежал холодок по коже: люди разговаривали с животными!

Маленькая процессия покинула двор гостиницы с топотом и цоканьем копыт.

— Ну, и во что мы влипли? — спросил Тошо загадочным тоном. — Что вообще случилось с тобой, Наш Кандар?

Пока день медленно и лениво тянулся, и их маршрут продолжался, Кандар не спеша рассказал Краку и Тошо обо всем, что произошло, начиная с нашествия полуволчьих орд, руководимых могущественными силами зла, на дремлющий Ферраноз.

— А теперь я должен отыскать источник светлой магии, чтобы овладеть им и найти выход из положения!

— Я видел «Золотой свиток» Турдура в те времена, когда еще помогал ему, — задумчиво произнес Тошо, — Хранящаяся в нем магия не под силу моим скромным талантам. Однако я представляю, о каком источнике светлой магии ты ведешь речь: эти существа послабее, пожалуй, чем Милостивый Лорд Майюс, но способны помочь тебе в достижении цели.

— Ты знаешь их? — спросил Крак.

— Один человек в предсмертном бреду выложил мне секрет: он указал местонахождение могилы великого волшебника Нга-Эрешвигала, слуги Лорда Теней, Величайшего Мага и Колдуна — и владельца «Завещания мертвых».

Охватившее было Кандара радостное возбуждение мигом улетучилось.

— Ну да, и там будут все те же старые заклинания, что и в двух предыдущих. Что толку…

— Совершенно верно, те же самые старые, очень древние заклинания, — с ледяным спокойствием продолжал Тошо. — Но ведь существует же причина, почему три эти книги составляют «Трилогию проклятых»! И нам надо пошевеливаться быстрее, пока Турдур не вырвался из-под власти нефритовой шкатулки. Вперед, на север, Наш Кандар!

Глава 7. В которой, несмотря на обезьян-вампиров и злоупотребление заклинанием, миледи Анджелена из Аскапарда была милостива к Кандару Ферранозскому.

Королевство Тарактея простиралось от гигантской гряды изломанных скальных вершин, высокогорных плато и торчащих пиков, носившей название Лангаанских холмов, до самого морского побережья. Море называлось Морем Грез и относилось к Западному Океану. Еще на много лиг[93] от границы Тарактеи. Кандару казалось, что эти земли — под властью Турдура Всезнающего.

Тошо знай поторапливал его. Крак горько жаловался на отсутствие сражений. Кандар, к счастью, все эти дни сохранял мирные отношения с леди Анджеленой и четырьмя ее спутниками.

Да и охотники, руководимые Аллейном, казалось, приняли его за своего, хотя порой и бросали на него изумленные взгляды. Кандар чувствовал страшный голод. С усталостью еще можно было мириться, но как быть с желудком, прилипшим к спине?! Поэтому, когда они остановились пообедать в придорожной таверне, и Анджелена с охотниками лишь слегка перекусили, Кандар заказал и уничтожил огромное количество еды. Он расплатился с любезным видом, едва осознавая, что его кошель содержит лишь несколько серебряных монет, пригоршню медяков и всего один золотой дотус с портретом его дорогого отца. Пожалуй, немного есть в мире людей, которые могли бы похвастаться тем, что портреты их отцов изображены на монетах!

Все это заставило его задуматься, погрузиться в еду, настроиться на скорейшее обнаружение «Завещания мертвых» и разгадывание загадки «Трилогии проклятых».

К вечеру, когда ослепительно синее небо окрасилось в нежно-розовые и изумрудно-зеленые тона, путники увидели впереди лес.

— Лес Семелы, — сообщила Леди Анджелена Кандару. — Прямо за ним начинается Гримвальд, до него добрых три лиги. — Она держалась в седле очень грациозно, лицо ее освещало предзакатное солнце. — Но, говорят, этот лес заколдован, — добавила она.

Аллейн мрачно усмехнулся.

— Гримвальд находится за границей, — пропищал Тошо.

— Я дал слово, — ответил Кандар.

— Клянусь яйцами Крагунота! Я надеюсь, что это так, парень! — прорычал Крак.

— Не могу сказать, что я сам в восторге от этого, — парировал Кандар.

— Как насчет леди Анджелены и ее людей? — спросил Тошо.

— Если он не знает, что с ней делать… — радостно проревел Крак слева под сводами черепа Кандара. — О, клянусь развратными глазами сладчайшей Ваштилулу Пышногрудой, я его быстро научу!

— Чтобы он был, как ты… — начал Тошо. Но голосок маленького волшебника очень быстро заглох. Исчез и могучий бас Крака, пытавшегося возражать. В голове Кандара воцарилась мертвая гулкая пустота, как будто после удара могучего дьявольского колокола. Юноша почувствовал смятение. Его друзья исчезли! Они вновь оставили его в одиночестве!

— С тобой все в порядке, Кандар? — отрезвил его тревожный голос леди Анджелены.

Он выпрямился в седле. Улыбнулся.

— Отлично, миледи. Я просто замечтался.

— Не лучшее время для мечтаний, — резко заметила девушка. — Едем через лес Семелы. Держи глаза открытыми.

— И что я должен увидеть?

Аллейн склонился над мешком, привязанным к седлу:

— Все, что угодно! — резко бросил он. Затем вытащил арбалет, стрелы к нему и начал заряжать его, готовясь к стрельбе. Остальные охотники последовали его примеру.

Кандару ничего не оставалось, как нащупать меч в ножнах.

Леди Анджелена с легкой полуулыбкой обернулась к нему:

— О, ты неплохо вооружен, Кандар!

Он не стал ввязываться в обмен колкостями. Слишком его беспокоила судьба Крака и Тошо.

— Это всего лишь сувенир, — бросил юноша.

Ее глаза оценивающе скользнули по нему. Кандар знал, что она думает. И поправил Коцтивкур на спине. С ним будет легче управиться, не слезая с лошади. Хорошо бы предоставилась такая возможность, пока они пробираются сквозь темный и мрачный лес.

Думарест свистнул, и в его голосе послышалась тревога.

С деревьев посыпались странные существа с длинными ногами, похожие на стаю дьявольских обезьян, что скачут у входа в ад.

Покрытые черным или коричневым мехом, окаймленным оранжевым, они так и летали с ветки на ветку. Их острые клыки ярко сверкали в лучах заходящего солнца, а в глазах горели кровожадные огоньки. В лапах они держали остро наточенные пики. Каждое из существ вопило, рычало и визжало, устремляясь к несчастным путешественникам.

Запели стрелы, выпущенные из арбалетов. Четверо охотников поразили цели. Но монстры запрыгали по телам убитых собратьев с новой силой. Четыре рапиры покинули ножны. Кандар обнажил бандитский клинок, ибо Коцтивкур вряд ли пригодится в ситуации, когда важней всего проворство.

Юноша ощутил сухость во рту. Он узнал чужаков. Леди Анджелена, державшаяся со спокойной уверенностью, также обнажила свою длинную рапиру с подлинным изяществом, выдававшим в ней опытную фехтовальщицу.

Один из охотников уже свалился с коня, и острые клыки монстра впились ему в шею. Он мгновенно умер, захлебнувшись кровью. Думаресты также принимали участие в сражении, держа в маленьких ручках клинки, которыми разили спрыгивавших с деревьев чудовищ.

Второй охотник тоже упал. За секунду перед взором Кандара промелькнула его длинная рапира с четырьмя нанизанными на нее, подобно кускам шашлыка, маленькими монстрами, но затем тело охотника было буквально погребено под оравой визжащих и беснующихся мартышек.

Думаресты припустили через лес галопом, четыре лошади Кандара не отставали от них. Принц на ходу орудовал клинком, больше отбиваясь от монстров, нежели поражая их. Думарест Аллейна жалобно застонал, когда в его верхнюю часть впилась острая пика. Охотник пулей вылетел из седла и завис над тропой, держась за крепкий сук. Кандар был слишком занят, но, бросив беглый взгляд, он заметил, как ему показалось, что Аллейн карабкается по стволу и ветвям дерева, впрочем, он не мог быть в этом уверен. Тем более, что новые атаки отвлекли его внимание. А потом упала леди Анджелена из Аскапарда. Тотчас же рядом с ней очутился последний из сопровождавших ее охотников. В его тело тут же вонзились десятки пик. Думаресты резко засвистели, вот второй из них упал, а оставшиеся умчались в неизвестном направлении.

Четверо лошадей достигли того места, где мертвый охотник прикрывал собой девушку. Тропа была едва различима в темноте. Кандар дважды чуть не свалился с лошади, наткнувшись на тело мертвеца. Не выпуская ног из стремян, он свесился с лошади, не рискуя спускаться на землю, чтобы поднять девушку.

Ему все же удалось это сделать, правда, пришлось отбросить в сторону труп ее защитника.

Лошадь мощным галопом помчалась по тропе, за ней с фырканьем неслись трое остальных. Бережно удерживая на руках леди Анджелену, Кандар отражал одну за другой атаки злобных обезьян. Вот он ощутил прикосновение острых клыков на своем плече, там, где покоилась голова девушки, а затем бандитский клинок мелькнул в воздухе, едва не вонзившись в ее плоть.

Кандар едва перевел дыхание. Он не забыл Элтали. Нет, никогда ему не забыть тот неудачный бросок копья. Никогда. Но ведь сейчас он снова едва не погубил девушку, заботясь о ее спасении. Принц посмотрел на Анджелену. Она легонько тряхнула головой, глядя на него. На ее лице отразилась радость. Она не сводила с него глаз. Пережитая опасность все изменила. Больше девушка не усмехалась кривой усмешкой, а улыбалась от души, глядя на него с восхищением.

Тут лошадь налетела на древесный корень, и всадник со своей ношей совершили ошеломляющий кувырок через голову.

На самом деле времени на головокружение не оставалось. За ними гнались гнусные убийцы. Поэтому Кандар подхватил Анджелену и довольно быстро, благодаря своей необычайной силе, побежал дальше в лес, держа девушку на руках.

Два черно-коричневых монстра пустились вдогонку. Они визжали и хрюкали. Кандар бесцеремонно перекинул ношу через левое плечо. Лицо его озарилось беспощадной решимостью. Разбойничий клинок сновал туда и обратно. Первый вампир упал, истекая черной кровью. Второй направил свою пику Кандару в область паха. Принц отразил удар и обрушил клинок на нападавшего.

Голова обезьяны упала на землю. Меч застрял в теле зверя. Кандар наступил на него ногой, выдергивая клинок. Рядом уже слышались вопли догонявших монстров.

— Дальше, вперед! — прошептала Анджелена. — Оставь меч. Если они приблизятся, воспользуйся тем, большим мечом. — Глаза ее озарились лихорадочным блеском.

С болью последовав ее совету, ибо бандитский клинок сослужил ему немалую службу, Кандар помчался туда, где меж деревьями тускло сиял огонь.

В его мозгу заплясали фрагменты заклинаний.

Он отчаянно пытался вспомнить полностью хотя бы одно:

— Именем Тотака и Мумулака! Пускай все их кости и сухожилия… Нет, не то!

Напрягая весь свой разум, он продирался сквозь заросли кустарника, чувствуя, как рвется его одежда о шипы и колючки. Анджелена коротко вскрикнула от боли.

Он слегка замешкался. Вокруг раздавался глухой ропот леса. Кандар навострил уши. Ничего. Ни звука погони. Анджелена дернулась, и он усадил ее на землю. Ее костюм из коричневой кожи оказался изорванным в нескольких местах. Чуть погодя они вновь услышали резкий вопль, полный боли.

— Обезьяны-вампиры! — прошептала Анджелена. Она тяжело дышала. Глаза казались огромными от страха и возбуждения.

Кандар вновь подхватил ее на руки и помчался вперед. Кусты тянули к нему свои колючие руки. Он бежал, пока пот не начал течь по его обнаженной груди, смешиваясь с кровью из ран, оставленных пиками монстров.

Принц запнулся за корень дерева. И растянулся во весь рост, не выпуская девушку из рук. Ветви сомкнулись над ними. Они лежали в небольшой пещерке, образованной корнями исполинского дерева, надежно укрытые колючими зарослями. Тело Кандара покрывали раны и ссадины. Вокруг была кромешная тьма, освещаемая лишь светом одинокой звезды. В этом скудном освещении принц едва мог разглядеть лицо спасенной им девушки — радостное, раскрасневшееся, озаренное улыбкой.

Он попытался подняться, но она не пускала его, ухватившись за край одежды.

— Останься здесь, Кандар. Здесь мы в безопасности.

Она наклонила голову, отчего ее кудри упали ему на лицо, и приблизила свои жаркие губы к его губам. Изумленный, юноша почувствовал, как кружится голова, и, словно во сне, отвечал на ее поцелуи. Жаркие объятия пробудили огонь страсти в его чреслах.

Она упала на спину. Стянула с себя кожаный костюм и отшвырнула его прочь. Под ним ничего не было. Ее обнаженное тело, пылавшее огнем, манило и сулило несказанные удовольствия. Потеряв голову, Кандар притянул ее к себе, зарывшись лицом в ее груди, жадно целуя соски. Она отвечала ему с возраставшей страстью, становясь все более желанной. Голова девушки откинулась назад, глаза были широко открыты, горячие руки ласкали его спину, она отдавалась страсти, словно дикое животное.

Они предавались любви в полном безмолвии, скрытые шатром из ветвей и шипов, а вокруг раздавались вопли ужасных монстров. Сухие листья образовали мягкое и удобное ложе. Кандар не ощущал ни малейшего неудобства. Когда все кончилось, он сел, тяжело дыша и чувствуя себя восхитительно. Великий меч Коцтивкур покоился рядом. Улыбаясь каким-то своим мыслям, леди Анджелена откинула волосы с разгоряченного лица и дотронулась до меча.

— Я с ним знакома, — сказала она голосам, утомленным от пережитой любовной гонки. В других обстоятельствах ее дикая страстность могла бы напугать Кандара.

— Я… — начал он и запнулся.

Она накинула на плечи остатки своей туники.

— Нет, дорогой Кандар. Ничто не должно лежать между нами. Пока твой доблестный меч с тобой, мы останемся добрыми друзьями.

Он кивнул, не говоря ни слова.

До них донеслись странные звуки. Вершины деревьев качались, издавая шум, сквозь который не долетали вопли обезьян-вампиров.

— Апсалоток крадется через лес, — сказала девушка, вздрогнув. — Наверное, уже полночь.

— Аллейн говорил… — начал он. — Вы не верите в магию?

Она улыбнулась.

— Верим ли мы? Как можно не верить, когда видишь колдовство на каждом шагу? Но мы не пользуемся Черным Искусством.

— Черным Искусством? — переспросил Кандар в изумлении. — Я вовсе не имею в виду глупые игрушки с вызыванием дьявола. Они — лишь плод воспаленного воображения. Я говорю о сознательном использовании заклинаний.

— Значит, ты выбираешь заклинания…

— Выбираю ли я?.. — Он горько улыбнулся в ответ. — Будь моя воля, я выбрал бы благословенный светоч науки. Но обстоятельства заставляют меня прибегать к магии, дабы отыскать ответы на вопрос: как расколдовать очарованный город Дремлющий Ферраноз.

И принц объяснил ей, в чем дело.

— И теперь я должен отыскать могилу Нга-Эрешвигала, слуги Лорда Теней. Там я надеюсь найти экземпляр «Завещания мертвых».

При этих словах девушка вздрогнула и прижалась к нему. Лес отвечал вздохами крадущегося Апсалотока.

— Я могу помочь тебе, Кандар, принц Кандар Гелиодотус…

— Кандар.

— Далеко на западе, в Западном Океане лежит остров Хистея. Будучи ребенком, я слышала истории от своих стражников об изгнании Нга-Эрешвигала. Именно там, на острове Хистея, находится его могила, в забытом и всеми покинутом месте.

Надежда затеплилась в сердце Кандара.

— Но вот еще что, — продолжала Леди Анджелена. — Я со всем не уверена, что это правда: может быть, взрослые потчевали ребенка сказками…

— Это должно быть правдой! — вскричал Кандар.

Ему вспомнилось, как неохотно Крак сообщил ему о своем происхождении. «С далекого запада» — вот и все, что он сообщил. Там, далеко на западе, совсем другая земля, это знает всякий. Остров Хистея. Ну что же. Если могила Нга-Эрешвигала существует, Кандар отыщет ее. Он обещал это Гелиосу, присовокупив обещание возвести на берегу реки храм в его честь, храм о двадцати стройных белоснежных колоннах с позолоченным бронзовым куполом. Да, клянусь Гелиосом!

— А ты сам можешь творить заклинания? — прошептала Анджелена.

— Пытаюсь, — сухо отвечал Кандар.

Мог ли он попробовать вызвать Холокову и Сасилинджу себе на помощь? Он прочел все заклинания, и их обрывки существовали в его памяти, но нужно было соединить их в одно целое. Юноша бросил взгляд на бронзовотелую нежную Анджелену. Нет. Сейчас лучше применить магию поскромнее.

Он припомнил страницу с архаическими письменами, нанесенными на кожу девственниц. Воспоминание о теплой коже Анджелены, ласкавшей его плоть, о запахе ее волос, об упругой нежности ее тела в его объятиях взбодрило его, пробудило его силу. И Кандар начал произносить слова, зажигающие огонь и разносящие его по ветру.

— …пробудить огненные ветры всемогущего Дангорна и разжечь ненасытное пламя…

Он знал всего несколько заклинаний, и знания его были отрывочны, а впереди лежало нечто неизвестное.

Поднялся сильный ветер, соперничающий с Апсалстоком. Загорелась одна искра. Затем еще одна. И еще. Пламя охватило дерево. Вот целых пять исполинов загорелись, охваченные ревущим пламенем. Языки пламени заскакали по деревьям и кустам.

Лес горел.

— Что ты наделал? — простонала Анджелена.

— Вставай! — довольно грубо сказал Кандар. Он и сам не ожидал такого. Опять заклинание сыграло с ним злую шутку.

Они побежали сквозь лес к северу, прочь от огня. Как безумные, перепрыгивали через поваленные стволы деревьев, продирались сквозь колючие кусты, отыскивали всевозможные тайные тропки. Сквозь шум и треск «огненного ветра всемогущего Дангорна» до них долетали ужасные вопли.

— Это бегут обезьяны-вампиры! — в ужасе прошептала Анджелена.

— Молчи, береги дыхание! — отвечал Кандар, увлекая ее за собой.

Пытаясь перевести дух, они перешли на шаг, отыскивая путь в чаще. Влюбленные по-прежнему стремились на север, к Гримвальду, а затем, как рассчитывал Кандар, на поиски затерянной могилы Нга-Эрешвигала, слуги Лорда Теней, бывшего владельца проклятого фолианта «Завещание мертвых».

Сколь ни скудны были его познания в магии, однако с ним был его верный клинок Коцтивкур, прелестная девушка жаждала его любви, он успел подружиться с двумя духами великих людей и он чуть было не продал свою душу, дабы исправить ошибку, погрузившую в очарованный сон его родной город.

Глава 8. Как Кандар сдержал слово и как они прибыли в замок Аскапард.

Когда Кандар был ребенком, его одевали в парадные одежды и он шествовал в компании отца с матерью, дядей и теток, брата и сестры. Еще малышом он догадывался, хотя это было не просто для детского ума, что отец его, Пандин Гелиодотус — наместник Бога Гелиоса на Земле. Это казалось ему весьма странным, ибо придворный маг Квантох обладал, на его взгляд, большей силой, нежели этот туманный Гелиос. Но, даже будучи не в силах понять пугающую силу божественности, он научился уважать ее.

Позднее принц сумел понять, что силой обладают также хорошо обученные и дисциплинированные войска, состоявшие из пехоты, лучников, колесничих, мастеров меча и шпаги. Он и сам сумел достичь значительных успехов в боевых искусствах и прославиться на весь Аккар. Но не ему было тягаться с богами!

Кандар много читал забавных преданий, мифов и сказок о Древнем Аккаре, о жизнерадостных и неунывающих обитателях морского побережья, о мудрости морского народа, жившего за далекой Сангарой.

Но никогда прежде юноша не слыхал о Нга-Эрешвигале и о колдовском острове Хистея.

Кандар, разумеется, догадывался, что остров этот — отдаленнейшее место из всех, какие он мог себе представить, что Аккар — лишь малая частица огромного мира, окруженная со всех сторон землями варваров, наводящих ужас на его народ. Только острая необходимость вернуть родному городу его прежнее обличье заставила Принца Ферранозского искать эти отдаленные земли и здесь, на полпути к цели, испытывать буйную радость, всем сердцем отдаваясь новым приключениям. Открытия — вот что было смыслом его жизни.

Спутники не спеша шли в Гримвальд, пока не достигли нужного места и не остановились на ночлег в уютной маленькой гостинице, мирно уснув под защитой верного Коцтивкура, также отдыхавшего после трудного дня. Этим вечером, трезво поразмыслив, Кандар пришел к неприятному решению: он должен оставить нефритовую шкатулку там, где Турдур Всезнающий сможет ее обнаружить. Ведь таково было его обещание.

Спалось юноше плохо. Его посещали жуткие видения огнедышащих драконов с людьми-жабами на спинах, вооруженными зазубренными саблями; вокруг плясали столбы пламени, и он сам со стоном пытался пробиться через эти огненные вихри. Из тумана выступало лицо Элтали, его сменяли черты Айли. Потом возникла безымянная беглянка-пророчица, нагая девушка, убежавшая с Краком. И, наконец, появилось смуглое теплое лицо Анджелены, заслонившее собой все ужасы ночи, и он очнулся, убедившись, что держит в объятиях ее точеное тело.

Она лениво улыбнулась ему, и принц, припомнив все ночные ужасы, припал к ней в поисках убежища. Девушка отвечала на его объятия так же страстно и искренне, как и прежде. Наконец, совершенно обессиленной, он упал на широкое ложе.

— Клянусь медовыми устами сладчайшей Ваштилулу Пышногрудой! — проревел радостный бас в его голове. — Вот это забава! Что за лакомый кусочек!

— Крак! — ошеломленно воскликнул он. И вскочил с места, преисполненный ярости. — Ты что, был…

— Ну конечно! Ты, парень, удивляешь меня! Твою технику не мешает… хм… отполировать немножко, хотя оснащен ты недурственно! Я получил массу удовольствия от этой сладостнейшей…

Хихиканье Тошо отозвалось эхом в голове принца.

Краска стыда залила его щеки. Он чувствовал себя униженным и опозоренным, каким-то отщепенцем. Но затем осознание ответственности за двух духов, поселившихся в его голове, отрезвило его.

Анджелена, приподнявшись на локте, заглянула ему в лицо, в глазах ее были истома и восхищение:

— О, Кандар, ты… больше чем мужчина!

Он рассмеялся.

— Боюсь, что ты права! Во мне, как минимум, трое мужчин!

Когда к нему, наконец, вернулась способность рассуждать трезво, Кандар задумался.

— Нам понадобятся лошади, или думаресты, а еще нам надо заплатить за ночлег, а потом двинемся в сторону Хистеи…

Девушка дотронулась до пояса своих разорванных шаровар. На потайной сумочке открылась застежка. Анджелена осыпала его обнаженное тело золотыми монетами. Металл приятно холодил кожу, как капли дождя или капли нектара с цветов.

— Вот, возлюбленный.

— Я не могу…

— Не будь таким утомительным! Мы путешествуем вместе. Так что все у нас общее. — Она поднялась, потягиваясь, тело ее было восхитительно гибким и упругим. — Я приму ванну. А ты спустись вниз и заплати.

Кандар спустился вниз и вышел во двор гостиницы, сознавая, что выглядит не лучшим образом, и улаживал дела с владельцем, когда взор его упал на запыленную фигуру. Он сразу узнал этого человека, ринулся вперед и успел подхватить падающее тело.

— Аллейн! Тебе удалось вырваться! Хвала Великому Гелиосу!

Вскоре нашлась комната для Аллейна, и хозяйка гостиницы явилась с кувшином горячей воды, а также мазями, притирками и лекарствами для истерзанного путника, Кандар к этому времени завершил все дела. Он купил шесть думарестов, решив, что настала пора освоить этот вид транспорта. Закупив необходимое количество одежды, провизии, вина и прочих припасов в дорогу, принц приступил к непростому делу выбора оружия.

Предстояло выступить следующим утром. Он не советовался ни с Аллейном, ни с Анджеленой, прежде чем приобрести два арбалета с крючьями, веревками и хорошим запасом стрел. Кандар выбрал стрелы с кожаным оперением вместо деревянного. Будучи выпущенными из арбалета, такие стрелы не только гарантировали успешное попадание, но и обладали убийственной силой. Покупка рапир оказалась делом сложным, но, в конце концов, принц приобрел две, а для себя — двойной палаш, прямой, с крестообразной рукоятью. Торговец хотел было выложить перед Кандаром все имеющееся у него оружие и доспехи, но юноша довольствовался тремя бронзовыми шлемами с защитой для шеи и тремя кожаными туниками, частично укрепленными бронзовыми пластинами. В некоторых краях еще не осознали пользы стали для вооружения и довольствовались бронзой, более простой в обработке. С этой точки зрения доспехи были сделаны безупречно.

Итак, они двинулись в путь рано поутру. Аллейн, стреляный воробей, с гордостью демонстрировал свои бинты. Они почти ничего не говорили о погибших товарищах. Смерть была обычным делом. Мертвые пусть покоятся с миром.

— Сдается мне, граница вон за тем ручьем, — заметил Тошо.

Они перебрались через мостик. Ни одного стражника.

— Королевство Тарактея простирает свое могущество на соседние земли. Граф Нарас — его имя происходит от названия провинции Нараскум — вассал короля Тарактакуса, — тоненький голосок Тошо звучал тревожно. — Но граница проходит именно здесь.

— Но что находится в нефритовой шкатулке?

— Магия… — вмешался Крак.

— Кукла, изображающая самого Турдура, с воткнутыми в нее обрезками его ногтей и волосами колдуна. Любые заклинания, которые он применит против владельца куклы, обрушатся на его голову. Симпатическая магия действует, если творящие ее сохраняют веру.

Думаресты цокали копытами по дороге. Горбатый мостик приближался.

— Я оставлю шкатулку на мостике, — решил Кандар. — Если Турдур настолько мудр, как считается, то сможет ее найти.

Решение далось ему нелегко. Он осадил думареста на мосту. Отстегнул от пояса шкатулку. Сейчас на нем были новые зеленые штаны и рубаха, но пояс был тем же самым, древним изделием ферраноза, на котором он когда-то носил пристегнутым свой добрый Скалскелпер. Анджелена с любопытством смотрела по сторонам.

Кандар почувствовал в воздухе непонятное движение. Как будто некие силы столкнулись там. Его охватила дрожь.

Теперь нужно было уносить ноги — так, как будто сам дьявол гнался за ними по пятам. Он открыл шкатулку, чтобы взглянуть на изображение дьявола.

Шкатулка была пуста.

Его прошиб холодный пот. В голове раздался бешеный рев. Принц едва не свалился с думареста.

И это — ничто! — защищало его все время! Хотя, явно не должно было… Он противостоял Турдуру и Майдеру при помощи фальшивки.

Ему стало плохо. Лицо приобрело оттенок зеленого сыра.

— Пусть черные солитеры Крагунота сожрут эту суку! — проревел Крак.

— Она отомстила за прошлое, — пропищал Тошо, и в его голосе послышался неприкрытый страх.

— Кандар! Что это? — голос Анджелены донесся до него как бы издалека, испуганный, дрожащий, хотя и более звучный, чем голоса Крака и Тошо в его мозгу.

Кандар захлопнул шкатулку, как будто прикоснулся к ядовитой змее. Ладонь обожгло. Паника охватила юношу.

В этот момент на мосту возникла исполинская фигура Майдера, светившаяся дьявольским огнем.

Анджелена вскрикнула от ужаса. Аллейн прицелился из арбалета.

— Подождите! — крикнул Кандар. — Стойте!

От Майдера исходило неземное сияние. Сверкание стальной кольчуги, колыхание мантии, голова с рогами — все это порождало смертельный ужас, и ужас этот сейчас завис над мостом.

Трубный глас, режущий ухо, подобно ножу, прозвучал в наступившей тишине:

— Мой мастер ждет, князек. Он сумел укротить свой гнев. Ибо ему известно, что ты сдержишь данное тобою слово до того, как покинешь пределы Королевства Тарактея!

Шкатулка в руках Кандара внезапно вспыхнула изумрудным огнем.

Аллейн и Анджелена с неожиданной смелостью приблизились и обступили Кандара.

— Клянусь честью! — закричал Кандар высоким пронзительным голосом. — Я обещал убить Тошо невеликих талантов и вернуть нефритовую шкатулку Турдуру Всезнающему! Тошо мертв! Вот шкатулка! — И с этими словами он бросил сверкающий предмет на камни.

— Скорее в путь! — почти простонал он своим компаньонам. Принц хлестнул думареста Анджелены и дернул поводья своего. Аллейн пронзительным свистом подал команду, и трое навьюченных поклажей животных помчались вперед, догоняя тех, что несли на себе седоков. Их копыта грохотали по мостику.

Кандар ловко обернулся на скаку.

Нефритовая шкатулка, источая изумрудное сияние, парила в воздухе. Она вращалась, поднимаясь все выше, и ее свет соединялся со светом Майдера.

Кандар содрогнулся. Когда он вновь обернулся, Майдер исчез.

— Вперед! — прорычал Кандар, хотя страх сковывал его члены, и горло сдавило.

— Как долго, Тошо, как долго? — вопрошал он мысленно.

— Я не знаю! — Скромный волшебник был тоже охвачен ужасом. — Именем Пресветлого Майюса! Шкатулка была пуста все время. Жрица из башни хорошо знает дьявольское искусство!

В бешеной скачке бок о бок с обезумевшей Анджеленой и Аллейном, Кандар вспомнил дикую сцену с нагой девушкой возле пещеры Тошо, два мертвых тела, из которых он сумел извлечь дух, и они стали его добрыми друзьями. Вспомнил руки нагой красотки, которые она прятала в копне огненных волос, — он видел все это сейчас как наяву. Да, именно там, в водопаде локонов, она открыла шкатулку, вынула изображение Турдура и спрятала его. А затем нанесла тот страшный удар коленом, оставив его корчиться от боли, ничего не видя вокруг, и умчалась прочь, забрав куклу с собой. Она ловко надула его!

Думаресты почуяли опасность. Они перешли на галоп.

— Да, она была ушлой девицей! — простонал Крак. — Я встретил ее, такую несчастную, и стал ее другом. Она вела себя так, как от нее ожидали. Но ты — о Наш Кандар! — ты оказался в такой опасности, и без защиты! Клянусь Кроксом — я боюсь за тебя!

Весь остаток дня они нещадно гнали думарестов на север. Кандар никому не позволил отдыхать. Он оставлял без внимания протесты Аллейна, а Анджелена, интуитивно чувствуя то же, что ее возлюбленный, поддерживала его во всем. Путники погоняли думарестов, Аллейн свистом подбадривал животных, и им даже некогда было поменять местами верховых животных и тех, кто нес поклажу. Наступил вечер, солнце окрасило вершины гор золотом и медью, а месть Турдура Всезнающего все еще не настигла их.

— Я думаю, что если бы Турдур сразу открыл шкатулку и отправил за нами Майдера, то он уже был бы здесь, — пропищал Тошо.

— Так ты думаешь, нам удалось скрыться? Клянусь утешающими руками сладчайшей Ваштилулу Пышногрудой, хотел бы я надеяться, что ты прав!

Когда последние лучи солнца окрасили небо розовым и зеленым, у них на пути встала деревня, и они смогли замедлить бег думарестов, чтобы осмотреться и расположиться на отдых. Но потом, в течение нескольких дней, они продолжали свою бешеную скачку, и ни Анджелена, ни Аллейн не задавали вопросов, понимая, что их в любую минуту может настичь исполинская фигура Майдера. Во время этой поездки то Тошо, то Крак исчезали из сознания Кандара. Они удалялись куда-то, и ни он, ни духи не знали, куда именно. Кандар очень скоро полюбил новых друзей и всегда беспокоился, когда они пропадали.

Постепенно страх перед местью Турдура Всезнающего отступил. Кандар объяснил товарищам, ехавшим рядом с ним, в чем состояла опасность и сколь зыбка надежда на избавление.

Дважды они подвергались нападению разбойников, и дважды разбойники пали от клинков троих отважных воинов. Во время этих поединков Крак наполнял Кандара яростью и беспощадностью к врагу, получая свое кровожадное удовольствие. Он разделял с ним также и постельные битвы, причем, оказалось, что не только Крак является кладезем сексуальной премудрости, но — что удивительно! — также и Тошо. В общем, все трое стали друзьями не разлей вода.

И однажды, когда утреннее солнце нещадно припекало их головы, а трава вдоль дороги пожухла и стала желтой от жары, Анджелена сказала:

— Сегодня, о Кандар, мы увидим мой родной дом!

Ему никогда не приходило в голову спросить свою прекрасную спутницу, что привело ее так далеко на юг. Вернее, приходило, и однажды он осмелился задать этот вопрос. Лицо ее потемнело.

— Я должна была похоронить Алана, моего брата, сраженного кем-то, чье имя неизвестно. Он уже давно был мертв, когда новости достигли замка Аскапард, и давно покоился в земле, когда я прискакала в Джилгал. Но его следовало похоронить в соответствии с обычаем, сотворив ритуал в честь Сверкающей Спирали. И я сделала все, как нужно.

Именно это объясняло внезапные перемены в ее настроении: гнев на то, что ее брат был давно мертв и не похоронен как должно, и ее ответственность за исполнение обряда. Чтя Гелиоса, Кандар считал несколько нелепым такое серьезное отношение к некоей Спирали. Хотя сколько земель — столько и богов.

Спутники ехали по земле, опаленной солнцем, где трава не вырастала высокой из-за жары, где откуда ни возьмись налетали пыльные бури. Из-за этих бурь страдали деревца, изломанной линией видневшиеся на горизонте. И еще их непрерывно сопровождали какие-то летающие точки, не приближающиеся, но и не исчезающие.

— Стервятники, — сказала девушка. — Сверкающая Спираль не оставит в беде человека, которого угораздит сломать здесь ногу.

Показались стада животных, бродящих по степи и обмахивавшихся хвостами. Они бродили, опустив голову. Почуяв людей, животные мгновенно умчались, так скоро, что их спины и хвосты составили одно колышущееся море.

Теперь Кандару стало ясно, почему подданные его подруги были охотниками.

— Эти пастбища не смогли бы прокормить даже наполовину одомашненных животных, — сказала ему Анджелена. — Дикие звери сильнее, крепче и легче добывают себе пропитание. Жизнь здесь трудна. Но здесь мой дом.

А потом он увидел море, и оно потрясло его своей огромностью.

Всадники спускались по небольшому склону, пыль клубилась под копытами думарестов, а там, внизу, лежало море!

— Да может ли это быть? — изумился Кандар.

Анджелена рассмеялась, хотя и немного горько; все-таки она гордилась своей землей.

— К востоку побережье становится более изрезанным. Но присутствие воды не делает эти берега более пригодными для земледелия. Люди зовут тот край Берегом Скелетов.

— Там все разъедено солью, — добавил Аллейн. — Плохое место.

Когда же наконец показалась уютная бухточка с усадьбой из белого кирпича, окруженной различными постройками и жилищами, где росли карликовые деревца, Кандар был рад, что можно отдохнуть. Они въехали в поселок под оглушительный лай собак, кудахтанье кур и пронзительные крики детворы, а также приветственные возгласы бронзоволицых мужчин и женщин с яркими глазами.

Высокий человек в одеянии из крепкой ткани наподобие парусины и коричневой кожи, с рапирой, украшенной драгоценными камнями, бросился навстречу Анджелене, сгреб ее с седла с нешуточной силой. Его лицо казалось точным слепком с лица Аллейна, разве что отмеченным большим престижем и властностью. И еще в нем явно проступало сходство с Анджеленой.

Все вокруг взволновалось и пришло в движение. Какая-то женщина зарыдала, выбежав из-за глинобитной стены. Аллейн подошел к ней с беспомощным и подавленным видом. Женщина отталкивала его. Он отошел, не зная, как ей помочь. Кандар моментально подумал о погибших в лесу Семелы и об обезьянах-вампирах.

Ночь стала настоящим праздником, а Кандар, разумеется, — почетным гостем. Домашнее вино лилось рекой, рассказывалось множество старых преданий, а молодые мужчины мерялись силой. Когда все закончилось, и звезды ярко сияли на небосводе, Анджелена пробралась в комнату, где ночевал Кандар. В том, что они были любовниками, не было ничего постыдного, однако под утро она вернулась в свою спальню.

С утра второго дня пребывания в замке Аскапард Кандар начал строить планы. Анджелена настаивала на том, чтобы сопровождать его. Ее отец, Ательстан, хотя и колебался, все же подтвердил, что она достаточно взрослая, чтобы поступать по своему усмотрению. Принц же пытался разубедить ее.

Девушка со смехом клялась на огромном мече Кандара, вызвавшем неподдельный интерес охотников, что не останется дома. Наконец, скрепя сердце, юноша согласился. С ними так же поедут Аллейн и еще несколько человек. Они снарядят корабль.

— Охота в этом сезоне неплохая, хотя браконьеры чрезвычайно осмелели, — сказал Ательстан Кандару. — Если Анджелена желает пожертвовать своей долей на покупку корабля и провизии, что ж… — он многозначительно взглянул на Кандара и хмыкнул. — Пусть Сверкающая Спираль благословит ее, вот что я скажу.

— Только ради спасения Ферраноза! — для Кандара существовала лишь одна причина. Анджелена нравилась ему, бесспорно. Она была чудесной партнершей в постели. Правда, он не любил ее, если говорить о той любви, которую можно испытывать к женщине. Но для человека, согласившегося продать душу, лишь бы исправить то зло, которое он сам причинил своему городу, поиграть немного с девичьим сердцем казалось не такой уж большой бедой.

Краку и Тошо было нечего сказать на это.

Дни и недели летели, наполненные охотничьими вылазками и закупкой провизии для снаряжения корабля. И однажды, когда солнечные лучи поутру обещали благоприятную для плавания погоду, они взошли на корабль, чтобы держать путь на остров Хистею к волшебнику Нга-Эрешвигалу, слуге Лорда Теней.

Глава 9. О «Трилогии проклятых».

Беспомощным, барахтающимся в пучине морских волн, измочаленным страшной бурей достиг Кандар из Ферраноза острова Хистея.

Он стоял на носу корабля, вцепившись в руль и пытаясь разглядеть хоть что-нибудь сквозь беснующиеся массы воды, чувствуя, что судно бросает вверх и вниз, как щепку, и затягивает в безумный водоворот. Крепкие и сильные гребцы работали веслами изо всех сил, но весла напоминали жалкие лучинки в буйстве стихии. Ветер налетал резкими порывами, разбивая барашки на волнах, и вся вода вокруг была усеяна клочьями пены. Рев урагана не прекращался ни на минуту.

И вдруг, в разгар бури, когда корабль бросало вверх и вниз на волнах, а под ним виднелись страшные глубины морские, Кандару показалось…

Он тряхнул головой, чтобы прогнать наваждение. Нет, то было явью. Очертания земли на горизонте! Берег, окруженный черными скалами.

И тогда он взревел, как король-чародей, перекрикивая бушующую непогоду:

— Земля! Земля! Клянусь Гелиосом, впереди Хистея!

Аллейн неохотно подтянулся на ремне, которым они все привязались, чтобы не смыло за борт. Анджелена, к своему вящему неудовольствию, была отправлена на нижнюю палубу.

— Земля, Кандар? Айе, земля, так скоро…

Смутное предчувствие беды охватило Кандара. Наверное, крепкий охотник уже пострадал от бури и с ним происходит что-то не то, — или на него подействовали истории, рассказываемые моряками о Хистее?

— Скоро будем на берегу и зажжем огонь, Аллейн! А потом согреем свои косточки, поедим и выпьем!

— Ты прав, Кандар, айе, ты абсолютно прав. — И Аллейн стал руководить отчерпыванием воды.

Ветер толкал корабль все ближе к берегу. Паруса и мачты сильно пострадали от бури. Они шли без руля и почти без весел, ибо корабль несло к острову, как бревно.

Кандар поднял глаза. Небо скрывал мглистый туман. Брызги летели в лицо, и ему приходилось уворачиваться. А впереди поднимались скалы, странные черные бастионы, таящие угрозу, далекие и зловещие.

Подобно полурассохшейся бочке, их судно вкатилось в широкий залив, окруженный грозными утесами. Раскачиваемое туда-сюда течением и побитое ветром, оно теперь стремилось навстречу гибели. Вот-вот их разобьет о древние замшелые скалы. И в конце концов судно разлетелось на куски.

С Анджеленой, буквально вцепившейся в его левую руку, Коцтивкуром за спиной и совсем малой крупицей надежды в сердце Кандар карабкался изо всех сил, выбираясь на берег. Перед ними открылось темное устье пещеры. Обдирая до крови локти и колени, кучка спасшихся с корабля людей забралась в пещеру и сгрудилась внутри.

— Вот мы и достигли острова, — простонал Аллейн, тыльной стороной ладони стирая кровавые струйки со щеки.

— А теперь нам нужно попасть внутрь острова, — подхватила Анджелена с неожиданным энтузиазмом. Она указала за спину. — Оттуда идет поток воздуха. Значит, там есть проход.

— А главное, там можно попробовать найти сухое дерево для костра и пресную воду! — заключил Кандар. Он встал. Улыбнулся Анджелене. — Начнем?

И они начали карабкаться в темноте и холоде, а снаружи ревел ветер и бушевали волны. Не таким путем Кандар хотел добраться до острова Хистея. Едва не утонувшие, окровавленные, умирающие от усталости, грязные и растерявшие почти всех товарищей, — разве к этому он стремился?!

Наконец, едва живые, они прошли последний из туннелей в скалах и выбрались наружу, туда, где между скалами образовалась длинная расселина. Над их головами кружили огромные белые птицы с необыкновенно умными глазами, издавая зловещие крики.

— Затерянная могила, разрушенная и забытая! — пробормотал Аллейн.

Вокруг плотной стеной стояли грозные скалы.

— Мы найдем ее! — вскричала Анджелена, ее смуглое лицо светилось, тело напряглось в решимости. — Клянусь Сверкающей Спиралью, мы найдем ее!

Вот в такой момент Кандар мог бы полюбить ее.

Они отправились вглубь расселины — двое мужчин и девушка, сбивая ноги об острые камни, карабкаясь по отвесным скалам и спускаясь по не менее крутым, туда, где буйствовала дикая растительность.

Отряд углубился в джунгли, цепляясь за лианы и используя в качестве ориентиров мясистые листья плотоядных растений; обходя огромные благоухающие цветы, хищно тянувшиеся к ним.

Так они шли, пока не достигли ручья. Уже опустилась ночь, полная какофонией пронзительных криков и воплей, становилось неуютно, и путники разожгли костер на берегу.

Приготовив еду из скудных запасов провизии и поужинав, а также утолив жажду, они выставили часового. Остальные расположились на ночлег. Кандара пронзила вспышка интуиции — похоже, что завтра все решится…

Наутро затихли последние отголоски бури. Солнце припекало. Над лесом поднимались клубы испарений. И, казалось, на людей, пробирающихся в самое сердце острова, волнами накатывают миазмы ужаса, оборачивая их в тугой кокон. Наконец, путники подошли к горной цепи, окружающей северную и западную оконечности острова. И нигде — ни единого признака разума, никаких признаков жизни, не считая примитивных обитателей джунглей. На западе показались три черных летящих пятнышка. Они устремились к высокому раздвоенному горному пику прямо по курсу следования группы. Не долетев до него полпути, существа сделали круг, а затем нырнули вниз и растворились посреди джунглей.

Аллейн содрогнулся.

— О, дьявол! — воскликнул он и его загорелое лицо внезапно побледнело. — Не знаю точно, что это такое, но чую — быть беде!

Анджелена попыталась успокоить его. Но сама она, как и остальные, ощущала непонятное напряжение, нагнетание удушающего кошмара, волной накрывшего затерянный остров.

Кандар же вновь ощутил непонятную пустоту в своем сознании, черный вихрь, заполнявший его мозг всегда, когда Крак и Тошо покидали его. Именно сейчас он нуждался в их помощи и совете — в мудрой практичности Тошо и безжалостной мощи Крака. Не издавая ни звука, маленькая партия двинулась через джунгли, пылающие многоцветьем.

За долгих десять дней они избороздили остров вдоль и поперек, но так ничего и не обнаружили. Разумеется, им попадались кости, скелеты людей, давным-давно нашедших успокоение под покровом джунглей, а также проржавевшее оружие и вещи, но ничто не напоминало могилу, которую они искали. Искусные охотники били зверя и дичь, и им было чем прокормиться; вода была в ручьях в изобилии; так же, как и фрукты на деревьях. Наконец, собрав всех вместе, Кандар заявил, что им необходимо взобраться на высокую седловину меж двух горных пиков, где приземлились крылатые существа.

Ответом ему было молчание и испуг на лицах. Анджелена тонкой, но сильной рукой сжала эфес рапиры. Аллейн опустил взгляд.

— Большинство могут остаться внизу. — Кандару было хорошо известно, что, если нажать, толку от людей не будет. — Со мной пойдут шесть добровольцев. — Он устремил взор на заросшего бородой плутоватого мужичка по имени Алтун (почти все жители Аскапарда носили имена, начинавшиеся с буквы «А»), который в основном молчал, но уж если говорил, то, что называется, попадал в точку, и к тому же постоянно божился.

Алтун закивал.

— С радостью проткну кому-нибудь брюхо, клянусь Вельяком!

Еще четверо крепких, циничных, любящих сквернословить мужчин выступили вперед: один охотник и трое моряков. Одного из моряков Кандар забраковал: он был в таком нервном напряжении, что в минуту опасности, казалось, просто лопнет, как проколотый шарик.

Вместе с остальными вперед вышла и Анджелена.

Кандар остановил ее.

— Нет, — осадил он ее. — Ни в коем случае, миледи.

Девушка не мигая смотрела на него, лицо ее зарделось, волосы повисли спутанными прядями, грудь тяжело вздымалась.

— Да, — упрямо возразила она. — Да, мой принц. Ибо я не собираюсь разлучаться с тобой.

Любой мог поклясться, что и могила, которую они разыскивали, и зло, удушающее остров, находились именно там, между двумя горными пиками.

— Аллейн!

Охотник выступил вперед, лицо его пылало краской стыда.

— Позаботься о своей госпоже! Она остается внизу на твоем попечении. Если я не вернусь до завтрашней ночи, то…

— Мы справим поминки как подобает, — сказал Аллейн, взяв Анджелену за руку. — Миледи…

Она вырвалась и бросилась к Кандару, обхватив его руками, осыпая поцелуями, рыдая, пытаясь получить от него подтверждение того, что он никак не мог подтвердить.

— Кандар!

Он отстранил ее от себя. Улыбнулся, пожелав ей добра, потом повернулся и, крепко сжав свой меч, направился вверх по тропе. Четверо спутников последовали за ним, бормоча проклятья.

Остаток дня они взбирались на скалы, лишь однажды прервав подъем, чтобы перекусить, и к ночи добрались до каменистой насыпи, откуда начинался крутой склон, ведущий к самой вершине. Кандар осторожно вел их по круговой тропе до верха, чтобы оттуда заглянуть вниз, в ту самую седловину.

Что же они увидели? Небольшое углубление между скалами, окруженное странными зловещими монолитными глыбами. Та, что в центре, испещренная темными пятнами, указывала на характер ритуалов, проводившихся здесь.

В воздухе парило множество летающих существ. Они все прибывали откуда ни возьмись, их могучие черные крылья сверкали.

— Клянусь Вельяком! — пропыхтел Алтун. — Шабаш ведьм!

Странными, жуткими, отвратительными были эти твари, кружащиеся над кольцом из камней. Кандар заметил, что некоторые из них имели форму червей, другие — драконов, третьи — летучих мышей, четвертые — мантикор,[94] пятые — обнаженных женщин отталкивающей наружности, которые размахивали руками и трясли волосами, наводя страх на наблюдателей.

А на эбонитовом троне восседал главарь шабаша. Рогатый, в мантии чернее ночи, с глазами, светившимися зловещим кровавым светом, он руководил всем сборищем нечистой силы.

— Сардан! — раздался хор голосов. — Приветствуем тебя, Лорд Теней, о Сардан, Принц Тьмы!

Для притаившихся людей то был момент величайшего ужаса. В любую минуту страшное сверкающее око могло обнаружить их и издать жуткий вопль, и тогда… Все мечи Аккара оказались бы бессильными перед этим исчадием зла.

— О, во имя Квантоха, — простонал Кандар, испытывая жуткое разочарование оттого, что бессилен что-либо сделать. Он начал пятиться назад.

Свет факелов озарил неяркие краски окружающей местности. Алтун, неловко передвигаясь, сдвинул с места камень. Он покатился, задел еще несколько, и начался обвал.

Все пятеро застыли в немом ужасе.

Вокруг круга из камней началось движение. Черные крылья захлопали, фигуры начали взмывать вверх. Гигантские летучие мыши взлетали при свете факелов.

Один из людей Кандара начал истерически хохотать.

Кандар наотмашь ударил его по лицу.

Выше по склону показались очертания пещеры: может быть, удастся укрыться там. Кандар жестом указал на убежище, и они устремились туда. И вот они уже в пещере — низкой, широкой, темной, пахнущей плесенью.

Принц выглянул наружу.

Его взору предстали жуткие фигуры.

Он проглотил комок в горле. Еще какое-то время твари кружили над склоном.

— Пещера уходит далеко вниз. Может, удастся выйти обратно к джунглям, как через те подземные ходы, что тянутся от берега моря… — шептал ему на ухо Алтун.

Кандар согласно закивал.

— Хорошо, Алтун. Веди нас.

И они по цепочке устремились вниз, во тьму. Путь им освещали странные светящиеся грибы.

Прошло совсем немного времени, прежде чем Кандар убедился, что пещера ведет прямо к углублению в скале, окруженному камнями, а вовсе не вглубь джунглей. Юноша ни с кем не поделился своим открытием. По крайней мере здесь их не обнаружат, а лишний раз пугать людей не было никакого смысла.

Где-то впереди послышался плеск воды. Ручей. Да еще и широкий. Пещера закончилась: впереди свет. Заросли грибов-гнилушек все гуще и гуще. Наконец прямо перед ними открылась арка выхода. Нужно пройти через нее, другого пути нет.

Кандар сжал в руке меч, широкий удобный клинок, купленный в Гримвальде. И так, с обнаженным мечом, он двинулся через арку в скале.

В его сознании родилась и все крепла мысль, что если он попробует применить магию, то рогатый демон Сардан, Лорд Теней, сейчас же узнает об этом и направит к ним всю орду своих приспешников, а тогда уж им никогда не ввернуться отсюда живыми.

Сразу у выхода их взору открылась полуразрушенная каменная кладка. Повсюду лежали упавшие колонны, полуразрушенные пилястры, стропила крыши, изъеденные жуками-древоточцами, осыпавшиеся кирпичи, покрытые слизью и лишайниками, а также куски мрамора. Вся эта картина напоминала последствия взрыва невероятной силы.

Но Кандара охватило ликование.

— Могила! — закричал он. — Затерянная могила Нга-Эрешвигала!

— Похоже на то, — прогнусавил Алтун. — Клянусь Вельяком! Мне страшно.

Остальные сгрудились вокруг.

Прямо над их головами, отделенные лишь слоем камня, причем, неизвестной толщины, восседали жуткие чудовища во главе с Сарданом, творившие свой отвратительный ритуал. Кандару не хотелось бы оказаться лицом к лицу с тем несчастным, чья кровь будет заливать ныне каменную плиту, покрытую следами многолетних, если не многовековых, жертвоприношений. Он прошел вперед, оглядываясь по сторонам.

— Книга! — воскликнул юноша голосом, полным напряжения. — Толстый фолиант из кожи дракона. Он должен быть где-то здесь! Должен!

Будучи твердо уверен, что именно тут обнаружит «Завещание мертвых», он карабкался среди руин рухнувшего храма, увлекая за собой остальных, переворачивая каменные обломки, роясь в кирпичной пыли, отбрасывая куски деревянных стропил, задыхаясь в ядовитых испарениях, выкидывая целые пригоршни жуков.

Раз ему суждено найти книгу, он найдет ее.

Почти в самом центре храма нога юноши наткнулась на пожелтевший череп, и кости рассыпались в пыль: слишком долго они тут пролежали. Вокруг позвонков обмоталась золотая цепь, и ее звенья засверкали, отражая свет грибов-гнилушек. И на конце этой цепи — совершенно нетронутый, хотя и покрытый вековой пылью, — находился прикованный фолиант из драконьей кожи. Сердце Кандара забилось в груди. Кровь зазвенела в ушах. Едва веря своим глазам, он наклонился, оторвал цепь одним безумным рывком, и открыл книгу.

— Благодарю тебя, о Гелиос Великий! — выдохнул он в восторге. Он ощущал присутствие всемогущего Гелиодотуса, и сейчас, обратившись к нему, выстроил защиту от злых чар, как поступал его отец, Пандин, творя благословляющий жест.

С разлохмаченных страниц сыпалась пыль. Да, этот фолиант был древним, вероятно, уже тогда, когда Нга-Эрешвигал завладел им. Драконья кожа была усеяна пятнами, местами разорвалась.

— Он служил владыке зла, — прошептал Кандар. — И, несмотря на это, лежит здесь, мертвый, и кости его рассыпались в прах, в то время как его Мастер со своими слугами там, наверху, творят свои черные тризны.

— Нам угрожает смертельная опасность, — проговорил Алтун. Его широкое лицо покрылось каплями пота, блестевшими при свете гнилушек. — Клянусь Вельяком! Это место — обитель зла!

Собрав всю свою силу мысли, Кандар обратился к черной гулкой пустоте в собственной голове, где обитали двое его компаньонов, Крак и Тошо. Он безуспешно взывал к их помощи. Лишь тишина да стук собственного сердца были ему ответом.

Один из моряков позвал Алтуна хриплым голосом, в котором слышалась жадность.

— Сюда, Алтун! Ты был прав! — Он протянул ладонь, и свет драгоценных камней озарил полумрак. — Смотри!

Высыпавшись из тяжелых дубовых сундуков, королевское богатство блестело среди руин.

Четверо компаньонов Кандара внезапно забыли о своих страхах. Подобно напавшим на Ферраноз полуволкам, все четверо с алчным блеском в глазах бросились на сундуки. И принцу вдруг стало ясно, отчего они вызвались сопровождать его. Должно быть, до них долетели отголоски той самой легенды, о которой упоминала Анджелена, — легенды о драгоценностях.

Что ж, они нашли сокровища. Удастся ли им выжить, чтобы успеть потратить все это на выпивку и шлюх, кто знает. Что касается Кандара, то ему вовсе не улыбалось рисковать жизнью ради таких сомнительных удовольствий. Жизни их сейчас висели на волоске.

Принц сжал свой меч и прижал к груди увесистый том практической магии.

— Хватайте столько побрякушек, сколько сможете. Медлить нельзя. Нам пора уходить! — обратился он к спутникам.

Каждый из четверых тут же погрузился в груды сокровищ; один Кандар был готов уйти немедленно. Остальные, перебирая золото и каменья, хохотали от возбуждения, будучи на грани безумия, позабыв о подстерегающем их ужасе.

— Уходим! — скомандовал Кандар, сердясь и беспокоясь. Еще не хватало попасть в беду из-за такой глупости!

Он подошел к Алтуну и одним рывком поднял его в воздух. Лицо Алтуна ничего не выражало, в глазах — лишь слепой блеск алчности.

— Надо уходить! — резко бросил Кандар. — Ты что, забыл, где мы?

— Сокровища! — пробормотал Алтун, пытаясь вырваться. Кандар встряхнул его.

Другой мужчина схватил кожаный мешочек с изумрудами. Кожа сгнила, а потому прорвалась, и камни высыпались.

— Положи их в другой мешочек, — пропыхтел детина.

— Другой будет таким же гнилым. Для безопасности раздели их с товарищами. Ну же, Алтун, поспеши!

Кандар отпустил Алтуна. Бородатый верзила упал на колени и начал сгребать изумруды за пазуху.

Да, этими людьми овладело безумие. Кандар мог только сопереживать им, сердиться бесполезно. От Тошо ему удалось больше узнать о бедности, чем за все годы жизни в Аккаре. Он по-прежнему прижимал к груди книгу, меч покоился в ножнах, а великий Коцтивкур висел за спиной. Пожалуй, стоит поискать место с лучшим, чем здесь, освещением, чтобы читать.

Принц попытался напоследок образумить компаньонов. Но они не слышали его. Тогда юноша оставил их и прошел вперед, туда, где заросли гнилушек давали больше света. Устроился на куче костей — очевидно, оставшихся от прежних неудачливых охотников за сокровищами, чьим уделом была лишь смерть в безвестности. Чувствуя, как кровь закипает в жилах, а по телу пробегает дрожь, Кандар открыл «Завещание мертвых».

Взмахом меча сшиб золотой замочек с секретной части книги. И вспомнил о предыдущих двух случаях, когда ему доводилось иметь дело с высшей магией. А сейчас он сидел над фолиантом при тусклом свете грибов-гнилушек глубоко под землей, а там, наверху, творились странные и жуткие ритуалы. Кандар вновь встретился со старыми знакомыми, с заклинаниями про Холокову и Сасилинджу, про овладение духом убитого в бою воина — ох, Крак и Тошо, как он в них нуждался! Добрую половину этих заклятий он прочел еще на Конской Равнине, а другие пробежал в покоях Турдура Всезнающего.

Должно быть, пергамент для этой книги тоже выделали из кожи девственниц, но цвет его оказался темнее, глубже, как будто для этой цели использовали девушек из более жарких краев. Переворачивая страницу о Сасилиндже, он заметил, что в верхней части страницы что-то стерто. Потом увидел, что от заклинания в конце страницы осталась одна треть. Он вспомнил также, что в турдуровом «Золотом свитке» было заклинание, написанное перед Холоковой, без начала и конца. А это, наоборот, без начала, но конец у него имеется.

И Кандар кое-что заподозрил. Здесь была последняя часть заклинания, середина его — в «Свитке». А начало…

— О, Боже, во имя Дангорна! — прошептал юноша. — Начало должно было остаться в «Науке волшебства» Квантоха!

Но книга разорвалась по диагонали под мечом полуволка!

Поняв теперь, что для большей безопасности самое страшное заклинание для обращения к высшим силам было разделено составителем «Трилогии проклятых» на три части, Кандар, чтобы убедиться в правильности своей догадки, перевернул страницу. Да, знак кровавого черепа с лилией в зубах здесь наличествовал. Да, точно, неведомый маг, создавший эти книжки — неизвестно, сколько копий, — осознавал опасность, заключенную к этих заклинаниях.

«Наука волшебства», книга заклинаний, обещала то, что должно произойти, «Золотой свиток» — что мудрость продолжает копиться, чтобы достигнуть апогея в «Завещании мертвых». Ибо о чем свидетельствует эта книга, как не о завершении всех магических формул? И по мере того, как цвет пергамента становился более насыщенным — а эти страницы самые темные, — растут мощь и сила заключенных в ней знаний.

А все три тома вместе называются «Трилогия проклятых» не случайно. Это знак того, что душа человека, обращающегося к силам зла при помощи этих заклятий, обречена на адские муки, навечно проклинаема! Он освоил уже две трети магических формул, способных вызвать высшие силы на помощь себе и заколдованному Ферранозу.

Оставшаяся треть, а именно, первая треть, записана в разорванной наполовину книге. Кандара прошиб пот. Он почувствовал резь в животе. Значит…

Ум отказывался принимать эти чудовищные предположения.

Юноша начал пытаться прокрутить в уме обрывки заклинаний из «Науки волшебства».

Дикий крик сотряс воздух среди руин.

Кандар обернулся, хотя перед глазами все еще стояли строчки, прочитанные на Конской Равнине.

Среди развалин начался жуткий беспорядок. Все пришло в движение. Горящие факелы освещали сцену действия тусклым светом. Двигались какие-то тени. Темные крылья бились о скалы. Летели клубы пыли. Рогатые твари в капюшонах, с паучьими клешнями, в доспехах, утыканных иглами, наступали на Алтуна и его товарищей.

Золото и драгоценности сияли невыносимо ярким светом.

А вокруг кишели твари всех видов и мастей!

Кандар выхватил меч, и пурпурный огонь, вспыхнувший на конце лезвия, озарил темноту со всем наводнившим ее кошмаром, а потом его руку с мечом скрутило невыносимой болью.

Пламя ударило в него.

Подобно тому, как сияла нефритовая шкатулка Турдура, так и «Завещание мертвых» светилось и распространяло вокруг искры, обжигая огнем.

— Клянусь Гелиосом! — закричал Кандар, дерзко вскинув голову. Он отбросил прочь раскаленную книгу. Теперь она тлела, лежа на мраморных плитах, но никак не могла сгореть.

А он никак не мог припомнить начала единственного из необходимых ему заклинаний!

Принц стоял, гордо и прямо, не поддаваясь страху, хотя по спине его бежали струйки пота, а в горле пересохло, глаза его горели, ибо он ощущал, что жуткое зло приближается.

И тут, с запинками, но все же неуклонно, в его мозгу начали вырисовываться утраченные фрагменты заклинаний из «Науки волшебства».

Шабаш приближался.

Рогатые твари бросились на него. Чешуйчатые конечности замелькали в воздухе. Челюсти рвали тунику и тело. Волны боли заливали его, потекла кровь.

Вначале он дико сопротивлялся, но финальный удар по голове отключил его сознание, и тьма поглотила принца.

Глава 10. О Рыжих Волосах и Серебряных Волосах, а также о том, как Вринда Легконогая, миледи Чешуйчатого Облака, командовала великим мечом Коцтивкуром.

Кандар лежал на холодной каменной плите, привязанный ремнями из человеческой кожи, голова свешивалась вниз, а шея выгнулась навстречу звездному небу.

Вокруг него расположился конклав чудовищных тварей.

Сардан, Лорд Теней, Принц Тьмы, восседал на троне, взирая на жертву горящими глазами.

— Клянусь протухшим, изъеденным червями сердцем Крагунота! Ты попал в чертовски милую переделку!

— Да уж, клянусь светом Майюса, мы точно влипли, и нас сейчас будут убивать!

Вспышка чистейшей радости по поводу возвращения дорогих друзей изгнала страх из сердца принца. Теперь-то, при поддержке товарищей, он просто не имеет права умереть!

А ритуальные пляски меж тем продолжались. Многие танцоры кружились спина к спине. Другие скакали и носились вокруг в безумном вихре. Били барабаны. Факелы вспыхивали адскими сполохами.

Кандар все видел вверх ногами. Он чувствовал, как кровь прилила к голове, тело онемело, но мозг, хвала Всевышнему, жив и активен, а главное, — помнит начало нужного заклинания!

Крак запыхтел, словно раненый джагарду Лангаанских холмов.

— Не мог бы ты освободить одну руку? Клянусь восхитительной задницей сладчайшей Ваштилулу Пышногрудой! Если бы я только мог обрушить свой верный Коцтивкур на все эти исчадия ада!

— Это черная магия, черная, — пищал Тошо.

Коцтивкур между тем блеснул ослепительной вспышкой в скрюченных пальцах Сардана. Великий меч поднялся, как будто благословляя все сборище нечисти.

Когда Крак увидел это, его вспышка ярости заставила Кандара вздрогнуть.

— Во имя Крокса! Да я разорву этих омерзительных тварей! Коцтивкур!

— А ну, хватит ныть, вы, оба! — велел им Кандар. — Лучше радуйтесь, как радуюсь я, вашему возвращению. А я должен сосредоточиться и кое-что вспомнить!

И юноша поведал им то, что ему удалось узнать.

— Только в этом наш шанс на спасение, — заключил он.

Друзья уловили отчаянный страх, угнездившийся в его сознании, который он подавлял своей гордостью и чувством ответственности за порученное ему дело. Они затихли.

С самого начала эта загадка заставляла принца использовать магию весьма неточного характера, порой случайную и приводящую к обратному эффекту, чем тот, что был предусмотрен ее создателями. Много раз Кандару, более всего верящему в торжество науки, приходилось браться за меч для победы над врагом. Но сейчас, лежа на жертвенном камне, будучи связанным, он точно знал, что у него достанет сил, чтобы извлечь из своего сознания необходимые части заклинания, чтобы вызвать на помощь величайшие силы, которые он разыскивал так долго.

Юноша перелистывал в уме страницы «Науки волшебства» и наконец добрался до той части, где содержалось начало заклинания. Он понял, что имел в виду Турдур Всезнающий, когда указал ему на сходство двух томов: их назначение различно. Тогда его сбило с толку замечание злого волшебника, сейчас же он дошел до скрытого смысла самостоятельно.

И вдруг перед его широко открытыми глазами проплыла женская фигура. Окутанная паутинкой, задрапированная в воздушные шелка, она кружилась перед ним, словно неофит перед алтарем. Кандар увидел ее золотисто-каштановые волосы, лицо, которое уже видел прежде, когда она смеялась над его болью, убегая от него в ночи с содержимым Турдуровой нефритовой шкатулки.

— Сука! — раздался свирепый рев Крака Могучего.

— Она хочет напакостить нам, хочет с нами покончить, — пищал Тошо.

В таком окружении девушка, казалось, чувствовала себя как дома. Сквозь ужас происходящего, пронзительные вопли мантикор, хлопки крыльев, цокот копыт и царапающие звуки клешней Кандар слышал, что она напевает ужасающие, леденящие душу древние напевы черной магии и дьявольской страсти.

Девушка держала в руках, прижимая к груди, длинный нож, вернее, кинжал с богато украшенной драгоценными камнями рукоятью. На лезвии кинжала сверкали искры.

— Да это для твоего горла, клянусь Кроксом!

Девушка ритмично раскачивалась всем телом, вводя себя в состояние транса, когда сможет обрушиться на неподвижно лежащего Кандара.

Так что же за слова были на той странице? Он снова и снова пытался обратиться к своему подсознанию, чтобы возвратиться на Конскую Равнину и сфокусироваться на разорванных листах «Науки волшебства». Ему ведь удалось пробежать глазами ту, запертую часть фолианта перед тем, как он оказался разрезанным? Да, пожалуй… без сомнения, да. Холокова и Сасилинджа. Это ключ. Вторая треть заклинания в «Золотом свитке» содержалась как раз перед Холоковой, а последняя треть в «Завещании мертвых» — после Сасилинджи. Так где же тогда скрывалось тайное заклинание в книге Квантоха? Где? Вопрос гремел в мозгу, подобно священному барабану, неистово, доводя до безумия.

Безымянная девушка, храмовая танцовщица, вращалась перед ним в безумной пляске, ее белоснежные ноги сверкали при свете факелов, копна рыжих волос отсвечивала золотом. Казалось, ей необходимо удовлетворить свои тайные желания пред тем, как перерезать ему горло драгоценным кинжалом. Кандар ощутил, как прохладный ночной воздух касается его обнаженной шеи.

— Храмовая танцовщица?!! — ревел Крак, и его голос невозможно было выдержать. — Клянусь омерзительной, перепачканной нечистотами левой ногой Крагунота, она — храмовая проститутка! И она поимеет тебя, Наш Кандар, поимеет, как кровожадная паучиха!

Юноша содрогнулся. Он был знаком с такими историями.

— Ты мешаешь мне сосредоточиться своим рычанием и воплями, не лучше ли тебе замолкнуть на время?! — проворчал он.

— Утихни, дорогой Крак, во имя твоей сладчайшей Ваштилулу, — взмолился Тошо невеликих талантов.

А танец меж тем близился к финалу. Свет и тени непрерывно сменяли друг друга, дикие вопли танцоров, мелькание рук, крыльев, рогов, завывание труб и бой барабанов достигли апогея, и вся эта свистопляска вводила в гипнотическое состояние.

А потом Сардан, Лорд Теней, поднялся со своего трона и заговорил.

Слова лились нескончаемым звучным потоком, но язык был абсолютно не знаком Кандару. Он предположил, что это был родной язык безымянной храмовой жрицы. Хозяин вечеринки покинул трон, присоединился к танцу; он вращался, крутился, совершал безумные телодвижения, хохоча и извергая пламя.

Истерическое состояние Лорда увлекло всех остальных участников шабаша, и они заплясали в унисон с Сарданом, повторяя его движения и слова.

Сардан же продвигался все ближе и ближе к жертвенной плите. Внезапно, с оглушительным ударом гонга, прорезавшим все звуки ритуала подобно удару меча, безумная пляска остановилась. Сардан завис над лежащим Кандаром. Медленно, словно нехотя, он указал на медноволосую девушку. Она выпрямилась во весь рост, как змея при звуках дудочки укротителя, сбросив остатки своего облачения. Округлила губы. Похоже, ею овладел глубокий транс, глаза горели, не отрываясь от Кандара, тело сотрясалось от похоти, вызванной наркотическим веществом и безумным ритуальным танцем.

Женщины бросились к ней, умащая ее тело маслами. Испытывая невероятное отвращение, Кандар почувствовал, как ловкие пальцы трудятся над ним, не оставляя без внимания ни одного места на теле, щедро втирая масло, дабы тело это могло сыграть свою последнюю роль перед гибелью.

Девушка встала над Кандаром, широко расставив ноги. Ему было отчетливо видно ее лицо, живое, открытое, восхищенное, окрашенное безумием и радостью по поводу того, что должно было случиться. Она начала опускаться на Кандара с широко открытыми глазами, вытянув губы, руки ее дрожали в предвкушении.

— Кроксом клянусь! — прошептал Крак. — Она же высосет нас досуха!

— Думай, о Наш Кандар, во имя пресветлого Майюса! Вспомни!

Кандар уже почувствовал прикосновение девушки. Такое уже было возле входа в пещеру Тошо, когда он был отвергнут ею. Но теперь ему предстоит отведать грубых удовольствий, которые закончатся его смертью. Юноша пытался бороться, двигая телом из стороны в сторону, но две старые ведьмы, насладившиеся умащиванием тела девушки, с хихиканьем и бормотаньем огрели его кнутами, так что он со стоном затих. Показавшаяся из ранок кровь закипела, смешиваясь с маслом.

— Думай, Наш Кандар. Вспоминай!

Великая книга, фолиант из кожи дракона, где содержатся рецепты практической магии…

— Да поможет мне Гелиос! — стонал Кандар.

Словно раздувшаяся паучиха, девушка наседала на него.

Холокова и Сасилинджа… Овладение духом убитого в бою воина… Тотак и Мумулак… всемогущая власть Дангорна… Обрывки заклинаний возникали и перемешивались в его мозгу. Теперь-то он понял, отчего Квантох не смог вспомнить нужного заклинания, когда серые полуволки напали на колесницу там, на Конской Равнине… О Защитной Мембране… Хрустальный Мост над землей… Усыхание правой руки недруга… Холокова… Да, это должно быть оно… просто не может быть по-другому…

— Холокова! Сасилинджа! — прокричал Кандар в непроглядной темноте своего отчаявшегося сознания. Прикосновения девушки вызывали протест, но предательское тело отвечало чувственным сладострастием, которое невозможно было сдерживать.

— Вызываю всемогущие силы Холоковы и Сасилинджи! — он повторил заклинание, а затем перешел ко второй части, содержавшейся в «Золотом свитке». Ответ должен быть. Должен. Девушка опустилась уже так низко, что ее руки обвивались вокруг его головы. Кандар уловил опасный блеск кинжала, зажатого в ее руке, каменья неистово сверкали. Выталкивая слова из себя, он выкрикнул последнюю, третью часть заклинания, из «Завещания мертвых», и это совпало с хриплым агонизирующим криком, знаменующим окончание гонки безумной страсти. Все. Накатила ужасная слабость.

Он чувствовал себя обессилевшим, выжатым как лимон, высосанным досуха.

Казалось, земля на бесконечно долгий момент прекратила свое движение в небесах. Все звуки сошли на нет. Кинжал, зажатый в руке юной ведьмы, коснулся его горла, как змеиное жало. Он даже ощутил это жало.

А затем кинжал подпрыгнул. Повернулся в воздухе, как живой. И вспыхнул! Золотые искры полетели во все стороны.

Издав вопль неописуемого ужаса, девушка отбросила дымящееся лезвие.

И завопила снова. Кандар чувствовал, как ее умасленное тело скользит по нему, словно рыба, бьющаяся в сетях. Юноша ощутил все части своего тела. Ремни из человеческой кожи загорелись, и он, двинув руками, разорвал их одним движением. Девушка бесформенным кулем рухнула на землю перед жертвенным камнем.

Кандар сполз с плиты, поворачиваясь всем телом, ощущая могильный холод плиты обнаженной кожей, пропитанной маслом. Он припал к земле и огляделся.

То, что он увидел, наполнило его ужасом и одновременно подбодрило. На какое-то мгновение он решил, что устроил такую адскую ловушку, что даже Сардану, принцу Тьмы, не снилась.

Гигантский дракон парил над землей, медленно взмахивая крыльями, каждое из которых могло накрыть собой углубление между скалами, где собрался шабаш нечистой силы. С рогами и шипами, усеянный чешуей, отливавшей золотом и серебром при свете факелов, исполинский дракон протягивал кроваво-красные когти, чтобы ухватить кусок скалы. Скала крошилась в этих жутких когтях. Сборище нечисти застыло в немом ужасе. Они столкнулись с мощью, превосходившей их всех, вместе взятых, повергшей их в состояние полного упадка духа, ибо все их злые силы — ничто перед такой силищей.

Кандар вначале отвел глаза, не в состоянии выдержать зрелища, потом снова посмотрел вверх. Картина разъяснилась сама собой. На шее дракона, протянувшейся примерно футов на пятьдесят, сидела девушка.

Она была довольно пухленькой. Объемистые бедра блестели среди белоснежной плоти. Груди — полные и глянцевые, соски прикрыты звездами из самоцветов, и самоцветы же украшали ее чувственное тело во всевозможных сочетаниях. Вокруг горделивой шеи обвивалось ожерелье, а венчала эту стройную белую колонну небольшая головка, склоненная презрительно и надменно. А волосы! Чистейшего серебра, они сверкали, создавая ореол вокруг головы, украшенные заколками из золота и алых камней.

Слово «девушка» ей никак не годилось: то была настоящая женщина, гордая и царственная. Губы ее приоткрылись в широкой улыбке, приглашающей и повелевающей одновременно. Зеленые глаза зорко осматривали открывающуюся внизу панораму, над ними вырисовывались изумительно очерченные брови. Эта женщина излучала сияние и поражала совершенством форм. Золотые колокольчики на ее лодыжках вызвякивали нежную мелодию. Лицо, прекраснейшее из существующих на свете, выражало бесконечную красоту, обаяние и милосердие.

И, кроме того, помимо светлого небесного начала и бесконечной силы, она была средоточием женственности, живой и чувственной, как сама мать-Земля, несущая в себе неиссякаемый запас любви и сострадания.

— Клянусь всеми богами, что есть на свете! — услышал Кандар потрясенный шепот Крака. — Да это никак сама сладчайшая Ваштилулу!

Медноволосая храмовая пророчица скрючилась у подножия жертвенной плиты. В наступившей тишине раздавались только ее щенячьи всхлипывания.

В сравнении с леди, восседавшей на драконе, она напоминала подзаборную шавку.

— Пора прекратить эти глупые забавы! — раздался звонкий, как колокольчик, голос женщины на драконе. — Разойдитесь! Отправляйтесь по своим делам! Я слышу ваши сердца и соболезную вам. Но слова силы уже произнесены. Изыдите!

Дракон склонил голову. Круглые прозрачные глаза в огромных глазницах внимательно наблюдали за Кандаром. У дракона оказалась округлая голова с мощными челюстями, обнажившими много рядов острых, как алмазы, зубов. Но сам дракон казался дружелюбно настроенным.

— Остановись, о крылатое чудо под солнцем! — пропела женщина, которую Крак принял за Ваштилулу.

Она спустилась с шеи животного. Дракон сложил крылья с шипящим звуком. Его когти чиркнули по скале, и он замер неподвижно, подобно василиску.

У Кандара перехватило дыхание.

То, что он вызвал к жизни, наводило на него дрожь.

Вновь прозвучал золотистый голос.

— Ты вызвал к жизни высшие силы. Что ты будешь с ними делать, смертный человек, зная, что твоей душе предстоит расплата?

Кандар попытался ответить. Сглотнуть слюну. Открыл рот, но звуков не последовало.

В этот момент кровавого ужаса и надежды в его уме прозвучала строчка из давно забытых стихов: «Сложи окровавленную главу в земную пыль, о матерь всех живущих!».

Только теперь принц понял, о чем эта строка.

— О, да! — воскликнул он. Слова вылетели из пересохшего рта. — Я готов продать душу за то, чтобы величайшие силы, которым ты служишь, помогли моему городу, очарованному Ферранозу!

Глаза ее растворились в его глазах. Все желания, какие он когда-либо испытывал в отношении женщин, слились и смешались в одно, образовав мощный поток, вызывающий агонию. За такую женщину не жалко и умереть.

— Ферраноз? — Ее звонкий голос прозвучал, как колокольчик. И бубенчики на лодыжках позвякивали в такт. — Я знакома со славной страной Аккар, и меня часто принимали там. В той земле есть женщины, которые нередко умоляют меня о помощи, я облегчаю им боль при родах. Но ты воззвал к тем силам, которым и я служу. Это в их помощи ты нуждаешься. И они потребуют не только твою душу, но и твердое доказательство, что такая помощь необходима.

— Я предоставлю любое доказательство, какое потребуется! — Кандар вскочил на ноги. Он не отрываясь смотрел на роскошную женщину. Несмотря на измочаленность сексуальной битвой с медноволосой жрицей, он ощущал, как его мужское естество начинает оживать.

— Мой город, Дремлющий Ферраноз, оказался заколдован в результате наложения двух заклятий одновременно…

Она кивнула с королевским достоинством.

— Да, нам это известно. Мы недовольны теми злыми силами, которые вызвали волчьи орды Гарфана и наслали их на город смертных ради забавы.

— Ради забавы! — эхом отозвался Кандар, пораженный собственным бессилием.

— Клянусь яйцами Крагунота! — проревел Крак.

— Теперь я совершенно уверен, — пищал Тошо. — Перед нами бессмертная женщина Вринда Легконогая.

— Чушь! — рявкнул Крак. — Это Ваштилулу!

— У нее множество имен, уважаемый Крак, — Тошо знал, о чем говорит. — Леди Чешуйчатого Облака, Умирис Крылатая, Вринда — Любимая богами и людьми. Ибо, пойми меня правильно, Наш Кандар, силы, к которым ты обратился, настолько велики и всемогущи, что я, с моими скромными талантами, даже не пытаюсь их понять, но, однако, запомни, о Кандар: они вовсе не боги — бессмертные, да, но не боги!

— Но они всемогущи! — выдохнул Крак, более покорный, чем обычно. — Странные, роковые и ужасные!

— Ради забавы! — потерянно воскликнул Кандар.

Белая кожа женщины сияла при свете факелов, самоцветы блестели и искрились, отражаясь в двух блюдечках драконьих глаз. Женщина милостиво улыбнулась.

— Да, для забавы. Если ты сумеешь заслужить это, то высшие силы помогут тебе. Я обещаю тебе, я — Фелис Эсторцис Среброволосая! Я обещаю это, во имя Торблана, моего верного скакуна, Торблана с алмазными зубами и когтями, как лезвия.

— Я верю, что ты сдержишь слово, О Вринда Легконогая.

Она вновь улыбнулась, демонстрируя понимание.

— Ты польстил мне знанием одного из моих имен, о смертный. У меня их много — разные для разных земель. Тот, кто стремится к бессмертию, должен помнить имена.

— Я стремлюсь спасти свой город.

Вринда Легконогая указала на подножие покинутого Сарданом трона из эбонита. Там лежал великий меч Коцтивкур, сверкающий, словно пламя.

— Возьми свой меч, о смертный. Он тебе пригодится.

— Клянусь всеми подвигами перед светлыми очами сладчайшей Ваштилулу Пышногрудой! — взревел Крак. — Коцтивкур — слишком тяжел для тебя!

— Пусть сила светлого Майюса пребудет с тобой и укрепит тебя, Наш Кандар!

Принц взял в руки меч. Да уж, его вес был слишком значителен даже для такого сильного воина, как он, чтобы держать его в долгом бою. Хотя на короткое время он сможет справиться с клинком и нанести им чудовищные поражения. А потом устанет, и его рука опустится, а враг воспользуется его слабостью.

Рука юноши упала на обнаженное бедро. Скалскелпер. Ну, хорошо. Даже пояс из доброй аккарианской кожи сейчас подойдет.

Поток воздуха, словно взмах невидимого крыла, пошевелил его волосы. Ветерок раздувал серебряные волосы Вринды. Она поняла глаза, и рука ее взлетела в приветственном жесте. При свете факелов стало видно усиливающееся сияние. Сверху слышалось небесное пение: серебряные и золотые голоса смешивались с серебряными и золотыми инструментами. И ни одного резкого, диссонирующего, отталкивающего голоса, ни одной пугающей ноты. Воистину, высшие силы демонстрировали готовность помочь очарованному Ферранозу.

Кандар сжал в руках Коцтивкур.

— Я готов! — крикнул он.

Вызов прозвучал в сияющем воздухе, опалив его губы легким пламенем. Торблан, крылатое чудо под солнцем, ожил, наклонился, подхватил Кандара за талию.

Юноша ощутил на своей коже прикосновение алмазных зубов, осторожное, как у охотничьей собаки, несущей ценного зверя. Длинная гибкая шея развернулась, и у Кандара закружилась голова. Он обнаружил себя сидящим на подушках, расшитых золотом и самоцветами, бок о бок с Вриндой Само Очарование. Она смеялась. Звук разнесся вокруг, подобно пению флейты.

— Вверх! Вверх! Полетели, Торблан, мое крылатое чудо! Летим над темными морями. В земли Аккара, к очарованному городу Ферранозу!

— Подожди! — взмолился Кандар.

Он подумал об Анджелене и других, кто остался на острове Хистея. Но мощные крылья взмахнули и сотрясли воздух, подняв покрытое чешуей тело над скалами. Дракон хлестнул бичом своего длинного хвоста. Они поднимались в воздух все выше, превысив любые пределы скорости, все дальше и дальше на юг и восток, куда нес их Торблан, крылатое чудо под солнцем.

Примостившись на его спине, Вринда Среброволосая и Кандар из Ферраноза мчались к городу, за который принц отдал свою душу.

Глава 11. В которой описывается величайший из записанных в Анналах Аккара дней меча и магии.

Столь же обнаженный, как и клинок, зажатый в его руке, Кандар Ферранозский, Лев Аккара, последний потомок Императорского Дома Гелиодотусов, мчался быстрее ветра, сидя на шее у Торблана, крылатого чуда под солнцем, управляемого Вриндой Среброволосой.

Они летели над темными морями.

Он оставлял Анджелену и всю свою новую жизнь в замке Аскапард. И снова мчался к своему заколдованному городу, где огонь и дым застыли без движения, сдерживаемые силой колдовства.

— На тебе вся ответственность за судьбу Светлого Ферраноза, — сказала Вринда, взмахнув украшенной драгоценностями рукой. Сквозь шум ветра звук ее голоса напоминал бронзовый колокол.

— Конечно! — отвечал Кандар. — Я ведь занимался научными опытами с Квармельном, а Квантох, его брат-близнец и придворный маг, — единственный, кто мог спасти город, — покинул Обреченный Ферраноз в поисках меня. Если бы я был на месте, Квантох не покинул бы города в момент первой атаки, и тогда…

— И ты продаешь свою душу великим силам, чтобы выкупить свой город, Кандар из Ферраноза!

— Да. Охотно. С удовольствием!

— Надеюсь, те, кому я служу, не отнесутся к тебе сурово и безжалостно, Лев Аккара.

Кандар протянул руку, и она встретилась с изобилием форм Вринды Само Очарование. Он ощущал под левой рукой теплую плоть, а в правой сжимал великий меч Коцтивкур. От роскошной женщины исходил жар, как от медного гонга, разогретого на солнце. Кандар чувствовал, как вблизи нее расцветает все лучшее в нем как в мужчине, и подумал, что, если уж ему суждено погибнуть в сражении, этот момент близости — самая большая награда за все.

Они летели сквозь тьму и облака. Могучие крылья Торблана разрезали слои воздуха с удивительной легкостью. Ни звездочки в черном небе, даже луна спряталась за тучами.

На юг и восток лежал их путь. Внизу, под ними, догадался Кандар, лежало море. И где-то за ним земли Аккара. Он неплохо разбирался в географии перед тем, как покинуть отчий дом, и знал, что, сколь ни велик и могуществен казался Аккар, он все же занимает малую часть на карте мира.

Словно читая его мысли, Вринда Легконогая проговорила:

— Мы летим на Зафарик.

— Зафарик?

— Это континент, где расположена твоя страна, Аккар. Это один из крупнейших континентов в мире. Есть еще многое, чего ты не знаешь, о аккарианин! И за пределами заколдованного острова Хистея есть многие земли, странные и чудесные земли…

— Клянусь Кроксом! Я то знаю это! — раздался низкий голос Крака Могучего в черепной коробке Кандара.

— Когда-нибудь, если останусь жив, я посещу эти земли, — твердо сказал Кандар.

— Если… — эхом отозвалась Вринда Среброволосая.

Свет разрастался.

Вначале Кандар подумал было, что то был все тот же неземной свет, что сошел с небес в расщелине между скал на острове Хистея. А потом увидел лучи солнца, пробивающиеся сквозь тьму. И там, где начинался восход солнца, показалась длинная полоса берега, ограниченная сияющим морем.

— Смотри! — вскричала Вринда, Фелис Эсторцис, Любимая богами и людьми. — Зафарик!

Мощные порывы ветра несли их вперед.

Кандара охватило жуткое чувство, что все его планы рассыпаются на куски. Да, теперь понятно, что высшие силы пришли ему на помощь, представленные в мире смертных этой царственной среброволосой женщиной, управляющей летающим драконом. Но что дальше? Что произойдет потом? Принц помнил об ужасном ранении, которое он нанес Элтали, о том, что из Квантоха постепенно выходит жизнь после удара мечом. Он помнил, что просил его сделать старый волшебник.

Он должен был вернуться в Ферраноз с докторами. Раздобыть лучшее лекарство, способное спасти его близких после пробуждения от колдовских чар.

И все сорвалось! Вринда обратится к своим хозяевам, те снимут заклятье, и Элтали вместе с Квантохом немедленно умрут, истекая кровью.

Вместо жизни он несет им смерть!

— Подожди! — вскричал он, пытаясь объяснить, в чем дело. Путался в словах и звуках.

Вринда, Умирис Легконогая, успокоила его с понимающим смехом.

— Мне понятны твои опасения, Кандар из Ферраноза. Но ты забыл, что я также зовусь Фелис Эсторцис, облегчающая боль и помогающая новой жизни! Если твои друзья тяжело ранены, я исцелю их своим особым бальзамом. Не беспокойся, — ее голос был нежным, тающим. — Ибо, о Лев Аккара, я чувствую к тебе особое расположение, такого я не чувствовала ни к одному из мужчин за тысячи лет!

— Клянусь лебедиными плечами сладчайшей Ваштилулу Пышногрудой! — пробурчал Крак. — О, Наш Кандар!

Кандар счел нужным промолчать. Женщина села на подушки напротив него.

— Есть в тебе что-то особенное, смертный, отличающее тебя от остальных, как будто, как я это чувствую, ты наделен особыми силами, которых нет у простых смертных. — Она рассмеялась звонким колокольчатым смехом. — Летим же, Кандар из Ферраноза, спасать твой город, а после этого насладимся друг другом!

— Во имя священной крови пресветлого Майюса! — зашептал Тошо в голове у Кандара. — Ты должен соблюдать осторожность, о Наш Кандар!

Торблан нырнул вниз. Закат окрасил морские воды. Берег здесь крут и обрывист. Кандар увидел изрезанную кромку Острова Заката, напоминающего скрипку из темного дерева, лежащую на воде.

— Остров Заката! — воскликнул он. — Остров, лежащий к западу от Ферраноза… Я столько раз наблюдал, как солнце садится за этот остров…

— Ферраноз уже там, внизу, — прокричала Леди Чешуйчатого Облака; ее серебряные волосы развевались по ветру.

И тогда… тогда Кандар узрел потемневшее от дыма небо и застывшие языки пламени.

— Ферраноз! — воскликнул принц. Он ощутил сильнейший приступ меланхолии, а затем — мощный подъем духа, вызов, который он готов был бросить злу, решившему уничтожить Ферраноз ради забавы.

Вот и гостеприимно распахнутые Ворота Счастливого Возвращения в окружении серых крепостных стен. В небе вокруг города — ни одного корабля полуволков. Они давным-давно вернулись, предводительствуемые Гарфаном. Лишь над городом, зависшие среди неподвижных языков пламени и клубов дыма, застыли летающие корабли.

Вринда Легконогая затянула странную песню, веселую и немного дикую. Она бросала быстрые взгляды на Кандара, обнимавшего ее за гибкую талию.

— Я сотворила Проникающий Покров! — вскричала она. Глаза ее будто прожигали юношу насквозь. — И теперь мы сможем проникнуть в город, дышать и двигаться там, оставаясь живыми, а чары не падут на нас.

— Могущественная магия! — пропищал Тошо. — Да, высшие силы уже помогают нам.

— Клянусь твердокаменными почками Крагунота! — взревел Крак. — Мы готовы к битве! Я уже чувствую ее запах!

В воздухе над городом посреди застывшего зарева, образовался тусклый огонек. Он становился все ярче, кружился и вращался, распространяя искры, освещая все вокруг. Вринда, Любимица богов и людей, повернула лицо, и яркий свет упал на него.

— Да! — вскричала женщина, сверкая облаком серебряных волос. — О, да!

Она пристально смотрела на Кандара блестящими зелеными глазами. Дракон тем временем приземлился, хлопая крыльями и подняв целую тучу пыли. Кандар неловко соскочил с дракона, все еще сжимая в руке меч. Вринда же Легконогая соскользнула наземь подобно паутинке.

— Слушай же меня, Кандар из Ферраноза, ибо я говорю сейчас с тобой, как женщина говорит с мужчиной перед битвой.

— Я слушаю, — твердо и решительно ответил Кандар.

— Высшие силы, которым я служу, не желают, чтобы ты пострадал. Они дружественны и сострадают тебе. И еще они не любят те злые силы, что вызвали нашествие волчьих орд Гарфана на твой город. Но вообще-то, Лев Аккара, они никогда не вмешиваются в людские дела, если не пообещать им соответствующую плату…

— Я знаю, знаю, — прервал ее Кандар. — Моя душа пусть будет залогом…

— Это ты говоришь, смертный. Но высшим силам не интересно и чуждо все мирское. Ты должен доказать им свое намерение. Если ты сможешь своими собственными усилиями освободить город от полуволков, то они обещают, никакая магия не сможет тебе помешать. Только сила твоего меча освободит этот город!

Кандар кивнул. Он не мог говорить.

— Буду сражаться, пока меч не выпадет из моих рук, миледи.

Она подошла ближе. Ее полные тугие груди колыхались при ходьбе. Алые губы мягко приоткрылись. Зеленые глаза казались просто бездонными. Юноша ощущал запах ее духов, аромат серебряных волос.

— Сражайся же, Кандар, сын Ферраноза! Да пребудет в руке твоей сила, да укрепится твой меч, да не покинет тебя надежда. Ну, а после…

— Клянусь Кроксом! — возопил Крак Могучий. — Я буду ждать этого «после» с нетерпением!

У Кандара голова пошла кругом. Бессмертная, крылатый вестник высших сил? Резкие слова, готовые сорваться с его уст, растаяли перед сладкими обещаниями несказанных удовольствий. Он подумал об Анджелене, об Элтали, которую вскоре увидит снова. Конечно, он не любил ни одну из них, но не ощущал любви и к этой величественной женщине с серебряными волосами. Но Крак был прав. Сражаться в грандиозной битве с добрым мечом в руках, а после смерти оставить о себе добрую память…

Решение окончательно созрело, и он устремился к Воротам Счастливого Возвращения.

Квантох лежал там, куда его подтолкнула нога Кандара.

Квармельн — поодаль, с безжизненным телом Элтали на руках.

А вокруг уже началось настоящее безумие.

Когда они прошли через ворота, Кандара охватило сильней шее эмоциональное возбуждение; Вринда Легконогая взяла с собой Проникающий покров, и они вдвоем шагали по заколдованному городу.

— «Наука волшебства», — комментировала Вринда, Любимица богов и людей, приблизившись к Элтали, придавая телу девушки удобное положение при помощи Кандара. — Мне известно, что это одна из книг силы. Ты прочел и две другие, Кандар, вот почему я здесь. Но существует еще очень много книг, много древних учебников магии. Я бы рекомендовала тебе «Пособие для ведьм и колдунов» и «Кровавую книгу». Будешь прилежен в их изучении, — не попадешь больше в такое печальное состояние, как недавно, когда я встретила тебя.

От названий магических книг по телу принца пробежала дрожь. Он был занят Квантохом, в то время как Вринда-Целительница заживляла рану Элтали; ее губы что-то беззвучно шептали, а лицо казалось полностью поглощенным этим занятием.

— «Кровавая книга!» — пропищал Тошо невеликих талантов. — Она была в библиотеке у Турдура Всезнающего, но это и все. Даже когда я был его учеником, этот том всегда был заперт в железном сундуке и прикован цепью.

— Ну вот, здоровье принцессы теперь в полном порядке, — провозгласила Умирис Исцеляющее Прикосновение, поднимаясь и позвякивая бубенчиками на ногах. — Теперь примемся за мага.

Вскоре и Квантох был здоров, так что, когда чары спадут, он даже не вспомнит, что был ранен. Кандар устремил свой взор в сторону дворца.

— До того, как начнут действовать твои высшие силы, миледи, — помоги моей семье. Им тоже необходимо кое-что.

Женщина кивнула. Ее зеленые глаза скользнули по фигуре Кандара.

— Разумеется. Но поспеши. Высшие силы не могут ждать долго. У них много неотложных дел в другой части света. Пойдем.

Через несколько ярдов Кандар наткнулся на полуволка. Его пасть была разинута и щерилась черными деснами и желтыми клыками. Злодей собирался вырвать копье из тела аккарского солдата, который пал жертвой вражеского удара. На лице пехотинца застыл пот, капли напоминали мраморные крошки, в глазах — отчаяние, а рот — полуоткрыт в предсмертном крике.

Кандар решительно отодвинул в сторону копье полуволка. Теперь необходимо было вернуть жизнь пехотинцу.

Кандар взглянул на Вринду Легконогую. Она ушла вперед и теперь дожидалась его. У ее ног лежал мертвый капитан стражников с горлом, перерезанным от уха до уха.

Она покачала головой:

— Я ничего не могу сделать для него.

Кандар забрал доспехи у мертвого капитана и прикрыл свою наготу. Теперь он лучше приспособлен для предстоящего сражения. Юноша взял у убитого и меч, но Вринда Среброволосая воспротивилась этому:

— Ты должен сражаться великим мечом, с которым вернулся. Иначе… — И она улыбнулась Кандару. — Зачем было нести его с собой?

— Да, действительно, зачем? — пробормотал Кандар.

И заглушил вопль возмущения, изданный Краком. Они про должали продвигаться ко дворцу. И везде Кандар замечал сцены боев. Тут он вытащит стрелу из лука полуволка, прицелившегося в грудь гвардейца. Там подвинет щит бойца, чтобы волчья сабля не нанесла ему вреда.

— Тоже мне, бойцы! — простонал он. — Почему, спрашивается, они все размахивают щитами в воздухе вместо того, чтобы закрывать ими свои тела?

Спасители подошли к перекрестку, где улица, ведущая от Ворот Счастливого Возвращения, пересекала Императорский Проезд. Кандар снова взглянул на дворец. Неподвижные клубы дыма и огня окутывали его во многих местах. Вдоль Проезда лежали горы трупов полуволков и колесничих: он узнал подчиненных своего брата.

Пока он мог помогать воинам своего города только так, понемногу. Но время бежало быстро — время, которое, как он думал, в очарованном городе просто остановилось. Вринда Среброволосая заставила его поспешить. Юноша перебегал от группы к группе, внося изменения в расстановку сил. Да, многие полуволки сильно удивятся, когда спадут чары.

Он осознал, что все это он делает лишь благодаря поддержке высших сил. Они держат под контролем тех, кто напал на город «ради забавы».

— Поспеши! — велела Умирис Крылатая, женщина по имени Вринда, Бегущая вперед, и волосы ее летели серебряным облаком. — Те, кому я служу, недовольны промедлением! Интерес их ослабевает! Силы зла уже осмелели и скоро вырвутся из-под их власти! Не медли, смертный!

Изо всех сил Кандар помчался по Императорскому Проезду. Он делал все, что мог! Преодолел длинную череду дворцовых ступеней, вбегая в родной дом мимо лежащих тел колесничих, полуволков, лучников.

На самой вершине стоял его отец, Пандин Гелиодотус, Бог-Император Аккара, сохраняя королевское величие, облаченный в доспехи, с верным мечом Певерилом в руках. На лице его отражались отчаяние и крушение надежд.

Кандар кинулся вперед.

— Шелдион! — закричал он. — О, мой брат!

Принц Шелдион лежал в нелепой позе в луже крови, которая пузырями застыла у раны на шее. Рядом лежало огромное тело его возницы, Тоджаса.

— О, Вринда, Само Очарование! — воззвал Кандар. — О, Умирис Исцеляющая! Мой брат, принц Шелдион…

— Ну, ну, смертный, — успокоила она его. И быстро-быстро, позвякивая бубенчиками, принялась за работу, исцеляя кронпринца.

Когда от страшной раны не осталось и следа, она улыбнулась.

— Время действия заклинания закончилось, Кандар из Ферраноза! Теперь твой город вновь возвращается в поток времени. Будь готов. Соберись с духом для битвы. Ведь именно за это право ты заложил свою душу!

И она отошла в сторонку, склонившись над стражником, врачуя его раны. И вот потянуло дымом, языки пламени зашевелились, воздух задрожал. Мраморные плиты дворца завибрировали, послышались треск, шум, звон и прочие звуки, замершие было в очарованном Ферранозе.

С лицом угрюмым и решительным Кандар пробивался сквозь жидкую линию защитников с мечом в руке. Ему приходилось держать Коцтивкур двумя руками. Он знал, что не сможет очень долго управляться этим мечом. Но, пока сможет, будет сражаться за Дремлющий Ферраноз. Заклятие кончилось.

Город вновь был охвачен жизнью, шумом, движением. Заработала баллиста у городской стены, полетели камни. С неба начали спускаться корабли полуволков, словно опилки, что сыплются из-под пилы.

Звуки сражений наводнили все улицы и переулки. Но главное… главное…

Повсюду жители Аккара, видя ужасный конец, поджидавший волчьи корабли, хватались за сердце. Они считали, что магия наконец-то пришла на помощь! С удвоенной силой они бросались на полуволков. Звенели мечи в рукопашной, свистели копья, стрелы летели градом, люди теснили волков за стены города. Серые твари падали, и по их телам бежали быстрые ноги в подбитых бронзой сандалиях. Кровь лилась рекой, обагряя древний мрамор Светлого Ферраноза, но сейчас то была кровь полуволков. На ступенях дворца, гордо взирая на мечущихся нелюдей, стоял Пандин Гелиодотус, в руке его сиял верный Певерил. К нему спешили колесничие и лучники.

Все находились в состоянии легкого шока, как будто их сердца, прекратив однажды биться, теперь застучали как ни в чем ни бывало.

С ворчанием поднялся Тоджас, а за ним и Принц Шелдион. Потрясенный открытием, что он, оказывается, вовсе и не ранен, он поспешил к отцу.

И увидел Кандара.

— Как, во имя Лорда Гелиоса…

— Сейчас не время, Шелдион. Как же я рад видеть тебя, брат! А теперь, во имя Дремлющего Ферраноза и светлого Аккара, мы должны сражаться!

И он врывался прямо в ряды свирепо рычащих полуволков. Коцтивкур горел пламенем разрушения. Вражья кровь лилась ручьями. Вращаясь вокруг рукояти, грозный клинок как будто сам рубил головы и руки, калеча серые тела, входя в черные доспехи, как в масло. Так, в безмолвии битвы, поддерживаемый боевым духом Крака Могучего, Кандар спускался по лестнице дворца.

Издавая крики триумфа, Шелдион, Тоджас и другие воины устремились вслед за ним.

Жители Ферраноза, как один, теснили волков.

Захватчики тоже дрались отчаянно. Каждый из волков знал, что должен сражаться или умереть, ибо все их корабли исчезли, и отступать некуда.

На мраморных плитах Императорского Проезда стоял сплошной звон оружия. Стражники-пехотинцы, образовав двойной строй, наступали на отряд полуволков. Внезапно аккариане побросали мечи и бросились врассыпную.

И Кандар увидел копошащуюся массу черных гадюк, обвивавших щиты людей. Он заметил, что целая корзина со змеями материализовалась в воздухе прямо перед ним, обрушившись на Коцтивкур.

— Магия! — закричал он, вытряхивая змей и разрубая их черные тела.

Умирис Легконогая сбегала по ступенькам. Лицо ее выражало крайнюю озабоченность. Люди Ферраноза пятились назад, жалобно стеная. Полуволки уже начали было праздновать триумф и ринулись вперед, поднимая мечи и копья.

— Ты же обещала, что колдовства не будет! — простонал Кандар.

— Да, обещала… — она старалась перекричать шум. — Я дала слово бессмертной и мои хозяева должны…

Вокруг них вспыхнул яркий свет. Прогремел гром. Змеи исчезли. Великие ветры пронеслись по улицам города, сопровождаемые яркими вспышками, которые потрескивали и пульсировали.

По всему городу шли жестокие бои. Разум против разума, сила против силы, казалось, невидимые враги сошлись в смертельной схватке.

Кандар взмахнул мечом Коцтивкуром.

— Вперед же! — крикнул он. — В атаку! Выкинем все остатки ненавистных полуволков из Дремлющего Ферраноза!

И надежда с новой силой вспыхнула в сердцах людей, обнаживших оружие против волчьих орд. Жители Аккара продвигались вдоль Императорского Проезда, расчищая себе путь огнем и мечом, оставляя позади потоки крови.

Теперь Коцтивкур казался Кандару легче рапиры. Бок о бок с ним, оглашая окрестности безжалостным смехом, неслась вдохновляющая Вринда Среброволосая.

— За меня, о Кандар Ферранозский, сражайся за меня!

— Айе! — выдохнул он, разрубая вопящего зверя надвое. — Айе, Умирис Пленительная! За Ферраноз и Аккар — и, конечно, за тебя!

Они гнали полуволков до гавани, где твари кидались прямо в сверкающие воды залива. А лучники, заняв позиции на парапетах, приканчивали плывущих монстров.

И вскоре в Чистом Ферранозе не осталось ни одного полуволка!

— Клянусь мощью Крагунотовой правой руки! — грохотал счастливый бас в голове Кандара. — Клянусь Кроксом! Я доволен!

Кандар был уверен, что на протяжении всех боевых действий гигант направлял его руку, обучая трюкам с мечом Коцтивкуром, и что именно Краку он обязан своим успехом.

А Тошо хитрая лиса тоже радостно взвизгивал от восторга.

— Ты победил всех, да снизойдет на тебя благодать пресветлого Майюса! Ведь с его благословенной помощью мы победили! Мы смиренно благодарим…

— Присоединяюсь, Тошо весьма немалых талантов, — проговорил Кандар со смехом. Он выронил меч. Тело стало странно легким и невосприимчивым к боли от ран, полученных во время сражения. Кровь заливала его с головы до ног.

Квантох, Квармельн и Элтали спешили к нему. В начале Императорского Проезда Пандин Гелиодотус взобрался на личную колесницу Шелдиона, запряженную четверкой молочно-белых скакунов, фыркающих и роющих копытами землю, и кони понеслись. Король Шамрат скорчился на запятках. Принц Шелдион, залитый кровью, как и его младший брат, вместе с верным Тоджасом, присоединились к ним.

— Все позади! — восторженно закричал Шелдион.

— А ты стал мужчиной, — обратился Пандин Гелиодотус к Кандару. Он с любовью смотрел на своего сына-шалопая.

— О, Кандар! Любовь моя! — всхлипнула Элтали.

Она подбежала к принцу и заключила его в объятия, не обращая внимания, что платье перепачкалось кровью. Юноша почувствовал, как сила возвращается к нему. Ощутил гордость за всех этих людей.

На мраморные плиты опустилась легкая тень.

— А ты, Кандар Ферранозский, не забыл ли свою клятву, данную высшим силам?

Вринда Среброволосая смотрела ему в глаза своими зелеными очами, и вид у нее был, скорее, собственнический. Элтали оглянулась и вздрогнула, сильнее прижавшись к Кандару.

— Что… Кто это, мой возлюбленный?

Принц нежно отстранил Элтали, и острая боль воспоминания пронзила его: вот так же он отодвинул от себя Анджелену на заколдованном острове Хистея.

— Я… — ну, как объяснить им все?

— Мое крылатое чудо под солнцем ждет нас, Кандар — мой дорогой!

Кандар содрогнулся от жестокости происходящего. Он выиграл, да, — но одновременно и проиграл, и ему нечем откупиться.

— Слушайте же меня, смертные! — звонким голосом произнесла крылатая вестница бессмертных сил. — Принц Кандар Ферранозский заложил свою душу во имя спасения города. И теперь он ни минуты не останется внутри городских стен!

— Нет! — выдохнула Элтали, и ужас отразился на ее лице.

— Такова цена, которую необходимо заплатить за помощь высших сил. Ведь для получения помощи нужны чистые намерения, и вот доказательство чистоты намерений. Принцу нельзя оставаться в Ферранозе, и нога его не ступит более на землю Ферраноза, пока не минет трижды по семь лет. Кандар не искал для себя выгоды. Теперь он поступает в распоряжение высших сил, которым я служу. Душа должна расплатиться за все. Идем же, Кандар из Ферраноза. Попрощайся со всеми — и в путь!

Как это сделать? Как объяснить все? Да и нужно ли что-то объяснять?

Он поцеловал Элтали, посмотрел в глаза отцу и увидел в них благословение, его секретный благословляющий знак; обнял брата Шелдиона, простился с Квантохом и его братом-близнецом Квармельном. И оглянулся на Дремлющий Ферраноз — город, чья свобода оплачена такой высокой ценой.

— Хорошо, — молвил он смиренно.

Крылатый Торблан уже ждал. Кандар забрался в седло, обхватил роскошное тело Вринды Среброволосой, перекинув великий меч Коцтивкур за спину.

Когда крылатый исполин поднялся в воздух, размеренно взмахивая алыми крыльями, юноша бросил взгляд вниз. Он оставлял всю свою прежнюю жизнь — хотя, Анджелена будет ждать его в далеком замке Аскапард. И столько магических фолиантов еще предстоит разыскать и прочесть! Жизнь обещает множество удовольствий и радостей взамен утрате.

Целый мир со своими открытиями и приключениями ждет его.

И еще…

— Неплохо, неплохо, о Наш Кандар. Клянусь святой кровью пресветлого Майюса, трижды семь лет пролетят как один миг!

И еще…

— Клянусь восхитительной кормой сладчайшей Ваштилулу Пышногрудой! Я с нетерпением ожидаю этого «после», Наш Кандар!

1.

Псевдоним Кеннета Балмера, под которым написаны романы из серии «Скорпион». (Прим. переводчика.).

2.

Псалмы, XXII, 12. (Прим. переводчика.).

3.

В 1805 г. (Прим. переводчика.).

4.

Треугольная торговля шла так: из Англии везли бусы и прочую бижутерию в Африку, где их выменивали на рабов и слоновую кость, оттуда купленные товары везли в американские колонии, где с выгодой продавали, а на вырученные деньги приобретали табак и прочие колониальные товары, которые затем везли в Африку. (Прим. автора.).

5.

Фут — мера длины, равная 30,48 см. (Прим. переводчика.).

6.

Дюйм — мера длины, равная 2,5 см. (Прим. переводчика.).

7.

Английский поэт (1844–1889), его стихи были впервые изданы только в 1918 году. (Прим. переводчика.).

8.

По закону премьер-министра Уильяма Питта-младшего английские ВМС имели право принудительной вербовки на торговых судах. (Прим. переводчика.).

9.

Электрическая сила. (Прим. переводчика.).

10.

Английский физик XVIII века. (Прим. переводчика.).

11.

Maingauche (франц.) — левая рука. (Прим. переводчика.).

12.

Аллея для верховой езды в лондонском Гайд-парке. (Прим, переводчика.).

13.

Брави (ит.) — наемные убийцы, разбойники, головорезы. (Прим. переводчика.).

14.

La jeu du terrain (фр.) — игры на траве. (Прим. переводчика.).

15.

Фальшон (этимология неясна) короткий, около 90 см, кривой меч с широким лезвием и односторонней заточкой (возможно, от латинского Falx — серп, или кельтского «фалькати» меч). (Прим. переводчика.).

16.

«Транзитом до Скорпиона» — изд. «DAW books line», 1972 г.

17.

Из дальнейших книг выясняется, что делал он это скорее всего совершенно напрасно, и поэтому имеет смысл восстановить подлинное, авторское написание, как и было сделано в данном издании. (Примечание переводчика. Далее оговариваются только примечания автора.).

18.

Ок.90 м.

19.

Ок. 7,5 см.

20.

Ок. 1,5 м.

21.

Ок. 1 м.

22.

Эфемериды — астрономические таблицы.

23.

И голова очевидно тоже, раз он наголовник надеть не может.

24.

Бур — крегенский час, равный примерно сорока земным минутам. Делится на пятьдесят муров, крегенских минут. Расхождения в длительности года, вызванные сложной орбитой Крегена, который вращается вокруг двойной звезды, компенсируются временем праздников. Суточный цикл Крегена составляет сорок восемь буров. Я не включил в книгу многое из того, что Дрей Прескот говорит об измерении пространства и времени на Крегене, и внес многочисленные поправки в его рассказы о технической деятельности тодалфемов наблюдателей и исследователей приливов. (А.Б.Э.).

25.

Здесь я сохранил употребляемое Прескотом слово, «дуабур». Дуабур это одна из стандартных единиц измерения, равная примерно пяти земным милям. Происхождение свое она, по словам Прескота, ведет от армейских походных дисциплин закатного народа; им полагалось проходить это расстояние за два их часа, то есть — бура, с одной остановкой. (Два по-крегенски будет «дуа»). То есть, их скорость составляла примерно три с половиной мили в час. Более широко известны местные, меньшие доли дуабура. (А.Б.Э.).

26.

Ок. 30 м.

27.

Ок. 120 м.

28.

Ок. 150 м.

29.

Ок. 7,5 см.

30.

Ок. 5 см.

31.

Либурна — быстрая, легкая римская галера с большим парусом и острым носом.

32.

Имеется в виду морская блокада наполеоновской Франции.

33.

Ок. 30 м.

34.

Ок. 42 м.

35.

Как это понимать? В.Ф.

36.

Лайды — периодически затопляемые приливами заболоченные участки морского побережья. Их ещё называют маршами.

37.

Ок. 2,5–4,5 м.

38.

При системе скалоччио на каждом весле несколько гребцов и скамьи не скошены в сторону кормы как при описанной выше зензильной системе, а расположены перпендикулярно бортам.

39.

Здесь, как я уже писал в «Заметке о кассетах из Африки» в начале этого тома, отсутствует как минимум одна кассета. Из дальнейшего контекста становится понятно, что Дрей Прескот достиг командования свифтером типа «четыре-шестьдесят». На следующей кассете рассказ начинается с того момента, когда он провел как минимум три сезона в качестве капитана галеры на внутреннем море. Какие именно фрагменты утрачены мы определить не можем, но судя по всему известному нам о Дрее Прескоте, думаю, представляется очевидным, что они были огненными, острыми и до крайности ярко-колоритными. (А.Б.Э.).

40.

Проэмболион — конструктивный элемент (часто — в форме бараньей головы), защищавший корпус, в первую очередь форштевень, при ударе тараном неприятельского корабля; также, возможно, служил сокрушению неприятельских весел во время маневра. — прим. ред.

41.

Моргенштерн (нем.) — «утренняя звезда», цеп с шипастым ядром на цепи.

42.

Звание одной ступенькой ниже контр-адмирала.

43.

Здесь Прескот явно ссылается на какие-то абзацы в утерянных кассетах. Утрата их достойна большого сожаления, поскольку любой свет какой он может пролить на движущую силу и экипаж галер, представляет огромнейший академический интерес для ученых. (А.Б.Э.).

44.

Ок. 54 м.

45.

Ок.15,5 м.

46.

Ок. 6 м.

47.

Снова ссылка на эпизод, записанный на недостающих кассетах. (А.Б.Э.).

48.

Снова ссылка на сведения с недостающих кассет. (А.Б.Э.).

49.

Faute de mieux (фр.) — За неимением лучшего.

50.

В этом году восстали английские колонии в Америке.

51.

Ок. 3,5 м.

52.

Это кажется странным, поскольку в десятой главе говорится, что в ходе тренировок у крозаров на острове Зы занимались и с моргенштернами. Неужели никто там ни разу не сказал ему как называется это оружие по-крегенски?

53.

Ок. 5,5 м.

54.

Ок. 90 см.

55.

«Транзитом до Скорпиона», «Солнца Скорпиона».

56.

Ок. 60 см.

57.

Рейковый парус — прямой парус, который подвешивается не на большом рее (поперечная балка на мачте), а на небольшом «рейке». Реек можно опускать и поднимать за середину, потому такой парус часто ставят на шлюпках. — прим. ред.

58.

36 см.

59.

Ок. 45 м.

60.

Ок. 30 м/сек.

61.

Ок. 15 м.

62.

Тарчами.

63.

Еще одно упоминание о сведениях с утраченных кассет, как уже сообщалось в «Солнцах Скорпиона» (А.Б.Э.).

64.

Головная повязка в виде широкой полосы кожи или ткани.

65.

Ок. 30 метров.

66.

Гомер, «Одиссея», стих 315, песнь 11 (пер. Жуковского).

67.

За исключением Чимборасо все эти горы находятся в Гималаях. Годвин-Остен (Чогори) и Эверест (Джомолунгма) — самые высокие горы на Земле (8611 и 8848 м.).

68.

Шотландская баллада, переведена на русский. См. сборник «Воды Клайда», Л. 1987.

69.

Неприятные ощущения у Дрея Прескота вызваны, видимо, ассоциациями с библейскими героями. Те, кто «живет мечем своим», обрисованы в «Библии» без особого почтения (например, Исав).

70.

Корнуолл — полуостров на юго-западе Англии, по местным понятиям — самый что ни на есть медвежий угол. Чосер — английский поэт XIV века.

71.

Ceteris paribus (лат.) — при прочих равных условиях.

72.

Примечание сугубо для редактора: я лично думаю, что слово veils следует переводить именно так. Ведь как-никак, а упоминаемый в «Евангелии» танец девяти покрывал (древний стриптиз) именуется в английском переводе Dance of Nine Veils. И, кстати, тоже относится к часто поминаемому Сегом Фройвилу. Называя его veiled автор скорей всего имеет в виду, что на идола этого божества всегда наброшен покров, как, скажем, на статую Изиды. В.Ф.

73.

Интересно получается, тоже самое вино Дрей пил на внутреннем море, где про него четко сказано «добыча из Хремсона». Следовательно, этот город находится в Оке Мира. Так как же такое вино могло попасть к улларам, если те в район Ока Мира пока не залетали, а никакой экспорт оттуда невозможен из-за Стратемска?

74.

Ок. 3,5 м.

75.

22 см.

76.

Прескот произносит имя «Лу-си-Юон» по буквам и очень щепетилен относительно верности его написания и произношения. Столь же тщательно он выбирает слова говоря о знаменитых лахвийских чародеях вообще, и не забывает употреблять титул «сан». Слово «джикай» здесь явно употребляется в его номинальном смысле, и означает вероятно, общее обращение — «воин». — А.Б.Э.

77.

Ма — моя, джена (вэллийск.) — леди, т. е. миледи (примечание переводчика).

78.

Веларий — полотняный навес в древнеримском цирке, защищавший зрителей от солнца.

79.

Машинально.

80.

Членораздельные.

81.

Так англосаксы иногда называют знак бесконечности.

82.

15 м.

83.

6 м.

84.

Ок. 1 м 80 см.

85.

Розограда.

86.

45 см.

87.

10 см.

88.

Халфлинги.

89.

Ок. 1 м 20 см.

90.

Халфлинги.

91.

Тарчами.

92.

Халфлинги.

93.

Лига — мера длины, равная трем милям (1 миля — 1609 м). (Прим. переводчика).

94.

Мантикора — мифическое чудовище с телом льва и хвостом скорпиона. (Прим. переводчика).