ЧАСТЬ 1.

1. СУАРРА.

Николас Грейдон встретился со Старретом в Огайо. Вернее Старрет отыскал его там. Грейдон слышал о рослом авантюристе с Запада, но раньше их пути никогда не пересекались. Он с живым любопытством открыл дверь посетителю.

Старрет сразу перешел к делу. Знает ли Грейдон легенду о караване с сокровищами, который вез Писарро выкуп за Инку Атахуальпа? Предводители каравана, услышав об убийстве своего монарха мясником–конкистадором, спрятали сокровище где–то в глуши Анд.

Грейдон слышал эту историю сотни раз; он даже подумывал о поисках сокровищ. Он так и сказал. Старрет кивнул.

– Я знаю, где они, – сказал он.

Грейдон рассмеялся.

В конце концов Старрет убедил его; убедил по крайней мере в том, что стоит поискать.

Грейдону этот великан понравился. Была в нем какая–то грубовато–добродушная прямота, которая позволяла не замечать следы жестокости во взгляде и в очертаниях рта. Старрет сказал, что с ним еще двое, оба его старые товарищи. Грейдон спросил, почему они выбрали его. Старрет прямо ответил: потому что он способен оплатить экспедиционные расходы. Сокровища они разделят поровну. А если ничего не найдут, Грейдон первоклассный геолог, а район, куда они отправляются, богат полезными ископаемыми. Он, несомненно, сделает важные открытия, которые они сумеют с выгодой продать.

Грейдон задумался. Никаких заказов у него не было. Ему только что исполнилось тридцать четыре года, а с окончания Гарвардской высшей геологической школы одиннадцать лет назад у него ни разу не было настоящего отпуска. Расходы он может себе позволить. Если ничего больше, по крайней мере будет интересно.

Он познакомился с двумя товарищами Старрета: Сомсом, долговязым, мрачным, бывалым янки, и Данкре, циничным и забавным маленьким французом, они выработали соглашение, и Грейдон подписал его.

По железной дороге они добрались до Серро де Паско – это был самый близкий город к той дикой местности, с которой начинался их путь. Неделю спустя они в сопровождении восьми осликов и шести arrieros, или носильщиков, уже находились среди хаоса горных пиков, между которыми, как указывала карта Старрета, пролегал их маршрут.

Именно эта карта убедила Грейдона. Не пергамент, а лист тонкого золота, почти такой же гибкий. Старрет вытащил его из маленькой золотой трубки древней работы и развернул. Грейдон осмотрел и не увидел на листе никакой карты, вообще никакого изображения. Старрет повернул его под углом, и стали ясно видны линии.

Это был великолепный образчик картографии. В сущности не карта, а скорее рисунок. Тут и там любопытные знаки; по словам Старрета, они вырублены на скалах как указатели. Их предназначали для тех представителей древней расы, которые пойдут за сокровищами, когда испанцев сметут с земли.

Грейдон не знал, ключ ли это к сокровищу выкупа Атахуальпы или к чему–то другому. Старрет говорил, что ключ. Но Грейдон не поверил его рассказу о том, как он стал обладателем этого золотого листа. Тем не менее была какая–то цель у изготовителей карты, была причина, почему они с таким искусством спрятали ее изображение. В конце этого пути ждало что–то интересное.

Знаки на скалах оказались именно там, где указывала карта. Радостные, предвкушая богатые находки, заранее представляя себе, как они их потратят, они двигались вслед за знаками. Путь неизменно вел все дальше в глушь.

Наконец arrieros начали роптать. Они сказали, что приближаются к проклятому району – Карабайским Кордильерам, здесь живут только демоны. Обещания награды, просьбы, угрозы заставили их пройти еще немного дальше. Однажды утром четверо проснулись и обнаружили, что все arrieros исчезли, прихватив с собой половину осликов и большую часть припасов.

Они пошли дальше. И тут знаки подвели их. Либо они потеряли след, либо карта, которая до сих пор вела их по верному пути, наконец солгала.

Местность, в которой они оказались, была совершенно безлюдной. С тех пор как две недели назад они останавливались в деревне племени куича, им не встретился ни один человек. В той деревушке Старрет напился огненного индейского самогона. Пищу находить становилось все труднее. Было мало животных и еще меньше птиц.

Хуже всего были изменения, происшедшие со спутниками Грейдона. Насколько они радовались первым успехам, настолько же впали в уныние сейчас. Старрет постоянно напивался и то шумно и сварливо ссорился, то угрюмо о чем–то думал.

Данкре стал молчалив и раздражителен. Сомс, по–видимому, пришел к выводу, что Старрет, Грейдон и Данкре сговорились против него; либо они сознательно пропустили, либо вообще стерли знаки–указатели. Только когда эти двое присоединялись к Старрету и напивались индейским самогоном, которым нагрузили одного из осликов, они веселели. В такие моменты Грейдон видел, что все неудачи они готовы приписать ему и что его жизнь может оказаться подвешенной на тонкой ниточке.

В тот день, когда началось великое приключение Грейдона, он возвращался в лагерь. С утра он охотился. Данкре и Сомс вместе отправились в очередной раз на отчаянные поиски утраченных знаков.

Как бы в ответ на свои предчувствия, Грейдон услышал оборвавшийся на середине женский крик: материализовались смутные опасения, охватившие его, когда он несколько часов назад оставил Старрета одного в лагере. Грейдон чувствовал, что близка какая–то кульминация неудач, – и вот ответ! Он побежал, поднялся по склону, поросшему серо–зелеными algarrobas, к их палатке.

Сквозь густой подлесок выбрался на поляну.

Почему девушка больше не кричит? До него донесся смех, хриплый, насмешливый.

Присев, Старрет держал на колене девушку. Толстой рукой он охватил ее шею, сдавил пальцами рот, не давая ей кричать. Правая рука сжимала руки девушки; ее колени были зажаты в изгибе его правой ноги.

Грейдон схватил его за волосы, другой рукой за подбородок. Резко дернул голову назад.

– Отпусти ее! – приказал он.

Полупарализованный, Старрет расслабился, извиваясь, встал на ноги.

– Какого дьявола ты вмешиваешься?

Он потянулся за пистолетом. Кулак Грейдона ударился о челюсть Старрета. Пистолет упал на землю, Старрет тоже.

Девушка вскочила и отбежала.

Грейдон не смотрел ей вслед. Несомненно, она убежала, чтобы привести своих соплеменников, какое–нибудь племя из группы аймара, которых не смогли покорить даже инки. И которые отомстят за девушку так, что Грейдону даже думать об этом не хотелось.

Он склонился к Старрету. Из–за удара и выпивки тот, вероятно, не скоро очнется. Грейдон подобрал его пистолет. Хорошо бы Данкре и Сомс быстрее вернулись в лагерь. Втроем они могли бы сопротивляться… может, даже спаслись бы… но для этого они должны вернуться быстро… девушка скоро придет со своими мстителями… сейчас, должно быть, рассказывает им о нападении. Он обернулся…

Девушка смотрела на него.

Упиваясь ее красотой, Грейдон забыл о лежавшем у его ног человеке, забыл обо всем.

Кожа цвета бледной слоновой кости. Она просвечивает сквозь одежду из янтарного цвета материала, похожего на шелк. Глаза овальные, слегка раскосые, египетского типа, с большими полуночными зрачками. Нос маленький и прямой; брови ровные, черные, почти сросшиеся. Волосы, черные, похожие на облако или сгусток тумана. На низком широком лбу узкая золотая лента. В ленту вделано изогнутое серебристое перо caraquenque – птицы, чьи роскошные перья в прошлом шли только на плюмажи для инкских принцесс.

На руках золотые браслеты почти до тонких плеч. На маленьких ногах высокие, из оленьей шкуры, полуботинки со шнуровкой. Она гибка и стройна, как девушка–ива, которая ожидает, когда Кваннон пройдет сквозь мир деревьев, принося им новый зеленый огонь жизни.

Девушка не индианка… и не дочь древних инков… и не испанка… расу ее он не знает.

На щеках ее синяки – следы пальцев Старрета. Ее длинные стройные руки коснулись щек. Девушка заговорила – на языке аймара.

– Он умер?

– Нет, – ответил Грейдон.

В глубине ее глаз вспыхнуло горячее пламя; он готов был поклясться, что это пламя радости.

– Хорошо! Я не хотела бы, чтобы он умер, – голос ее стал задумчив, – по крайне мере… не так.

Старрет застонал. Девушка снова коснулась синяков на щеках.

– Он очень силен, – прошептала она.

Грейдону показалось, что в ее голосе звучит восхищение; подивился, может, ее красота – лишь маска примитивной женщины, преклоняющейся перед грубой силой.

– Кто ты? – спросил он.

Она долго–долго смотрела на него.

– Я – Суарра, – ответила она наконец.

– Но откуда ты? Кто ты? – снова спросил он. Она не соизволила ответить.

– Он твой враг?

– Нет, – сказал Грейдон. – Мы путешествуем вместе.

– Тогда почему… – она указала на распростертую фигуру, – почему ты так ему сделал? Почему не позволил ему поступить со мной, как он хотел?

Грейдон вспыхнул. Вопрос, со всем, что в нем подразумевалось, задел его.

– Кто я такой, ты думаешь? – горячо ответил он. – Мужчина не должен позволять такое!

Она с любопытством смотрела на него. Лицо ее смягчилось. Она сделала шаг к нему. Снова коснулась синяков на щеках.

– А ты не думаешь, – спросила она, – почему я не зову своих людей, чтобы наказать его, как он заслужил?

– Думаю, – замешательство Грейдона было откровенным. – На самом деле думаю. Почему ты их не зовешь, если они близко?

– И что бы ты делал, если бы они пришли?

– Не позволил бы им взять его… живым, – ответил он. – Не я.

– Может, поэтому, – медленно ответила она, – я и не зову.

Неожиданно она улыбнулась. Он шагнул к ней. Она предупреждающе подняла руку.

– Я – Суарра, – сказала она. – И я – Смерть!

Грейдон ощутил холодок. Снова ему в глаза бросилась ее чуждая красота. Может, в легендах о населенных призраками Кордильерах правда? Он никогда не сомневался, что за ужасом, который испытывали индейцы, за бегством arrieros скрывается нечто реальное. Может, она один из духов, один из демонов Кордильер? На мгновение эта фантастическая мысль показалась совсем не фантастической. Потом вернулся разум. Девушка – демон! Он рассмеялся.

– Не смейся, – сказала она. – Я говорю о смерти, которую не знаете вы, живущие за высокими пределами нашей земли. Тело твое может жить, но это смерть и более, чем смерть, потому что оно изменяется… ужасным образом. А то, что живет в твоем теле, что говорит твоими губами, тоже изменяется… еще ужаснее!.. Я не хотела бы, чтобы к тебе пришла такая смерть.

Как ни странно звучали ее слова, Грейдон их почти не слышал; не понимал их смысла, поглощенный ее красотой.

– Не знаю, как вы миновали вестников. Не понимаю, как могли пройти, не замеченные ими. Теперь вы далеко проникли в Запретную землю. Скажи – зачем вы вообще пришли сюда?

– Мы пришли издалека, – ответил он, – по древнему следу сокровища из золота и драгоценностей, сокровища Атахуальпы, Инки. Нас вели знаки на скалах. Мы их потеряли. И сами заблудились. И оказались здесь.

– Я ничего не знаю об Атахуальпе или об Инке, – сказала девушка. – Кем бы они ни были, сюда они прийти не могли. А что касается их сокровищ, то как бы они ни были велики, они ничто для нас, жителей Ю–Атланчи, где драгоценные камни как галька в ручье. Эти сокровища как горсть песка в груде, – она помолчала и в задумчивости продолжала, как бы в ответ на свои мысли: – Не понимаю, как их пропустили вестники… Мать должна узнать об этом… надо быстрее к Матери…

– Мать? – спросил Грейдон.

– Мать–Змея! – она снова взглянула на него; коснулась браслета на правом запястье. Подойдя ближе, Грейдон увидел на браслете барельеф с изображением змеи с женской головой, грудью и руками. Змея, свернувшись, лежала на чем–то похожем на большую чашу; чашу высоко поднимали в своих лапах четыре зверя. Грейдон так поглощен был разглядыванием свернувшейся кольцами змеи, что вначале не обратил внимания на зверей. Он продолжал всматриваться. И понял, что и голова не вполне женская, в чем–то она змеиная.

Змея, но изготовивший ее мастер вложил в изображение такую женственность, что зритель видел в ней женщину, забывая, что это змея.

Глаза змеи сделаны из ярко блестящего пурпурного камня. Грейдону показалось, что эти глаза живы, что откуда–то издалека через них на него смотрит живое существо. Что эти камни – средство, продолжение глаз далекого существа.

Девушка коснулась одного из зверей, державших чашу.

– Ксинли! – сказала она.

Удивление Грейдона усилилось. Он знал, что это за зверь. И понял, что смотрит на невероятное.

Это динозавры! Чудовищные ящеры, правившие землей миллионы и миллионы лет назад; если бы не их исчезновение, человек никогда не возник бы.

Кто же в глуши Анд может знать о динозаврах? Кто мог изобразить их с таким жизненным правдоподобием? Ведь только вчера наука установила, кому принадлежат эти огромные кости, давно погребенные в скалах, окруживших их непроницаемым покровом. С огромный трудом, используя все современные возможности, медленно, наука собирала это разрозненные кости, как ребенок собирает картинку из частей, создавала образы химер давно прошедшей юности Земли.

И вот здесь, далеко от науки, кто–то сумел изобразить этих чудовищ на женском браслете. Но ведь это значит, что художник видел живые образцы! Или по крайней мере рисунки, сделанные людьми, видевшими динозавров в древности.

И то и другое совершенно невероятно.

К какому племени принадлежит девушка? Она называла какое–то имя… Ю–Атланчи.

– Суарра, – сказал он, – а где Ю–Атланчи? Это здесь?

– Здесь? – Она рассмеялась. – Нет! Ю–Атланчи – Древняя Земля. Скрытая земля, где правили шесть властителей и властители властителей. И где теперь правит Мать–Змея и… другие. Это место – Ю–Атланчи? – она снова рассмеялась. – Я иногда охочусь здесь с… – она странно взглянула на него, помолчала. – И вот тот, что тут лежит, схватил меня. Я охотилась. Ушла от сопровождающих: мне нравится охотиться в одиночку. Вышла из деревьев и увидела tetuane – ваш дом. И лицом к лицу столкнулась с… ним. Я удивилась, так удивилась, что не успела ударить этим, – она указала на небольшой холм поблизости. – Прежде чем я справилась с удивлением, он схватил меня. Потом пришел ты.

Грейдон взглянул, куда она указывала. На земле лежали три стройных блестящих копья. Древки из золота, у двух наконечники из опала. У третьего – большой изумруд, прозрачный и безупречный; все шести дюймов длиной и трех в самой широкой части, заостренные по краям.

Бесценные драгоценности, прикрепленные к кускам золота, лежали на земле, и Грейдона охватила паника. Он забыл про Сомса и Данкре. Допустим, они вернутся, пока девушка еще здесь. Девушка с золотыми украшениями, с драгоценными копьями – и такая красивая!

– Суарра, – сказал он, – ты должна уходить, и побыстрее. Этот человек и я еще не все. Есть еще двое, они уже близко. Бери свои копья и уходи. Иначе я не смогу спасти тебя.

– Ты думаешь, я…

– Уходи, – прервал он. – Уходи и держись подальше от этого места. Завтра я постараюсь увести их отсюда. Если хочешь, чтобы за тебя отомстили твои люди, – пусть приходят и сражаются. Но сейчас забирай копья и уходи!

Она подошла к холмику и подняла копья. Одно протянула ему – с изумрудом.

– На память о Суарре, – сказала она.

– Нет, – он отвел ее руку. – Иди!

Если остальные увидят этот камень, ему никогда – он это знал – не удастся увести их отсюда. Старрет видел эти драгоценности, но, может, ему удастся убедить остальных, что это пьяный бред.

Девушка с интересом смотрела на него. Она сняла с рук браслеты и вместе с копьями протянула ему.

– Хочешь взять это все – и оставить своих товарищей? – спросила она. – Это золото и драгоценные камни. Это сокровище. Ведь это ты искал? Бери. Бери и уходи, оставь этого человека. Удовлетворись этим, и я выведу тебя из Запретной земли.

Грейдон колебался. Один изумруд – целое состояние. Чем он обязан эти троим в конце концов? А Старрет сам виноват. Тем не менее – они его товарищи. Он отправился вместе с ними с открытыми глазами. Он увидел, как ускользает трусливо, тайком, с добычей, оставив троих неподготовленными, непредупрежденными перед встречей… с чем?

Увиденное ему не понравилось.

– Нет, – сказал он. – Эти люди мои товарищи. Что бы ни пришло – я встречу это с ними вместе.

– Но ты ведь стал бы сражаться с ними из–за меня… даже уже сражался, – сказала она. – Почему же тогда цепляешься за них, вместо того чтобы уйти на свободу, с сокровищами? И почему позволяешь уйти мне? Ты ведь знаешь, что если ты меня не задержишь… или не убьешь, я могу привести своих соплеменников.

Грейдон рассмеялся.

– Конечно, я не могу позволить им повредить тебе, – сказал он. – Если оставить тебя в плену, боюсь, я не смогу спасти тебя, предохранить от боли. И убежать не могу. Поэтому больше не разговаривай, иди!

Она воткнула копья в землю, надела на руки золотые браслеты, протянула к нему белые руки.

– А теперь, – прошептала она, – клянусь мудростью Матери, я спасу тебя… если смогу.

Послышался звук рога. Казалось, он звучит где–то высоко в воздухе и далеко. Ему ответил другой, ближе; сочный, густой вопрошающий звук – и странно чуждый.

– Идут, – сказала девушка. – Мои спутники. Ночью разожгите костер. Спите без страха. Но не выходите за эти деревья.

– Суарра… – начал он.

– Тише, – предупредила она. – Тише… пока я не уйду.

Звучание рогов приблизилось. Девушка побежала меж деревьями. С ближайшего холма послышались призывные звуки. Сумятица звуков рогов – беспокойных, волшебных. Потом тишина.

Грейдон стоял, прислушиваясь. Солнце коснулось снежной вершины могучего пика, на который он смотрел, коснулось и превратило в одежду из расплавленного золота. Аметистовые тени сгустились, задрожали и быстро рассеялись.

Он продолжал вслушиваться, затаив дыхание.

Далеко, далеко снова прозвучали рога. Слабо, слабо, сладко повторялись звуки сумятицы, окружавшей девушку.

Солнце ушло за вершины; края из замерзших поверхностей сверкали, как покрытые бриллиантами. Потом бриллианты сменились рубинами. Золотые поля потускнели, потом стали янтарными, розовыми, жемчужными и наконец серебряными, сверкая, как облачные призраки в высоком небе. На группы algarroba опускались быстрые андские сумерки.

Только тогда Грейдон, вздрогнув от неожиданного, необъяснимого страха, понял, что, кроме голоса девушки и звуков рогов, он больше ничего не слышал. Не было звуков людей или животных, пробирающихся сквозь заросли, не было топота ног.

Ничего, кроме мелодичных звуков рогов.

2. НЕВИДИМЫЕ НАБЛЮДАТЕЛИ.

Старрет из забытья, вызванного ударом, перешел в пьяное забытье. Грейдон перетащил его в палатку, подсунул под голову рюкзак и накрыл одеялом. Потом вышел и разжег костер. В подлеске послышался шум. Из–за деревьев показались Сомс и Данкре.

– Нашли знаки? – спросил Грейдон.

– Знаки? Дьявол, нет! – выпалил уроженец Новой Англии. – Слушайте, Грейдон, вы рога слышали? Дьявольски странные рога! Откуда–то сверху.

Грейдон кивнул. Он понимал, что должен рассказать о происшествии, чтобы они сумели подготовиться к обороне. Но как много им рассказать?

Рассказать о красоте Суарры, о ее золотых украшениях и копьях из золота с изумрудными наконечниками? Повторить им, что она говорила о сокровищах Атахуальпы?

Если он это сделает, больше с ними говорить нельзя. От алчности они сойдут с ума. Но что–то он все же должен рассказать: им нужно готовиться, потому что на рассвете на них нападут.

А о девушке они скоро узнают от Старрета.

Он услышал восклицание вошедшего в палатку Данкре, слышал, как он выходит; поднял голову и взглянул на маленького жилистого француза.

– Что со Старретом? – спросил Данкре. – Вначале я подумал, он пьян. Но потом увидел царапины, как от дикой кошки, и шишку размером с апельсин. Что вы с ним сделали?

Грейдон принял решение и был готов отвечать.

– Данкре, – сказал он, – Сомс, мы в трудном положении. Меньше часа назад я вернулся с охоты и увидел Старрета, державшего девушку. Это плохо – здесь, хуже быть не может, вы оба это знаете. Пришлось ударить Старрета, прежде чем я смог освободить девушку. Ее соплеменники нападут, вероятно, утром. Уходить нет смысла. Мы эту дикую местность не знаем. Для встречи с ними это место не хуже остальных. Проведем ночь в подготовке, чтобы встретить их как следует, если придется.

– Девушка? – спросил Данкре. – Как она выглядит? Откуда она и как она убежала?

Грейдон решил ответить на последний вопрос.

– Я отпустил ее.

– Отпустили! – выпалил Сомс. – Какого дьявола вы это сделали? Почему не связали ее? Мы могли бы использовать ее как заложника, Грейдон, смогли бы поторговаться с этой сворой индейцев, если они придут.

– Она не индианка, Сомс, – сказал Грейдон и замялся.

– Белая? Испанка? – недоверчиво вмешался Данкре.

– Нет, и не испанка. Но белая. Да, белая, как и мы. Не знаю, кто она.

Двое смотрели на него, потом посмотрели друг на друга.

– Очень интересно, – наконец проворчал Сомс. – Но все же я хотел бы знать, почему вы отпустили ее – кем бы она ни была?

– Потому что решил, что так лучше. – Грейдон сам начал сердиться. – Говорю вам, мы столкнулись с чем–то, чего никто из нас не знает. И у нас только один шанс выбраться из этой заварухи. Если бы я задержал ее, у нас и этого шанса не было бы.

Данкре наклонился и подобрал с земли что–то блеснувшее желтым.

– Забавно, Сомс, – сказал он. – Взгляните–ка!

Он протянул сверкающий предмет. Золотой браслет. Сомс повернул его, разглядывая; сверкнули изумруды. Несомненно, был сорван с руки Суарры, когда она боролась с Старретом.

– Что вам дала девушка, Грейдон, чтобы вы ее отпустили? – выплюнул Данкре. – Что она вам рассказала?

Рука Сомса потянулась к пистолету.

– Она ничего не дала мне. Я ничего не взял, – ответил Грейдон.

– Я думаю, вы проклятый лгун, – злобно ответил Данкре. – Разбудим Старрета, – он повернулся к Сомсу. – Разбудим его поскорее. Думаю, он нам кое–что расскажет, oui. Девушка, которая носит такое – и он ее отпустил! Отпустил, зная, что нам нужно, за чем мы пришли сюда! Забавно, Сомс, верно? Пошли, послушаем, что расскажет Старрет.

Грейдон смотрел, как они входят в палатку. Скоро вышел Сомс, направился к ручейку, журчавшему среди деревьев, вернулся с водой.

Что ж, пусть разбудят Старрета; пусть он им расскажет, что сможет. Сегодня ночью они его не убьют, в этом он был уверен. Они считают, что он слишком много знает. А утром…

Что их всех ждет утром?

Грейдон был уверен, что уже сейчас они пленники. Суарра совершенно определенно предупредила, чтобы они не покидали пределы лагеря. После ее исчезновения и тишины, наступившей вслед за взрывом звуков рогов, Грейдон не сомневался, что они находятся во власти какой–то силы, огромной, хотя и загадочной.

Тишина? Неожиданно ему пришло в голову, что ночь необычно тиха. Ни звука насекомых или птиц, ни шорохов, какие слышны в дикой местности после заката.

Лагерь осажден тишиной!

Он пошел в сторону через algarrobas. Их было около двух десятков, этих деревьев. Они, как остров, возвышались среди поросшей травой саванны. Большие деревья, все без исключения, и растут со странной регулярностью. Как будто выросли не случайно, как будто их кто–то посадил.

Грейдон дошел до последнего дерева, положил руку ему на ствол, похожий на мириады маленьких корней, образовавших единое целое. Присмотрелся. Склон, уходивший от него вниз, был залит лунным светом; желтые цветы кустов chilka, начинавшихся у самого ствола, слабо блестели в серебряном свете. Доносился слабый аромат quenuar. Никаких признаков жизни, никакого движения…

И все же…

Пространство, казалось, заполнено наблюдателями. Он чувствовал на себе их взгляды. Какое–то скрытое войско окружило лагерь. Он осмотрел каждый куст и каждую тень – и ничего не увидел. Уверенность в скрытом, невидимом множестве сохранялась. По всему телу Грейдона прошла волна нервного раздражения. Кто бы они ни были, он заставит их показаться.

Он смело вышел на открытое освещенное луной место.

Тишина мгновенно усилилась. Казалось, она напряглась, стала выше целой октавой. Стала напряженной, ожидающей – как будто приготовилась прыгнуть на него, если он сделает еще один шаг.

Его охватил холод, он вздрогнул. Быстро вернулся в тень деревьев, постоял там; бешено билось сердце. Тишина утратила свою ядовитость, снова села на корточки – продолжала наблюдать.

Что его испугало? Что в этом напряжении тишины коснулось его ночным кошмаром? Он ощупью двинулся назад, шаг за шагом, не решаясь отвернуться от тишины. Вот и костер. Страх оставил его.

Реакцией на страх стала опрометчивая безрассудность. Он бросил полено в костер и рассмеялся, когда искры взлетели вверх, в листву. Сомс, вышедший из палатки за новой порцией воды, услышал его смех и злобно посмотрел на него.

– Смейтесь, – сказал он. – Смейтесь, пока можете. Может, по–другому будете смеяться, когда мы поднимем Старрета и он расскажет нам, что произошло.

– Ну, во всяком случае я его хорошо уложил поспать, – усмехнулся Грейдон.

– Можно уложить и получше. Не забывайте, – из палатки донесся голос Данкре, холодный и угрожающий.

Грейдон повернулся спиной к палатке и сознательно взглянул на тишину, от которой только что бежал. Уселся поудобней и вскоре задремал.

Проснулся он сразу. На полпути между ним и палаткой на него летел, как сумасшедший, с ревом, Старрет.

Грейдон вскочил, но прежде чем он смог подготовиться к защите, гигант уже обрушился на него. В следующее мгновение Грейдон уже лежал, подавленный весом противника. Огромный авантюрист прижал его к земле и рвался к горлу.

– Отпустил ее! – ревел он. – Свалил меня с ног и потом отпустил ее! Вот тебе, будь ты проклят!

Грейдон пытался разорвать его хватку, освободить горло. Он задыхался; в ушах шумело, перед глазами заплясали красные пятна. Старрет душил его. Угасающим взором он увидел две темные фигуры, наклонившиеся к нему и отрывающие руки Старрета.

Пальцы разжались. Грейдон с трудом встал. В десяти шагах от него стоял Старрет. Данкре, ухватив его за ноги, вцепился, как маленький терьер. Рядом стоял Сомс, прижав к животу Старрета пистолет.

– Почему вы не дали мне его убить! – ревел Старрет. – Разве я не сказал вам, что на девчонке было столько зеленого льда, что нам хватило бы до конца жизни? И мы бы еще больше добыли. А он отпустил ее! Отпустил, этот…

И потоком полились проклятия.

– Слушайте, Старрет, – голос Сомса звучал размеренно. – Успокойтесь, или я с вами покончу. Мы, я и Данкре, не позволим, чтобы добыча ушла от нас. Мы не позволим этому лживому ублюдку провести нас, но мы не позволим и вам испортить нам игру. Мы натолкнулись на что–то очень большое. Прекрасно, мы на этом должны поживиться. Мы посидим спокойненько, а мистер Грейдон расскажет нам подробно, что произошло после того, как он выбил вас, о чем он договорился с девчонкой и все прочее. Если он не согласится на это добровольно, тогда мистеру Грейдону придется испытать кое–что, и он все–таки заговорит. Вот и все. Данк, отпустите его ноги. Старрет, если будете еще буйствовать, я вас пристрелю. Отныне я босс – я и Данк. Поняли, Старрет?

Грейдон, с прояснившейся головой, осторожно пощупал кобуру. Она пуста. Сомс сардонически улыбнулся.

– Мы забрали, Грейдон, – сказал он. – И у вас тоже, Старрет. Очень честно. Теперь все садитесь.

Он присел у костра, все еще держа Старрета на прицеле. Через несколько мгновений Старрет с ворчанием присоединился к нему. Рядом опустился Данкре.

– Идите сюда, Грейдон, – сказал Сомс. – Идите сюда и выкладывайте. Что вы от нас утаили? Договорились о свидании с ней, когда избавитесь от нас? Если так, где встреча – пойдем все вместе.

– Куда вы спрятали золотые копья? – проворчал Старрет. – С ними вы не могли ее отпустить.

– Заткнитесь, Старрет, – приказал Сомс. – Я веду допрос. Но – в этом что–то есть. Что, Грейдон? Она отдала вам копья и драгоценности, чтобы вы ее отпустили?

– Я уже сказал вам, – ответил Грейдон. – Я у нее ничего не просил и ничего не взял. Пьяная глупость Старрета всех нас поставила в опасное положение. Отпустить девушку – это первый необходимый шаг к нашей безопасности. Я думал, что так сделать лучше всего. И до сих пор так считаю.

– Да? – усмехнулся сухощавый уроженец Новой Англии. – Вы так считаете? Вот что, Грейдон, если бы это была индианка, я бы с вами согласился. Но не такая леди, как описал ее Старрет. Нет, сэр, это неестественно. Вы прекрасно знаете, что вам следовало задержать ее до прихода моего и Данка. И мы тогда вместе решили бы, что лучше сделать. Держать ее, пока ее люди не придут и не заплатят выкуп. Или дать ей третью степень, пока она не расскажет все о золоте и откуда она и все остальное. Вот что вам следовало сделать, Грейдон, – если бы вы не были грязной лживой предательской собакой.

Грейдон почувствовал, как его охватывает гнев.

– Ладно, Сомс, – сказал он. – Я вам расскажу. То, что я говорил – об освобождении ее ради нашей безопасности – правда. Но, помимо этого, я точно так же не отдал бы ребенка стае гиен, как эту девушку вам троим. Я отпустил ее ради нее самой, а не ради нас. Теперь вы довольны?

– Ага! – усмехнулся Данкре. – Понятно! Появляется незнакомка исключительной красоты и богатства. Она слишком хороша и чиста, чтобы мы могли ее созерцать. Он говорит ей об этом и просит ее бежать. «Мой герой! – говорит она. – Возьми все, что у меня есть, и отдай этим плохим людям». – «Нет, нет, – говорит он, думая все время, что если он правильно разыграет карты, то получит гораздо больше и от нас избавится, чтобы ни с кем не делиться, – нет, нет, – говорит он. – Но пока эти плохие люди остаются здесь, ты не будешь в безопасности». – «Мой герой, – говорит она, – я пойду и приведу свою семью, и она избавит нас от дурного общества. А тебя наградят, мой герой, qui!» Ага, значит, так оно и было!

Грейдон вспыхнул. Злобная пародия француза оказалась близка к правде. В конце концов непрошеное обещание Суарры спасти его можно было истолковать, как это сделал Данкре. Если он скажет им, что намерен разделить из судьбу и быть с ними, что бы их ни ждало, они ему не поверят.

Сомс внимательно следил за ним.

– Клянусь Богом, Данк, – сказал он, – вы угадали. Он изменился в лице. Он нас продал.

Он поднял пистолет, прицелился в Грейдона – опустил.

– Нет, – сказал он размеренно. – Слишком большая добыча, чтобы рисковать выстрелом. Если ваша догадка верна, Данк, а я думаю, она верна, леди очень благодарна. Ладно, мы упустили ее, но у нас есть он. Как я думаю, будучи благодарной, она не захочет, чтобы его убили. Она вернется. Что ж, поторгуемся и получим, что нам нужно. Свяжите его.

Он ткнул пистолетом в сторону Грейдона. Не сопротивляясь, Грейдон позволил Старрету и Данкре связать себе руки. Они подвели его к дереву и посадили спиной к стволу. Пропустили под мышками веревку и прочно привязали ее сзади ствола. Потом связали ноги.

– Теперь, – сказал Сомс, – когда утром покажется ее банда, мы им покажем вас и выясним, сколько, по их мнению, вы стоите. Торопиться не будем. Будут переговоры. Ну, а если не договоримся, – что же, Грейдон, первая пуля вам в кишки. Это даст вам возможность перед смертью посмотреть, что мы сделаем с ней.

Грейдон не ответил. Он знал, что не сможет отговорить их. Устроился как можно удобнее и закрыл глаза. Раз или два открывал их и смотрел на своих спутников. Они сидели у костра, шептались, лица у них напряжены, в глазах лихорадочно блестит алчность.

Через некоторое время голова Грейдона опустилась на грудь. Он уснул.

3. БЕЛАЯ ЛАМА.

Грейдон проснулся на рассвете.

Ночью кто–то укрыл его одеялом, но он тем не менее замерз и тело у него затекло. Он с болью пошевелил ногами, пытаясь разогнать застоявшуюся кровь. Услышал, как шевелятся в палатке. Интересно, кто из них подумал об одеяле и почему была проявлена такая доброта.

Старрет приподнял клапан палатки, молча прошел мимо и направился к ручью. Вернувшись, он занялся костром. Время от времени он поглядывал на пленника, очевидно, без гнева или негодования. Наконец он приблизился к палатке, прислушался и осторожно подошел к Грейдону.

– Простите, – прошептал он, – но я ничего не мог поделать с Сомсом и Данкре. С трудом удалось уговорить их дать вам одеяло. Попейте.

Он прижал фляжку к губам Грейдона. Тот сделал большой глоток; почувствовал приятное тепло.

– Шш–ш! – предупредил Старрет. – Не сердитесь. Я вчера был пьян. Я вам помогу, если… – он внезапно замолчал; опять занялся костром. Из палатки вышел Сомс.

– Я вам дам последний шанс, Грейдон, – начал он без всяких предисловий. – Расскажите нам о своем договоре с девушкой, и мы примем вас обратно, работать будем вместе и добычу разделим поровну. Я вас не виню во вчерашнем: вы поступали, как лучше для вас. Но теперь нас трое против одного, и совершенно очевидно, что одному с добычей вам не уйти. Почему бы вам не поступить разумно?

– Какой смысл начинать все заново, Сомс? – устало спросил Грейдон. – Я рассказал вам все. Если вы умны, развяжите меня, дайте мне оружие, и я буду сражаться рядом с вами, когда потребуется. А сражаться потребуется, и очень скоро.

– Да! – рявкнул уроженец Новой Англии. – Пытаетесь запугать нас, а? А маленький трюк знаете? Загоняют клин под ногти, толкают его все глубже и глубже. Все начинают говорить. А есть еще хитрая штука с костром. Ваши ноги приближают к огню, ближе, и ближе, и ближе. Да, всякий заговорит, когда его пальцы начинают хрустеть и поджариваться.

Неожиданно он наклонился и принюхался к губам Грейдона.

– Вот оно что?! – Он посмотрел на Старрета и вытащил пистолет. – Вы ему дали выпить? Поговорили с ним? А ведь ночью мы договорились, что разговаривать с ним буду только я. Ладно, вы сами этого хотели, Старрет. Данкре! Данк! Сюда, быстрее! – закричал он.

Из палатки выбежал француз.

– Свяжите его, – Сомс кивком указал на Старрета. – Еще один предатель в лагере. Дал ему выпить. Сговаривался с ним, пока мы были в палатке. Свяжите его.

– Но, Сомс, – француз колебался, – если придется сражаться, плохо, что половина беспомощна, non. Может, Старрет ничего и не сделал…

– Если придется сражаться, двое справятся там, где трое, – ответил Сомс. – Я не выпущу добычу из рук, Данк. И не думаю, что придется сражаться. Если они придут, просто поторгуемся. Старрет тоже оказался предателем. Свяжите его, говорю вам.

– Ну, мне это не нравится… – начал Данкре; Сомс сделал нетерпеливое движение пистолетом; маленький француз вернулся в палатку, вышел оттуда с веревкой и направился к Старрету.

– Руки вверх! – приказал Сомс. Старрет поднял руки. При этом он ухватил Данкре, поднял его, как куклу, и держал между собой и сухощавым уроженцем Новой Англии.

– Теперь стреляй, черт побери! – крикнул он и двинулся на Сомса, защищаясь извивающимся телом Данкре. Правой рукой он нащупал пояс француза, вытащил оттуда его пистолет и через плечо Данкре направил оружие на Сомса.

– Бросай оружие, янки, – триумфально улыбнулся Старрет. – Или стреляй, если хочешь. Но прежде чем прострелишь Данкре, я тебя сам пристрелю.

Наступило недолгое зловещее молчание – оно было прервано неожиданным звуком маленьких золотых рогов.

Их звуки разогнали мрак убийства, нависший над лагерем, осветили его, рассеяли, как солнце рассеивает тьму. Хватка Старрета расслабилась.

Из–за деревьев в сотне ярдов вышла Суарра.

С головы и до стройных ног ее покрывал зеленый плащ. В волосах блестела изогнутая полоска изумрудов. Золотые браслеты, усаженные драгоценными камнями, украшали ее руки и ноги. За ней спокойно шла снежно–белая лама. На шею животному был одет широкий золотой воротник, с которого свисали многочисленные цепочки с маленькими золотыми колокольчиками. По бокам ламы висели корзины, сплетенные, казалось, из сверкающих желтых нитей.

И никакого войска вокруг нее. Она не привела с собой ни мстителей, ни палачей. Рядом с ламой шел единственный сопровождающий девушки, в просторном красно–желтом балахоне, с капюшоном, совершенно закрывавшим его лицо. Единственным его оружием был длинный зеленый посох. Этот человек был согбен и шел приплясывая и приволакивая ноги, он делал несколько маленьких шагов вперед, потом шаг назад, и все вместе это создавало впечатление, что под балахоном не человек, а какая–то большая птица. Они подошли ближе, и Грейдон увидел, что рука, сжимающая посох, тонкая и бледная, ее цвет выдает древний–древний возраст владельца.

Испытывая ужас, Грейдон попытался освободить руки. Зачем она вернулась – да еще так? Без охраны? С одним сопровождающим, да и тот старик? И вся в золоте и драгоценностях? Ведь он предупредил ее; она должна понимать, что ей угрожает. Как будто она пришла в таком виде сознательно – чтобы раздуть алчность, которой ей больше всего следует опасаться.

– Diable! – прошептал Данкре. – Изумруды!

– Боже, что за девушка! – выдохнул Старрет, его толстые ноздри раздувались, в глазах сверкнул красный огонь.

Сомс ничего не сказал, первоначальное удивление, появившееся на его лице, сменилось недоумением и подозрительностью. Он молчал, пока девушка и ее сопровождающий не подошли совсем близко. Но сомнение в его взгляде усиливалось, он смотрел на тропу, по которой они пришли, осматривал каждое дерево, каждый куст. Ни следа движения, ни звука.

– Суарра! – в отчаянии воскликнул Грейдон. – Суарра, зачем ты вернулась?

Она подошла к нему и вытащила из–под одежды кинжал. Перерезала веревку, привязывавшую его к дереву. Просунула лезвие под веревку, связывавшую его ноги; освободила его. Он с трудом встал.

– Разве плохо, что я пришла? – невинно спросила она.

Прежде чем он смог ответить, выступил вперед Сомс. И Грейдон понял, что Сомс принял какое–то решение, выбрал способ действий. Он низко, неуклюже, насмешливо поклонился девушке, потом заговорил с Грейдоном.

– Прекрасно, – сказал он, – можете быть свободным, пока поступаете так, как я хочу. Девушка вернулась, и это главное. Похоже, вы ей нравитесь, Грейдон; я думаю, это поможет нам убедить ее ответить на наши вопросы. Да, сэр, и она вам нравится. Это очень полезно. Думаю, вы не захотите связанным смотреть, что можно с ней сделать, а? – насмехался он. – Но если вы хотите, чтобы все прошло мирно, вы должны сделать одну вещь. Не разговаривайте с ней, когда меня нет поблизости. Помните, я знаю аймарский не хуже вас. И хочу быть все время рядом и слушать, понятно? Вот и все.

Он повернулся к Суарре.

– Твое посещение принесло нам счастье, девушка, – заговорил он на аймарском. – И если будет по–нашему, ты у нас останешься надолго – а я думаю, все будет по–нашему, – в этой фразе звучала скрытая угроза, но девушка, по–видимому, не обратила на это внимания. – Ты нам незнакома, как и мы тебе. Мы многое можем узнать друг о друге.

– Это верно, – спокойно ответила она. – Но, кажется, твое желание узнать обо мне гораздо сильнее, чем мое – о вас. Как ты, несомненно, знаешь, один не очень приятный урок я уже получила, – и она взглянула на Старрета.

– Урок будет приятным – или неприятным, по твоему выбору, – на этот раз угроза в словах Сомса звучала открыто. Но Суарра на этот раз среагировала. В глазах ее сверкнул гнев.

– Не стоит угрожать! – предупредила она. – Я, Суарра, не привыкла к угрозам – и послушайся моего совета, держи их при себе в дальнейшем!

– Неужели? – Сомс сделал к ней шаг, лицо его стало неприятно угрюмым. Со стороны фигуры в красно–желтом послышалось сухое щелканье. Суарра вздрогнула; гнев ее исчез, она опять заговорила по–дружески.

– Я поторопилась, – сказала она Сомсу. – Все равно неразумно угрожать тому, чью силу ты не знаешь. Помни: обо мне ты ничего не знаешь. А я знаю все, что хочешь узнать ты. Ты хочешь знать, откуда у меня это… и это… и это… – она коснулась ленты в волосах, браслетов на руках и ногах. – Ты хочешь знать, откуда все это, есть ли там еще, и если есть, то не можешь ли ты этим завладеть. Что ж, все это ты узнаешь. Я пришла, чтобы рассказать вам все.

При этом заявлении, таком откровенном и прямом, все подозрения и сомнения вернулись к Сомсу. Снова он суженными глазами осмотрел тропу, по которой пришла Суарра.

– Сомс, – Данкре схватил его за руку, и рука и голос его дрожали, – корзины на ламе. Это не ткань, это золото, чистое золото, чистое мягкое золото, сплетенное, как солома! Diable! Сомс, с чем мы встретились!

Глаза Сомса сверкнули.

– Сходи–ка взгляни, откуда они пришли, Данк, – ответил он. – Не понимаю. Слишком уж легко получается. Возьми ружье и выгляни из–за деревьев, а я пока постараюсь понять, чего она хочет.

– Бояться нечего, – сказала девушка, как будто поняла его слова, – от меня вам не будет никакого вреда. Если вас ждет зло, вы сами его призовете – не мы. Я пришла, чтобы показать вам путь к сокровищам. Только для этого. Идемте со мной, и я приведу вас в место, где такие камни, – она коснулась изумрудов, вплетенных в волосы, – растут, как цветы в саду. Вы увидите, как живое золото стремится от… – тут она замешкалась; потом продолжала, как бы повторяя заученный урок: – стремится вперед, как вода. Вы можете купаться в этом ручье, пить из него, если захотите, унести с собой, сколько сможете. Или, если вам трудно будет с ним расстаться, можете оставаться навсегда. Можете даже стать его частью. Люди из золота.

Она отвернулась от них и пошла к ламе.

Они посмотрели ей вслед и друг на друга: на лицах троих алчность и подозрительность, на лице Грейдона – недоумение.

– Путь долог, – она повернулась к ним, положив руку на голову ламы. – Вы мои гости – в некотором смысле. Поэтому я принесла кое–что, чтобы развлечь вас перед началом пути.

Она начала распаковывать корзины. Грейдон подумал, что ее сопровождает странный слуга – если вообще он слуга. Он не подумал ей помочь. Стоял молча и неподвижно, с закрытым лицом.

Грейдон подошел, чтобы помочь девушке. Она улыбнулась ему, чуть смущенно. В ее глазах светилось дружелюбие; руки его устремились к ее рукам.

И тут же рядом оказался Сомс.

– Помните, что я вам сказал! – выпалил он.

– Помоги мне, – сказала Суарра. Грейдон снял корзину и поставил ее на землю. Девушка отстегнула застежку, откинула крышку и извлекла серебристый пакет. Развернула, встряхнула на ветру – на землю легла тонкая серебряная ткань, будто паутина, сплетенная серебряными пауками.

Затем Суарра достала из корзины четыре золотые чаши, четыре глубокие, в форме лодок, золотые блюда, два высоких кувшина, ручками которым служили извивающиеся змеи. Чешуйки змей, казалось, сделаны из расплавленных рубинов. Потом последовали маленькие золотые корзиночки. Девушка поставила на серебряную ткань чаши, блюда и кувшины и начала раскрывать корзиночки. В них оказались незнакомые ароматные фрукты, хлеб и странно раскрашенное печенье. Все это Суарра положила на блюда. Потом опустилась на колени, открыла крышку одного из кувшинов и налила в чаши чистое янтарное вино.

Она взглянула на них, грациозно взмахнула белой рукой.

– Садитесь. Ешьте и пейте.

Она поманила Грейдона, указала на место рядом с собой. Молча, не отрывая взглядов от сверкающих сокровищ, Старрет, Данкре и Сомс тоже присели. Сомс протянул руку, взял одну из чашек, взвесил ее, разлив вино на скатерть.

– Золото! – выдохнул он.

Старрет безумно расхохотался и поднес к губам золотую чашу с вином.

– Подождите! – Данкре схватил его за руку. – «Ешьте и пейте», так она сказала? Ешьте, пейте и веселитесь, потому что завтра вы умрете. А, не так?

Сомс вздрогнул, взгляд его опять стал подозрительным.

– Вы думаете, оно отравлено? – выпалил он.

– Может, нет, а может, да, – пожал плечами маленький француз. – Во всяком случае я считаю, что лучше сказать: «После вас».

Девушка посмотрела на них, потом – вопросительно – на Грейдона.

– Они боятся. Думают, что это… что ты… – Грейдон запнулся.

– Что я поместила в это сон… или смерть? А ты? – спросила она.

Вместо ответа Грейдон поднес к губам чашу и отпил.

– Но ведь это естественно, – она повернулась к Сомсу. – Да, естественно, что вы боитесь этого, потому что именно так вы бы поступили на моем месте. Разве не так? Но вы ошибаетесь. Еще раз говорю вам, что вам следует бояться только того, что в вас самих.

Она налила вино в свою чашу и выпила; отломила кусок хлеба от порции Старрета и съела; взяла печенье с блюда Данкре и его съела; белыми зубами прикусила один из фруктов.

– Вы удовлетворены? – спросила она. – О, будьте уверены, что если бы я пожелала вам смерти, то не в такой форме.

Несколько мгновений Сомс смотрел на нее. Потом вскочил, подошел к фигуре в капюшоне и отдернул капюшон. Открывшееся лицо было подобно старой слоновой кости. Оно все изрезано глубокими морщинами. Лицо невероятно древнее – но глаза столь же яркие и молодые, сколь древне их окружение.

Эти глаза непроницаемо смотрели на Сомса. Тот несколько секунд глядел в лицо старика. Потом медленно опустил капюшон. Вернулся к серебряной скатерти. Грейдон заметил, что вся краска сбежала у Сомса с лица. Он опустился на свое место, жадно отпил вина, и рука, державшая золотой кубок, дрожала.

Он пил и пил, и скоро вино разогнало испытанный им ужас. Опустошили кувшин, затем другой, прежде чем Сомс неуверенно встал.

– Ты права, сестра, – полупьяно сказал он. – Всегда обращайся с нами так, и мы будем приятелями.

– Что он сказал? – спросила Суарра у Грейдона.

– Он одобряет твое… обращение, – сухо ответил Грейдон.

– Хорошо. – Суарра тоже встала. – Тогда идем.

– Идем, идем, сестра, не бойся, – улыбнулся Сомс. – Данк, оставайтесь здесь и присматривайте. Пошли, Билл, – он хлопнул Старрета по спине. – Все отлично. Идемте, Грейдон, – что прошло, то быльем поросло.

Старрет с трудом встал. Обнявшись с уроженцем Новой Англии, она пошли в палатку. Данкре, на которого, казалось, вино не действует, сел на камень и начал свою вахту, держа ружье наготове.

Грейдон задержался. Сомс забыл о нем, по крайней мере на время. И Грейдон решил воспользоваться возможностью и поговорить с этой странной девушкой, чья красота и свежесть тронули его, как не трогала ни одна женщина. Он придвинулся ближе, и его поразил аромат ее волос; прикоснулся к ее плечу – его будто обожгло.

– Суарра… – начал он. Она обернулась и приложила палец к губам, заставив его замолчать.

– Не сейчас… – прошептала она. – Не сейчас… не говори, что у тебя на сердце… не сейчас… и, может, никогда. Я пообещала, что спасу тебя… если смогу. Но это обещание вызвало другое… – и она взглянула на молчаливую фигуру в капюшоне. – Поэтому не разговаривай со мной, – торопливо продолжала она, – или если должен – говори лишь об обычных вещах.

Она начала упаковывать золотые чаши и блюда. Он принялся помогать ей. С печалью думал, что это достаточно обычно, чтобы удовлетворить ее. Она без комментариев приняла его помощь и больше на него не смотрела.

Когда последняя блестящая чаша оказалась в корзине, Грейдон пошел в палатку, чтобы собрать свои вещи и навьючить на ослика. Он услышал голоса Старрета и Сомса.

– Но она не индианка, Сомс, – говорил Старрет. – Она белее вас и меня. Кто они? А девушка – Боже!

– Узнаем, кто они, – ответил Сомс. – К дьяволу девчонку – берите ее себе, если хотите. Но я пройду через десяток адов, чтобы добраться до места, откуда она взяла образцы. Слушайте, с тем, что мы смогли бы унести на ослах и ламе, – да мы с этим весь мир купим!

– Да, если только нас не ждет ловушка, – с сомнением ответил Старрет.

– У нас на руках все карты, – действие вина кончалось. – Кто против нас? Старик и девушка. Я скажу вам, что я думаю. Не знаю, кто они или откуда, но бьюсь об заклад, их немного. Иначе мы бы уже почувствовали. Нет, они ужасно хотят, чтобы мы ушли. Хотят избавиться от нас, быстро и дешево, если возможно. Да, вот чего они хотят. Да они прекрасно понимают, что мы втроем легко с ними справимся.

– Втроем? – переспросил Старрет. – Вчетвером. Еще Грейдон.

– Грейдон не в счет – ублюдок! Думал нас продать! Ладно, когда придет время, мы посчитаемся с мистером Грейдоном. Пока что он нам полезен – из–за девушки. Он ей нравится. Но когда придет время делить добычу – нас будет только трое. Или двое – если вы еще раз поступите так, как сегодня утром.

– Кончайте, Сомс, – проворчал Старрет. – Я вам говорил, что это все выпивка. Но я с ней покончил – как увидел все это золото. Я с вами до конца. Поступайте с Грейдоном, как хотите. Но я хочу – девушку. Хочу договориться с вами: пусть это будет моя часть добычи.

– О, дьявол! – протянул Сомс. – Билл, мы с вами знакомы много лет. Там достаточно на троих. Девушку возьмете впридачу.

Перед глазами Грейдона плясали красные пятна. Но он безоружен. Что он может сделать? Нужно каким–то образом раздобыть оружие. И опасность не близка: они ничего не станут предпринимать, пока не доберутся до сокровищ, пообещанных Суаррой.

Он отошел на десяток шагов, несколько секунд подождал, потом шумно пошел к палатке. Откинул клапан и вошел.

– Не скоро же вы пришли, – рявкнул Сомс. – Разговаривали? Я ведь предупреждал!

– Ни слова! – жизнерадостно солгал Грейдон и занялся своими вещами. – Кстати, Сомс, не думаете ли, что пора прекратить этот вздор и вернуть мне оружие?

Сомс не ответил.

– Ладно, – сказал Грейдон. – Я только подумал, что в трудном положении мне бы оно пригодилось. Но если хотите, чтобы я смотрел со стороны, пока вы будете ссориться, – я не возражаю.

– Лучше бы вам возразить, – ответил Сомс. – Если дойдет до трудного положения, я не хочу рисковать получить пулю в спину. Поэтому вы не получите оружия. И если трудное положение придет – никаких неожиданностей с вашей стороны. Вы меня поняли?

Грейдон пожал плечами. Молча они закончили паковаться, свернули палатку, нагрузили осликов.

Суарра стояла рядом с ламой, ожидая. Сомс подошел к ней, вытащил из кобуры пистолет, взвесил его в руке.

– Знаешь, что это? – спросил он.

– Да, – ответила она. – Это ваше смертоносное оружие.

– Верно, – согласился Сомс. – Оно приносит смерть быстро, быстрее копий и стрел… – Он заговорил громче, чтобы его услышал и молчаливый сопровождающий. – У меня и у двух остальных есть это оружие и другое, еще более смертоносное. А у этого человека мы оружие отобрали. Твои слова могут быть чистой правдой. Надеюсь, что это так – ради тебя, и этого человека, и твоего сопровождающего. Ты меня поняла? – и он улыбнулся, как голодный волк.

– Поняла. – Глаза и лицо Суарры были спокойны. – Тебе нечего бояться нас.

– Мы и не боимся, – сказал Сомс. – А вот тебе есть чего бояться.

Еще мгновение он рассматривал ее угрожающе, затем сунул пистолет в кобуру.

– Ты пойдешь первой, – приказал он. – Твой человек за тобой. Потом он, – он указал на Грейдона. – а мы трое в тылу – и смертоносное оружие наготове.

В таком порядке они миновали гигантские algarrobas и вышли в открытую местность, удивительно напоминавшую парк.

4. БЕГЛЕЦ.

Примерно час они шли по саванне, затем Суарра свернула налево, и они вошли в лес, росший у подножия большой горы. Кроны деревьев сомкнулись над ними.

Раз или два Грейдон оглянулся на шедших сзади. Темнота заставляла их все больше и больше беспокоиться. Они теперь шли ближе, оглядываясь и напряженно стараясь заметить первое же движение или признак засады. И вот, когда зеленый полумрак еще больше сгустился, Сомс приказал Грейдону присоединиться к ним. Грейдон увидел смертельную угрозу в глазах уроженца Новой Англии, понял бесполезность сопротивления и отступил. Сомс прошел вперед, пока не оказался вплотную за укутанной фигурой. Данкре, улыбаясь, поставил Грейдона между собой и Старретом.

– Сомс изменил свой план, – прошептал он. – Если встретим засаду, он застрелит старого дьявола – быстро. А девушку сохранит, чтобы поторговаться с ее людьми. А вас – чтобы поторговаться с девушкой. Как вам это нравится, а?

Грейдон не ответил. Когда француз чуть прижался к нему, Грейдон нащупал в его боковом кармане пистолет. Если начнется нападение, он сможет прыгнуть на Данкре, выхватить этот пистолет и тем самым получит возможность побороться. Он застрелит Сомса так же безжалостно, как – он знал это – Сомс застрелит его.

Лес становился все темнее, пока фигуры впереди не превратились в движущиеся пятна. Потом посветлело. Они шли по какому–то ущелью, чьи нависшие стены теперь отступили.

Еще несколько минут, и впереди показался огромный вход, щель, стены которой уходили вверх на тысячи футов. За ней все было залито солнцем. Суарра с предупреждающим жестом остановилась на пороге этого входа, присмотрелась и знаком позвала их за собой.

Мигая, Грейдон прошел через портал. Он увидел обширную, покрытую травой равнину, усеянную большими изолированными камнями, похожими на менгиры друидов. Деревьев не было. Равнина по форме напоминала блюдо; огромный овал, такой правильный, будто его выдавил палец циклопического гончара. Прямо впереди, на расстоянии более трех миль, снова начинался лес. Он рос у подножия другой гигантской горы, поднимавшейся перпендикулярно по крайней мере на милю. Гладкая стена образовывала арку гигантского круга, правильного, как священный конус Фудзиямы, но во много раз большего в диаметре.

Они стояли на широком выступе, шедшем вдоль всей чаши. Этот выступ находился на сто футов выше дна долины, и от нее к нему поднималась наклонная стена, как в чашке. Продолжая аналогию с блюдом, выступ образовывал окружность, похожую на край этого блюда. Грейдон решил, что если упасть с этого выступа, назад не подняться из–за нависшей вогнутой стены. Сам выступ имел примерно двенадцать футов в ширину и скорее напоминал дорогу, высеченную человеком, чем природное образование. Итак, по одну сторону чаша долины с ее странными одинокими монолитами, по другую круглая стена, недоступная даже для альпинистов.

Они двинулись по выступу. Наступил полдень, и в еще одной расщелине, открывшейся в стене, они торопливо перекусили. Время на распаковку осликов не тратили. В расщелине протекал небольшой ручей, они заполнили фляжки, напоили животных. На этот раз Суарра не присоединилась к ним.

Во второй половине дня они приблизились к северному краю чаши. И весь день круглая гора разворачивала свою огромную дугу. Поднялся ветер; он дул от далекого леса и сгибал вершины высокой травы внизу.

Неожиданно ветер донес до Грейдона далекие звуки – резкое шипение, похожее на шум множества змей. Девушка остановилась, обернувшись лицом в сторону звука. Он послышался снова – на этот раз громче. Лицо Суарры побледнело, но голос ее прозвучал спокойно:

– Там опасность, – сказала она. – Смертельная опасность для вас. Она может миновать – а может, и нет. Пока не узнаем, чего нам ждать, вы должны спрятаться. Возьмите своих животных и стреножьте их здесь, – она указала на кустарники, росшие у скалы, которая в этом месте оказалась расколотой, – вы четверо тоже спрячьтесь. Завяжите животным рты, чтобы они не могли производить шум.

– Вот как! – выпалил Сомс. – Это ловушка! Ладно, сестра, ты помнишь, что я тебе говорил. Мы пойдем в заросли, но – возьмем тебя с собой и не оставим тебя ни на минуту.

– Я пойду с вами, – серьезно ответила она.

Сомс посмотрел на нее и резко отвернулся.

– Данк, Старрет, – приказал он, – возьмите ослов. Грейдон, оставайтесь с ослами и следите, чтобы они не шумели. Мы рядом – с оружием. И с нами девушка – не забывайте об этом.

Снова ветер донес резкое шипение.

– Быстрее, – приказала девушка.

Когда деревья и кустарники сомкнулись вокруг них, Грейдону пришло в голову, что закутанный в плащ спутник Суарры не стал прятаться в скалах. Грейдон осторожно развел ветви и выглянул: на выступе никого не было.

Неожиданный порыв ветра наклонил деревья. Он принес с собой взрыв шипения, более близкого и резкого, и сердце Грейдона наполнилось непривычным ужасом.

Не далее полумили от них из зарослей выбежало какое–то ярко–алое существо. Оно побежало по равнине к основанию одного из монолитов. Вскарабкалось на его вершину. Тут оно остановилось, очевидно, осматривая лес, из которого вышло. У Грейдона сложилось представление об огромном насекомом, в котором нечто невероятно напоминало человека.

Алое существо спустилось с монолита и по траве побежало по направлению к ним. Из леса вылетела стая – на первый взгляд, больших охотничьих собак. Присмотревшись, Грейдон понял, что это вовсе не собаки. Они прыгали, как кенгуру, и при этом сверкали зеленым и голубым, будто были защищены кольчугами их изумрудов и сапфиров. Да и языков таких у собак не бывает. Эти животные издавали свист.

Алое существо бросилось в отчаянии направо, налево. Затем неподвижно скорчилось у основания другого монолита.

Из деревьев показалась другая чудовищная фигура. Как и те животные, она блестела, но так, будто ее бока покрыты полированным черным янтарем. У нее было тело гигантской ломовой лошади. Длинная змеиная шея. И у основания этой шеи боком сидел человек.

Грейдон осторожно поднял полевой бинокль и посмотрел на свору. В поле его зрения оказалось одно животное. Оно остановилось, как охотничья собака, в стойке.

Это был динозавр!

Размером с датского дога, тем не менее ошибиться невозможно. Грейдон видел его тупой, лопатообразной формы хвост, который вместе с мощными, похожими на столбы задними лапами образовывал треножник, на котором сидело животное. Тело его располагалось почти вертикально. Мускулистые короткие передние лапы. Оно держит эти лапы прижатыми к груди, готовое схватить. Лапы кончаются четырьмя длинными когтями в форме резцов, один из когтей торчит вперед, как большой палец.

А то, что показалось сапфирами и изумрудами, на самом деле оказалось чешуей. Чешуя покрывала тело динозавра, как у броненосца. От краев чешуек отражалось солнце.

Существо повернуло голову на короткой толстой шее. Казалось, оно смотрит прямо на Грейдона. Он увидел злобные красные глаза, посаженные на наклонном костистом лбу. Рыло похоже на морду крокодила, только короче и более тупое. Челюсти усажены желтыми заостренными клыками.

Всадник подъехал ближе. Он тоже сидел верхом на динозавре. У этого динозавра чешуя была черной, хвост длиннее, змеиная шея толще, чем центральное кольцо большого питона.

Всадник – человек племени Суарры. Та же бледность кожи, похожей на слоновую кость, та же классическая правильность черт лица. Но на лице выражение высокомерия и жестокости. На нем облегающий зеленый костюм, сидящий, как перчатка, волосы сияют золотом. Он сидел на легком седле, прикрепленном к боку шеи его верхового животного. Тяжелая узда тянулась к пасти маленькой змеиной головы динозавра.

Грейдон выронил бинокль из дрожащей руки. Что это за люди, которые приучили динозавров исполнять роли охотничьих собак и лошадей!

Он взглянул на монолит, у основания которого сидело алое существо. Но его там уже не было. Он уловил движение алого пятна в траве не более чем в тысяче футов.

Послышался свист, как от тысячи кипящих фумарол. Стая взяла след, она устремилась вперед, как зелено–синяя волна прибоя.

Алое существо выскочило из травы. Оно раскачивалось на четырех длинных ходулеобразных ногах, голова находилась на высоте в двенадцать футов. Высоко на ходулях располагалось тело, почти круглое и небольшое, как тело ребенка. По бокам две мускулистые руки, как человеческие, но вдвое длиннее. Тело, руки и ноги покрыты алой шерстью. Лицо, повернутое в сторону преследователей, Грейдон не видел.

Свора устремилась к существу. Оно, как молния, метнулось к краю чаши.

Грейдон слышал под собой торопливое царапанье и скрежет. На краю выступа показались серые ладони, цеплявшиеся длинными, не менее фута, пальцами за камни. Дальше виднелись длинные, покрытые алой шерстью руки.

Из–за края выглянуло лицо, серое, как и ладони. На нем два круглых немигающих золотых глаза.

Лицо человека – и в то же время нечеловеческое!

Лицо, которое не доводилось видеть никому… и все же лицо разумного существа… невероятное сходство с человеческим лежало на нем, как вуаль.

Грейдону показалось, что в воздухе мелькнул красный жезл и коснулся этого лица – красный жезл закутанного спутника Суарры. Показалось ему или нет, но пальцы разжались. Лицо исчезло.

Снизу донесся болезненный вопль и торжествующее шипение. Потом в поле зрения Грейдона опять оказался черный динозавр со своим кричащим золотоволосым всадником. За ними неслась свора. Преследуя изумрудно–сапфировую молнию, они пронеслись по равнине. И исчезли в лесу.

Суарра вышла из–за деревьев, трое авантюристов, бледные и дрожащие, за ней. Она смотрела туда, где исчезли динозавры, лицо ее было печально, глаза полны отвращением.

– Суарра! – выдохнул Грейдон. – Суарра! Это существо… которое бежало… что это? Боже, у него человеческое лицо!

– Это не человек, – она покачала головой. – Это – ткач. Он, видимо, захотел сбежать. А может, Лантлу спровоцировал его на бегство, дал ему такую возможность. Лантлу любит охотиться с ксинли, – голос ее задрожал от ненависти, – а ткач для такой охоты подходит лучше всего!

– Ткач? Но у него человеческое лицо! – Это Сомс повторил слова Грейдона.

– Нет, – повторила она. – Это не человек. Во всяком случае не такой человек, как вы. Давным–давно его предки были такими же людьми, как вы, – это верно. Но теперь он всего лишь – ткач.

Она повернулась к Грейдону.

– Ю–атланчи своим искусством создали его и ему подобных. Помни о нем, Грейдон, – когда наше путешествие подойдет к концу!

Она снова вышла на дорогу. Здесь стояла фигура в плаще, ожидая терпеливо, ни разу не пошевелившись. Девушка подозвала белую ламу и опять заняла свое место во главе каравана. Сомс коснулся Грейдона, прервав тревожные мысли, которые вызвало загадочное предупреждение Суарры.

– Займите свое место, Грейдон, – прошептал он. – Мы пойдем следом. Позже я поговорю с вами. Может, вы сможете получить свое оружие – если поведете себя разумно.

– Торопитесь, – сказала Суарра, – солнце садится, и мы должны идти быстрее. До завтрашнего полудня вы увидите свой сад с драгоценностями и с живым струящимся золотом, с которым сможете делать, что захотите, – или золото будет делать с вами, что захочет.

Она с легкой насмешкой взглянула на троих. Губы Сомса напряглись.

– Двигай вперед, сестренка, – сардонически ответил он. – Все, что ты должна сделать, это показать нам. И твоя роль сыграна. А уж мы позаботимся об остальном.

Она беззаботно пожала плечами. Они снова двинулись по выступу на скале.

Равнина внизу молчалива и пуста. Из далекого леса не доносилось ни звука. Грейдон пытался найти разумное объяснение увиденного. Ткач – так назвала Суарра алое существо. И сказала, что его предки были людьми, такими же, как они сами. Он вспомнил, как при первой встрече она говорила ему о силе этих загадочных ю–атланчи. Неужели она имела в виду, что люди так овладели тайнами эволюции, что смогли повернуть ее в обратную сторону? Смогли контролировать – деволюцию!

А почему бы и нет? На своем долгом пути от первобытного существа в мелких водах самых первых морей человек сменил мириады форм. И как бы далеко он ни продвинулся от одной формы к другой, став позвоночным, сменив холодную кровь на теплую, он все равно родственник пойманной сегодня рыбе, пернатому существу, чьими перьями украсили себя его женщины, обезьянам, которых он для забавы и изучения привел из джунглей. Даже паук, плетущий свою сеть в его саду, скорпион, убежавший из–под его ноги, – даже они его отдаленные кровные родственники.

Когда Франциск Ассизский говорил о братце мухе, братце волке и братце змее, он высказал научную истину.

У жизни на земле общее происхождение. Разошедшиеся, сменившие, подобно Протею, множество форм, все же человек и зверь, рыба и змея, ящерица и птица, муравей, пчела и паук – все они – все они происходят от одного–единственного комочка первичного желе, которое плавало когда–то в мелководье первобытного океана. Грегори из Эдинбурга назвал его протебионом – первое живое вещество на планете, от которого происходят все формы жизни.

А может, все формы, которые сменил человек на своем пути вверх, таятся скрытно в нем?

Руо, великий французский ученый, взял яйца лягушки и, подвергая их различным воздействиям, получил гигантских и карликовых лягушек, лягушек с двумя головами и одним телом, с одной головой, но восемью лапами, трехголовых лягушек с лапами, многочисленными, как у многоножки. И он получил из этих яиц существа, которые вообще не напоминали лягушек.

Русский Ворников и немец Шварц экспериментировали с более высокими формами жизни и произвели химер – кошмарные существа, которых вынуждены были уничтожить – и немедленно.

Если Руо и другие проделали все это – а они это проделали, Грейдон знал, – разве невозможно, чтобы еще более великие ученые не разбудили спящие в человеке жизненные формы и произвели существа, подобные этому алому? Человек–паук!

Сама природа намекает на возможность этого. Природа время от времени производит уродов – людей с отчетливыми признаками животных, внутренними и даже внешними приметами зверя, рыбы или даже ракообразного. Дети с жаберными щелями на горле; дети с хвостами; дети, поросшие шерстью. Зародыш человека проходит через все стадии от первобытной протоплазмы, сжав весь процесс эволюции в менее чем год.

Может, для живущих в Ю–Атланчи тигель, формирующий жизнь, не содержит никаких тайн? Они черпают в нем любые формы, какие захотят.

Ткацкий станок – мертвая машины, и пальцы человека справляются с ним неуклюже. Паук – одновременно и станок, и ремесленник, он действует увереннее и изысканнее, чем любая машина, управляемая человеком. Человек–машина вполне может соперничать с изяществом и тонкостью паутины.

Перед Грейдоном мелькнуло видение мира, полного гротескными, чудовищными существами: люди–пауки ткут огромные ткани своими иголкообразными пальцами, люди–кроты прорывают для своих создателей подземные ходы, люди–амфибии работают под водой – фантасмагория человечества, еще во чреве искусно сплетенного с машинами.

Дрожа, он постарался уйти от этого кошмарного видения.

5. ТРУБЫ ЭЛЬФОВ.

Солнце уже было на полпути к закату, когда они подошли к концу овальной равнины. Здесь от противоположной скалы отходил выступ, почти смыкавшийся с той стеной, по которой они двигались. Они углубились в узкий проход и в полутьме шли по ровной поверхности скалы; тропа шла вверх, хотя и не круто. Солнце скрылось за западными вершинами и спускалась тьма, когда они вышли из прохода.

Они стояли на краю небольшого болота. Слева от них продолжалась изогнутая скала. Место скорее походило не на болото, а на равнину с избытком влаги. Она была покрыта чистым белым песком. Повсюду виднелись круглые холмы, будто сглаженные ветром. На склонах этих холмов росла редкая жесткая трава. Холмы, высотой в сто футов, располагались со странной регулярностью, как могильные насыпи на кладбище гигантов. Вся эта пустошь занимала около пяти акров. Ее окружал лес. Грейдон слышал журчание ручья.

Суарра провела их по песку, пока они не добрались до центрального холма.

– Здесь вы переночуете, – сказала она. – Вода рядом. Можете разжечь костер, спите без страха. На рассвете мы пойдем дальше.

Вместе с одетым в плащ спутником она перешла на ближайший холм. Белая лама пошла за ней. Грейдон ожидал, что Сомс остановит ее, но он этого не сделал. Напротив, он сделал какой–то знак Старрету и Данкре. Грейдону показалось, что они довольны отсутствием девушки в их лагере, что они приветствовали разделявшее их расстояние.

И их обращение с ним изменилось. Они опять вели себя по–товарищески.

– Не напоите ли животных? – спросил Сомс. – А мы пока разведем костер и приготовим ужин.

Грейдон кивнул и отвел осликов к ручью. Они напились, и, ведя их назад, Грейдон посмотрел на холм, куда ушла Суарра. У его подножия стояла маленькая квадратная палатка, блестевшая, как шелковая. Рядом паслась стреноженная лама. Корзины, сплетенные из золотых лент, висели у нее по бокам. Ни Суарры, ни ее спутника не было видно. Вероятно, они в палатке.

На их холме трещал костер, ужин уже был готов. Когда Грейдон подошел, Старрет ткнул пальцем в маленькую палатку.

– Достала ее из корзины, – сказал он. – Похоже на сложенный зонтик, и раскрывается так же. Кто бы мог подумать, что здесь, в дикой местности, встретится такое?

– Там в корзинах еще много такого, что нам не мешает посмотреть, – прошептал Данкре.

– Еще бы, – согласился Сомс. – Того, что мы уже видели, нам хватило бы на всю жизнь. А, Грейдон?

– Она пообещала гораздо больше, – ответил Грейдон, встревоженный этим намеком уроженца Новой Англии.

– Да, – согласился Сомс, – да, вы правы. Ну, ладно, давайте есть.

Они вчетвером сели у костра, как сидели много раз до его схватки со Старретом. И, к удивлению Грейдона, они ни словом не упомянули о трагедии на равнине, избегали упоминаний о ней, быстро сменяли тему, когда Грейдон дважды, чтобы убедиться, вспомнил о ней. Они говорили только о сокровищах и о том, что можно будет сделать с ними, когда они вернутся в свой мир. Предмет за предметом обсуждали то, что видели в корзинах Суарры; обсуждали драгоценности Суарры и их цену. Как будто нарочно старались заразить его своей алчностью.

– Дьявол! Да с одними этими изумрудами нам не о чем беспокоиться! – раз за разом повторял Старрет с вариантами.

Грейдон слушал с растущей тревогой. Что–то крылось за этим уклонением от разговора об алом существе и преследовавших его динозаврах, в этих постоянных упоминаниях о добыче, находящейся рядом, о том, что принесет им эта добыча.

И вдруг он понял, что они боятся, что с алчностью в них борется страх перед неизвестным. И поэтому они вдвойне опасны. Что–то скрывается в сознании этих троих, а разговоры о сокровищах – только предисловие.

Наконец Сомс взглянул на часы.

– Почти восемь, – неожиданно сказал он. – Светает в пять. Пора поговорить начистоту. Грейдон, садитесь ближе.

Они прижались друг к другу под укрытием холма. Отсюда палатка Суарры не видна, но и их не видят наблюдатели из этого шелкового павильона.

– Грейдон, – начал уроженец Новой Англии, – мы приняли кое–какие решения. Поступим иначе. Мы рады забыть прошлое. Здесь нас четверо белых против бог его знает чего. Белые должны держаться вместе. Разве не так?

Грейдон выжидательно кивнул.

– Ну, хорошо, – сказал Сомс. – Вот какова ситуация. Не отрицаю, что виденное сегодня вызывает дрожь. У нас нет снаряжения, чтобы противостоять этой своре шипящих дьяволов. Но ведь мы можем вернуться с достаточным снаряжением. Вы поняли?

Грейдон снова кивнул, готовясь к встрече с тем, чего он ожидал.

– На этой ламе и на девушке достаточно ценностей для нас всех, – продолжал Сомс. – Тем более достаточно для снаряжения небольшой экспедиции за сокровищами. И вот что мы намерены сделать, Грейдон. Взять корзины со всем их содержимым. Снять драгоценности с девчонки. Уйти, а потом вернуться. Отберем небольшой отряд надежных парней. Мы четверо возьмем половину найденного, другую половину отдадим остальным. Эти шипящие дьяволы не устоят против пулемета или нескольких бомб, сброшенных с самолета. А когда дым рассеется, мы соберем добычу, вернемся и будем сидеть на самом верху. Что скажете?

Грейдон пытался выиграть время.

– А как вы возьмете вещи сейчас? – спросил он. – И если возьмете, как сможете уйти с ними?

– Легко, – Сомс придвинулся ближе. – Мы все обдумали. В палатке только девчонка и старик. Они не следят за нами, мы уверены. Ладно, если вы с нами, мы все обделаем. Данкре и Старрет займутся стариком. Никакой стрельбы. Только нож в ребра. Мы с вами занимаемся девушкой. Мы ей не повредим. Только свяжем и заткнем рот. Упакуем вещи и уйдем.

– Куда уйдем? – спросил Грейдон. Он придвинулся к Данкре, готовый выхватить его пистолет.

– Уйдем, черт побери! – сказал Сомс. – Мы со Старретом приметили вершину на западе, которую видели на пути сюда. Как только доберемся до нее, я буду знать, где мы. Идя налегке и всю ночь, к утру мы будем уже далеко отсюда. Лес не густой, и сейчас полнолуние.

Грейдон осторожно протянул руку и коснулся кармана Данкре. Пистолет все еще там. Но прежде чем сделать отчаянную попытку, он попытается обратиться к их страху.

– Вы забыли об одном, Сомс, – сказал он. – Нас будут преследовать. Что мы сможем поделать, если по нашему следу пустят этих чудовищ? Да они нас тут же догонят. Мы не сможем уйти от них.

И тут же он понял слабость своего аргумента.

– Вовсе нет, – злобно улыбнулся Сомс. – В том–то и дело. Никто не беспокоится об этой девушке. Никто не знает, где она, и она не хочет, чтобы кто–нибудь знал об этом. Она очень старалась, чтобы ее не увидели сегодня днем. Нет, Грейдон, я думаю, она сбежала от своих, чтобы помочь вам выбраться. Снимаю шляпу перед вами – вы работаете быстро, и она у вас на крючке. Единственный, кто может поднять тревогу, это старый дьявол. Он получит нож, прежде чем поймет что–нибудь. И останется только девушка. Она будет рада показать нам путь, если мы опять заблудимся. Но, говорю вам, мы со Старретом узнали эту вершину. Мы возьмем девчонку с собой, чтобы она не позвала на помощь, а когда выберемся на знакомую дорогу, отпустим ее. Пусть идет домой. Вот и все, верно, парни?

Старрет и Данкре кивнули.

Грейдон сделал вид, что обдумывает их предложение. Он точно знал, что задумал Сомс: воспользоваться им в том хладнокровном убийстве, которое они втроем задумали, и когда они будут уверены, что оторвались от преследователей, покончить, конечно, и с ним. И Суарре они не позволят вернуться. Она будет убита – после того как ее отдадут Старрету.

– Давайте, Грейдон, – нетерпеливо сказал Сомс. – План хорош, он сработает. Вы с нами? Если нет…

В руке его блеснул нож. Одновременно Старрет и Данкре придвинулись. Их движение дало Грейдону шанс. Он сунул руку в карман француза, вытащил пистолет и одновременно пнул Старрета в пах. Великан со стоном упал. Грейдон вскочил на ноги. Но прежде чем он сумел направить оружие на Сомса, Данкре схватил его за ноги, и он упал.

– Суарра! – падая, закричал Грейдон. Может, его крик разбудит ее, предупредит. Вторично крикнуть он не смог. Костлявые руки Сомса сжали ему горло.

Он попытался вырваться. Руки Сомса слегка подались, и Грейдон смог вдохнуть. Он мгновенно оставил руки Сомса, пальцы одной руки сунул Сомсу в угол рта и потянул изо всей силы. Сомс издал крик и выпустил горло Грейдона. Грейдон попытался встать, но рука тощего янки ухватила его.

– Ножом его, Данк! – рявкнул Сомс.

Грейдон неожиданно дернулся, уронив на себя Сомса. И вовремя: мелькнуло лезвие Данкре, лишь ненамного миновав Грейдона. Сомс сжал Грейдона ногами, стараясь придвинуть его под удар ножа француза. Грейдон впился зубами с прижимавшее его плечо. Сомс заревел от боли и гнева; забился, пытаясь вырваться. Вокруг них приплясывал Данкре, выбирая возможность для удара.

Послышался рев Старрета:

– Лама! Она убегает! Лама!

Невольно Грейдон разжал зубы. Сомс отскочил. Грейдон тоже, повернувшись плечом навстречу удару, которого ожидал от Данкре.

– Смотрите, Сомс, смотрите! – кричал маленький француз, указывая. – Она убегает! Боже! Со всем золотом! С драгоценностями!

Сияла полная луна, и в ее свете белые пески напоминали озера, среди которых возвышались холмы–острова. Белая лама, блестя золотыми корзинами, бежала по этому озеру в ста ярдах от них в сторону той щели, через которую они прошли.

– Остановите ее! – закричал Сомс, забыв обо всем остальном. – За ней, Старрет! Сюда, Данк! Я загоню ее к вам!

Они побежали по сверкающей пустоши. Лама повернула в сторону одного из холмов и поднялась на его вершину.

– Окружайте! Мы ее возьмем! – кричал Сомс. Втроем они побежали на холм, на котором спокойно стояло белое животное. С трех сторон они начали подниматься на холм.

Как только они начали подъем, в воздухе прозвучала сочная густая нота – эльфийский рог, который слышал Грейдон в первый день появления Суарры. Ему ответили другие. Все на одной ноте. И вот ответный хор устремился к холму с ламой, повис над ним и опустился, как покрывало из крылатых звуков.

Грейдон видел, как Старрет пошатнулся как от невидимого удара, замахал руками, будто отбиваясь от незримых нападающих. Несколько мгновений великан стоял так, яростно отбиваясь. Потом упал и покатился вниз, на песок. Звуки эльфийских труб отлетели от него и сконцентрировались на Сомсе. Тот опустился на четвереньки и упрямо полз вверх по холму. Одной рукой он защищал лицо.

От чего?

Грейдон видел лишь пустой холм, стоящую на нем в лунном свете ламу, Старрета у подножия холма и Сомса почти на его вершине. Данкре находился на противоположной стороне и не был виден.

Трубы теперь звучали громче, как охотничьи рога большой охоты. То, что производило звуки, оставалось невидимым и не отбрасывало теней в лунном свете. Но Грейдон слышал шум, как от множества крыльев.

Сомс добрался до плоской вершины холма. Лама нагнула голову, разглядывая его. Он перебрался через край и протянул руку, чтобы схватить ее за узду, но животное отскочило на противоположный край и начало спускаться на песок.

Звуки над Сомсом не стихали. Грейдон видел, как Сомс корчится, защищает лицо будто от ударов. Невидимые нападающие не запугали его. Он скатился с холма вслед за ламой. Старрет поднялся, раскачиваясь, как пьяный.

Звуки рогов замолкли, как свечи, задутые неожиданным порывом. Из–за холма выбежал Данкре. Втроем они постояли, споря и жестикулируя. Одежда их была изорвана; когда Сомс повернулся и свет луны упал ему на лицо, Грейдон увидел, что оно все в крови.

Лама медленно шла по песку, как будто приглашала своих преследователей. Странно, но она то виднелась отчетливо, то становилась какой–то разреженной, почти прозрачной. Когда она появлялась вновь, как будто сгущались лунные лучи, завивались свивались, образуя форму животного. Лама расплывалась и возникала вновь, как ткань на ткацком станке, сотканная из искривленных лучей.

Рука Старрета легла на рукоять оружия. Прежде чем он смог его поднять, Сомс перехватил его руку. Он что–то сказал гневно, безапелляционно. Грейдон понял, что он говорит Старрету об опасности пистолетного выстрела, требует тишины.

Они разошлись: Старрет и Данкре слева и справа от ламы, Сомс осторожно приближался сзади, чтобы не спугнуть животное и не обратить его в бегство. Но, услышав их шаги, лама неторопливо поскакала в сторону другого холма.

На мгновение Грейдону показалось, что он видит на вершине холма фигуру в пестром костюме с капюшоном; красный жезл поднят и указывает на ламу. Грейдон всмотрелся внимательнее и решил, что зрение подвело его: вершина холма пуста. Лама легко поднялась на нее. Как и раньше, Сомс и остальные двое окружили ее. Они стали подниматься.

И немедленно снова прозвучал рог – угрожающе. Трое заколебались, приостановились. Потом Старрет соскользнул вниз на несколько шагов, поднял пистолет и выстрелил. Белая лама упала.

– Дурак! Проклятый дурак! – застонал Грейдон.

Молчание, последовавшее за выстрелом, было нарушено бурей звуков. Эльфийские трубы обрушились на троих. Данкре закричал и побежал к лагерю, отбиваясь на ходу. На полпути он упал и лежал неподвижно. Сомс и Старрет тоже отбивались, наносили удары по воздуху, увертывались. В трубных звуках слышалась смертельная угроза.

Старрет опустился на колени, встал и пошел, пошатываясь. Снова упал недалеко от Данкре и лежал так же неподвижно. Последним упал, отбиваясь, Сомс. Теперь все трое неподвижно лежали на песке.

Грейдон сбросил оцепенение и прыгнул вперед. И тут же почувствовал прикосновение к плечу. Тело его онемело. С трудом повернул он голову. За ним стояла фигура в пестром. Красный жезл отнял у Грейдона способность двигаться, точно так же как он парализовал человека–паука и послал его в челюсти динозавров.

Красный жезл нацелился на три тела. Немедленно, как по команде, звуки труб поднялся высоко в воздух – и стихли. На вершине холма белая лама с трудом поднялась на ноги. По ее серебряному боку пролегла алая лента – знак пули Старрета. Лама, хромая, начала спускаться.

Проходя мимо Сомса, она толкнула его носом. Голова уроженца Новой Англии поднялась. Он попытался подняться и снова упал. Лама снова толкнула его носом. Сомс встал на четвереньки; не отрывая взгляда от золотых корзин, он пополз за ламой.

Белая лама продолжала медленно, напряженно идти. Подошла к Старрету и толкнула его, как Сомса. Большая голова Старрета приподнялась, он попытался встать, упал и, как Сомс, пополз за животным.

Белая лама остановилась возле Данкре. Он пошевелился и тоже двинулся на четвереньках.

И вот по залитым луной пескам к лагерю двинулась процессия. Впереди хромое животное, из его раненого бока капала кровь. Сзади ползком трое мужчин, не отрывающих глаз от золотых корзин, с раскрытыми ртами, как рыбы, выброшенные на берег.

Лама дошла до костра и пошла дальше. Ползущие продолжали движение. Фигура в пестром опустила жезл.

Ползущие немедленно остановились. Они упали неподвижно, как будто их покинула жизнь.

Странный паралич оставил Грейдона так же неожиданно, как начался: мышцы его расслабились, вернулась возможность движений. Мимо него к ламе пробежала Суарра, стала гладить животное, пыталась остановить кровь.

Грейдон склонился над тремя спутниками. Они тяжело дышали, глаза у них полузакрыты и обращены внутрь, так что виднеются только края зрачков. Одежда изорвана в клочья. На лицах, на груди, на спинах сотни маленьких ранок, сделанных будто острым шилом. Некоторые кровоточили, но на большинстве кровь уже свернулась.

Грейдон удивленно рассматривал их. Конечно, раны болезненны, но никак не могут объяснить их состояние. Трое не потеряли столько крови, чтобы потерять и сознание: не тронуты ни артерии, ни крупные вены.

Он взял ведро и принес воды из ручья. Вернувшись, он увидел, что Суарра отвела ламу к своей палатке. Он пошел туда, снял золотые корзины и осмотрел рану. Пуля попала в левый бок, но не затронула кости. Грейдон извлек пулю, промыл рану и перевязал полоской шелка, которую дала ему девушка. Он ничего не говорил, она тоже молчала.

Он набрал в ручье еще воды и пошел в свой лагерь. Заметил, что фигура в капюшоне присоединилась к девушке. Почувствовал, проходя, на себе взгляд старика. Расстелил одеяла, втащил на них Сомса, Данкре и Старрета. Оцепенение их прошло, они как будто спокойно спали. Он смыл с их лиц и тел кровь, смазал йодом самые глубокие ранки. При этом они не шевельнулись.

Грейдон укрыл их одеялами, отошел к костру и лег на белый песок. Его охватили тяжелые предчувствия, ощущение нависшего рока. Борясь с депрессией, отнимавшей у него мужество, он услышал легкие шаги: рядом с ним присела Суарра. Он накрыл ладонью ее руку. Она коснулась его плечом, ее облачные волосы ласкали его щеку.

– Это последняя ночь, Грейдон, – с дрожью сказала она. – Последняя ночь! Поэтому я немного могу поговорить с тобой.

Он ничего не ответил, только взглянул на нее и улыбнулся. Она правильно поняла его улыбку.

– Но я говорю правду, Грейдон, – сказала она. – Я пообещала. Сказала, что спасу тебя, если смогу. Я пошла к Матери и попросила ее помочь тебе. Она смеялась – вначале. Но потом увидела, что для меня это серьезно, и стала ласковой. Наконец она пообещала мне, как женщина женщине – а Мать, несмотря ни на что, все–таки женщина, – она пообещала мне, что в том, что в ее силах, она поможет тебе, когда ты будешь стоять перед Ликом и…

– Перед Ликом, Суарра? – прервал он.

– Лик в бездне! – сказала она и вздрогнула. – Я больше ничего не могу тебе сказать. Ты… должен стоять перед ним. Ты… и остальные трое. И, о Грейдон, ты не должен позволить ему завладеть тобой… ты не должен…

Она вытащила руку из–под его ладони, сжала ее в кулак. Он привлек ее к себе. На мгновение она прижалась к его груди.

– Мать пообещала, – сказала она, – и я начала надеяться. Но она поставила условие, Грейдон: если с ее помощью ты устоишь перед Ликом, ты должен будешь немедленно уйти из Запретной земли и никому не рассказывать о ней за ее пределами. Я пообещала за тебя, Грейдон. И поэтому… – она запнулась… поэтому это последняя ночь.

Сердце его отвергало такой исход. Но он молчал, и немного погодя она задумчиво сказала:

– Тебя любили многие девушки… или ты любил многих… в твоей земле, Грейдон?

– Ни одной, Суарра, – ответил он.

– Я верю тебе, – просто сказала она, – и ушла бы с тобой, если бы могла. Но я не могу. Мать любит меня и верит мне. И я люблю ее, очень люблю. Я не могу оставить ее даже ради…

Неожиданно она вырвала руку, сжала ее в кулак и ударила себя в грудь.

– Я устала от Ю–Атланчи! Устала от ее древней мудрости и от ее бессмертных жителей! Я хочу уйти в новый мир, где есть дети, много детей, где есть детский смех, и жизнь проходит быстро, страстно… пусть она открывает Дверь Смерти при этом! Потому что в Ю–Атланчи закрыта не только Дверь Смерти, но и Дверь Жизни. Здесь мало детей и совсем нет детского смеха.

Он поймал ее за руку и начал успокаивать.

– Суарра, – сказал он, – я иду в потемках, и твои слова не дают мне света. Расскажи мне, кто твой народ.

– Это древний народ, – ответила она. – Самый древний. Много веков назад он пришел с юга, где жил также бесчисленные века. Однажды земля покачнулась и раскололась. Наступил великий холод, опустилась тьма, начались ледяные бури. Многие умерли. Те, что выжили, уплыли на север в своих кораблях, увезя с собой остатки Змеиного народа, который научил мой народ мудрости. А Мать – последняя из Змеиного народа.

– Они остановились здесь. Тогда море было близко, а горы еще не родились. Эту землю населяли стада ксинли. Эти ксинли были большие, гораздо больше теперешних. Мой народ большую часть их уничтожил, а тех, что остались, приручил и вывел новые породы для своих нужд. И вот долгие века мой народ жил здесь, как когда–то жил на юге, там, где теперь над дворцами толстый лед.

– Потом начались землетрясения, начали расти горы. Мудрость моего народа была недостаточна, чтобы помешать горам расти, но он мог контролировать их рост вокруг своего города. Горы поднимались медленно, постоянно, целые века. И наконец окружили Ю–Атланчи стеной – стеной, которую преодолеть невозможно. Но мой народ не расстраивался; наоборот, даже обрадовался. Потому что к этому времени Властители и Мать закрыли Дверь Смерти. И моему народу стало все равно, что делается в остальном мире. Так он и жил – еще множество веков.

Она снова смолкла, размышляя. Грейдон смотрел на нее, пытаясь скрыть свое недоверие. Народ, победивший смерть! Народ, настолько древний, что его города лежат подо льдом Антарктиды! Ну, города подо льдом – это возможно. Несомненно, Южный полярный континент когда–то грелся под ласковым солнцем. Доказательство – окаменелые остатки пальм и других растений, которые могут жить только в тропическом климате. И также несомненно, что современные полюса не всегда находились на этом месте. Наука не пришла к выводу, произошло ли изменение полюсов внезапно или постепенно. Но оно произошло, и не менее миллиона лет назад. И если рассказ Суарры правдив, значит происхождение человека теряется в невероятной древности.

И все же… это возможно… существует много загадок… легенд об утраченных землях и забытых цивилизациях, которые на чем–то должны основываться… земля Му, Атлантида, неведомая раса, правившая Азией из Гоби, когда там была не сухая пустыня, а зеленый рай… да, возможно. Но чтобы они победили смерть? Нет! В это он не поверит.

Он заговорил с раздражением, рожденным сомнением:

– Если твой народ так мудр, почему он не правит миром?

– А зачем ему это? – в свою очередь спросила она. – Если бы они это сделали, то превратили бы весь мир в подобие Ю–Атланчи – как наш мир сегодня повторяет древнюю Ю–Атланчи. Их теперь очень немного. Разве я не сказала, что когда закрылись Двери Смерти, одновременно закрылись и Двери Жизни? Правда, всегда находились смельчаки, рисковавшие открыть эти двери – среди них мои отец и мать. Но их так мало, так мало! Нет, у них нет никакой причины переходить барьер. Все, что им нужно, все, чего они хотят, тут.

– Есть и еще одна причина. Они победили сон. Во сне они создают свой мир, и в нем они живут; если хотят, проживают жизнь за жизнью. В своих снах они создают один мир за другим – и каждый для них так же реален, как этот для тебя. И вот – проходят года, а они живут во сне. Зачем им уходить во внешний мир, если они здесь могут создавать мириады миров по своей воле?

– Суарра, – неожиданно спросил он, – а почему ты хочешь спасти меня?

– Потому что, – медленно прошептала она, – потому что ты заставляешь меня чувствовать то, что я никогда не чувствовала. Потому что ты делаешь меня счастливой – потому что делаешь меня печальной! Я хочу быть рядом с тобой. Когда ты уйдешь, мир потемнеет…

– Суарра! – воскликнул он и привлек ее к себе. Она не сопротивлялась. Губы их соединились.

– Я вернусь, – прошептал он. – Я вернусь, Суарра.

– Возвращайся! – Ее мягкие руки теснее обхватили его шею. – Возвращайся ко мне, Грейдон!

Она оттолкнула его от себя, вскочила на ноги.

– Нет! Нет! Нет, Грейдон, я ослабла! Нет, для тебя здесь смерть!

– Клянусь Богом, – ответил он, – я вернусь к тебе!

Она дрожала; наклонилась, прижалась к его губам губами, выскользнула из его рук и побежала к серебряной палатке. На мгновение остановилась – протянула к нему тоскующие руки; исчезла в палатке. Издалека, казалось, донесся ее голос:

– Вернись! Вернись ко мне!

6. ЛИК В БЕЗДНЕ.

Белые пески пустоши потускнели в первых лучах рассвета. С вершин дул холодный ветер. Грейдон подошел к своим троим спутникам и отдернул одеяла. Дышат нормально, как будто спокойно спят, ранки затянулись. И все же они похожи на мертвых, синевато–серые, бледные, как пески, над которыми занимался рассвет. Грейдон вздрогнул, но не от холода.

Он взял пистолет Сомса, убедился, что он заряжен, и сунул себе за пояс. Затем разрядил остальное оружие. Какая бы опасность их ни поджидала, он был уверен, что против нее огнестрельное оружие бессильно. А быть в распоряжении своих спутников он больше не хотел.

Он вернулся к костру, сварил кофе, подготовил завтрак и подошел к спящим. Сомс застонал и сел. Он непонимающе посмотрел на Грейдона, потом встал. Осмотрелся. Увидел золотые корзины возле палатки Суарры. Его тусклые глаза блеснули, хитрое выражение появилось на лице.

– Идемте, Сомс, выпейте кофе, – Грейдон коснулся его руки.

Сомс с рычанием повернулся, рука его легла на рукоять пистолета. Грейдон отступил, нащупав в кармане свое оружие. Но Сомс потерял к нему интерес. Он опять смотрел на корзины, сверкающие в лучах восходящего солнца. Он толкнул ногой Старрета, и тот с ворчанием сел. Это движение разбудило Данкре.

Сомс указал на корзины и пошел к палатке, держа в руке бесполезное оружие. Старрет и Данкре – следом за ним. Грейдон тоже пошел. Кто–то коснулся его плеча. Рядом стояла Суарра.

– Пусть поступают, как хотят, Грейдон, – сказала она. – Они безвредны – сейчас. И никто не может помочь им.

Они молча смотрели, как Сомс откинул клапан палатки и вошел туда. Через мгновение он вышел, и они втроем принялись вытаскивать золотые колышки. Сомс скатал палатку вместе с колышками и сунул в одну из корзин. Потом они пошли в лагерь, Старрет и Данкре тащили корзины.

Когда они проходили мимо Грейдона, он пришел в ужас. Что–то человеческое покинуло их, его место заняло нечто нечеловеческое. Они шли не как люди, а как автоматы. Ни на него, ни на девушку не обратили внимания. Глаза у них были пустые, и смотрели они только на корзины с золотом. Дойдя до лагеря, они навьючили корзины на осликов.

– Пора идти, Грейдон, – сказала Суарра. – Властитель Глупости теряет терпение.

Он посмотрел на нее, потом рассмеялся, решив, что она шутит. Она посмотрела на фигуру в пестром костюме.

– Почему ты смеешься? – спросила она. – Вон он стоит, ожидая нас, Властитель Тиддо, Властитель Глупости, единственный из властителей, не покинувший Ю–Атланчи. Мать не отпустила меня сюда без него.

Он посмотрел на нее внимательней: конечно, она смеется. Но глаза ее оставались серьезными.

– Преклоняюсь перед мудростью Матери, – мрачно сказал он. – Лучшего сопровождающего она не могла бы найти. Для всех нас.

Она вспыхнула, взяла его за руку.

– Ты сердишься, Грейдон. Почему?

Он не ответил. Она вздохнула и молча отошла.

Он подошел к троим. Они стояли у костра, молча и неподвижно. Он вздрогнул: он так похожи на мертвых, ожидающих какого–то ужасного приказа. Ему стало их жаль.

Он налил кофе и сунул чашку в руку Сомса. То же самое сделал со Старретом и Данкре. Осторожно, неуверенно они поднесли чашки к губам, выпили горячую жидкость. Он дал им пищи, они жадно съели ее. Но при этом взгляды их не отрывались от корзин с золотом. Грейдон не мог больше этого выносить.

– Идем! – сказал он Суарре. – Ради Бога, идем!

Он дал в руки троим ружья. Они взяли их так же механически, как брали кофе и еду.

Теперь впереди пошел загадочный спутник Суарры, ослики за ним.

– Пошли, Сомс, – сказал Грейдон. – Пошли, Старрет. Пора идти, Данкре.

Послушно, не отрывая взглядов от корзин, они пошли вслед за осликами: слева тощий янки, гигант Старрет в центре, маленький француз справа. Они шли, как марионетки. Грейдон пошел за ними.

Они пересекли белые пески и двинулись по тропе, вьющейся между тесно растущими гигантскими деревьями. Примерно с час шли они по тропе. И неожиданно тропа кончилась на широкой каменной платформе. Перед ними возвышались две горы. Их вертикальные стены уходили на тысячи футов вверх. Между ними виднелась узкая щель, постепенно расширявшаяся. Платформа служила подступом к этой щели.

Тот, кого Суарра назвала Властителем Глупости, пошел по платформе, за ним Суарра. За ней трое, как манекены. Последним – Грейдон.

Путь вел вниз. Не было видно ни кустов, ни деревьев, вообще никакой растительности, разве что так можно было назвать шуршавший под ногами древний лишайник. Но этот лишайник облегчал спуск: ноги цеплялись за него. Он покрывал и стены по обе стороны. Света здесь было мало, но лишайник, похоже, улавливал его и поглощал. Было не темнее, чем в начале вечера. Ясно видны все предметы. Дорога шла вперед, не расширяясь. Не становилось ни светлее, ни темнее.

Впереди показалась скала, закрывшая проход. Дорога резко свернула, стало темнее. У Грейдона появилось беспокойное ощущение, что скалы высоко над его головой сомкнулись, что они входят в туннель. Лишайники под ногами и на стенах росли реже. Становилось все темнее.

Наконец лишайников совсем не стало. Грейдон двигался в полутьме. Он ничего не видел, кроме смутных теней тех, кто шел перед ним. Теперь он был уверен, что скалы вверху сомкнулись, погребя их. Он боролся с удушьем, которое принесла эта мысль.

И все же – и все же это была не тьма. Странно, подумал он, странно, что тут, в этом закрытом туннеле, вообще есть свет. Казалось, светится сам воздух. Слабо светились не стены, не пол. Источник света находился где–то впереди. Как будто светящиеся атомы медленно вплывали откуда–то в туннель.

Постепенно этих светящихся атомов становилось все больше, в тоннеле светлело.

Снова он резко повернул.

Они стояли в пещере, похожей на гигантский квадратный зал перед большой сценой. Возможно, гладкая каменная стена в ста ярдах впереди создавала такое впечатление. Стена походила на занавес, на дюйм приподнятый над полом. Из щели выплывали светящиеся атомы, которые заполняли туннель все усиливающимся светом. Здесь они пролетали стремительно, как стая светляков, каждый с ярким фонариком.

Грейдон поискал взглядом второй выход, и в это время занавес сдвинулся. Он беззвучно скользнул в сторону примерно на ярд. Грейдон обернулся – за ним стояли трое: высокий, маленький и гигант. Стояли с пустыми невыразительными взглядами…

Грейдону показалось, что над их головами мелькнул красный посох Властителя Глупости… но как это возможно?… вон ведь молчаливая фигура в пестром, с посохом в руке, далеко, у самого входа в пещеру.

Он услышал глухое проклятие Сомса, рев Старрета, высокий голос Данкре. Он резко повернулся к ним. Исчезла, полностью исчезла неестественная мертвенность, которая так удивляла его, вся неопределенность, размытость в действиях и целях. Они живы, насторожены, проворны – они снова стали собой.

– Что за дьявольское место, Грейдон? Какого дьявола мы сюда попали? – Сомс железной хваткой зажал руку Грейдона. Ответила Суарра:

– Это сокровищница, которую я вам пообещала…

– Да? – свирепый рык заставил ее замолчать. – Я у вас спрашиваю, Грейдон! Как я сюда попал? Вы знаете, Данк? Вы, Билл?

Ему ответили их озадаченные лица. Он направил ствол ружья на Грейдона.

– Выкладывайте!

И опять спокойно ответила Суарра:

– Какая разница, если вы уже здесь, все вчетвером. Там, откуда исходит свет, вторая пещера; в ней золото течет, как вода, и драгоценные камни растут на стенах, как фрукты. И это все ваше. Идите и берите.

Сомс опустил ружье, злобно осмотрел Суарру.

– А что там еще, сестренка?

– Ничего, – ответила она. – Только большое лицо, высеченное в камне.

Прошло несколько секунд, Сомс обдумывал ее ответ.

– Только каменное лицо? – повторил он наконец. – Ну, тогда… тогда мы пойдем и посмотрим все вместе. Позови своего спутника.

– Нет, – уверенно ответила она. – Мы дальше с вами не пойдем. Вы должны идти одни. Я уже говорила вам и скажу еще раз: вам нечего бояться, кроме того, что в вас самих. Глупцы! – в неожиданном гневе она топнула по камню. – Если бы мы хотели убить вас, оставили бы в добычу ксинли. Вы забыли прошлую ночь, когда погнались за ламой? Я исполнила свое обещание. Больше не спорьте! И берегитесь – берегитесь рассердить меня!

И Грейдон увидел, как при упоминании о ламе лицо Сомса побледнело, он украдкой бросил взгляд на тоже побледневших Старрета и Данкре. Сомс немного постоял в задумчивости. Заговорил он негромко и не обращаясь к Суарре.

– Ну, ладно. Раз уж мы здесь, посмотрим, что там. Данк, берите ружье и прикройте вход, откуда мы пришли. Следите за стариком. Мы с Биллом присмотрим за девчонкой. А вы, мистер Грейдон, вы пойдете и заглянете туда и расскажете нам, что увидели. Можете взять с собой пистолет. Если мы услышим стрельбу, поймем, что там есть еще что–то, помимо золота, драгоценностей и… а, да, каменного лица. Марш, мистер Грейдон, действуйте!

Сомс подтолкнул Грейдона к сверкающему проходу, а сам со Старретом занял позиции по обе стороны от Суарры. Грейдон заметил, что они постарались не дотрагиваться до девушки. Данкре направился к выходу их пещеры. Суарра посмотрела на него. В ее глазах была печаль, боль – и любовь.

– Помни! – сказал он. – Я вернусь!

Сомс не понял скрытого смысла его слов, уловил только то, что на поверхности.

– Если не вернетесь, – злобно усмехнулся он, – она об этом пожалеет! Говорю вам, приятель!

Грейдон не ответил. Он подошел к краю занавеса, на ходу доставая пистолет. Миновал край и оказался на свету. Перед ним открылся проход не более десяти футов в длину. Грейдон дошел до его конца и застыл. Пистолет выпал из его онемевшей руки и со звоном упал на каменный пол.

Перед ним открылась громадная пещера, заполненная сверкающими атомами. Гигантский полый шар, разрезанный надвое, и нижняя его часть убрана. Сияние струилось от стен, но сами стены абсолютно черные и полированные, как зеркало. Лучи рождаются в бесконечной глубине за стенами и вырываются на огромной скорости – как будто в непостижимой черной глубине горит солнце.

И на этих изогнутых стенах, свисая с них, как гроздья бесценных жемчужин в очарованном винограднике рая Эль–Шираза, как цветы в саду царя джиннов, растут гирлянды драгоценных камней!

Огромные кристаллы, ограненные и необработанные, круглые и угловатые, горящие в торжествующем свете той душой огня, которая составляет главную прелесть драгоценностей. Рубины, играющие всеми оттенками красного цвета, от чистого алого, который напоминает солнечный свет, проходящий сквозь сомкнутые пальцы нежной девушки, до тусклого красного цвета разбитого сердца; сапфиры, сверкающие богатыми голубыми тонами от цвета оперения певчих птиц до голубизны темнеющих вод под кремовыми вершинами волн Гольфстрима; огромные изумруды, блестящие павлиньей зеленью тропических отмелей или глубоким зеленым цветом полян в джунглях; бриллианты, отражающие все цвета радуги и разбрасывающие радужные потоки лучей; большие пылающие опалы; жемчуга, горящие аметистовым сиянием; неизвестные драгоценные камни, от красоты которых замирало сердце.

Но не гроздья драгоценностей в этом полном света огромном помещении заставили Грейдона разжать руку, сжимавшую пистолет, и превратили его в статую.

Лик!

С того места, где он стоял, пролет циклопических ступеней сбегал к центру пещеры. Слева от этой лестницы – полукруглые стены, увешанные сверкающими драгоценностями. Справа – пространство. Пропасть, противоположного края которой не видно. Они уходит от основания лестницы вертикально вниз в бездонную глубину.

Лик смотрел на него с дальней стороны пещеры. Лицо без тела, подбородок упирается в пол. Лицо колоссальное, его бледно–голубые глаза на одном уровне с Грейдоном. Оно высечено из того же черного камня, из которого состоят стены, но в нем нет ни малейшей искорки.

Лицо человека и в то же время лицо падшего ангела; лицо Люцифера; властное и величественное; безжалостное – и прекрасное. На широком лбу отпечаталась мощь – она могла бы быть богоподобной в благодеяниях, но предпочла жребий Сатаны.

Кем бы ни был безвестный скульптор, он сумел выразить древнюю, как сам человек, беспощадную жажду власти. В этом Лике стремление к власти сконцентрировалось, приобрело материальное выражение и форму, стало физически ощутимым. Грейдон почувствовал, как в нем самом, как бы в ответ, рождается и начинает шевелиться эта жажда, стремительно растет, угрожая опрокинуть все барьеры, которые обычно стоят у нее на пути.

Что–то глубоко внутри него боролось с этим поднимающимся прибоем зла, пыталось увести его от призывающего Лика, заставить его отвести взор от бледно–голубых глаз.

Теперь он видел, что все стремительные лучи, все сверкающие атомы фокусируются на этом Лике, что на лбу его широкое золотое кольцо. И с этого кольца стекают большие золотые капли, как золотой пот. Они неторопливо ползут по щекам. Из глаз стекают другие золотые капли, подобно слезам. А из углов безжалостного рта золото вытекает, как струйки слюны. Золотой пот, золотые слезы и золотая слюна соединяются и образуют ручеек золота, который стекает с Лика на пол пещеры, течет к пропасти и свергается через ее край в глубину.

– Смотри мне в глаза! Смотри мне в глаза!

Лик как будто заговорил; его нельзя осушаться. Грейдон повиновался. Волна зла взметнулась выше, разрывая все преграды.

Земля и обладание ею – вот что обещал ему Лик! Из этих глаз к нему устремился пылающий экстаз, кричащая торжествующая безрассудность, торжествующее чувство свободы от всех законов.

Он напрягся, чтобы броситься вниз по ступеням, прямо к гигантской черной каменной маске, которая потела, плакала и плевалась золотом, взять то, что она предлагает, заплатить все, что она потребует взамен…

Рука у него на плече, голос рядом – голос Сомса:

– Вы дьявольски долго…

И тут же высокий истерический крик:

– Билл… Данк… быстрее сюда! Смотрите! Боже!..

Грейдона отбросили на камень, он покатился. По нему кто–то пробежал, его толкали ногами, дыхание у него перехватило. Отдуваясь, он поднялся на четвереньки, попытался встать на ноги.

Неожиданно возбужденные крики троих стихли. Ах… он знал, почему… они смотрят в глаза Лика… он обещает им то же, что обещал ему…

Грейдон сделал невероятное усилие. Он встал! Раскачиваясь, испытывая головокружение, осмотрел пещеру. Вниз по лестнице, уже на ее середине, бежали гигант Старрет, сухощавый Сомс, маленький Данкре.

Боже – нельзя их пустить! Земля, обладание ею… это принадлежит ему… Лик обещал ему первому…

Он бросился за троими…

Что–то, похожее на крыло огромной птицы, ударило его в грудь. Удар отбросил его, Грейдон опять опустился на четвереньки. Всхлипывая, он встал, стоял качаясь, потом снова двинулся по ступеням… глаза Лика… глаза… они дадут ему силу… они…

Прямо перед ним в сверкающем воздухе, между ним и Ликом, полуразвернув кольца тела, появилось призрачное существо, полуженщина – полузмея, та самая, изображение которой было на браслете Суарры, – существо, которое Суарра называла Мать–Змея.

Одновременно реальная и нереальная, висела она в воздухе. Сверкающие атомы проносились сквозь нее. Он видел ее – и по–прежнему сквозь нее ясно видел Лик. Голубые глаза по–прежнему призывали его.

Мать–Змея… которая пообещала Суарре, как женщина женщине, что поможет ему… если в нем самом будет нечто достойное помощи.

Суарра!

При этом воспоминании весь гнев, весь яд, вливавшийся в него из глаз Лика, исчез. Его место заняли стыд, раскаяние, огромная благодарность. Он бесстрашно взглянул в глаза Лика. Всего лишь бледно–голубые кристаллы. А сам Лик не что иное, как резной камень. Его чары развеяны.

Грейдон взглянул вниз по лестнице. Сомс, Старрет и Данкре были уже в самом конце ее. Они бежали – бежали прямо к лицу. В сверкающем свете они превратились в движущиеся черные картонные фигуры. Они сплющились, стали силуэтами, вырезанными из черной бумаги. Тощий силуэт, гигантский силуэт, маленький силуэт, они бежали рядом. Вот они уже у подбородка. Вот они задержались, отталкивая друг друга, пытаясь пройти первыми. И вот, в ответ на какой–то непреоборимый зов, они начали карабкаться по подбородку, вверх, к холодным голубым глазам, к всему, что обещали эти глаза.

Теперь они в самом фокусе сверкающих лучей, в центре потока горящих атомов. Еще мгновение они казались черными картонными силуэтами, чуть темнее черного камня.

Потом посерели, их очертания стали туманными, расплылись. Они перестали карабкаться. Задергались, извиваясь…

Исчезли!

На их месте три грязноватых облачка. Они рассеиваются.

И на их месте три большие золотые капли.

Неторопливо капли заскользили вниз по Лику. Слились. Стали одной большой каплей. Она медленно направилась к золотому ручью, слилась с ним, потекла к краю пропасти…

И в пропасть!

Высоко сверху прозвучали трубы эльфов, послышался шум невидимых крыльев. И тут в свете пещеры Грейдон увидел змеиные тела с серебряной чешуей. Крылатые. Эти существа вздымались и опускались перед Ликом на серебряных крыльях, как призрачные райские птицы.

Большие и маленькие, одни размером с большого питона, другие не больше гадюки, они извивались в сверкающем воздухе, триумфально трубили, окликали друг друга голосами, подобными эльфийским трубам, радостно фехтовали друг с другом мощными клювами, похожими на тонкие прямые рапиры.

Крылатые змеи, ярко раскрашенные, с клювами, подобными рапирам. Крылатые змеи, испускающие торжествующие трубные крики, в то время как золотой поток, частью которого теперь стали Сомс, Данкре, Старрет, медленно, медленно течет в пропасть. Грейдон потрясенно опустился на ступень, до глубины души он был поражен, испытывал тяжелое болезненное ощущение. Ползком выбрался за каменный занавес, подальше от этого яркого света, подальше от глаз этого Лика, чтобы не слышать торжествующих трубных звуков крылатых змей.

Он увидел бегущую к нему Суарру.

Сознание покинуло его.

7. ОХРАНЯЕМАЯ ГРАНИЦА.

Тусклая зелень лесной поляны окружала Грейдона, когда он открыл глаза. Он лежал на своем одеяле, рядом терпеливо щипал траву его ослик.

Кто–то двинулся рядом, приблизился. Индеец, но таких индейцев Грейдон никогда не видел. Тонкие правильные черты лица, кожа скорее оливковая, чем коричневая. На нем что–то вреде лат и шотландской юбочки–килта из стеганого голубого шелка. Тонкое золотое кольцо на лбу, на спине длинный лук и колчан, полный стрел, в руке копье из черного металла. В другой руке обернутый в шелк пакет.

Грейдон раскрыл пакет. В нем золотой браслет Суарры с изображением Матери–Змеи и перо caraquenque, тщательно отделанное золотом.

– Где та, которая послала это? – спросил он. Индеец улыбнулся, покачал головой и приложил к губам два пальца. Грейдон понял – посыльному приказано молчать. Перо он снова завернул в шелк и положил в карман. Браслет с некоторым трудом надел на руку.

Индеец указал на небо, потом на деревья слева. Грейдон понял, что нужно идти. Он кивнул и взял повод осла.

Примерно с час они шли по лесу; насколько мог судить Грейдон, в лесу не было ни тропинки. Вышли из леса в узкую долину между двумя холмами. Холмы закрывали окружающие горы, хотя Грейдон представлял себе, где они расположены. Солнце уже склонялось на запад. К сумеркам они достигли ровной скальной площадки, в которой ручей прорезал свое русло. Индеец знаками показал, что здесь они заночуют.

Грейдон стреножил осла там, где тот мог щипать свежую траву, развел костер и начал готовить скудный ужин из своих сократившихся припасов. Индеец исчез. Вскоре он вернулся с парой форелей. Грейдон поджарил их.

Пришла ночь и вместе с ней холод Анд. Грейдон закутался в одеяло, закрыл глаза и начал восстанавливать в памяти, насколько это возможно, все сегодняшнее путешествие; запоминал каждый ориентир, замеченный им после того, как они вышли из леса. Вскоре все сменилось фантасмагорией пещер с драгоценностями, больших каменный лиц, танцующих стариков в пестрых костюмах – потом среди этих фантомов, разгоняя их, появилась Суарра. А потом и она исчезла.

Во второй половине следующего дня, когда они миновали еще одну древесную полосу, индеец остановился на краю плато, уходившего в неведомые дали на восток и на запад. Он раздвинул кусты и показал вниз. Грейдон, взглянув туда, увидел в ста футах ниже еле заметную тропу – звериную тропу, решил он: никаких следов человека. Он посмотрел на индейца, тот кивнул и показал на ослика и на Грейдона, потом опять на тропу и на восток. Потом показал на себя и назад, туда, откуда они пришли.

– Ясно, – сказал Грейдон. – Граница Ю–Атланчи. Здесь меня депортируют.

Индеец нарушил молчание. Он не мог понять, что сказал Грейдон, но услышал знакомое слово Ю–Атланчи.

– Ю–Атланчи, – повторил он серьезно и широким жестом указал на пространство за собой. – Ю–Атланчи! Смерть! Смерть!

Он отступил в сторону и подождал, пока Грейдон и ослик пройдут мимо. Когда человек и животное спустились на тропу, индеец прощально махнул рукой. И исчез в лесу.

Грейдон прошел примерно с милю на восток, как ему и было указано. Потом спрятался в кустах и подождал около часу. Затем повернул назад, вернулся по тропе и, подгоняя перед собой ослика, начал подниматься. У него была лишь одна мысль, лишь одно желание – вернуться к Суарре. Какая бы опасность ни ждала – вернуться к ней. Он поднялся на плато и постоял, прислушиваясь. Ничего не слышно. По–прежнему подгоняя перед собой осла, он пошел вперед.

И тут же над его головой послышался трубный звук – угрожающий, гневный. И шум больших крыльев.

Инстинктивно Грейдон защитился рукой. На эту руку он надел браслет Суарры. Сверкнул на солнце пурпурный драгоценный камень. Грейдон снова услышал трубный протестующий звук. В воздухе над ним забили крылья, как будто невидимое летающее создание пыталось остановить свой полет.

Что–то нанесло боковой удар по браслету. Что–то похожее на острие рапиры коснулось шеи Грейдона у самого основания. Грейдон почувствовал, как хлынула кровь. Что–то ударило его в грудь. Он перевалился через край плато и, переворачиваясь, покатился на тропу.

Пришел он в себя у начала подъема, рядом пасся ослик. Должно быть, он долго пролежал без сознания, потому что рука и плечо затекли, а на земле вокруг засохло немало крови. На затылке у него был разрез: ударился о камень при падении.

Грейдон со стоном встал. Плечо осматривать было неудобно, но насколько он мог судить, рана чистая. То, что нанесло рану, пробило мышцу, на волосок миновав артерию, подумал Грейдон, с трудом перевязывая раненое место.

Что же нанесло эту рану? Он знал это. Одна из крылатых змей, которых он видел над пропастью в пещере Лика! Один из вестников, как их назвала Суарра, которые так неожиданно дали им четверым пройти в Запретную землю.

Оно собиралось его убить… хотело убить… что остановило смертельный удар… отразило его? Он пытался рассуждать логично… Боже, как болит голова! Что же остановило его? Конечно, браслет… блеск драгоценного камня.

Но это значит, что вестники не нападут на того, кто носит этот браслет. Это паспорт для прохода в Запретную землю. Поэтому Суарра послала ему браслет? Чтобы он мог вернуться?

Но пока это невозможно… он должен вначале залечить рану… должен найти помощь… где–нибудь… прежде чем возвращаться к Суарре…

Грейдон побрел по тропе, ведя за собой ослика. Животное терпеливо простояло всю ночь, а Грейдон метался и стонал у погасшего костра, а лихорадка медленно ползла по его телу. Ослик терпеливо шел за ним весь следующий день, а Грейдон ковылял по тропе, падал и вставал, падал и вставал, всхлипывая, жестикулируя, смеясь, проклиная – в обжигающем жаре лихорадки. Терпеливо шел ослик за индейским охотником, нашедшим Грейдона, у головы которого сидела в ожидании смерть; охотник, будучи не аймара, а куича, отнес Грейдона в маленькую одинокую деревушку Чупан, единственное место в этой дикости, где за ним мог присмотреть человек его цвета кожи; и по дороге индеец лечил Грейдона собственными, неортодоксальными, но весьма эффективными лечебными средствами.

Прошло два месяца, прежде чем Грейдон, залечивший раны и вернувший силы, смог покинуть Чупан. Он не знал, насколько обязан выздоровлению старому padre и его домашним, насколько индейским лекарствам. Не знал, много ли раскрыл в бреду. Но он решил, что бредил по–английски, а индеец ни слова на этом языке не понимал. Впрочем, старый padre очень обеспокоился из–за отъезда Грейдона, долго рассуждал о демонах, их приманках и хитростях и от том, как мудро обходить их стороной.

Во время выздоровления у Грейдона было достаточно времени, чтобы обдумать случившееся, рационализировать его, постараться рассеять мистический туман. На самом ли деле превратились трое его спутников в золото? Есть другое объяснение – и гораздо более вероятное. Пещера с Ликом, возможно, лаборатория природы, тигель, в котором, под воздействием неизвестных лучей, происходит трансмутация металлов. Внутри скалы, на которой высечен Лик, находится источник лучей, превращающий другие элементы в золото. Исполнение старинной мечты или вдохновенного прозрения… алхимиков древности; современная наука превращает это в реальность. Разве англичанин Резерфорд не сумел превратить один элемент в другой, удаляя один или два электрона? Разве не является конечным производным урана, этого излучающего родителя радия, – тусклый, инертный свинец?

Концентрация лучей на поверхности Лика должна быть ужасной. Под бомбардировкой сверкающих частиц энергии тела троих могли быстро дезинтегрироваться. А три золотые капли в это время вытекли из скалы за ними… трое его спутников исчезли… он увидел капли… подумал, что люди превратились в золото… иллюзия.

А Лик на самом деле не испускал золотые пот, слезы и слюну. Это действовали лучи. Гений, который высек этот Лик, так устроил, что… Ну, конечно!

Приманка Лика? Обещание власти? Простое психологическое явление – если поймешь его. Гениальный скульптор так точно и мощно выразил стремление человека к власти, что всякий, взглянувший на его скульптуру, неизбежно почувствует то же. Подсознание и сознание в равной степени откликаются на то, что изображено с такой потрясающей верностью. И пропорциональна силе желания сила ответа. Подобное призывает подобное. Сильнейший влечет более слабого. Простая психология. Опять – конечно!

Крылатые змеи – вестники? Ну, тут мы стоим на прочном научном основании. В одном из своих рассказов Амброз Бирс предвидел, что такое возможно; англичанин Г.Дж. Уэллс ту же идею рассматривает в своем «Человеке–невидимке»; Мопассан перед тем, как сойти с ума, изложил ту же мысль в своей истории об Орля. Наука считает, что невидимость возможна, и ученые по всему миру пытаются использовать ее как оружие следующей войны.

Да, невидимые вестники легко объяснимы. Нужно создать вещество, которое не поглощает и не отражает лучи света. В таком случае свет пронесется мимо, как быстрый ручей над лежащим на дне камнем. Сам камень останется невидимым. Не будет виден и предмет, над которым пролетают световые лучи. Лучи света обогнут этот предмет, и наблюдатель увидит то, что находится за предметом. А сам предмет останется невидимым. Он не поглощает и не отражает свет, увидеть его невозможно.

Представим себе путника в пустыне. Вдруг он видит перед собой ручей и зеленые растения. Однако они не здесь. Они далеко в горах, а кажется, что находятся у основания гор. Лучи, несущие их изображение, полетели вверх, изогнулись над горами, полетели вниз и отразились в более горячем воздухе пустыни. Это мираж. Пример не вполне аналогичный, но основной принцип тот же самый.

Да, решил Грейдон, крылатых вестников не так трудно объяснить. Что до их формы – они не птицы, а крылатые змеи или крылатые ящерицы. Оперение райских птиц – единственное, что добавлено к их чешуе. Наука утверждает, что птицы – это змеи с перьями. Первая птица, археоптерикс, сохранила зубы и хвост своих предков–пресмыкающихся.

Но – эти существа понимают и исполняют приказы человека. А почему бы и нет? Собаку можно научить этому же. В этом нет ничего удивительного. Собака – умное животное. А почему бы летающим змеям не иметь столько же интеллекта, сколько у собаки? Вот и объяснение того, как крылатое невидимое существо узнало браслет Суарры.

Мать–Змея? Ну, он сначала должен увидеть наполовину женщину, наполовину змею, чтобы поверить в нее. Это пока оставим.

Объяснив, к собственному удовлетворению, все, кроме Матери–Змеи, Грейдон перестал думать об этом, и выздоровление пошло быстрее.

Выздоровев, он постарался заплатить некоторые из своих долгов. Он послал в Серро де Паско за деньгами и вещами. Padre получил алтарные украшения, о которых давно мечтал, а то, что Грейдон дал индейцам, заставило их благодарить своих святых покровителей или тайных богов за то, что они его нашли.

И еще ему повезло. Он потерял оружие в своих блужданиях, и его посыльные сумели найти для него в Паско лучшее, более мощное оружие.

И вот теперь, с большим количеством боеприпасов, с четырьмя пистолетами и всем необходимым оборудованием Грейдон возвращался на тайную тропу, ведущую в Запретную землю. С ним был тот же терпеливый ослик, который уже участвовал в его приключениях.

Покинув Чупан, Грейдон все время двигался в сторону Кордильер. Последние несколько дней он не видел ни следа индейцев. Что–то заставляло его быть осторожным.

Осторожность? Он улыбнулся. Вряд ли подходящее для его путешествия слово: он сознательно приближается к району, где правят загадочные ю–атланчи. Осторожность! Грейдон рассмеялся. Да, подумал он, вероятно, входя в ад, тоже нужно соблюдать осторожность. А земля Суарры, если судить по тому, что он видел, близка к царству проклятых, если не лежит уже в его пределах. Задержавшись на этой интересной мысли, он решил еще раз вспомнить, чем располагает.

Первоклассное ружье с большим количеством патронов; четыре удобных пистолета, два в тюках, один на поясе и один в кобуре под мышкой. Хорошо – но у ю–атланчи может быть и, вероятно, есть такое оружие, по сравнению с которым его – как лук и стрелы бушмена. И какая польза от пистолетов против бронированной шкуры динозавров?

Что еще у него есть? Пурпурный блеск на запястье ответил ему – блеск драгоценностей браслета Суарры. Этот браслет стоит сотни пистолетов и ружей – если он действительно пропуск в Запретную землю.

Когда наступили сумерки четырнадцатого дня его пути, он оказался в небольшой долине между двумя близкими, заросшими редколесьем хребтами. Рядом по–дружески журчал и хихикал ручей. Грейдон разбил лагерь возле этого ручья, развьючил ослика, стреножил его и пустил пастись. Разжег костер, вскипятил чай и приготовил ужин. Осмотрел южный хребет. До сих пор ему везло, и он продвигался долинами, лишь изредка совершая некрутые подъемы. Здесь горы находились прямо на пути. Около двух тысяч футов высоты, решил он; пройти будет нетрудно. До самой вершины растут деревья, поодиночке и группами, и всегда странно аккуратно, как посаженные человеком.

Грейдон немного полежал, думая. Правую руку он положил на одеяло. Сверкал браслет Суарры, сверкание то становилось ярче, то тускнело. Потом показалось, что оно растет, становится все больше. Грейдон уснул.

Он спал и знал, что спит. Но даже во сне видел сверкание браслета. Он видел сон – и браслет направлял этот сон. Он быстро миновал освещенную луной пустошь. Перед ним хмурился черный барьер. Барьер окружил его и исчез. Грейдон мельком увидел огромную круглую долину, окруженную касающимися неба вершинами. Увидел озеро, жидкое серебро могучего потока, вырывающегося из скал. Заметил колоссальные каменные фигуры, купающиеся в молочном свете луны. охраняющие вход в пещеру.

Навстречу ему поднялся город: город с рубиновыми крышами, опаловыми башнями, фантастический, будто построенный джиннами из снов.

Он остановился в большом колонном зале, с высокого потолка которого падали столбы неяркого лазурного освещения. Высоко вздымались колонны, раскрываясь вверху широкими лепестками опалового, изумрудного, бирюзового цвета с проблесками золота.

Он увидел – Мать–Змею!

Она лежала свернувшись в гнезде из подушек за самым краем алькова, высоко поднятого над проходом между колоннами. Между нею и Грейдоном падали лазурные столбы, как занавесом, закрывая туманным свечением нишу и полускрывая, полуоткрывая ее обитательницу.

Лицо ее лишено возраста – не старое и не молодое, свободное от времени. от разъедающей кислоты лет. Она могла родиться вчера – или миллион лет назад.

Глаза ее, широко расставленные, круглые и яркие: живые драгоценности, полные пурпурными огоньками. Нос деликатный, длинный, ноздри слегка расширены. Подбородок маленький и заостренный. Рот маленький, в форме сердца; губы ярко–алые.

Вниз по узким детским плечам падают волосы, сверкающие, как серебряные нити. Над лбом волосы разделяются, образуя подобие наконечника стрелы. И лицо, как и губы, становится сердцеобразным, – это сердце, основание которого представляет заостренный подбородок.

У нее маленькие, но высокие, приподнятые груди.

Лицо, шея, плечи и груди цвета жемчуга, слегка окрашенного в розовое.

Кольца начинаются сразу под острыми грудями.

Они наполовину погружены в гнездо из шелковых подушек; кольца толстые, их много; Кольцо над кольцом, все покрытые блестящими сердцеобразными чешуйками; каждая чешуйка – совершенство, будто вырезана эльфийским мастером–резчиком; опаловые, перламутровые.

Заостренный подбородок лежит на руках, маленьких, детских. Локти этих детских рук, с ямочками, упираются в верхнее кольцо.

На лице – одновременно женском и змеином и в то же время каким–то чудесным образом и не женском, и не змеином – рядом живут бесконечная мудрость и невероятная усталость…

Женщина–змея – воспоминания о ней или ее сестре могут быть источниками легенд о принцессе Наге, которая своей мудростью поднимала исчезнувшие города кхмеров в камбоджийских джунглях; источниками тех постоянных упоминаний о женщинах–змеях, которые есть в фольклоре всех народов.

Может, даже зерно истины есть и в легенде о Лилит, первой жене Адама, которую изгнала Ева.

Такой увидел ее Грейдон – или подумал, что видит. Потому что впоследствии не раз его будет мучить вопрос, видел ли он то, что есть, или то, что заставляла его видеть она.

Он поразился красоте этого маленького сердцеобразного лица, сверкающему серебру ее волос, ее детской изысканности.

Он не обращал внимания на ее кольца, на ее – чудовищность. Она будто проникла в его сердце и затронула тайную струну, молчавшую с рождения.

И в своем сне – если это сон – он знал, что она осознает все его мысли и чувства и довольна ими. Глаза ее смягчились; она задумчиво смотрела на него; розово–жемчужное кольцо, на котором лежала голова, вдруг поднялось над альковом на высоту двойного роста человека. Она кивнула Грейдону, подняла маленькие руки ко лбу, сложив их горсточкой; затем странным иератическим жестом протянула к нему ладони, будто что–то вылила из них.

За ней находился трон, будто высеченный из колоссального сапфира. Овальный, более десяти футов в высоту, и полый, как рака для мощей. Он стоял на закругленном конце колонны из горного хрусталя. Трон пуст, но окружен слабым сиянием. У его основания шесть меньших тронов. Один красный, будто высеченный из рубина; один черный – как из гагата; четыре оставшихся – из тусклого золота.

Алые уста Матери–Змеи раскрылись, показался тонкий заостренный алый язык. Она не заговорила, но Грейдон услышал ее мысли.

– Я поддержу этого человека. Суарра любит его. Он мне нравится. Помимо Суарры, мне никто не интересен в Ю–Атланчи. А дитя стремится к нему. Да будет так! Я устала от Лантлу и его своры. К тому же Лантлу теперь слишком близок к Тени Нимира, которую называют Темным Хозяином. И он хочет Суарру. Но не получит.

– По древнему договору, – заговорил Властитель Глупости, – по этому договору, Адана, ты не можешь использовать свою мудрость против кого–нибудь из древней расы. Твои предки дали клятву. Клятва была дана давно–давно, еще до того, как льды изгнали нас с Родины. И эта клятва никогда не нарушалась. Даже ты, Адана, не можешь нарушить эту клятву.

– С–с–с–с! – гневно задрожал алый язык Матери–Змеи. – И ты это говоришь! У договора есть и другая сторона. Разве древняя раса никогда не клялась не устраивать заговоров против нас, змеиного народа? Но Лантлу и его приближенные сговорились с Тенью. Они хотят освободить Нимира от пут, давно наложенных нами на него. Освободившись, он попытается уничтожить нас… а почему бы и нет?.. и, возможно, это ему удастся!

– Заметь, Тиддо! Я сказала – возможно. Лантлу сговаривается с нашим врагом Нимиром; поэтому он умышляет против меня – последнего представителя змеиного народа. Древний договор нарушен. Нарушен Лантлу – не мной!

Она качнулась вперед.

– Предположим, мы покинем Ю–Атланчи. Уйдем из него, как мои предки и те властители, что были твоими предками. Оставим Ю–Атланчи разлагаться.

Властитель Глупости молчал.

– Ну, конечно, там, где остается только глупость, ты, разумеется, должен остаться, – она кивнула ему своей детской головкой. – Но что держит здесь меня? Клянусь мудростью своего народа! Мы сняли с деревьев стадо безволосых серых обезьян. Взяли их, учили, превратили в людей. И кем же они стали? Жителями снов, фантомами среди фантомов, рабами иллюзий. А остальные – низкопоклонники тьмы, любители жестокости; внешне преклоняются перед красотой, но внутренне – отвратительны. Мне тошно от них. Ю–Атланчи гниет, нет – уже прогнила. Пусть умирает!

– Но ведь есть Суарра, – негромко заметил Властитель Глупости. – И другие, еще не прогнившие. Ты и их оставишь?

Лицо женщины–змеи смягчилось.

– Да, Суарра, – прошептала она, – и… другие. Но их так мало! Клянусь моими предками, так мало!

– Если бы это было только их виной! – сказал Властитель Глупости. – Но это не так, Адана. Лучше бы мы не ограждали их защитным барьером. Лучше бы предоставили им самим выбираться из дикости, самим справляться с врагами. Для них было бы лучше, если бы мы не закрывали Двери Смерти.

– Мир! – печально ответила женщина–змея. – Это говорил мой женский язык. Есть более глубокая причина, почему мы не можем оставить их. Тень Нимира ищет тело. Что сейчас эта Тень, насколько силен Нимир, что забыл он из своих прежних умений, чему новому научился за эти века – всего этого я не знаю. Но я знаю одно: если Тень ищет тело, то чтобы освободить Нимира из камня. Мы должны готовиться к битве, старик. Если Нимир победит и освободится, нам придется уходить. И не спокойно уходить, как мы бы хотели. А со временем он распространит свое господство на весь мир, как и собирался века назад. А этого допустить нельзя!

Властитель Глупости беспокойно зашевелился на красном троне, как большая красно–желтая птица.

– Ну, что ж, – практично заметила женщина–змея, – я рада, что не могу читать будущее. Если нас ждет война, я не хотела бы быть ослабленной знанием, что проиграю. Или скучать, зная, что меня ждет победа. Если предстоит напрячь все силы, то для этого нужна неопределенность будущего.

Грейдон, несмотря на всю невероятную необычность увиденного, невольно про себя засмеялся. Такое истинно женское замечание. Женщина–змея взглянула на него, как будто услышала. Глаза ее сверкнули почти зло.

– Что же касается того, кто ищет Суарру, – сказала она, – пусть приходит и встретится со мной. В твоих словах, Тиддо, о том, что мы сделали жизнь ю–атланчи слишком легкой, много истины. Не будем повторять этой ошибки. Когда этот человек, благодаря собственным разуму и храбрости, найдет путь ко мне и будет стоять передо мной физически, как сейчас стоит мысленно, я вооружу его силой. Если он победит, наградой ему будет Суарра. А тем временем, как знак, я пошлю ему своих крылатых вестников, чтобы они узнали его – и чтобы он знал, что ему нечего опасаться их.

Храм поблек и исчез. Грейдон услышал над собой множество трубных звуков. Ему казалось, что он открывает глаза, отбрасывает одеяло, встает…

Вокруг него, блестя бледно–серебряным огнем, кружилось множество крылатых змей. Они навивали бесчисленные спирали; их было сотни, больших и маленьких, их оперение сверкало, они весело фехтовали длинными клювами, трубили рога…

И все исчезло.

На рассвете Грейдон торопливо позавтракал, поймал ослика и навьючил на него тюки. Насвистывая, пошел вверх, в гору. Подъем оказался нетрудным. Через час он уже был на вершине.

У его ног начинался спуск на пологую равнину, усеянную огромными стоячими камнями. Выше, но не далее чем в трех милях, возвышался откос огромной горы. Она образовывала колоссальный круг.

Крепостной вал Ю–Атланчи!

8. ЯЩЕРОЛЮДИ.

Сомнений не было. За барьером, на который он смотрит, находится Ю–Атланчи – и Суарра! Равнина, усаженная гигантскими менгирами, та самая, по которой бежал человек–паук. Тропа, по которой Грейдон шел в день своей встречи с Ликом, должна находиться сразу под ним.

Высоко над головой он услышал мелодичный звук рога. Трижды прозвучал этот сигнал вверху, и еще три раза: от основания склона, на вершине которого он стоял, далеко на равнине и опять высоко в воздухе, на этот раз к югу.

Грейдон начал спуск.

В полдень он достиг горы. Скала базальтовая, черная, невероятно прочная. Уходит от равнины почти перпендикулярно. Подняться невозможно, по крайней мере в этом месте. В какую сторону идти? Как бы в ответ он опять услышал рог с юга.

– Пусть будет юг, – бодро сказал Грейдон и повернул на юг.

Он заметил зеленое пятно, большой участок растительности на скале, примерно в ста футах выше основания. Подойдя ближе, он заметил каменную осыпь. У основания скалы лежала груда камней, среди них и огромные. Кусты и деревца нашли тут и выше по стене место для корней.

Осматривая стену, чтобы выяснить причину осыпи, Грейдон увидел над насыпью узкую щель. Любопытство заставило его осмотреть щель. Ослик смотрел ему вслед, пока Грейдон не поднялся наполовину, потом с протестующим криком пошел за ним.

Грейдон продолжал подниматься. Вот он раздвинул последние кусты. Отсюда видно, что щель не менее четырех футов в ширину. Внутри темно. Грейдон наклонился и посветил внутрь фонариком. На полу обломки скалы, но сухо. Грейдон принялся собирать хворост.

Бросив последнюю охапку хвороста, он вошел в щель. Через сотню шагов его фонарик осветил стену. Конец щели, решил он. Но, подойдя ближе, обнаружил, что щель резко сворачивает. Слева капала вода. Капли просачивались сквозь камень, падали в небольшой естественный бассейн, оттуда вытекал тонкий ручеек. Грейдон посветил вверх. Потолка он не увидел, но неба тоже не было видно.

Ну, что ж, продолжить исследование придется утром. Грейдон завел ослика в убежище и привязал к камню. Поев. завернулся в одеяло и уснул.

Проснулся он рано: ему не терпелось узнать, куда ведет расселина. Не заботясь о завтраке, он углубился в нее. Пройдя еще около трехсот шагов дальше по ручью, он увидел, что проход опять повернул, вернувшись к первоначальному направлению. Впереди виднелся серый, бледно светящийся занавес.

Дневной свет.

Перед ним открылось горное ущелье, ста футов шириной, с гладкими крутыми стенами. Оно шло точно на восток, навстречу восходящему солнцу. Иначе никак не объяснить то количество света, что проникало в узкий каньон. Пол гладкий и ровный. С одного боку ручеек. Никакой растительности, нет даже жестких, живущих в скалах лишайников.

Грейдон вернулся, напоил ослика и пустил его пастись среди кустов.

– Ешь вдоволь, Санчо Панса, – сказал он. – Бог знает, когда тебя ждет следующая еда.

Он разжег костер и тоже поел. Подождал, пока ослик не наестся, закрепил тюки и наконец с большими трудностями протолкнул животное в узкую щель. После этого ослик шел за ним, не протестуя.

Примерно с милю ущелье шло так прямо, будто было проложено по нивелиру. Затем начало поворачиваться, извиваться, расширяться и сужаться, подниматься и опускаться. На дне во все большем количестве встречались камни и булыжники. Ручей, подпитываемый водой, просачивающейся сквозь скалы, стал заметно шире. Цвет стен изменился: вместо черного стал красновато–желтым. У ручья и среди камней появилась чахлая бледная растительность.

Грейдон заметил в правой стене круглые отверстия вверху, похожие на вход в туннели или пещеры. Они смотрели на него с красноватой стены, как огромные глаза без зрачков. С тем обостренным чувством, которое появляется в дикой местности, Грейдон ощутил, что в них скрывается что–то смертоносно опасное. Он осторожно посматривал на них, держа наготове ружье. В воздухе повис запах, острый, мускусный, смутно знакомый. Похоже… на что же это похоже? Похоже на запах крокодилов в каком–то стоячем гнилом пруду в джунглях.

Запах становился сильнее. Число круглых отверстий увеличилось. Ослик начал нервничать, останавливаться и принюхиваться.

Каньон еще раз резко повернул. Из–за поворота, скрывавшего дальнейший участок пути, до Грейдона донеслось отвратительное шипение и хрюканье. В то же время в нос ударил густой отвратительный запах, вызывая тошноту. Ослик застыл.

Грейдон услышал крики людей. Он прыгнул вперед, повернул за угол. Перед ним оказались три индейца, похожих на того, что вывел его за пределы Запретной земли, но в желтом, а не в синем. Их окружало несколько десятков существ, которых на первый взгляд Грейдон принял за гигантских ящериц. Но тут же понял, что они если и не люди, то человекоподобные.

Ростом чуть выше четырех футов. Кожа грязно–желтая. Они стояли на коренастых, приземистых ногах, которые заканчивались плоскими ступнями с когтями. Руки короткие и мускулистые. Ладони почти повторяли ступни, но когти на них длиннее.

У Грейдона кровь застыла при виде их морд. Никакой ошибки – это человеческие лица! Вернее, люди и ящеры, слитые воедино, неразделимо – как воедино был слит человек с пауком в том алом существе, которое Суарра назвала ткачом.

Над узкими заостренными лбами их головы покрывала алая чешуя, стоявшая дыбом, как большой петушиный гребень. Глаза красные, круглые и немигающие. Носы плоские, а под ними мощные широкие шестидюймовые пасти, вооруженные желтыми клыками, прочными и острыми, как у крокодила. Подбородков нет, ушей – только рудименты.

Но больше всего вызывало отвращение, что вокруг поясницы повязана полоска ткани.

Индейцы стояли спиной друг к другу, образуя треугольник, отбиваясь от людей–ящеров дубинами из какого–то блестящего металла. Они умели постоять за себя: об этом свидетельствовали с полдюжины существ с разбитыми головами. Но вот сначала один индеец, потом другой упали и были покрыты грудой отвратительных тел.

Грейдон сбросил оцепенение и крикнул оставшемуся индейцу.

Потом поднял ружье, быстро прицелился и выстрелил. Человек–ящер, в которого он стрелял, пошатнулся от удара пули и упал. В ответ послышалось громкое эхо от стен. Вся стая повернулась и уставилась на Грейдона немигающими красными глазами, открыв пасти, полные клыков.

Индеец наклонился, поднял тело одного из своих товарищей и отскочил в сторону. Теперь Грейдон не боялся его задеть. Он опустошил свое ружье. Быстро перезарядил и снова начал стрелять. Ящеролюди опомнились от оцепенения, бросились к стенам и, как настоящие ящерицы, помчались по ним вверх. Свистя и шипя, они скрывались в черных пещерах. И исчезли в темных глубинах.

Индеец стоял, держа на руках раненого товарища. На его красивом коричневом лице было удивление и страх. Грейдон повесил ружье на ремень и протянул вперед руки в универсальном мирном жесте. Индеец осторожно опустил товарища на землю и низко поклонился, прижав ладони ко лбу.

Грейдон пошел к нему. По дороге он остановился и более внимательно взглянул на существа, которых уложил своими пулями. Он заметил, что лежат только те, у кого череп был пробит разрывной пулей. Да и у них лапы спазматически дергались, будто они еще живы. У одного из них пуля пробила сердце. Но сердце продолжало биться. Грейдон видел, как поднимается грудь этого существа. Несомненно мертвыми казались лишь те, у кого головы разбиты дубинами.

И снова его поразила извращенная человекоподобность их облика.

Одно из существ лежало мордой вниз. Запачканная ткань соскользнула. Грейдон увидел короткий покрытый чешуей хвост.

Индеец вновь поклонился ему и начал методично крушить дубиной головы тех, кого застрелил Грейдон.

– Чтобы они не ожили, – сказал он по–аймарски. – Это единственный способ.

Грейдон подошел ко второму индейцу. Тот лежал без сознания; он искалечен, но не смертельно, так подумал Грейдон, тщательно осмотрев его раны. Он достал из тюка аптечку, обработал и перевязал раны. Подняв голову, увидел, что рядом стоит первый индеец, следя за ним с благоговейным страхом.

– Если доберемся до места, где эти животные нам не помешают, я сделаю для него больше, – сказал Грейдон, тоже по–аймарски, вставая.

– Немного подальше, – ответил индеец, – и мы будем в безопасности от них, могучий властитель!

– Пошли, – ответил Грейдон по–английски, улыбаясь полученному титулу.

Он наклонился и поднял раненого за плечи. Индеец взял его за ноги. Гоня перед собой ослика, они двинулись вниз по каньону.

Входы в пещеры смотрели на них. В них ничего не двигалось, но Грейдон чувствовал на себе злобные взгляды – дьявольские взгляды людей–ящеров, прятавшихся в тьме своего логова.

9. В УБЕЖИЩЕ ХУОНА.

Норы людей–ящеров попадались все реже; наконец перестали попадаться вовсе. Индейцы не обращали на них внимания, очевидно, уверенные в способности Грейдона отразить нападение.

Человек, которого они несли, застонал, открыл глаза и что–то сказал. Его товарищ кивнул и опустил его ноги на землю. Тот встал, глядя на Грейдона с тем же изумлением, что и его товарищ, а увидев браслет Матери–Змеи, с благоговейным страхом. Первый индеец быстро заговорил, слишком быстро, чтобы Грейдон мог понять. Когда он кончил, второй взял руку Грейдона, прижал сначала к своему сердцу, а потом ко лбу.

– Властитель, – сказал он, – моя жизнь принадлежит тебе.

– Куда вы идете? – спросил Грейдон.

Они с тревогой взглянули друг на друга.

– Властитель, мы идем к себе, – наконец уклончиво ответил один.

– Я так и полагал, – сказал Грейдон. – Это место – Ю–Атланчи?

Снова они колебались, прежде чем ответить.

– Мы не ходим в город, – сказал наконец первый индеец.

Грейдон призадумался над их уклончивостью, над явным нежеланием давать прямые ответы. Насколько далеко простирается их благодарность? Они не задавали ему вопросов, откуда он, зачем пришел, кто он. Но сдержанность эта объяснялась либо вежливостью, либо какой–то другой важной причиной, а не отсутствием любопытства, потому что оно было в них ясно видно. Грейдон подумал, что у других в Запретной земле он не встретит такой сдержанности. Ему не следует ждать – по крайней мере пока – помощи от Матери–Змеи. Он был убежден, что его видение храма – совсем не иллюзия. Доказательством служили направляющие звуки рога и то, что летающие змеи его не тронули. Но женщина–змея сказала, что он должен найти к ней дорогу своим разумом и храбростью, прежде чем она поможет ему.

Он не доберется до нее, если ринется в Ю–Атланчи ощупью, как безрассудный дурак. Но где же ему укрыться, прежде чем он разведает обстановку, составит хоть какой–нибудь план…

Приняв решение, он повернулся к раненому.

– Ты сказал, что твоя жизнь принадлежит мне.

Индеец снова взял его руку и коснулся ею сердца и лба.

– Я пойду в Ю–Атланчи, – сказал Грейдон, – но я хотел бы, чтобы первое время меня не видели. Можете ли вы отвести меня, дать убежище, чтобы никто, кроме вас, не знал обо мне, пока я не решу показаться?

– Ты смеешься над нами, могучий властитель? – спросил первый индеец. – Зачем тому, кто носит символ Матери и владеет этим, – он указал на ружье, – искать убежища? Разве ты не вестник… ее? Разве ее слуги не пропустили тебя? Властитель, зачем ты смеешься над нами?

– Я не смеюсь, – ответил Грейдон и, пристально глядя на них, добавил: – Вы знаете властителя Лантлу?

Их лица застыли, в глазах появилось подозрение; он понял, что эти двое ненавидят хозяина свор динозавров. Хорошо, тогда он скажет им больше.

– Я ищу Мать, – сказал он. – Я не ее вестник, но служу ей. Между нею и мной стоит властитель Лантлу. Есть причины, почему я должен справиться с ним без ее помощи. Поэтому мне нужно время, чтобы составить план, а до того никто не должен знать обо мне.

На их лицах появилось облегчение, восторг и любопытство. Они зашептались.

– Властитель, – сказал наконец первый, – поклянись Матерью, – он почтительно указал на браслет, – поднеси его к губам и поклянись ею, что сказал правду, что ты не друг, не шпион… властителя Лантлу.

Грейдон поднял браслет.

– Клянусь, – сказал он. – Пусть Мать уничтожит меня, телесно и духовно, если я сказал вам неправду.

И он поцеловал крошечную свернувшуюся фигуру.

Индейцы снова зашептались.

– Идем с нами, властитель, – сказал тот, что поклялся Грейдону в верности. – Мы отведем тебя к властителю Хуону. До того времени больше ни о чем не спрашивай. Ты ищешь убежища от властителя Лантлу. Мы отведем тебя в единственное такое убежище. Тебя примут – если разрешит властитель Хуон. Если он не разрешит, мы уйдем или умрем с тобой. Можем ли мы сделать больше?

– Клянусь Богом, – ответил Грейдон, касаясь сердца, – ни вы, ни кто другой не может сделать большего. Но не думаю, чтобы ваш властитель Хуон рассердился на вас за то, что вы привели меня.

Он снова осмотрел раненого; множество порезов и других ран, но ни артерии, ни жизненны важные органы не задеты.

– Ты потерял много крови, – сказал он индейцу. – Мы понесем тебя.

Но тот не согласился.

– Идти недалеко, – сказал он. – В клыках и когтях урдов, людей–ящеров, яд. Огненная вода, которой ты залил мои раны, выжгла большую часть яда, но не все. Я его чувствую, и мне лучше идти самому.

– Яд урдов вызывает сон, – объяснил первый индеец. – А сон кончается смертью. Огненная вода могучего властителя победила сон и заставила его проснуться. Он боится, что если его понесут, он опять уснет, потому что огненная вода перестала жечь.

Грейдон улыбнулся такому названию йода, которым он смазал раны. Однако в словах индейцев есть смысл. Если в яде людей–ящеров есть наркотический элемент, тогда в отсутствие нейтрализатора ходьба действительно помогает преодолеть его влияние. Он разбинтовал самые тяжелые раны и еще раз смазал их йодом. По тому, как напряглись мышцы индейца, он понял, что лекарство действует.

– Хорошо, – сказал индеец, – огненная вода жжет.

– Она выжигает яд, – сказал бодро Грейдон. – Если у вас есть свое средство, используйте его.

– Средство там, куда мы идем, – сказал первый индеец. – Но если бы не ты, повелитель, он бы теперь глубоко погрузился в сон уродов – а этот сон совсем не мирный. А теперь нужно идти побыстрее.

Они пошли дальше по каньону. Прошли около мили, когда неожиданно стены каньона сблизились. Их разделяла щель примерно двадцати футов шириной, как будто высеченная в скалах и черная, как беззвездная ночь.

– Подожди здесь, – сказал первый индеец и пошел к входу в щель. Он вытащил из сумки что–то похожее на шар из горного хрусталя размером в теннисный мяч; одна сторона шара была заключена в металлический конус. Индеец поднял шар над головой. Из шара полился свет. Впрочем, это был не свет, а быстро удаляющееся светящееся туманное облако. Индеец спрятал шар в сумку и поманил.

Они вошли в щель. Она больше не была черной. Ее заполнило бледное свечение, как будто облако из шара распространило светящийся туман. Они прошли больше тысячи футов. Индеец больше не использовал шар, но свет сохранялся.

Они остановились. Грейдон увидел, что щель кончилась. Впереди была чернота. Откуда–то снизу доносился шум текущей воды. Индеец поднял шар. Снова вырвалось светящееся облако.

У Грейдона перехватило дыхание. Светящееся облако летело над пропастью. Неожиданно в ста ярдах или больше стала видна стена скалы. Светящееся облако столкнулось с нею. И немедленно часть скалы поднялась, как огромный занавес. Из открывшегося прохода высунулся металлический язык, плоский, шириной в десять футов. Он прополз над пропастью по пути светового облака и остановился у их ног.

Индейцы ободряюще улыбались Грейдону.

– Следуй за мной, властитель, – сказал один из них. – Опасности нет.

Грейдон ступил на мост, ведя ослика. Снизу, с глубины в сотни футов, доносился рев потока.

Они дошли до конца странного моста. Пошли дальше, он между индейцами. Пройдя пятьдесят футов, Грейдон оглянулся. Вход казался большими темными воротами. Послышался негромкий шорох, и ворот не стало видно. Скальный занавес задвинулся.

Вокруг было светло, как будто рассеянный свет был принадлежностью самого воздуха. Грейдон находился в помещении, которое представляло из себя куб площадью примерно в сто квадратных метров. Стены и потолок из полированного черного камня, и в камне быстро двигались крошечные светящиеся частицы, подобные тем, что исходили от стен пещеры Лика. Они и были источником света.

Помещение пусто; ни следа прохода, через который они вошли, ни следа выхода, не видно механизмов, управляющих входом. В стенах вообще никаких отверстий. Но Грейдон слышал как будто шум множества голосов, затем короткую фразу, которую он не разобрал.

Первый индеец отсалютовал и прошел на несколько шагов вперед. Он ответил так же быстро. Но тут Грейдон понял без труда. Индеец рассказывал о схватке с людьми–ящерами. Он кончил. Наступило короткое молчание. Затем еще один короткий приказ. Индеец поманил Грейдона.

– Властитель, покажи браслет, – сказал он.

К этому моменту Грейдон уже понял, что невидимый собеседник находится, конечно, не в помещении, а за его стеной. Голос доносится по какому–то устройству; в стенах, вероятно, есть глазки. Но он не видел следов ни того, ни другого; стены казались сплошными, гладкими, как неразбитое стекло. Грейдон поднял запястье с надетым на него браслетом. Сверкнули пурпурные глаза Матери–Змеи. Послышался взрыв возбужденных восклицаний; еще одна команда.

– Положи твое оружие, властитель, – сказал индеец, – и подойди к стене.

На этот раз Грейдон заколебался.

– Не бойся. Мы пойдем рядом…

Его прервал строгий голос невидимого говорящего. Индеец покачал головой и встал рядом с Грейдоном, его товарищ с другой стороны. Грейдон понял, что им велели держаться сзади, а ему идти одному. Он положил на пол ружье и шепотом велел индейцам исполнять приказ. Он пошел вперед, расстегнув кобуру под мышкой. И когда остановился, свет погас.

Но лишь на мгновение. Когда снова стало светло, трети стены не было. На ее месте виднелся коридор, широкий и хорошо освещенный. По обе его стороны ряды индейцев. Еще один ряд между ним и двумя индейцами и осликом. Индейцы вооружены копьями с наконечниками из какого–то блестящего черного металла; у них небольшие круглые щиты из того же материала. Длинные черные волосы забраны узкой золотой лентой. Они обнажены, если не считать килта из стеганого желтого шелка. Все это Грейдон увидел в одно мгновение, прежде чем взгляд его остановился на стоявшем перед ним человеке.

Гигант с лицом представителя расы Суарры и Лантлу; лицо его было красиво до того, как получило страшное увечье. Он на добрых восемь дюймов возвышался над шестифутовым Грейдоном. Волосы у него серебристо–белые, подрезанные на уровне шеи, их удерживает браслет из лакированного янтаря. От правого виска до подбородка тянутся параллельно четыре шрама. Нос разбит и расплющен. С плеч спускается черная металлическая кольчуга, похожая на кольчуги крестоносцев. На талии кольчуга перевязана поясом. Мешковатые кольчужные брюки покрывают бедра и ноги до колен. Нижняя часть ног защищена поножами от колен до сандалий. Правая рука гиганта отрублена по локоть; к этому локтю золотыми ремнями прикреплена страшная трехфутовая металлическая палица. На поясе короткий двойной топор, точно такой, какой стал символом древнего Крита.

Внушительная фигура. Но глядя в глаза этому человеку, Грейдон ощутил уверенность. Морщинки смеха в углах глаз, выражение юмора и терпимости, которые не могла стереть даже подозрительность. Несмотря не серебристые волосы, человек не стар: Грейдон решил, что ему не больше сорока.

Человек заговорил по–аймарски бурным, хриплым, порывистым басом.

– Значит, ты хочешь увидеть Хуона! Увидишь. И не думай, что мы неблагодарны; я заставил тебя ждать и отобрал оружие не поэтому. Темный коварен, и Лантлу, чтоб его сожрали его собственные ксинли, подобен Темному. Не один раз пытался он заслать к нам шпионов под маской тех, кто хочет служить нам. Меня зовут Регор, Черный Регор. Но чернота моя не та, что у Темного, хотя я тоже хитер. Но, может, ты ничего не заешь о Темном, а, парень?

Он замолчал, проницательно глядя на Грейдона.

– Кое–что я о нем слышал, – осторожно ответил Грейдон.

– Кое–что слышал! Ну, и что же ты о нем думаешь?

– Ничего такого, – ответил Грейдон аймарской поговоркой со скрытым непристойным смыслом, – отчего бы я захотел сидеть с ним щека к щеке и разбить с ним яйца.

– Хо! Хо! – взревел гигант, в опасной близости взмахивая своей палицей. – Хорошо! Я расскажу об этом Хуону…

– Кроме того, – сказал Грейдон, – разве он не враг… ее? – И он поднял свой браслет.

Хохот Черного Регора прервался; гигант отдал приказ охране.

– Иди рядом со мной, – сказал он Грейдону. Оглянувшись, Грейдон увидел, что один из приведших его индейцев осторожно поднял ружье и они оба пошли за ним, ведя ослика. С трудом поспевая за Регором, Грейдон с беспокойством пытался вспомнить, поставил ли он ружье на предохранитель; решил, что поставил.

В нем возникали сомнения. Он надеялся на то, что Хуон, кем бы он ни был, является злейшим врагом Лантлу и потому примет его помощь и сам поможет ему в обмен. Поэтому он решил рассказать Хуону о своей встрече с Суаррой и обо всем, что последовало за этим. Но теперь такой план показался ему наивным. Ситуация не так проста. В конце концов что он знает об этом народе с его зловещим искусством, с его людьми–пауками, людьми–ящерами и бог знает еще какими чудовищами?

И что он в сущности знает об этом невероятном существе – Матери–Змее?

На мгновение Грейдон почувствовал отчаяние. Он решительно отбросил его. Придется пересмотреть план, только и всего. И для этого у него всего несколько минут. Лучше вообще ничего не планировать, пока он не встретится с Хуоном и оценит свои шансы.

Резкий окрик оторвал его от размышлений. Коридор впереди был прегражден огромной черной металлической дверью. Ее охранял двойной ряд одетых в желтые килты солдат, первый ряд – копейщики, второй – лучники с металлическими луками. Их возглавлял плотный приземистый индеец, у которого при виде Грейдона чуть не выпал из рук двойной топор.

Регор зашептался с ним. Офицер кивнул и топнул. Створки большой двери разошлись, за ними сквозь похожий на толстую паутину занавес блеснуло янтарное солнце.

– Пойду расскажу о тебе Хуону, – прогремел Регор. – Жди терпеливо. – Он исчез за занавесом. Двери молча закрылись за ним.

Грейдон молча ждал; стража в желтых килтах молча смотрела на него; проходили долгие минуты. Прозвенел колокол; большие двери разошлись. Из–за занавеса донеслись голоса. Офицер поманил двоих индейцев. Вместе с осликом они прошли в двери. Еще долгое ожидание, затем опять колокол и открывающиеся двери. Офицер сделал знак, Грейдон прошел вперед, за занавес.

Глаза его ослепили яркие лучи, по–видимому, солнца, струившиеся через янтарные стекла. Зрение прояснилось. У Грейдона было смутное впечатление стен, покрытых многоцветными шпалерами. Он мигнул и понял, что потолок из того же полированного камня, что и коридоры, на не черного, а янтарного цвета, а яркий свет на самом деле исходит от сверкающих спиралей из частиц.

Засмеялась женщина. Грейдон посмотрел в сторону звука – и прыгнул вперед с именем Суарры на устах. Кто–то схватил его за руку и удержал…

И тут же он понял, что смеющаяся женщина не Суарра.

Она лежала, вытянувшись на низком диване, положив голову на длинную белую руку. Лицо у нее старше, но в то же время в своей изысканности она двойник Суарры, и те же, что у Суарры, облачные полуночные волосы. Но тут сходство кончалось. Прекрасное лицо этой женщины насмешливое и злое, в отличие от лица девушки. Совершенные губы несли в себе оттенок жестокости, что–то нечеловечески далекое в ясных темных глазах – ничего от нежности Суарры; что–то от того выражения, которое Грейдон видел на лице Лантлу, когда свора динозавров выследила алого ткача. Стройная белая нога свесилась с дивана, на пальце небрежно повисла шелковая сандалия.

– Похоже, наш неожиданный гость весьма импульсивен, Дорина, – послышался мужской голос. Фраза на аймарском. – Если это простая дань твоей красоте, я аплодирую. Но кажется мне, что есть в этом какое–то… узнавание.

Говорящий поднялся со стула в голове дивана. Лицо у него было так же поразительно прекрасно; похоже, что это общее наследие странной расы. Глаза темно–синие, обычно это предвещает дружелюбие, но ничего подобного в этих глазах не было. Как и у Регора, волосы на голове мужчины забраны золотым браслетом. Под белым, похожим на тогу одеянием Грейдон почувствовал тело атлета.

– Ты знаешь, Хуон, я не создательница снов, – протянула женщина. – Я реалист. А где, кроме как во сне, я могла встретиться с ним? Хотя… если не во сне, то почему бы и не…

В голосе еле заметная вялость, но во взгляде, который она бросила на Грейдона, злобная насмешка. Хуон вспыхнул, глаза его стали мрачными; он произнес резкий приказ. Мгновенно грудь Грейдона сжало как тисками, ребра его затрещали, он задыхался. Он попытался разорвать зажим, и руки его сомкнулись вокруг тонкой волокнистой руки, как будто состоявшей сплошь из кожи. Он повернул голову. В двух футах над ним виднелось получеловеческое лицо без подбородка. Длинные красные локоны падали на покатый лоб. Глаза круглые и золотые, полные меланхолии и разума.

Человек–паук!

Другая волокнистая рука, покрытая алой шерстью, схватила Грейдона за горло. Третья ухватила за ноги под коленями. Грейдон оказался в воздухе.

Он услышал протестующий крик Регора. Слепо попытался ударить в это нечеловеческое лицо, при этом обнажился пурпурный камень на браслете и сверкнул, как полоска огня. Грейдон услышал восклицание человека–паука, резкий окрик Хуона.

Он почувствовал, что падает, падает все быстрее сквозь тьму – и больше ничего не слышал.

10. ОТВЕРЖЕННЫЕ Ю–АТЛАНЧИ.

Грейдон пришел в себя; над ним слышался гневный бас.

– На нем древний символ Матери. Он благополучно миновал ее стражников. Он обратил в бегство зловонных урдов, которые служат Темному, плевать на его имя! Любой из этих причин достаточно, чтобы выслушать его! Говорю тебе снова, Хуон: этого человека должно принимать вежливо; он кое–что хочет рассказать, и рассказ его касается не только тебя, но всего Товарищества. А ты, не выслушав, бросаешь его Кону! А что, когда об этом узнает Адана? Клянусь драгоценной чешуей ее колец, мы так жаждем ее помощи и никогда не могли пробить ее равнодушие. Этот человек мог помочь нам!

– Довольно, Регор, довольно! – голос Хуона звучал угнетенно.

– Не довольно! – бушевал гигант. – Не Темный ли подговорил тебя поступить так? Клянусь Властителем Властителей, Товарищество должно заняться тобой!

– Ты, конечно, прав, Регор. Твое право и обязанность созывать Товарищество, если ты считаешь это нужным. Мне жаль, я стыжусь своего поступка. Когда незнакомец придет в себя от обморока – я уверен, что ничего плохого с ним не случилось, – я извинюсь перед ним. И пусть Товарищество, а не я, решает, как поступить с ним.

– Все это мне вовсе не льстит, – это Дорина; вежливо, слишком вежливо. – Ты намекаешь, Регор, что я орудие Темного, потому что именно я дала импульс гневу Хуона?

– Я ни на что не намекаю… – начал гигант и был прерван Хуоном.

– Дорина, я отвечу на это. И должен тебе заметить, что это сомнение мне знакомо. Постарайся, чтобы сомнение не перешло в уверенность. Ибо тогда я убью тебя, Дорина, и ни в Ю–Атланчи, ни выше, ни ниже ее ничто не спасет тебя.

Сказано спокойно, но с холодной непреклонностью.

– Ты смеешь, Хуон…

Грейдон знал, что уши, которые считаются неслышащими, часто слышат правду. Поэтому он лежал спокойно, слушая и проверяя свое состояние. Ссора между этими тремя ему не поможет. Он застонал, открыл глаза и тем самым заставил женщину замолчать. Она не сказала того, что собиралась сказать. Грейдон взглянул в лицо Хуона, в котором была только забота; посмотрел на Дорину: ее черные глаза сверкали, руки она прижала к груди, пытаясь подавить гнев.

Потом его взгляд упал на алую фигуру за Хуоном и Дориной. Это Кон, человек–паук. Грейдон забыл об опасности, рассматривая его.

Такая фигура могла родиться на полотнах Дюрера, изображающих дьявольский шабаш; она прокралась с картины в реальность, пройдя через алую ванну. Но не было в ней ничего дьявольского, ничего от Черного Зла. Даже заметно было какое–то гротескное очарование, как будто ее создавал мастер, настолько любящий жизнь, что даже создавая чудовище, он не мог забыть об этом.

Голова человека–паука на три фута возвышалась над Грейдоном. Тело круглое, чуть больше, чем у подростка. Четыре стройные, похожие на ходули ноги; от центра тела отходят еще две конечности, они заканчиваются ладонями, на которых пальцы, тонкие, острые, как иглы, в фут длиной.

Шеи нет. Там, где голова соединяется с телом, две маленькие ручки, заканчивающиеся ладонями, как у ребенка. А над этими ручками лицо, без подбородка и ушей, обрамленное спутанными красными локонами. Рот человеческий, нос – тонкий клюв. Кроме лица, ладоней и ступней, синевато–серых, все остальное тело покрыто ярко–алой шерстью.

Но глаза, огромные, без век и ресниц, блестящие золотые глаза, абсолютно человеческие по выражению, печальные, удивленные, извиняющиеся, – как будто в них отражалось теперешнее настроение Хуона. Таков Кон, верховный представитель своего племени в Ю–Атланчи, которого Грейдону предстояло так хорошо узнать.

Грейдон с трудом встал, Регор его поддержал. Грейдон взглянул на женщину.

Я подумал… – прошептал он, – я подумал… что ты… Суарра.

Гнев оставил Дорину; на лице ее появилось выражение, похожее на страх; Регор издал резкий звук.

– Суарра, – выдохнула женщина и разжала стиснутые руки.

Если имя Суарры вызвало у женщины страх – и Грейдон мимолетно этому удивился, – то на Регора оно не произвело такого действия.

– Я тебе говорил, Хуон, что это не обычное дело, – торжествующе воскликнул он, – и вот еще одно доказательство. Мать любит Суарру, а он друг Суарры! Да, в этом есть какая–то цель, перед нами открываются возможности…

– Ты слишком торопишься, – быстро, но со сдержанным возбуждением прервал Хуон. Он обратился к Грейдону:

– Мне жаль, что так получилось. Даже если ты враг, все равно жаль. Мы никогда не относимся к незнакомцам слишком сердечно, но этого не должно было случиться. Больше мне нечего сказать.

– И не нужно, – мрачновато ответил Грейдон. – Если и не сердечный, то достаточно теплый прием. Забудем.

– Хорошо! – В глазах Хуона мелькнуло одобрение.

– Кто бы ни был ты, – продолжал он, – мы преследуемые люди. Те, кто хотел бы уничтожить нас, сильны и коварны, и нам всегда приходится опасаться их ловушек. Если ты пришел от них, сказать тебе об этом не опасно: ты и так это знаешь. Но если ты ищешь Мать–Змею и… Суарру и встретился с нами случайно, тебе следует знать, что хоть мы и отверженные Ю–Атланчи, мы не враги тех двух. Докажи свою честность и уйдешь от нас без вреда, куда захочешь; если же просишь нашей помощи, помни, что мы отверженные; мы поможем тебе, насколько это в наших силах. Но если не докажешь, умрешь, как умирали все посланные как приманка для ловушки. И смерть твоя будет не приятной; мы не наслаждаемся страданием, но мудрость требует, чтобы другие поняли, что не следует идти за тобой.

– Справедливо, – сказал Грейдон.

– Ты не нашей расы, – продолжал Хуон. – Возможно, ты пленник, посланный, чтобы предать нас; в награду тебе обещали жизнь и свободу. Браслет, который ты носишь, мог быть дан тебе, чтобы ввести нас в заблуждение. Мы не знаем, миновал ли ты на самом деле вестников. Тебя могли провести через логова урдов и вывести туда, где ты встретился с нашими людьми. То, что ты убил нескольких урдов, ничего не доказывает. Их много, и жизни их ничего не значат для Лантлу и Темного, чьими рабами они являются. Говорю тебе все это, – добавил он извиняющимся тоном, – чтобы ты знал, какие сомнения ты должен развеять, чтобы остаться жить.

– И это справедливо, – снова сказал Грейдон. Хуон обернулся к женщине, которая напряженно смотрела на Грейдона с того момента, как он назвал Суарру.

– Ты останешься с нами и поможешь принять решение? – спросил он.

– Как будто у меня, Хуон, есть хоть малейшее стремление поступить иначе, – сказала Дорина, вытягиваясь на диване.

Хуон заговорил с человеком–пауком; красная рука вытянулась и поставила рядом с Грейдоном стул. Регор опустил свое громоздкое тело на другой; Хуон сел в свое кресло. Под взглядами этого странного квартета Грейдон начал свой рассказ.

О мире, из которого он пришел, и о своем месте в нем он сказал совсем немного; как можно короче о своем путешествии до Запретной земли вместе с тремя авантюристами; о своей встрече с Суаррой. Он увидел одобрение в глазах Регора, когда рассказывал о своей схватке со Старретом, увидел, как смягчились глаза Хуона. Он рассказал о возвращении Суарры на следующее утро. Рассказывая о Властителе Глупости, он почувствовал, что ему верят; это чувство усилилось, когда он рассказывал о Лантлу с его охотящейся сворой. Но он удивился ужасу, появившемуся на их лицах, когда он дошел до пещеры с большими каменным Ликом.

Когда он описывал выражение крайнего зла в этом лице и преображение троих людей в капли золотого пота, Дорина закрыла лицо дрожащими руками, кровь отхлынула от лица Хуона, Регор что–то пробормотал; только Кон, человек–паук, стоял неподвижно, глядя на него печальными, сверкающими, золотыми глазами.

Это могло означать только одно: никто из них никогда не видел Лик; и следовательно, в Ю–Атланчи есть тайны, скрытые от ее жителей. Какое–то тайное побуждение заставило его быть осторожным. Он ничего не сказал о видении храма, просто рассказал о своем пробуждении, о появлении индейца–проводника и своем возвращении. И показал шрам от раны – наказание за эту попытку.

– Что призвало меня обратно, – сказал он, – я не могу вам сказать. По крайней мере сейчас. Я не мог ослушаться этого призыва, – и это верно, подумал он: лицо Суарры возникло в его памяти, в сердце прозвучал ее призыв.

– Вот и все, что я могу сказать. И все это правда. Как дошел ко мне призыв, не имеет значения, но благодаря ему я здесь. Погодите… есть кое–что еще…

Он достал из кармана сверток с пером caraquenque, данный Суаррой, раскрыл его и показал.

– Это Суарры, – выдохнула Дорина, а Хуон кивнул.

Теперь не было сомнения в том, что они ему верили. Не мешало бы их поторопить.

– И еще одно, – медленно сказал он. – Регор говорил о какой–то цели. Об этой цели я знаю не больше вас. Но вот что случилось…

И он рассказал о звуках рога, которые провели его через равнину с монолитами, и о щели в горе. Хуон глубоко вздохнул и встал, лицо его осветилось надеждой, Регор вскочил на ноги, широким кругом размахивая своей рукой–палицей.

Хуон сжал плечо Грейдона.

– Верю! – сказал он дрожащим голосом; потом повернулся к Дорине: – А ты?

– Конечно, это правда, Хуон! – ответила она; на какой–то быстрый расчет сузил ее зрачки и затуманил лицо, и Грейдону показалось, что она взглянула на него угрожающе.

– Ты наш гость, – сказал Хуон. – Утром ты встретишься с Товариществом и повторишь то, что рассказал нам. И потом решишь, просишь ли ты нашей помощи или будешь действовать в одиночку. Все наше к твоим услугам. И, Грейдон… – он помолчал и неожиданно тоскливо добавил: – Клянусь Матерью, надеюсь, ты пойдешь с нами. Регор, проследи, чтобы позаботились о животном. Возьми это, Грейдон, – он наклонился и поднял ружье. – Завтра покажешь нам, что это такое. Я отведу тебя в твое помещение. Подожди меня, Дорина.

Он взял Грейдона за руку и повел к стене, противоположной той, через которую Грейдон вошел. Хуон раздвинул занавес.

– Иди за мной.

Проходя, Грейдон оглянулся. Дорина стояла, глядя на них все с тем же задумчивым и злым выражением лица.

Грейдон вслед за Хуоном вышел в другой ярко сверкающий коридор с черными стенами.

11. ПЛЕМЯ БЕССМЕРТНЫХ.

– Вставай, парень, мойся и завтракай. Скоро соберется Товарищество, и я отведу тебя.

Грейдон, не понимая, смотрел на разбудившего его человека. У ног кровати стоял Регор, с широкой улыбкой на лице; шрамы превратили его улыбку в благожелательную гримасу горгульи. Он сменил кольчугу на облегающую одежду, по–видимому, принятую среди мужчин Ю–Атланчи. Впрочем он остался Черным Регором, и одежда его была черной, и плащ, свисавший с широченных плеч, тоже черный.

Грейдон осмотрелся в комнате, куда привел его Хуон, увидел толстый ковер, как будто сплетенный из серебряных нитей, стены, увешанные шпалерами со странными изображениями; у одной стены занавес отдернут и открывает альков со сверкающим бассейном. Грейдон вспомнил события вчерашнего дня.

Два молчаливых смуглых человека вчера вечером выкупали Грейдона, сделали массаж тела, снимая усталость и следы когтей Кона; тем временем с ним разговаривал Хуон. А потом посидел с Грейдоном, пока тот ел незнакомые блюда. Их принесли в хрустальной посуде две индейские девушки с широко раскрытыми от удивления глазами. Хуон налил ему вина, задавая множество вопросов о людях, живущих за пределами Запретной земли. Его мало интересовали их искусство, наука или государственное устройство, но очень – как к ним приходит смерть, как поступают со стариками, каковы брачные обычаи, много ли детей и как их воспитывают. Снова и снова возвращался он к вопросу о смерти и тех формах, которые она принимает, как будто эта тема необъяснимо привлекала его.

Наконец он замолчал, размышляя; потом, вздохнув, сказал:

– Так же было у нас в старину – и кто скажет, как лучше?

Он неожиданно встал и вышел из комнаты; свет стал тусклым, Грейдон лег на кровать и крепко уснул.

Почему Хуон так настойчиво возвращался к вопросу о смерти? Это смутно тревожило Грейдона. Вдруг он вспомнил: Суарра говорила, что ее народ закрыл Двери Смерти. Тогда он понял ее не буквально. Но может быть…

Он оторвался от своих размышлений, нетерпеливо встряхнулся, подошел к бассейну, умылся и вытерся шелковым полотенцем. Вернувшись в комнату, он обнаружил на столе фрукты, пшеничный хлеб и молоко. Он быстро оделся и сел за стол. Только тогда Регор заговорил.

– Парень, – сказал он, – я тебе говорил, что я хитер. Так вот моя хитрость утверждает, что и ты хитер и не все рассказал нам вчера вечером. Особенно – ты ничего не сказал о приказе Матери.

– Боже! – воскликнул Грейдон аймарским эквивалентом. – Ничего в этом хитрого нет. Я предупредил, что не могу рассказать, как…

Он остановился, боясь оскорбить гиганта. Но Регор широко улыбнулся.

– Я не об этом. Ты старательно не упоминал награду, которую пообещала тебе Мать, если ты выполнишь ее приказ… и сумеешь добраться до нее.

Грейдон подскочил, от изумления подавившись куском хлеба.

– Хо! Хо! – заревел Регор и звучно шлепнул Грейдона по спине. – Ну разве я не хитер?

– Дорины здесь нет, – продолжил он негромко, глядя на потолок, – а Хуону я не обязан обо всем рассказывать.

Грейдон повернулся на стуле и посмотрел на Регора. Тот насмешливо смотрел на него, но в глазах его было подлинное дружелюбие, и решимость Грейдона начала ослабевать. В Хуоне, впрочем, как и в Лантлу, что–то заставляло Грейдона чувствовать себя одиноким, что–то чуждое, нечеловеческое. Может, красота, превосходящая классические образцы? Он не знал. Но Регора это не касалось. Регор был как будто из другого мира. И к тому же он доказал свою доброту.

– Можешь доверять мне, парень, – ответил на его мысли Регор. – Вчера вечером ты проявил мудрость, но то, что было мудро вчера, совсем не обязательно мудро и сегодня. Вероятно, тебе поможет, если я скажу, что знаю Суарру и люблю ее, как собственную дочь.

Грейдон принял решение.

– Договоримся, Регор, – сказал он. – Вопрос за вопрос. Ответь на мой, и я отвечу на твой.

– Договорились, – проворчал Регор, – и если мы заставляем Товарищество ждать, пусть погрызет ногти.

Грейдон перешел прямо к беспокоившему его вопросу.

– Хуон задавал вчера много вопросов. И большинство из них о смерти в моей земле, ее формах, как она приходит к нам, как долго живут у нас люди. Можно подумать, что он знает только смерть от убийства. Почему Хуон так интересуется смертью?

– Потому что Хуон бессмертен, – спокойно ответил Регор.

– Бессмертен? – недоверчиво переспросил Грейдон.

– Бессмертен, – повторил Регор, – если, конечно, кто–нибудь не убьет его или он сам не предпочтет… выбор, который есть у всех нас.

– У всех вас – снова переспросил Грейдон. – И ты, Регор, тоже?

– Даже я, – ответил гигант, вежливо поклонившись.

– Но ведь не индейцы! – воскликнул Грейдон.

– Нет, не они, – терпеливо ответил Регор.

– Значит, они умирают, – Грейдон отчаянно пытался найти хоть какую–то брешь в этой чудовищной концепции. – Они умирают, как и мы. Почему же Хуон на их примере не узнал о смерти? Зачем спрашивать меня?

– На это есть два ответа, – с профессиональным видом ответил Регор. – Во–первых, ты, и, следовательно, весь твой народ, гораздо ближе к нам, чем эмеры – вы зовете их аймара. Поэтому, рассудил Хуон, он, вероятно, сможет узнать у тебя, какой была бы Дверь Смерти для нас, если бы мы решили открыть ее в Ю–Атланчи, во всей Ю–Атланчи. Кстати, это одна из причин, почему мы стали отверженными. Во–вторых, эмеры, за редчайшими исключениями, не живут долго и умирают все одинаково. Их убивают, прежде чем у них появляется возможность умереть другим путем. Это другая причина, почему мы стали отверженными.

Грейдон чувствовал себя как в кошмаре.

Суарра тоже – бессмертная? Но, во имя Бога, сколько же ей тогда лет? Мысль эта была определенно неприятной. Это скрытое племя, они не люди, они необычны. Не может Суарра быть одним из этих – чудовищ! Он не осмелился спросить прямо, подошел со стороны.

– Дорина тоже?

– Естественно, – спокойно ответил Регор.

– Она очень похожа на Суарру. Могла бы быть ее сестрой.

– О, нет, – ответил Регор, – дай–ка сообразить. Она сестра бабушки Суарры… или ее прабабушки. Что–то в этом роде.

Грейдон подозрительно посмотрел на него. Издевается над ним Регор, что ли?

– Что–то вроде тетки, – саркастически сказал он.

– Можно и так, – согласился Регор.

– Дьявол! – воскликнул Грейдон в отчаянии и ударил кулаком по столу. Регор удивленно посмотрел на него, потом засмеялся.

– А какая разница? – спросил он. – Однодневный ребенок, если бы он мог думать, счел бы тебя такой же древностью, какой ты считаешь меня. Но он воспринял бы это как нечто естественное. Все относительно. И если тебя оскорбляет наш возраст, – вкрадчиво добавил он, – будь признателен, что Дорина сестра прапрабабушки Суарры, а не наоборот.

Грейдон рассмеялся; в здравом смысле есть нечто успокоительное. И все же, возможно, Суарре сотни лет! Не свежая юная весна, какой он считал ее! Нет смысла плакать об этом. Либо да, либо нет. Он отодвинул в сторону всю проблему.

– Еще один вопрос, и я готов отвечать. Никто из вас вполне не поверил мне, пока я не рассказал о Лике, и мой рассказ испугал вас. Почему?

Теперь Регор выглядел обеспокоенным, лицо его потемнело, потом побледнело, ярким рубцом выделился шрам.

– И опять ты испугался, – с любопытством сказал Грейдон. – Почему?

– Я испугался Тени, – с усилием ответил Регор. – Злой Тени, которую ты вернул к жизни. Древней сказки, которая из–за тебя стала правдой. Больше не будем об этом.

Тень… женщина–змея тоже говорила о тени… связывая ее с врагом, которого они называют Темным… было и имя… Тень… кого же? А, да, он вспомнил.

– Ты говоришь загадками, – сказал он. – Как будто я ребенок. Ты боишься назвать Тень? Я не боюсь? Тень Нимира.

У Регора отвисла челюсть, потом со щелчком закрылась. Он сделал угрожающий шаг к Грейдону, лицо его отвердело, глаза стали мрачными, полными подозрения.

– Мне кажется, ты слишком много знаешь! И слишком мало боишься…

– Не будь дураком! – резко ответил Грейдон. – Если бы я знал, чего вы боитесь, разве стал бы я спрашивать? Я знаю имя – и все; еще только, что он враг Матери. Как я это узнал, расскажу позже – после того как ты ответишь на мой вопрос. И не надо больше загадок.

Целую минуту гигант смотрел на него, потом пожал плечами и сел.

– Ты меня потряс, – уже спокойнее сказал он. – Из всего Товарищества я один, как мне кажется, знаю имя Нимира. Оно давно забыто. Властитель Зла – так его зовут все. Но перед этом у него было имя…

Он наклонился к Грейдону, положил руку на его плечо, и его жесткий рот скривился.

– Клянусь Силой, которая над всеми нами, я хочу верить тебе, парень! Не дай этой вере умереть!

Грейдон пожал его руку.

– Клянусь Силой, которая над всеми нами, ты можешь мне верить, Регор.

Регор кивнул, лицо его опять стало спокойным.

– Это древняя история, – начал он. – Давным–давно Ю–Атланчи правили семь Властителей и Адана, Мать–Змея. Они были не похожи на других людей, эти Властители. Хозяева знаний, владельцы странных тайн, обладатели необычных сил. Они победили жизнь и смерть, сдерживая смерть и переделывая жизнь по своему желанию. Века и века назад пришли они в эту землю вместе с Матерью и ее народом. Благодаря своей мудрости они перестали быть людьми, эти Властители. Во всяком случае мы бы не сочли их людьми, хотя когда–то они были подобны нам.

И вот один из них начал тайно злоумышлять против остальных, он хотел отобрать у них всю власть. И править в одиночку, самодержавно. И не только в Ю–Атланчи, но и по всему миру, превратив все живое в своих рабов. Чтобы самому быть на троне. Всемогущим. Земным богом. Медленно, вкрадчиво начал он вооружаться страшными знаниями, неведомыми остальным.

И когда почувствовал себя достаточно сильным, ударил. И почти выиграл. И выиграл бы, если бы не хитрость и мудрость Матери.

Этот Властитель был Нимир.

Его победили, но не смогли уничтожить. Однако благодаря своим знаниям Властители заточили его. Как говорит древняя легенда, они заточили его в скале.

А на скале высекли Лик – изображение самого Нимира. Не в насмешку… у них была определенная цель… но никто не знает, какая это цель. И они привели в действие силы, которые, пока существует земля, будут держать Нимира взаперти. О драгоценностях, о текущем золоте легенда ничего не говорит.

– Сделав это, шесть Властителей и Мать Адана вернулись в Ю–Атланчи. И надолго воцарился мир.

– Прошло много времени. Один за другим те, чьи глаза созерцали Властителя Зла, уставали и открывали Двери Смерти. Или Двери Жизни, производя детей и затем уходя в темный вход – такова плата за детей в Ю–Атланчи! И вот наступил день, когда не осталось никого, кто знал бы всю правду, кроме горстки создателей снов, но кто же поверит создателям снов?

– Война, ставкой в которой был весь мир, превратилась в легенду, в притчу.

– И вот не так давно, если измерять время по меркам Ю–Атланчи, возник слух, что злой Властитель возродился. Вернее, его Тень; Тьма, шепчущая Тьма; бестелесная, но ищущая тела; обещающая все на свете тем, кто повинуется ей; шепчущая, шепчущая, что она и есть Властитель Зла. И что урды, люди–ящеры, ее рабы.

– Впервые услышав слух о Тени и ее шепот, мы рассмеялись. Мы сказали: проснулся создатель снов, и кто–то ему поверил. Но число последователей Тени увеличивалось, и наш смех стал не таким громким. Быстро росли жестокость и зло, и мы поняли, что – Властитель Зла или нечто другое, но какой–то яд разливается по Ю–Атланчи.

– Из всех Властителей остался к этому времени лишь один, и он, и Мать давно отдалились от нас. Мы попросили встречи с Матерью, она осталась равнодушна.

– Потом власть захватил Лантлу, и для многих из нас жизнь в древнем городе стала невыносима. Следуя за Хуоном, мы нашли убежище в этих пещерах. И все темнее становилась Тень над Ю–Атланчи. Но мы по–прежнему говорим: «Она не древний Властитель Зла».

– И вот пришел ты. И сказал: «Я видел тайное место! Я взглянул в глаза Лика!».

Регор встал и зашагал по комнате. На его лбу выступили капли пота.

– И теперь мы знаем, что Тень не лгала и что она и Властитель Зла – одно и то же. Он нашел способ частично освободиться и, воплотившись в тело, сумеет разорвать все путы, освободиться полностью и править здесь, а со временем по всей земле, в чем ему помешали много веков назад.

Снова Регор начал беспокойно расхаживать и опять остановился, глядя в лицо Грейдону.

– Мы боимся, но не смерти, – сказал он, повторив слова Суарры. – Может произойти нечто бесконечно хуже смерти. Мы боимся жить – в таких формах и таким образом, как придумают Властитель Зла и Лантлу. А они придумают, будь уверен в этом.

Он закрыл лицо плащом. А когда открыл, сумел взять себя в руки.

– Ну, парень, будем храбрыми, – прогремел он. – Ни Лантлу, ни Темный Властитель еще не овладели нами. Теперь твоя очередь. Так что же пообещала тебе Мать?

И Грейдон, чувствуя тупой ужас, рассказал ему о своем видении. Регор слушал молча. Но в глазах его появилась надежда; а когда Грейдон повторил угрозу женщины–змеи в адрес Лантлу, он вскочил с радостным криком.

– Ты должен добраться до нее и доберешься! – сказал он. – Я не говорю, что это будет легко. Но есть пути, да, есть. И ты передашь Матери наше послание, что мы готовы присоединиться к ней и сражаться, как можем. И что в Ю–Атланчи больше достойного спасения, чем она считает, – добавил он с горечью. – Скажи ей, что мы все с готовностью отдадим свои жизни, чтобы помочь ей победить.

Откуда–то издалека донесся мелодичный звук колокола.

– Товарищество собралось, – сказал Регор. – Это сигнал. Не говори им ничего из того, что рассказал мне. Повтори только то, что говорил вчера вечером. Там будет Дорина. А я ничего не говорил тебе. Понял, парень?

– Понял, – ответил Грейдон.

– И если ты будешь хорошим, – сказал Регор, остановившись у дверного занавеса и ткнув своей палицей в ребра Грейдона, – если будешь очень хорошим, я скажу тебе кое–что еще.

– Что?

– Сколько на самом деле лет Суарре! – ответил Регор и вышел со смехом.

12. ДРЕВНИЙ ГОРОД ТАЙНЫ.

Грейдон решил, что ему придется пересмотреть свое мнение о Черном Регоре. Он смеялся про себя, когда Регор хвастал своей хитростью, и решил, что тот прозрачен, как воздух. Теперь Грейдон знал, что ошибся.

Лукавое упоминание о возрасте Суарры продемонстрировало, как точно Регор читал в его душе. Это, однако, только одно перо из хвоста. Более значимо, что Регор понял: Грейдон утаил наиболее важную часть своей истории.

А кроме того, независимость мыслей, явно проявлявшаяся и в словах, и в делах. Возможно, он человек Хуона, но руководствуется собственными суждениями.

Доказательство этому – проявляемое им недоверие к Дорине.

И уж наверное, способ, которым он передал Хуону свои зловещие сомнения в ней, был достаточно хитрым; а еще – чувство юмора. Грейдон почему–то был абсолютно уверен, что Хуон его лишен начисто.

Коридор, которым они шли, оказался не длинным. Он заканчивался огромными дверями черного металла, которые охранялись одетыми в желтые юбочки индейцами.

– Помните! – предупредил Регор.

Створка двери скользнула в сторону, открывая паутину занавеси. Регор отодвинул ее, и вслед за ним прошел Грейдон.

Он стоял на пороге огромного зала.

С высокого потолка лился свет, золотой и ослепительный, словно солнечный.

Грейдон осмотрелся и увидел напротив расположенные двойным полукружием сиденья, вырезанные, казалось, из розового коралла. Сиденья занимали около сотни соплеменников Хитона, мужчины – в желтом, женщины – в ярких платьях. Брошенный на них быстрый взгляд сказал Грейдону, что все они отличаются той волнующей красотой, которая являлась наследием этой загадочной расы. Рассмотрев их, Грейдон снова содрогнулся, поняв, насколько он одинок и чужд им.

Прямо перед полукружием находилось небольшое возвышение, на нем – широкая, в подушках, скамья из розового коралла, а перед ней – тумба, похожая на ораторскую трибуну. На скамье сидела Дорина, рядом с ней высился Хуон.

Хуон быстро спустился вниз, в высшей степени вежливо приветствовал Грейдона и, взяв его под руку, провел на возвышение. Там Дорина ответила на поклон Грейдона каким–то междометием, небрежно подняв черные ресницы.

Регор опустился рядом с нею. Затем Хуон развернул Грейдона лицом к остальным и поднял его запястье с надетым браслетом. Увидев браслет, присутствующие приглушенно зашептались, руки их поднялись в приветствии.

– Это, – начал Хуон, – Братство. Изгои Ю–Атланчи, которых ненавидят и преследуют Лантлу и Хозяин Тьмы; верные дети Матери, готовые служить ей, если она это позволит. Я уже рассказал им кое–что из вашей истории и сказал, что мы, трое, поверили вам. Однако, несмотря на то, что они признали меня своим вождем, я – только один из них. Вынести решение – это их право. Говорите. Они слушают.

Грейдон подобрал нужные слова, затем начал свой рассказ. По мере развития описываемых событий, изгои слушали все более напряженно. Он понял, что решение о нем уже вынесено, а это собрание – только формальность; что еще до того, как он вошел, они, со слов Хуона, уже верили в его искренность. Понимание этого прибавило ему уверенности.

Когда он почувствовал их растущую симпатию и одобрение, ему сделалось спокойнее, и говорить ему стало легче.

Последние сомнения Грейдона исчезли, когда он довел рассказ до пещеры Лица. Они подались вперед…

Его рассказ глубоко взволновал слушателей. Гул голосов долго не прекращался. Наконец Хуон поднял руку в знак того, что собирается говорить. Взгляды присутствующих устремились на него.

– Мы поверили вам, Грейдон. Братство считает, что мы должны оказать вам помощь. – Он немного помолчал. – Но помните: силы наши невелики, и все, что мы можем для вас сделать – это дать вам возможность увидеть цель, к которой вы так стремитесь, и снарядить вам в подмогу небольшой отряд. Черный Регор возглавит его. Идемте.

Грейдона подвели к серебристой завесе, которая находилась за возвышением. За нею оказалось отверстие, величиной с небольшое окно. Справа от отверстия стоял изящный столик, на котором лежали несколько предметов, напоминающих карнавальные маски.

– А теперь – смотрите. Вот то место, которое вы ищете, – сказал Хуон.

Сквозь отверстие, в густом тумане, Грейдон едва различил громадное цветное пятно, затем овальные тени, отстоящие друг от друга на некотором расстоянии. Рядом с каждой тенью – по одной фигуре, похожей на человеческую, но исполинских размеров. Слева от теней – сплошная черная масса с вертикально перерезавшей ее светлой полосой.

Понемногу туман стал рассеиваться, очертания предметов стали более отчетливыми. Теперь Грейдон смог различить некоторые детали.

Овальные тени – пещеры, которые он видел мельком, когда откликнулся на зов Женщины – змеи, охраняющие их фигуры – колоссы, а слева – громадный откос пропасти, на зеленом и эбеново–черном фоне которой пролегла сверкающая серебряная полоса.

Это был большой водопад.

Хуон протянул выточенную из кристалла маску. Грейдон закрыл ею глаза. Цветное пятно прыгнуло вперед, рассыпалось перед ним, распалось, превратилось в украшенный башнями и башенками город, построенный джиннами из глыб и пластин сияющего красным золота и мерцающего серебра; с крышами, черепица которых – бирюза и сапфиры, тлеющие рубины и пылающие бриллианты. Он увидел пену огромного водопада, волновавшуюся, словно громадная вуаль. Он заметил, что нет двух одинаковых колоссов, что у некоторых – женские фигуры, а некоторые – словно боги Древнего Египта, со звериными и птичьими головами. Их высоту Грейдон оценил в сто футов. Его глаза задержались на одной статуе: обнаженное женское тело, очень пропорциональное, даже изысканно прелестное. Ее лицо было лицом скалящейся лягушки.

За городом находился длинный низкий холм. Его венчало здание, пропорции которого затмили даже колонное великолепие древнего Карнака. Выстроенное из белого мрамора, оно нависало над городом драгоценной жемчужиной.

Оно было – как одетая в белое весталка. Фасад – украшен колоннами, но на громадных колоннах не было орнамента.

В нем была надменная и отчужденная простота циклопов. Подобно колоссам, здание, казалось, наблюдало за всем происходящим.

Улиц Грейдон не видел. Лишь усеянные листьями тропинки с редкими прохожими.

Запад, юг, восток… всюду взгляд его упирался в достигавшую неба горную цепь. Скрытая от всего мира страна представляла собой огромную круглую чашу тридцати миль в диаметре, как оценил Грейдон.

Хуон указал на дворец.

– Там ваша цель. Там живут Мать и Суарра.

Отверстие закрылось. Хуон опустил занавес и повел Грейдона обратно к возвышению.

– Вы все видели, – сказал он. – То, чего вы не видели – это препятствия на пути между дворцом – дорога к которому кажется такой близкой и безопасной – и вами. Город хорошо охраняется, Грейдон, и все, кто его охраняет, – люди Лантлу. Вы не сможете добраться до Дворца, не рискуя быть схваченным множество раз. Поэтому оставьте всякую надежду тайком, без чьей–либо помощи, достичь Матери. Вас до этого неизбежно заполучит Лантлу. По древнему закону вас должны будут лишить жизни. Но, может быть (если вы смело войдете в город, показывая в качестве пропуска браслет и его именем требуя свидания с Матерью), может быть, вам без затруднений удастся достичь цели. Может случиться так, что Лантлу приведет в замешательство то, что вам удалось пройти мимо Посланников; не понимая кроющейся здесь тайны и того, как вам удалось достичь Ю–Атланчи, он не посмеет убить вас или не пустить к Матери.

– Скорее всего, он сделает вот что, – проворчал Регор, – поскольку Лантлу – кто угодно, только не дурак, он вас очень тепло встретит, выведает у вас все, отложит встречу (под предлогом, что Мать следует подготовить к вашему визиту), вероятно, усыпит вас каким–нибудь наркотиком, подмешав его в ваше питье, и, пока вы спите, посоветуется – с Повелителем Тьмы – что с вами делать дальше. Не думаю, что таким путем вы когда–нибудь доберетесь до Матери.

Одобрительный гул прокатился по Братству.

В знак согласия кивнул и Хуон.

– Однако, ему придется оценить меру риска, – сказал он. – Если вы забраковываете этот план, встает вопрос о нашей помощи. Честно говоря, Грейдон, она не может быть слишком большой. Тех, кто еще жив из Старой Расы, осталось немного. По всей вероятности, нас две тысячи. Здесь – едва ли сотня. Из тех, кто в городе – вместе с нами – около трехсот, может, несколько больше. Там они приносят нам больше пользы, чем если бы находились здесь. Еще полтысячи – Делатели снов. Ничто земное их не беспокоит. Остальные – с Лантлу: единые с ним и в делах, и в развлечениях, последователи, в той или иной степени. Повелителя Тьмы. Мы не в том положении, чтобы в открытую схватиться с Лантлу. Он повелевает ксинли, как охотничьими сворами, так и теми, которые предназначены для езды, а последние так же ужасны, как и ксинли – охотники. Через Повелителя Тьмы он властвует над урдами, человекоящерами. Наше оружие против всех них: мечи и пики, луки и стрелы, боевые палицы. Некогда у нас было оружие иного рода – громовое, огненное, испускающее молнии и убивающее всех, на кого оно было направлено: летучие тени, которые можно было направить на что угодно, превращавшие в лед все, на чем они останавливались; особый вид огня, пожиравший все живое там, куда он попадал, и другие необычные смертоносные приспособления. Но, как рассказывают наши легенды, после одной войны это оружие было спрятано в одной из пещер, чтобы мы никогда не могли использовать его друг против друга. Но, возможно, оно было уничтожено. В любом случае, у нас его нет.

С ноткой горечи Хуон добавил:

– Я говорю вам это, Грейдон, чтобы объяснить, почему мы не берем вас под руку и не идем церемониальным маршем к белому дворцу. Если бы у нас был хоть один из видов того старинного оружия…

– Если бы оно у нас было, мы бы именно так с вами и маршировали; – загрохотал Регор. – Если оно все еще существует, Мать знает, где оно находится. Поэтому вы обязаны добраться к ней и убедить ее позволить нам получить это оружие. Клянусь адом, если Повелитель Тьмы – это Властелин Зла, тогда Адане следует больше позаботиться о собственной безопасности! Он, возможно, тоже знает, где оно спрятано!

– Вот что мы можем сделать, Грейдон, – продолжал Хуон. – Мы можем договориться с нашими друзьями в городе, где вас спрятать, если нам удастся тайно доставить вас туда. После этого нам придется придумать, как доставить вас во Дворец. Как только это будет сделано – все. Если Лантлу попытается схватить вас, это будет означать открытую войну между ним и Матерью, а это, честно говоря, в наших интересах. Опасаться нужно того, что вас могут обнаружить до того, как вы доберетесь к Матери. Тем не менее, я уверяю вас, что у вас больше шансов добраться к ней с нашей помощью, чем без нее!

– Верю, – ответил Грейдон. – Но так или иначе, Хуон, что–то подсказывает мне, что наши судьбы переплелись, и в случае моей победы у вас появится надежда. И для всех, кто хотел бы увидеть, как жизнь в Ю–Атланчи меняется. В любом случае, если вы меня примете, я свяжу свою судьбу с вашей.

Лицо Хуона просветлело. Он пожал руку Грейдону, а Регор тем временем что–то бормотал и молотил Грейдона по плечу.

Над Братством пронесся вздох облегчения. Внезапно сквозь этот шум пробился голос Дорины, томный и нежный.

– Мне кажется, что вы упустили простейшее решение всей этой проблемы. Несомненно, Грейдон оказался здесь из–за Суарры в не меньшей степени, чем из–за Матери. Несомненно, Суарра, мягко выражаясь, заинтересована в нем. А Суарра – любимица Матери. Надо тайно сообщить Суарре, что Грейдон вернулся, и пусть она скажет, где она с ним встретится, и при встрече подскажет, как ему лучше добраться к Адане.

Грейдон заметил, что Регор смотрит на нее с подозрением, но Хуон с радостью воспринял предложение, и после небольшого обсуждения ее совет был одобрен братством. Было решено немедленно послать к Суарре вестника для того, чтобы сообщить ей, что Грейдон – здесь. В доказательство этому Грейдон, по совету Регора, написал письмо в одну строчку: «Клянусь пером караквенкве, лежащим у моего сердца, что это правда». Только это, и ничего больше. Местом встречи, также по предложению Регора, была назначена первая из пещер колоссов: та, что ближе всего находилась к большому водопаду. Она была расположена почти на уровне озера.

– Никто не остановит ее и не спросит, куда она направляется, – убеждал Регор. – Она может сказать, что послана с какой–то целью Матерью. Никто не осмелится помешать – и зачем бы? Она и прежде посещала пещеры. Хорошо бы, чтобы встреча состоялась после наступления сумерек, скажем, в пять часов. Меня и еще полдюжины людей будет достаточно, чтобы охранять Грейдона. Я знаю дорогу, где опасность быть обнаруженными невелика.

Так и решили.

Подготовили послание Суарре, и курьер – один из индейцев – отбыл.

Грейдон не совсем понял, как послание достигнет Суарры, но пришел к смутному выводу, что оно будет передаваться от одного индейца к другому, пока не попадет к эмерам – служителям и телохранителям Дворца, не обязанным никому хранить верность, за исключением Матери и Властителя Глупости.

Они проследят, чтобы Суарра получила послание.

Этот день Грейдон провел с Хуоном и его Братством и нашел, что они веселы и умны, что они восхитительные товарищи, а женщины обладают опасным очарованием.

Странно, но Дорина уделяла ему заметное внимание, однако ревность Хуона спала.

Как и Хуона, ее интересовало все, связанное со смертью, и эту часть вечера, проведенную рядом с Дориной, Грейдон нашел не такой уж веселой.

Наконец она надолго притихла, а затем сказала:

– Хуон грозит, что если выиграет эту войну и придет к власти в Ю–Атланчи, то откроет для всех нас Ворота Смерти. Почему бы нам не иметь права выбора?

Не дав ему времени для ответа, она пристально взглянула на него сузившимися глазами и с крайней непреклонностью сказала:

– Ну, я ради него умирать не намерена! Можете так и сказать Матери, если когда–нибудь до нее доберетесь!

Она внезапно отвернулась и оставила Грейдона.

Позже, когда он ложился спать, пришел Регор, уселся и сказал:

– Парень, у меня плохое предчувствие. Я и сам хотел предложить эту встречу с Суаррой, и все же мне не нравится, что этот совет исходит от Дорины, так что Суарра встретится с нами не в пять часов, а в три. Местом встречи, к тому же, будет не первая пещера, а пещера Женщины–лягушки.

– Но послание уже ушло, – сказал Грейдон. – Как узнает об этом Суарра?

– Не беспокойся, – парировал гигант. – По своему хитрому обыкновению, помимо того послания я отправил другое, свое собственное. Даже посланец, который несет его, не знает, что в нем. Если мы получим в ответ от Суарры перо караквенкве, это будет означать, что она все поняла. Если не получим, то… Что ж, тогда нам придется идти в первую пещеру.

Он мрачно кивнул.

– Повторяю: мне не нравится, что идея исходит от Дорины. Ну да ладно…

Он ворчливо пожелал спокойной ночи и удалился.

13. ПЕЩЕРА ЖЕНЩИНЫ–ЛЯГУШКИ.

На третий день, утром, Грейдон услышал от Регора, что Суарра получила его послание, и их встреча состоится этой ночью. Она послала перо птицы караквенкве, чтобы показать, что все поняла и будет в пещере Женщины–лягушки.

– Даже Хуон не знает, куда мы идем, – сказал Регор. – Если бы он знал, Дорина выпытала бы у него все. И даже два ночных сна не уменьшили моего недоверия. Давая свой совет, она имела в уме что–то большее, чем просто облегчить вашу дорогу к Адане или удовлетворить ваше желание увидеться с девушкой, чьей теткой, скажем так, она является, – закончил он.

Он ухмыльнулся.

Грейдон и сам уделил значительное внимание этому вопросу. Он много думал и теперь повторил Регору свой странный разговор с Дориной.

– Возможно, – сказал он, – она задумала ловушку, чтобы предать меня Лантлу. Она, видимо, полагает, что если я доберусь до Матери, наше предложение будет немедленно принято. Далее, если Лантлу будет побежден, и Хуон придет к власти, произойдет то, чего она так страшится: Хуон откроет Двери Смерти – для нее тоже. Тогда как если меня устранить по дороге, дела, вероятно, будут идти по–прежнему, что даст ей время отговорить Хуона от его намерения. Это – единственное основание, какое я смог подвести под ваши подозрения, если у них действительно есть какие–либо основания.

Регор задумчиво слушал.

– Не секрет, что в этом вопросе Дорина противостоит Хуону. Это всегда вызывало конфликт между ними. Его желание иметь детей так же сильно, как и ее – остаться бессмертной. До того; как мы пришли сюда, он убеждал ее вместе с ним открыть обе Двери. Она отказалась. Существуют другие женщины, которые согласились бы, но Хуон однолюб. Он убил бы Дорину, если бы обнаружил, что она – предательница, но он не хочет стать отцом ребенка какой–либо иной женщины.

Ворча, он зашагал по комнате.

– Сказанное вами убеждает меня в правильности догадок…

Он остановился.

– Сказанное вами убеждает меня в правильности догадок. Однако в этом вопросе существует и другая сторона, и я не думаю, что Дорина ее не заметила. Если вы попадете в ловушку, то, по всей вероятности, в ловушку попадет и Суарра. Встречаясь с вами, она идет на большой риск. Этого достаточно, чтобы гарантировать ей приговор Совета, который контролирует Лантлу, то есть в лучшем случае ее объявят вне закона. Совет вправе так поступить с нею. Но если я хоть немного знаю женщин, не забывайте, что Мать Змей – женщина, она не позволит, чтобы ее приемная дочь пострадала. И в конечном итоге, пожалуй, – уничтожение Лантлу, либо смерть самой Матери. А это, если не ошибаюсь, именно то, чего Дорина не хочет.

– Господи–Боже, Регор! – пораженный ужасом, воскликнул Грейдон. – Почему вы не предупредили меня до того, как я рассказал им, что Суарра вернулась ко мне? Если эта ведьма даст знать Лантлу, Суарра обязательно окажется в его власти.

– Нет, – ответил гигант, – это не так. Понимаете, парень, тогда вместе с нею был Властитель Тиддо. Она лишь выполняла его приказ.

– Может быть, он придет вместе с ней и сегодня вечером? – с надеждой спросил Грейдон.

– Нет.

Регор покачал головой.

– Я не верю в то, что он придет. Есть разница. Вы, четверо, шли к своему наказанию, и если бы не Мать, вы вместе с остальными скатились бы в пропасть каплей золотого пота. Тогда вмешалась Мать. Думаю, она снова это сделает ради Суарры, но не ради вас. Кроме того, как вы говорили мне, она сказала, что вы должны добраться к ней с помощью собственного ума и смелости. Таким образом, я твердо полагаю, что ни на какую защиту сегодня вечером мы рассчитывать не можем, разве что сами что–нибудь придумаем.

Он снова что–то невнятно проворчал.

– Более того, Адана – женщина и, следовательно, непостоянна.

Он наставил копье на Грейдона, словно палец.

– Она может решить, что, в конце концов, вы – не обязательное условие благополучия Суарры. Или она может на мгновение устать от всего этого дела, и это короткое безразличие может прийтись на наиболее неблагоприятный для вас момент.

– Дьявольщина! – закричал Грейдон.

Он вскочил.

– Вы, наверняка, очень веселый спутник, Регор!

– Ну, – посмеивался Регор, – если вам нужна веселая мысль, то вот она: то, что Мать – женщина, это правда. Поэтому никто из вас не может наверняка знать, что она выкинет!

Вселив в Грейдона наводящую уныние уверенность в своей абсолютной правоте, Регор удалился.

Остаток дня Грейдон провел с Хуоном и несколькими членами Братства. Как и за день до этого, все они стремились побольше узнать о том мире за пределами Запретной Страны, в котором он вырос и повзрослел.

Дорина не появлялась.

Их заинтересовали его винтовка и пистолет, но показалась сомнительной эффективность этого оружия против динозавров.

Словно детей, вспышка их интересовала больше, чем то, что делает пуля. Они объяснили, что ксинли уязвимы только в одном месте – в области шеи под челюстью, и что единственный способ убыть их – ударить снизу вверх пикой в это место.

В охотничьих сворах около двух сотен динозавров. Не больше чудовищ используется и для верховой езды.

Размножаются они редко, и их число медленно, но неуклонно уменьшается из–за драк между ними. Твари большего размера легко поддаются использованию в качестве лошадей, и на любой из них можно ездить.

Своры состоят из рыскающих в поисках добычи и все пожирающих дьяволов. Полный контроль над ними имеет только Лантлу.

Существует амфитеатр, где регулярно происходят гонки больших динозавров. Он также является ареной, где устраиваются сражения между специально отобранными динозаврами из охотничьих свор и маленькими группами человекоящеров, на которых периодически делаются облавы, чтобы уменьшить их численность. Теперь Грейдон узнал, почему ни один из индейцев не умирает таким образом, чтобы просветить Хуона в его попытках познать различные виды смерти: когда индейцы начинают стариться, их скармливают сворам.

Кроме того, оказалось, что Лантлу страстно увлечен такой игрой, как охота на человека. Совершивших проступок перед законом, а также совершивших проступок против него лично (открыто в первом случае и тайно – во втором) нередко выводят за границы страны, отпускают и травят.

Грейдон также узнал, каким образом Регор получил свои шрамы и потерял руку.

Посмевший выступить против одной из жестоких игр Лантлу, он попался в ловушку, затем его отпустили и устроили травлю. Он ухитрился ускользнуть от преследователей, от всех, кроме одного охотничьего динозавра. Регор бился с ним и убил его. Страшно израненный, каким–то чудом, напряжением всех жизненных сил, он добрался до убежища Хуона, и там был вынянчен и возвращен к жизни. За его поимку Лантлу назначил цену лишь ненамного меньшую, чем за поимку Хуона.

Понимание Грейдоном этого потерянного народа становилось все глубже.

Это были остатки того, что некогда являлось расой, уровень развития которой превосходил любую цивилизацию Земли за всю историю ее существования; расой, вершин научных познаний которой никогда и никто не достигал. Этот народ – все, что осталось от могучей волны доисторической цивилизации. Маленькая лужица быстро застаивающейся воды. Сверхзащищенные, сверхнеуязвимые, застрахованные от любого нападения, избавленные от необходимости прилагать к чему–либо усилия, они сохранили красоту своих тыл. Но инициатива, стремление к дальнейшему продвижению, побуждение к возвращению утраченных знаний своих предков атрофировались или, в лучшем случае, остановились на мертвой точке. За исключением этой красоты (да еще – беспокоящей их мысли о долговечности) они казались обычными, очаровательно вежливыми людьми.

Между ними был явно резкий раскол.

Хуон и его Братство – атавизм. Они стремятся вернуться к прошлому, к более человеческому периоду жизни своей расы. Лантлу и его последователи идут в противоположном направлении – к жестокости, к равнодушию, к получению удовольствий от причиненных другим страданий.

Они неуклонно опускаются на черное дно зла, что делает их орудием Темного.

Те, кого называют Делателями снов, застыли, удалились от всего человеческого. Грейдон подумал, что он понимает, почему Хуон стремится открыть эти таинственные Двери, годами старается избавить свой народ от бессмертия, которое сделалось проклятием этой расы: смутное убеждение, что, сделав это, он вернет источник юности своему народу, пробудит в нем его былую силу.

Теперь Грейдон принимал бессмертие как факт. Поразмыслив о Коне, он уже не мог сомневаться, что наука, создавшая эту чудовищную помесь паука и человека, несомненно могла совершить меньшее чудо – продление жизни на неопределенно долгий срок.

Другим доказательством того же служили люди–ящеры. Помимо всего прочего, существовала Женщина–змея, Адана, Мать Змей, и несомненная реальность ее существования свидетельствовала: «Когда могут быть такие, как я, и там, где есть такие, как я, – возможно все!».

День был на исходе. На окруженную горами чашу Запретной Страны начали спускаться сумерки. Незадолго до начала выступления Регор принес Грейдону кольчугу из черного металла и вместе с Хуоном натянул ее на Грейдона.

Кольчуга оказалась необычайно легкой и гибкой. Наколенники и дубленые, достигающие лодыжек сапоги Грейдон отверг, предпочтя свои собственные прочные ботинки. Подпоясавшись собственным же ремнем, Грейдон заткнул за него один из автоматических пистолетов и несколько запасных обойм.

Второй пистолет – хотя он и не смог бы достать его – Грейдон оставил в кобуре под левой подмышкой. Зачем он это сделал, он и сам не знал, разве что знакомое ощущение пистолета придавало ему больше уверенности. Он видел, что Регор и Хуон не очень верят в его оружие и, чтобы удовлетворить их, позволил Регору прикрепить к поясу ножны, в которых находился острый короткий меч черного металла, а также взял у него необычной формы булаву. Регор сказал, что если случится битва, то она будет рукопашной. Грейдон понял, что гигант знает, что говорит, и что необычное оружие может оказаться полезным.

Но себе он сказал, что в первую очередь будет полагаться на свой автоматический.

Проблему представляла винтовка.

Грейдону не хотелось оставлять ее, поскольку была вероятность, что у Суарры может быть какой–то план, как ему добраться к Матери Змей, не возвращаясь в убежище. Если бы возможная схватка оказалась рукопашной, как предсказывал Регор, винтовка была бы полезнее, чем пистолет, палица или меч: они даже стали бы помехой. Грейдон нашел компромисс. Он попросил, чтобы ее нес один из воинов–индейцев, причем держался к нему как можно ближе. На том и порешили. Затем Хуон надел ему на голову подбитый мягким кольчужный шлем. Шлем плотно прилегал к голове, закрывая уши и спускаясь на плечи.

Когда все было сделано, Хуон сжал руками плечи Грейдона.

– Грейдон, – сказал он, – что–то говорит мне, что с вашим появлением весы Ю–Атланчи, так долго пребывавшие в неподвижности, пришли к движению. Вы – новая гиря, которая нарушила их покой, и, кто знает, послужит это добру или злу? Кто знает: Лантлу ли перевесит тех, кто противостоит ему, или случится обратное и весы снова придут в равновесие? Но я предчувствую, что жизнь в Ю–Атланчи скоро изменится. Так или иначе, но старый порядок близится к концу. И еще: что вы и я, Грейдон, никогда здесь больше не встретимся, вернее, встретимся еще раз ненадолго и расстанемся под темно–красными небесами, из которых падают тени, убивающие холодом тени, сталкивающиеся со сгустками пламени, а затем никогда больше не встретимся. До той поры – всего вам лучшего, Грейдон.

Он резко повернулся и большими шагами вышел из комнаты.

– Хотел бы я знать… – пробормотал Грейдон.

Он вздрогнул, будто ледяные руки обхватили на мгновение его плечи, на которых только что лежали руки Хуона.

– И я бы хотел знать, – отрывисто сказал Регор. – Но похоже, что вы, по крайней мере сегодня, еще встретитесь. Поэтому сегодня вечером вам Смерти не видать.

Они вышли из комнаты в помещение охраны, где их ждала дюжина одетых в юбки аймара. Это были крепкие мужчины, вооруженные палицами и копьями. За поясами у них были заткнуты короткие острые мечи. Регор передал винтовку одному из индейцев и объяснил, что он должен делать. Индеец смотрел на нее с сомнением, пока Грейдон, улыбаясь, не щелкнул туда и обратно несколько раз предохранителем, демонстрируя, что поставленный на предохранитель спусковой крючок двигаться не может. Успокоенный аймара перекинул ремень через голову и занял свое место. На боку его раскачивалась винтовка.

Дорогу показывал Регор. Сперва отряд шел по широкому, хорошо освещенному туннелю, от которого разбегались меньшего размера проходы. Отряд все шел, и Грейдон осознал, что ограждавшая Страну стена вся, как норами, пронизана пещерами и коридорами, большими и маленькими. Ему стало любопытно, созданы ли они природой или вырублены древними обитателями Ю–Атланчи, а если – последнее, то с какой целью. Он также много размышлял о свечении стен, но понять, в чем их секрет, не смог. Либо камень был покрыт каким–то стекловидным веществом, неизвестным современной науке и обладающим радиоактивными свойствами; либо древние нашли какой–то способ использования атомной структуры камня таким образам, чтобы на пересечении кристаллических плоскостей возникали центры свечения… Тепла свет не испускал, тени не отбрасывал и очень походил на мягкое свечение светлячков.

Они прошли немногим больше мили, когда туннель стал расширятся, превратился в пещеру, в конце которой – сплошная стена.

– Здесь, – сказал Регор, заговорив впервые за это время, – начинаются наши опасности.

Он стоял рядом со стеной, вслушиваясь, затем вынул из–за пояса какой–то имеющий форму конуса предмет. Регор прижал его к вырезанному на стене символу, находившемуся на уровне его плеч.

Шестифутовый кусок стены стал медленно, словно занавес, подниматься. Когда он отошел от пола на несколько дюймов, два индейца легли на живот и заглянули в образовавшуюся щель.

Каменный занавес поднялся еще на фут.

Извиваясь, индейцы пролезли под ним и исчезли.

Регор опустил руку, движение камня прекратилось. Прошло, вероятно, минут пять, когда индейцы, извиваясь, пролезли обратно и кивнули гиганту. Он снова прижал к символу конус.

Камень быстро поднялся, открыв низкий проход, в который, пригнувшись, стремительно прошли эмеры, за ними – Регор и Грейдон.

Несколько ярдов им пришлось передвигаться согнувшись, а затем Грейдон смог выпрямиться. Перед ним была огромная пещера, залитая слабым красноватым светом, таким слабым, что он едва отличался от темноты.

Стена, через которую они прошли, вновь стала цельной, никаких следов прохода в ней не осталось.

Индейцы сомкнулись кольцом вокруг Регора и Грейдона. Быстро и бесшумно, как бесплотные духи, они двинулись вперед.

Грейдон хотел заговорить, но Регор сделал предостерегающий жест. Их обнимала красноватая темнота.

Сквозь сумрак и странно гнетущий свет по усыпавшему пол желтому песку отряд быстро шел вперед.

Как индейцы ориентировались, Грейдон сказать бы не мог, но движения их были уверенными, и быстрый шаг ни разу не замедлялся.

Внезапно индейцы приблизились к нему так, что уже касались его, и в этот самый миг отряд перешел из темноты в уже абсолютный мрак.

Скорость движения не уменьшалась.

Словно долго вздохнув, проворчал что–то Регор, и прозвучала отданная шепотом команда.

Индейцы остановились. Вспыхнул туманно светящийся шар и двинулся впереди группы.

За ним оставалась бледная полоса света, будто шар заставлял частицы воздуха туманно фосфоресцировать.

Полоса расходилась веером.

По круто уходившему вниз проходу, открывшемуся при этом свете, группа прошла тысячу футов, затем – две тысячи, а затем свечение начало тускнеть.

Пять раз выстреливал Регор светящимся шаром, и тот освещал бесконечный туннель, по которому шел отряд. Пять миль, а то и больше, должно быть, проделали они, выйдя из убежища, и ходьба начала сказываться на Грейдоне. Снова померкло слабое свечение, но далеко впереди показалось овальное отверстие, из которого, казалось, лились лучи лунного света.

Выйдя из туннеля, отряд прошел сквозь это отверстие.

Здесь, пригвожденный к месту изумлением и страхом, Грейдон остановился.

Это была тоже огромная пещера. Ее стен и потолка Грейдон разглядеть не мог. Она была заполнена серебряным светом, словно переплетающиеся лучи, какие бывают весной в полнолуние.

В этих лучах на низких ложах, в подушках лежали бесчисленные женские и мужские тела. Мужчины и женщины будто спали, их лица были отмечены печатью той неземной красоты, которая присуща жителям Ю–Атланчи.

Они лежали по всей пещере так далеко, насколько мог проникнуть взор Грейдона.

Сперва он подумал, что это спящие, но затем заметил, что они не дышат.

Он глядел на их шелковые волосы – золотые, черные и цвета красноватой бронзы – на алые губы, на их цветущие тела и думал, что это великолепные, искусно раскрашенные статуи.

Он коснулся волос, щеки одного из лежащих поблизости и понял, что это не статуи, а тела, в которых когда–то угасла жизнь. Превращенные какой – то алхимией этой таинственной страны не в камень, а в некое вечное вещество, сохранившее как цвет тел, когда в них еще кипела жизнь, так и их строение.

– Мертвые Ю–Атланчи! – сказал Регор. – Те, кто в древности прошли сквозь Ворота Смерти до того, как они были закрыты, и те, кто позднее открыли эти Ворота Смерти по собственной воле, чтобы среди нас могла появиться новая жизнь. Мертвые!

Индейцы проявляли беспокойство и нетерпение и стремились уйти отсюда.

Отряд быстро покинул это тихое место смерти, и, казалось, даже Регор почувствовал облегчение, когда они вышли в очередной прорубленный в скалах проход.

– Еще несколько шагов, парень, – прогрохотал он, – и мы на месте. Здесь дорога становится менее опасной. Мы прошли пять больших пещер, место смерти было шестой. Обогнем вход в три другие, и мы – возле пещеры Женщины–лягушки. Клянусь каждой чешуйкой Матери, я буду счастлив снова выйти наружу.

Вскоре они, осторожно ступая, вышли из этого прохода, и Грейдон ощутил на лице дуновение свежего воздуха и увидел небо, в котором скрывался в бегущих облаках и вновь выплывал полумесяц.

По узкой тропе отряд спустился вниз.

Здесь индейцы перестроились. Часть пошла впереди Грейдона, остальные – позади. Слева, скрывая озеро, поднималась ввысь зеленая листва.

Посмотрев вверх и назад, Грейдон увидел колоссальную женскую фигуру, высеченную из белоснежного камня. Статуя поднимала руки к небу – хранительница пещеры, из которой они только что вышли.

А потом вокруг Грейдона сомкнулись деревья.

Идти по тропе было легко. Даже когда облака закрывали луну, темно не было.

Все ближе слышался рев водопада.

Сквозь кустарники и деревья Грейдон увидел чудовищную фигуру Женщины–лягушки, стоявшую на страже возле черного овала. Этот овал был входом в пещеру.

Тропа пошла вверх. Она обогнула высокий выступ и превратилась в крутую лестницу с узкими ступенями.

Грейдон вскарабкался по ним. Он стоял в тени, неподалеку от входа в пещеру Женщины–лягушки. Он посмотрел снизу вверх на эту колоссальную статую: обнаженная, сидящая на корточках женщина, вырезанная из какого–то зеленого камня, который сверкал, будто лучи луны веером отражались от него. Над точеными плечами и грудью – гротескное лицо женщины скалилось прямо на Грейдона. Рядом с ней зиял чернильно–черный вход в пещеру.

Грейдон стоял у внутреннего края огромной платформы из гладкого камня. Прямо напротив в полумиле по ту сторону озера лежал тайный город.

Более, чем когда–либо, здесь, под луной, ему показалось, что город построен джиннами. Город был больше, много больше, чем он представлял его.

Его дворцы вздымали вверх фантастические купола и башенки. Яркая окраска дворцов – глазурь и драгоценные камни.

Краски менялись, делались мягче, превращали город в гобелен, раскинутый на многие мили. Огромный ковер, радужные узоры которого обрамлены темно–зелеными, черными, белыми арабесками – листва и цветы деревьев, окружавших жилища. От башен и куполов, похожих на минареты, отходили крошечные светящиеся дуги – тонкие полумесяцы – и соединяли их, словно мосты. В воздухе над зеленым и черным, пронизывая зеленое и черное, вспыхивали, исчезали и снова вспыхивали крошечные танцующие огоньки. Грейдон подумал, что это светлячки, играющие среди деревьев.

Справа, сверху вниз глядел на город величественный, безмятежный, девственно белый Дворец.

Где–то во Дворце, возможно, – Суарра!

Может быть, она не смогла прийти сюда, чтобы встретиться с ним. Частью сознания Грейдон надеялся, что это так: прощальные слова Хуона все еще отзывались в его сердце, и он боялся за нее; другая же часть сознания неистово желала, чтобы она пришла невзирая на любые опасности.

Совсем рядом с ним раздался шелест.

Маленькая рука коснулась Грейдона. Он утонул в темных нежных глазах, локоны облачных волос поцеловали его щеку и закружили его в своем аромате.

– Суарра! – прошептал он.

– Грейдон!

Она приглушила свой мелодичный голос.

– Ты вернулся ко мне, любимый!

Ее рука обвилась вокруг его шеи.

Ее губы оказались возле его губ, медленно приблизились, встретились, сомкнулись, и на какое–то время во всем мире исчезли опасности и страдания, горе и смерть.