ГЛАВА 3.

Ворвавшиеся на шум стражники измолотили его основательно. Когда он, уже не в силах сопротивляться, рухнул на пол, закрывая голову руками, четверо здоровенных мужиков, пыхтя и покрякивая, еще долго продолжали пинать его сапожищами – очевидно, мстя за пятого, который со свороченной набок челюстью слабо стонал на полу. Наверное, Берта забили бы до смерти, если бы не Рикер. Бродяга с изуродованным лицом пронзительным свистом поднял с нар половину казармы. В стражников полетели глиняные кружки, выковыренные из стен камни, деревянные обломки. Сам Рикер, кошкой пробравшись по верхнему ярусу нар, прыгнул на плечи одному из стражников и, вереща, запустил ему пальцы в глаза. Обезумев от боли, стражник закрутился на месте, удачно приложив вцепившегося ему в загривок Рикера о притолоку. Бродяга вылетел через распахнутую дверь на плац перед казармой, к которой уже сбегались воины дворцового гарнизона…

В карцер – сырой каменный мешок с решеткой далеко наверху – их спустили вместе, Берта и Рикера.

– Ну ты, друган, и бешеный, – заговорил Рикер, когда Берт пришел в себя. – Чего прыгал, будто тебя крокодил под хвост цапнул? Мы уже два дня сиднем сидим, солнца не видим и то на стражу не бросаемся… Кого-то на учения выводят, а до нас, видать, еще руки не дошли. Слишком уж много народу в солдаты герцогини определили…

Берт покачал головой, ощущая, как гулко плавает между висками чугунная боль. Провел ладонью по распухшему от побоев лицу и сплюнул липкую кровь. Кажется, он еще легко отделался. Тело ныло, но руки и ноги подчинялись свободно – только сильные ушибы, значит. Переломов нет. Очень вовремя влетел в драку этот Рикер.

– А ты чего за меня вступился? – хрипло спросил он.

– Так ведь, друган, ежели всех, кто умеет драться – а таких среди нас ой как немного, – стража переубивает, кому биться останется? Кто в бою твою задницу прикрывать будет?

– А что теперь? – глянув наверх, где дневная тусклая серизна пробивалась сквозь прутья решетки, проговорил Берт. – Когда нас волокли, один из этих гадов сказал…

– Что, мол, повесят, – хмыкнул Рикер. – Да, как же, верь им больше… Не для того нас сгребали в казармы, чтобы повесить по одному. К тому же слухи ходят, что нас скоро в поход выдвинут… Долго не просидим в этой помойной яме, можешь мне верить.

– А с кем воюем-то?

– А хрен его знает, друган, – беспечно сплюнул Рикер, – рази ж скажут, змеи… Нам не один черт, за что голову покласть? Эта герцогиня наша… То одни балы да маскарады на уме были, а то вот воевать затеялась. Шило у нее в одном месте, вот так. Не она ж сама под мечи и копья полезет… А впрочем, друган, я слышал еще, что не она вовсе эту войну задумала. Мол, появился у нее новый какой-то хахаль, да такой, что непонятно – человек он или демон какой. На башке носит, никогда не снимая, огроменный костяной шлем с рогами. И мол, силу такую имеет, что на человека посмотрит, так тот сразу волю теряет. Как кукла становится.

Берт похолодел.

– Что? – переспросил он онемевшими губами.

– Да забудь, – отмахнулся Рикер, качнув серебряной серьгой. – Брехня это все, конечно. Тебе байка про костяной шлем ничего не напоминает?

Берт промолчал, собираясь с мыслями. «Неужели? – стучало у него в голове. – Неужели?.. Как он мог спастись? Как?! Но ведь Марта… Значит, мне не почудилось. Это была Марта, там, в Башне. Выходит, и она спаслась, и Сет…».

Он облегченно выдохнул, а через мгновение до хруста стиснул зубы. Он не знал – радоваться ему или пугаться.

– Да легенда об Орике же! – воскликнул Рикер, истолковав раздумье Ловца по-своему. – Старая сказка об Орике и Кости Войны! Неужели не слышал? Да-а, друган. Из такой ты, видать, глуши, что я даже удивляюсь. Вспомнил народ эту сказку, и на тебе – всплыла она. Или наоборот. Почуяла герцогиня наша, как на противника страху напустить, вот и сварганила хахалю своему такую шапочку… Эти аристократишки! Чего только не выдумают! Правда вот, от ихних выдумок у простого люда черепки трещат…

Они помолчали немного.

– А ты, друган, так и не сказал, чего взбеленился, – заговорил снова Рикер, повозившись в грязи ямы. – Причудилось, что ли, чего? Эй, друган? Спишь? Ну спи…

Берт и на самом деле уснул. Его разум, перегруженный неразрешимыми загадками, просто отключился.

– Ну и я покемарю, – сказал сам себе Рикер. Зевнул, устрашающе растянув свою уродливую физиономию, и вдруг широко улыбнулся.

Черные тучи на раскрашенном закатной кровью небосводе бушевали, словно океанские волны. Серая пена слетала на игольно-острые клинки черных скал, подхватывалась порывами ветра и рассыпалась пепельными клочьями. Казалось, что и ветер был черным.

Громадная накренившаяся Башня, распахнувшая чудовищные крылья, дрожала. Но не от ветра и не оттого, что скалы, из которых она вырастала, глухо ворчали, сотрясаясь и осыпая в долину камни. Эта дрожь была – дрожь восстающей жизни.

Солнце скрылось за тучами Тьмы совершенно. И явился иной свет. Черная искрящаяся копоть залила и небо, и скалы, и Крылатую Башню, и долину глубоко внизу. И стало видно, что безжизненная долина заполнена людьми. Темными отблесками отливали мертвенно-металлические доспехи, сверкали тусклыми серебряными рыбинами обнаженные мечи и наконечники копий. Множество воинов копошилось на дне долины – медленно и вязко, будто змеи, придавленные морозом. Они были мертвы, эти воины. Под нашлемными пластинами белели кости, в провалах глазниц зияла пустота. Скелеты коней громыхали высушенными суставами, пронзительно скребли по белым костям пластины металлической брони…

А Крылатая Башня затряслась сильнее. Казалось: вот-вот и она взовьется в черное небо невероятно громадной птицей. Основание Башни с громким треском разорвалось поперек – будто открылась зубатая пасть. Как древесные корни, зазмеились из разрыва извивающиеся черные щупальца…

И тогда с неба хлынул огненный дождь.

Струи пламени впивались в дно долины, разбивались мириадами искр, плюща доспехи, корежа белые кости мертвецов…

Берт с криком поднял голову. Он еще бился на грязном полу ямы, пытаясь вырваться из мучительных объятий кошмара, но распахнутые его глаза уже видели сырые стены, изъязвленные крохотными норками земляных червей, решетку высоко над головой… Рикера, по-лягушачьи сжавшегося в углу.

Берт замолчал и поднялся, тяжело дыша. Опять этот сон! Опять этот проклятый сон! Один и тот же сон уже много лет подряд!

Но на этот раз все было по-другому. Словно картина, измучившая его, перестала быть статичной. Ворвавшееся в кошмар время стронуло с места мертвые детали…

Что это могло значить? Что могли значить эти изменения?

– Н-ну, друган… – запинаясь, проговорил Рикер, настороженно шаря глазами по лицу Ловца. – Ну ты даешь… Ты, часом, не припадочный? То на людей бросаешься, то орешь во сне, как резаный?..

– Кошмар… – с трудом выговорил Берт. – Кошмар приснился…

Он вытер пот со лба и натужно улыбнулся.

Рикер заметно расслабился. Изуродованное шрамом лицо его, только что смертельно бледное, порозовело.

– Бывает, – сказал он.

– Бывает, – согласился Берт. – Громко я орал?

– Да порядком…

– Все казармы, наверное, перебудил…

– Вот уж чего нет, того нет. Ты что – не слышишь?

Берт помотал головой, вытряхивая из головы мутные остатки кошмарного сна.

– Слышу… – удивленно проговорил он.

Над их головами перекликались сотни голосов: резкие командные окрики мешались с нестройным блеяньем насильно вооруженных в солдаты горожан. Бряцало оружие. Где-то рядом с тяжким грохотом катили на деревянных колесах катапульту.

– Выдвигаемся, – сообщил Рикер. – Давно уже всполошились все.

– Сейчас? Ночью?

– А не поймешь теперь, – помрачнев, сказал бродяга, – когда день, а когда ночь. Братва в казарме шептаться уж начала: дескать, может, и не сказки все это про человека-то в шлеме. Дескать, может, и правда отыскал кто-то ту самую Кость Войны… Ну я с Гасом быстренько болтовню пресек. И без того хреново, а тут еще и демонов поминают…

Берт постарался пропустить речь Рикера мимо ушей.

– Выдвигаемся, – повторил он. – А куда? С кем нас гонят воевать?

– Пока ты кемарил, – с готовностью начал бродяга, – на плацу суетня началась. И только загромыхали затворы казарм, только стража начала орать, как вдруг все стихло. Я прижух, слушаю. Трубы загудели, как всегда, когда правительственные указы читают. Ну и на самом деле. Загундосил какой-то тип от имени нашей герцогини, чтоб ей на том свете черти язык раскаленными клещами выдрали… Гундосит: «Горожане славного Руима! Я, ваша герцогиня, вынуждена объявить вам печальную новость. Испокон веков наш свободный город…» И так далее. А смысл-то в том, что нас против самого государя Императора воевать бросят. Понял, друган? Ни больше ни меньше!

Берт опешил.

– Как это? – не поверил он.

– А вот так. Я всегда считал, что герцогиня наша малость по башке стукнутая. А теперь и вовсе у нее мозги от вина, да дурманного порошка, да от танцев с утра до ночи, да от мужиков – в бараний рог скрутило. Ну а нам-то что? Нам даже лучше. Императорская гвардия как шарахнет в лоб всю эту шваль, которую в казармах мариновали, так от нее только мокрое место и останется. Но я битвы дожидаться не буду. И тебе не советую. Улучу момент, и деру. А?

И Рикер довольно расхохотался. Наверняка он слишком многое повидал в своей жизни, чтобы изумляться опасным прихотям знати. Спасти свою шкуру – вот что было для него главнее всего.

Так подумал Берт.

Решетка наверху с лязгом отодвинулась. На дно ямы спустилась узловатая, как драконий хвост, веревочная лестница.

– Эй, вы! – гулко грянуло с земной поверхности. – Живо вылезайте. Герцогиня прощает вас. И то – лучше в честном бою погибнуть, чем гнить в червивой яме. Живо!

Рикер не заставил себя долго упрашивать. Он прыгнул на лестницу и оттуда весело подмигнул Берту.

Генерал Альбаг покачивался в седле, покусывая дымящуюся трубочку вишневого дерева. Не оборачиваясь, спиной он привычно ощущал мерный гул двигавшегося за ним войска, гул, от которого трепетала земля. Глухо и мощно токали копыта боевых лошадей, бряцала сбруя, позвякивали окованные медью ножны, ударяясь о ратные наколенники. Генерал сдвинул шлем на затылок; попыхивая трубкой, то и дело потягивал себя за вислые седые усы. И улыбался. До Руима осталось совсем немного, и гнетущая жара спала, сменившись сырой прохладой, и небо затянуло тучами, будто здесь, вблизи мятежного города, в середине лета наступила осень.

Заросшая буйной травой равнина безмолвствовала. Не было слышно даже стрекотания насекомых. Кони тяжеловооруженных ратников на ходу хрупали сочной зеленью степных кустарников, приходящихся им выше морды.

Со стороны океана потянуло соленым хлестким ветром.

«Должно, к дождю, – подумал Альбаг. – Вот и букашек не слыхать…».

Впереди росла, выплывая из дымки, горная гряда. К вечеру генерал и его воины должны добраться туда. А за горами – уже и Руим.

Альбаг усмехнулся, вспоминая тот день, когда Императору доставили письмо от руимской герцогини. Ух, и закипел тогда императорский дворец! Первым делом укоротили сверху гонца, принесшего опечатанный сургучом свиток. Это уж само собой… Потом досталось придворному шуту, ненароком вякнувшему какую-то глупую шутку по поводу известных дней, когда у женщин безо всякого на то повода меняется настроение. Весельчака-уродца растянули прямо в тронном зале и засекли кожаным ремнем до бесчувствия. А потом Император призвал торгового советника, прибывшего из Руима месяц назад на рождение внучки. Толстяк советник, представ пред очи государя хмельным прямо из-за праздничного стола, потел, бормотал несвязицу и все норовил рухнуть на колени. Ему не давали – держали под руки, и лично государь хлестал его по лоснящимся щекам латной перчаткой. Наконец советник, оклемавшись от страха и боли, умудрился пролепетать, что за все время службы при герцогине никаких ростков грядущего заговора не заметил.

Тут уж Император рассвирепел. «Зачем тебе уши, если ты ничего не слышишь?!» – закричал он и сделал знак палачу, отиравшему кожаный ремень. «Зачем тебе глаза, если ты ничего не видишь?» – крикнул государь, когда палач, дважды взмахнув тесаком, швырнул на пол два кусочка окровавленной плоти. Палач понятливо кивнул и, сунув тесак за широкий пояс, взял длинный кинжал с тонким клинком…

Впрочем, ничего этого Альбаг сам не видел. Ему рассказывали. Гонец, шут и советник оказались не единственными жертвами монаршего гнева. За генералом послали сразу же после того, как Император получил письмо от обезумевшей герцогини, но Альбаг, зная нрав государя, благоразумно задержался у дворцовых ворот. И явился в тронный зал, как только Император о нем снова вспомнил.

Генерал без страха шел по пустым и гулким коридорам. Угрюмая стража у дверей молча пропустила его, и он вошел в ярко освещенный тронный зал.

Император полулежал на огромном монаршем троне, сотню лет назад вырезанном из слоновой кости в виде белого дракона с разверстым чревом – ибо легенда гласила, что императорский род вел свое начало именно от этих грозных существ. В каждом портрете и на каждом барельефе неизменно подчеркивалось сходство государя с древними разумными чудовищами – буйная грива, падающая на широкие плечи и оставляющая открытым чистый белый лоб, по-змеиному небольшой и чуть приплюснутый нос, широкие скулы, мощные челюсти и большие круглые глаза, словно лишенные век… На самом деле генерал видел перед собой тщедушного кривоплечего человека с заурядным лицом, несколько испорченным капризно оттопыренной нижней губой. Лишь глаза, круглые и немигающие, были точно такими же, как на портретах.

– Ты слышал, старый друг, что происходит в моей Метрополии? – сорванным от недавнего крика голосом прошелестел Император.

Генерал преклонил колени в знак глубокой скорби.

– Изменники и лжецы окружают меня, изменники и лжецы, – плаксиво продолжал государь, поигрывая золотым кубком.

– Твои слуги верны тебе, – сказал генерал тоном, который давал понять, что за всех подданных он ручаться не может, но он сам – как на ладони перед венценосным.

– И я так думал, старый друг, – поддержал Император. – Но я ошибался.

У Альбага тогда мелькнула мысль: попади он под горячую руку, и он бы мгновенно влетел в разряд изменников и лжецов. А теперь, когда бешеный гнев государя сменился глубокой скорбью по поводу скверной натуры его окружения, опасность миновала. Император затянул речь, в которой было много жалоб на одиночество и непонимание и очень мало дельных мыслей о произошедшем – и вправду – из ряда вон выходящем событии. Дождавшись утомленной паузы, генерал с преувеличенной готовностью вскочил на ноги и заверил своего господина в том, что преступная герцогиня будет строго наказана. Не более чем через две недели он, Альбаг, привезет ее голову, притороченную к седлу.

Прослезившись, Император отпустил генерала.

Альбаг не сомневался, что объявленная Руимом война окажется глупым фарсом. На сумасбродства герцогини закрывали глаза, пока она не лезла в торговые дела своего города, приносящего казне Метрополии хорошую прибыль. Но сейчас она перешагнула все допустимые нормы… Вполне может быть, что никакой битвы и не будет. Очухавшись от пьяного дурмана, безумная баба, скорее всего, придет в ужас оттого, что натворила, но… Голову свою ей все-таки придется отдать. Да и что будет, если даже она свихнулась настолько, чтоб осмелиться сопротивляться Императорской гвардии? Опытные и отлично вооруженные воины Альбага сомнут и растопчут жалкую горстку прихвостней герцогини… если они еще раньше не разбегутся. Не война это будет, а карательная экспедиция. А ведь Император распорядился двинуть против Руима конную гвардию в полном составе: значительную часть своего войска. Четыре тысячи воинов! Глупость. Хватило бы одной тысячи. И дошли бы скорее, и не потребовало бы предприятие таких затрат…

Так думал генерал на подступах к Руиму, покуривая в седле трубочку вишневого дерева. До сих пор ничто не предвещало опасности. Граничащие с Руимом княжества уже поспешили доказать свою верность Метрополии, выслав по отряду каждый. Старшины отрядов приняли на себя труд сопроводить войско Альбага к мятежному городу кратчайшим путем – что было очень кстати, поскольку генерал окрестности Руима знал плохо…

На горизонте, ограниченном горной грядой, возникла туча пыли. Это возвращались разведчики – отборные ратники трех приграничных княжеств.

Отборные-то отборные, а один смех на них смотреть – так подумал генерал. На тонконогих лошадках без седел, в кожаных доспехах, вооруженные бронзовыми мечами… Да любой из гвардейцев разделается с пятью такими, не ахнет. Правда, только в ближнем бою… Луки за спинами у местных ратников – как успел рассмотреть генерал – длинные и тугие – наверняка бьют на дальнем расстоянии, и еще как точно. Да и лошадки – даром что тонконогие, а покрытым металлической броней битюгам из гвардейских конюшен за ними не угнаться…

Через час генерал, даже не придержав коня, внимал принесенным сведениям. И вот что поведали ему воины…

За горной грядой раскинулась обширная долина. Камни да чахлые деревца: вот и все, что можно найти на этой долине, и поэтому люди там не живут. Со всех сторон долина окружена горами. В горах, конечно, проторенные тропы, но переправляться по ним конные могут лишь поодиночке – в затылок друг другу. А как пересечешь долину да выйдешь с другой стороны горными же тропами, вот тебе и Руим. А долина безлюдна. Ни одного человека не заметили в окрестностях разведчики.

Генерал нахмурился. Не нравился ему такой путь, очень не нравился. Это ведь надо разбивать войско на несколько колонн и вести их через горы, а в долине вновь собирать в единое целое. Только выбор у Альбага был небольшой. Либо так, как предложили разведчики, либо в обход оскаленной горами долины, а это – два лишних дня пути.

Раздумывал генерал недолго. Вряд ли в Руиме ждут его так рано. А вот если на два дня опоздать, мятежники успеют подготовиться… К чему ненужные жертвы? Своих людей надо ценить. Лучше рискнуть, пройти долину насквозь. Да и где тут риск? Если засады-то не ожидается?

Сомневаться в преданности разведчиков Императору не приходилось. Не заразились же князья безумием от руимской герцогини! Понимают: предав повелителя Метрополии, они не только свои захолустные владения потеряют, но и головы… Тем более что разведчики сами настаивали на окружном пути. Правда, доводы приводили дурацкие… Мол, стоит в тех горах проклятый храм, где в стародавние времена темные колдуны открыли тайный путь в саму Преисподнюю. И колдуны давно сгинули, и храм почти обрушился, но демон, который разрешил открыть путь и забрал в награду души многознатцев, до сих пор незримо присутствует в том месте…

Альбаг даже до конца не дослушал эти россказни.

– Идем прямо, – распорядился генерал.

Вроде бы и правильным было то решение, но нехорошее какое-то чувство осталось тлеть в его груди. К вечеру гвардейцы были уже у подножия гор. К полуночи, как сказали разведчики, все войско успеет перебраться в долину.

«К полуночи… – начал высчитывать генерал. – Значит, вечером следующего дня мы уже станем под стенами Руима…».