Часть четвертая. ПОСЛЕДНЯЯ НОЧЬ ЛОВЦА.

ГЛАВА 1.

Океан после шторма напоминал неопрятно перепаханное поле. Мутные волны с лохматыми шапками серой пены лениво выносили на валуны Каменного Берега пучки водорослей, обточенную водой древесину, комья грязи со дна. Большое торговое судно, накренившись набок, прочно сидело на мели у самого Берега. Близилось время прилива. Моряки, гортанно вскрикивая, суетились у снастей, поспешно поднимали весла, чтобы прилив не обломал их о прибрежные камни.

Высокий толстый мужчина с завитой и умасленной красной бородой, в длинном халате, стоял на носу лодки, брезгливо щурясь на двух людей, исхудавших, обросших щетиной, в потрепанной одежде. Гребцы позади бородатого посмеивались над жалким видом пары. Эти двое почти неделю блуждали по пустыне, питаясь полусгнившим мясом дохлого верблюда, на которого случайно наткнулись на второй день пути. Оба иссохли от голода и жажды – источники воды лишь дважды им попадались.

– Говорите, вас тоже прибило к этим чертовым каменюкам? – густым басом проговорил бородач. – Давно?

– Вчера, – ответил Берт. Сутулясь, он держал руки в карманах. Уныло пошевеливал пальцами ног, высовывающимися из прорех в мысках сапог. – Корабль вдребезги… Только мы вдвоем и сумели спастись… Думали, совсем нам крышка. Знаете, что о местных жителях рассказывают?

– Слыхал, – поглаживая бороду, снисходительно ответил мужчина на носу лодки. – Что-то не похоже, что только вчера… Вид у вас, будто… Ладно, ваше дело. Так… Значит, моряки, говорите?

– Нет, уважаемый Ушаам, – буркнул Берт. – Я ведь уже рассказывал: пассажиры мы. Путешественники. Ученые. Изучаем повадки… морских птиц.

Гребцы заржали уже откровенно.

– Цыц! – прикрикнул на них краснобородый Ушаам, в глазах которого тоже, впрочем, заплясали искорки веселья. – Распоясались… И зачем же, скажите на милость, этих самых птиц изучать?

– Наука, – неожиданно пискнул молчавший до сих пор Самуэль, – нужна всем и каждому! Только наука движет вперед человечество!

Гребцы захрюкали в сложенные ладони, затрясли плечами, не в силах удержаться.

– Недомерок… – презрительно скривился Ушаам. – А туда же… Значит так, господа… Резону мне вас на борт брать никакого нет. Лишние рты мне не нужны. Припасы на исходе, нам бы самим хватило б… И про птиц… ха-ха!.. я желаю рассуждать только в одном: в жареном виде их потреблять или в вареном. Понятно? Я и так из-за этого проклятого шторма убытки терплю. Шли в Руим, а занесло… Не видать мне теперь барыша, нутром чую. Хорошо, хоть живы все остались, не размозжило о камни, и на дно не пошли… Чем заплатить за место – есть?

Берт развел руками.

– Мы можем работать, – сказал он.

– Мне нужны моряки, а не рабочие, – фыркнул Ушаам. – Разве что… Согласитесь отработать плату за проезд, когда мы прибудем в Руим?

Берт и Самуэль переглянулись.

– Конечно, – сказал за обоих Берт. – Я хорошо владею мечом, я могу быть воином.

– А ты? – повернулся Ушаам к Самуэлю.

– Я… могу быть лекарем.

– Лекарь! – усмехнулся Ушаам. – А сам весь в язвах! Даже вон – на роже! Небось заразный, а еще – лекарь!

– Это ожоги! – вспыхнул Самуэль, плотнее запахиваясь в драную нательную рубаху, подаренную ему Бертом. – Никакие не язвы. Я хороший лекарь, правда!

– Как тебя зовут?

Самуэль назвался.

– А тебя? – обратился к Берту краснобородый.

– Альберт, – ответил Ловец. – Альберт Гендер.

– Гендер… Уж не тот ли Альберт Гендер, Ловец Теней из Карвада?! – воскликнул Ушаам.

Берт вздрогнул.

– Нет, – ответил он. – Не тот.

– Ну, конечно, не тот, – помедлив, хмыкнул снова Ушаам. – Альберт Гендер из Карвада, говорят, здоровенный детина. Сильный и ловкий, одевается как принц, никогда не расстается с кожаной широкополой шляпой. Эта шляпа вроде как заговоренная и приносит ему удачу. А еще, говорят, Гендер сам ведает колдовством, запросто дружит с демонами, и убить его можно только серебряным клинком. А в подчинении у него маленький мерзкий упырь, который умеет плеваться пламенем, как дракон…

– Так говорят? – изумился Самуэль.

Берт толкнул его локтем:

– Помолчи…

– Ну-с, господа, – подытожил Ушаам. – Значит, решено. Я беру вас на борт и доставляю в Руим. А за это вы работаете на меня полгода.

– Полгода?! – воскликнули одновременно Берт и Самуэль.

– Три месяца, – сбавил краснобородый Ушаам. – И ни днем меньше. И жалованья никакого не требовать. Я вам жизни спас! Согласны?

Обернувшись, он подал знак гребцам, и те опустили весла в воду, как бы готовясь отвести лодку от берега.

– Согласны, – буркнул Берт.

– Согласны, – вздохнул Самуэль.

Давно растаяли в океанском мареве белые скалы Каменного Берега. Первые два дня плавания Самуэль и Берт провели на палубе, не спускаясь в трюм даже по ночам. Затхлая темнота трюма не то чтобы страшила Берта, скорее – вызывала омерзение, какое бывает при виде разложившегося трупа. А Самуэль не отходил от хозяина ни на шаг, опасаясь насмешек моряков. Привыкший за всю свою жизнь к оскорблениям, теперь резкие слова в свой адрес Самуэль переносил больнее, чем когда бы то ни было. Подумать только: еще совсем недавно его почитали чуть ли не за живого бога. А после того страшного ритуала Исхагг со своими сородичами вообще перестали замечать Самуэля. Во что он превратился в их глазах? В кусок плоти, в котором теплится никому не нужная человеческая жизнь. Дух Красного Огня навсегда покинул это тщедушное тельце. С ним даже не разговаривали, хотя и не трогали. Когда в становище появился Берт, исхудавший и оборванный после скитаний по пустыне, Самуэль немного приободрился. Но все равно – такое дурное отношение со стороны тех, кто совсем недавно выказывал уважение, ранило его отравленным клинком. Известно же: помня вкус меда, обидно жевать сухие лепешки…

Да и сам хозяин выглядел подавленным. О том, что случилось там, во дворце Аниса, не рассказывал, но Самуэль понимал: если хозяин явился без своей рыжеволосой Марты и без шлема-черепа, значит…

За все время, пока они плелись по пустыне, а потом торчали на палубе торгового судна жадного Ушаама, хозяин не сказал Самуэлю и двух слов. Молчал он все. Лежал на выскобленных досках палубы, глядел в прозрачное небо и молчал.

О чем он все думал?

Скоро зашумит вокруг него пестрый Руим, и останется позади этот бесконечный океан. Берт не ждал конца плавания, не чувствовал радости, что оно подходит к концу. И не загадывал, что ждет его там, на твердой земле, среди людей. Да, впрочем, чего там загадывать… Служба у корыстолюбивого купца – вот, что его ждет. Нудные обязанности, караулы у запертых лавок… И так – долгих три месяца. А потом? Та жизнь, полная волнений, опасностей, тревог и приключений, уже прошла. Никогда больше не быть ему Ловцом Теней. Никогда больше не испытывать того желанного момента, когда то, за чем ты продирался через сотни смертоносных ловушек, лежит перед тобой и остается лишь протянуть руку…

Кончено.

Чувство опасности погасло в нем, и удача отвернулась.

Нет больше Альберта Гендера, Ловца Теней из Карвада. А есть истомленный человек с ранней сединой на висках, никому на этом свете не нужный, никому не интересный. Обычный человек, такой, как и все… Которого даже и полюбить не за что…

Марта…

И снова его мысли возвращались к тому, о чем он думать боялся.

Ведь это он виноват в гибели рыжеволосой. Она пошла за ним, а он предал ее. Предал дважды. Первый раз – оставив висеть в цепях на стене, второй – упустив из виду в пылу драки с обезумевшими наемниками. А потом было поздно. Она погибла.

Как и Кость Войны, как и прощелыга Сет, Марта осталась под обломками рухнувшего дворца. Навсегда…

Берт с трудом поднялся. Двигаясь нехотя, будто проржавевший механизм, подошел к борту, под которым плескались океанские волны. Прыгнуть бы туда вниз головой – и все дела. Но даже на это нет сил и воли.

Ушаам бегал по палубе, возбужденно потирая руки. Ветер трепал его красную бороду, лоснящуюся от масла. Прямо по курсу реяли по ветру разноцветные флаги на высоких мачтах причаливших к пристани Руима кораблей. Остался какой-нибудь час – и судно купца пристанет к берегу.

– Эй вы! – крикнул Ушаам Берту и Самуэлю. – Как вас там… Оторвите задницы от палубы и волоките тюки из трюма. Давай-давай, пошевеливайся! Почти неделю потеряли, теперь нужно шустрее шевелиться… Мы в водах Руима, так что вы полностью в моем распоряжении. Забыли договор?

– Ничего мы не забыли… – пробормотал Берт, направляясь к трюму, у люка которого уже суетились полуголые рабы.

– День как-то быстро пролетел… – говорил сам с собою купец, нервно топчась на одном месте. – Я думал, до темноты успеем разгрузиться, ан нет… Что-то для этого времени года в Руиме быстро стемнело… Видать, ночью ливень будет. Хотя дождем совсем не пахнет.

Тюки были тяжелы. Вытащив на палубу один, Берт уже обливался потом. Вокруг него бегал Самуэль, услужливо придерживая тюк за уголок, но толку от него было мало. Берт вдруг почувствовал, как ослабло его тело. Воля к жизни покинула мышцы: они теперь ныли от каждого движения. Единственное, чего хотелось Берту, – вернуться на палубу и снова улечься в тени парусов.

– Пошевеливайтесь! – заорал Ушаам, подбегая ближе. – Быстрее! А ну… – Он махнул рукой, подзывая к себе скучающих в стороне воинов-охранников. – А ну!..

Моряки, оказавшиеся в зоне внимания купца, заколебались – корабль причаливал, у них и собственных дел было по горло. Капитан – высокий сухопарый морской волк с копной седых волос на крупной голове и россыпью разноцветных татуировок по смуглому голому торсу – скрипя сквозь зубы ругательства, подбежал к Ушааму. Между ним и купцом завязалась длинная перебранка… Охранники, считавшие ниже своего достоинства возиться с грузом, ножнами шпыняли молчаливых истощенных рабов, а те, не в силах поворачиваться быстрее, задыхались и то и дело падали под тяжестью тюков.

И вдруг суматоха на судне затихла.

Сначала моряки, потом воины-охранники, а потом и рабы повернулись к носу корабля, где неподвижно и молча стояли Ушаам и капитан. Вцепившись руками в борт, они напряженно вглядывались в раннюю серую полумглу, из которой навстречу им выплывал Берег.

Один за другим люди подходили к бортам. Самуэль, отпустив уголок тюка, вопросительно посмотрел на Берта. Тот пожал плечами и с облегчением уронил тюк на выскобленные доски корабельной палубы. И шагнул к сгрудившимся на носу людям.

Громадное пространство руимского порта, довольно хорошо различимое даже с такого расстояния из-за десятков факелов, горящих на длинных, вбитых в землю жердях, было до странности безлюдно. Четыре колонны стражников рассекали порт на пять почти равных участков. Пурпурные накидки – отличительный знак городской стражи Руима, светили сквозь полумглу, отблески факельного пламени играли на небольших круглых щитах и коротких мечах стражников, лишенных ножен.

– Эт-то еще что такое? – прохрипел Ушаам, дергая себя за бороду.

– Пираты? – неуверенно предположил капитан. – Они совершают набеги на рыбачьи поселки в окрестностях, но чтобы осмелиться напасть на Руим… – он недоуменно покрутил головой, – такого еще не было.

– К черту пиратов! Какие еще пираты?! Не станет герцогиня из-за каких-то морских оборванцев прерывать деловую жизнь порта. Тут дело поважнее…

– Война… – зашелестело тревожно между собравшимися.

– Чушь! – фыркнул. Ушаам. – Руим принадлежит Метрополии! Тот, кто объявит войну Руиму, объявляет войну Метрополии.

– Можно подумать, города в Метрополии не воюют между собой… – тихо высказался кто-то.

– Руим находится под покровительством самого государя Императора! – Ушаам обернулся и поискал глазами смельчака. И, не найдя, продолжил: – Кто станет нападать на Руим? С трех сторон – океан, с запада: захолустные княжества, денег у владетелей которых не хватит на одну приличную армию. Чушь! Бред!

– А не повернуть ли обратно, пока не поздно? – наклонился к уху купца капитан.

– Я т-тебе поверну! – рассвирепел краснобородый. – Я и так терплю убытки, понятно тебе или нет? Забыл, что в тюках? Шкуры северных безрогих буйволов и шерсть золотых антилоп – вот что в тюках. Из-за этого чертова морского воздуха половину товара придется по сниженным ценам продавать, а ты говоришь – обратно! Я из-за ваших страхов по миру идти не собираюсь… Война! Да и пусть война! Я торговой гильдии серебром плачу? Плачу! Война не повод, чтобы честных торговцев разорять. Причаливаем! К тому же война…

Тут Ушаам замолчал. Погрузив пальцы в бороду, он глубоко задумался: видимо, о том, есть ли возможность что-нибудь выгадать в том случае, если и правда у руимской герцогини вдруг каким-то чудом возникли трения с близлежащими городами…

Причаливало судно при полном молчании команды. Один из отрядов стражников двинулся с места, и старшина, чья пурпурная накидка была много длиннее накидок прочих, а островерхий шлем украшал пышный черно-красный султан, выстроил своих воинов у причала в два ряда по три десятка человек в каждом. Берт с Самуэлем как раз кинули последний тюк к борту, когда проходящий мимо капитан еле слышно бормотнул:

– Храни нас господь от дьявольских козней…

– Н-да… – сказал Самуэль, посмотрев на непроницаемые лица пурпурных стражников и на старшину, ожидавшего подачу трапа, нетерпеливо постукивая пальцами по клинку богато изукрашенного меча, подвешенного у пояса. – Что-то будет, хозяин… Хозяин?

Но Берт молчал, рассеянно глядя на мутные волны, лениво толкающие судно жирными боками. «Пусть небо опрокинется на землю и твердь, развернувшись, поглотит красное солнце – мне все равно», – казалось, говорил его обращенный внутрь взгляд.

Спустили трап, и старшина стражи в сопровождении двух воинов взбежал на палубу. Рабы и охранники расступились, моряки, рассевшиеся по снастям, будто птицы, приготовились слушать.

– Руим приветствует своих гостей! – торжественно начал старшина, и купец, стоящий напротив него, вздохнул с облегчением.

– Гость нашего города – наш друг, – продолжил старшина и поглядел сначала на купца, потом на капитана: – Так ведь?

– Истинно так, – ответил капитан, а Ушаам даже поклонился:

– Так, так…

– Многие годы славный герцог, а потом и дочь его, принявшая в свои руки власть, дарили вас, торговый люд, добрым отношением. Руим позволял вам вести дела так, что прибыль неизменно текла в ваши кошельки… – старшина говорил быстро. Видимо, подобные речи он держал уже много раз, и все основные выражения давно успел выучить наизусть. Берт, поначалу вслушиваясь в слова стражника, очень скоро потерял нить повествования.

Очнулся он оттого, что Самуэль дергал его за рукав.

– Война! – шептал Самуэль, – война, хозяин, и впрямь война!..

– Теперь мы переживаем скверные времена! – заученно трубно гремел старшина. – И долг всякого друга нашего города: помочь! Помочь нам сокрушить врага и вновь обрести прежние спокойные времена! Каждый, кто может носить оружие, пусть вступает в ополчение Руима!

– Это приказ Императора? – дрожащим голосом осведомился Ушаам.

– Это приказ герцогини, – отчеканил стражник.

– Простите, господин, – залепетал купец. – Но у меня… торговые дела… И потом, я не воин, я коммерсант. У меня семья… И…

– Все вы свободные люди, – широко развел руками старшина. – Герцогиня уважает право свободных людей. Руим не собирается требовать, чтобы вы встали под его знамена, угрожая оружием! Герцогиня лишь напоминает о долге друга перед другом, попавшим в беду. Герцогиня просит своих друзей о защите!

Никакой просительной интонации в голосе стражника не было и в помине. Договорив, он заложил руки за спину и отступил на шаг в сторону. Может быть, чтобы не мешать слушателям полнее осмыслить сказанное им, а может быть, чтобы открыть панораму выстроенных в порту колонн.

На краснобородого Ушаама жалко было смотреть. Взгляд купца блуждал по лицам моряков – те отворачивались, сжимаясь в кольцо вокруг своего капитана, тоже растерянного и побледневшего. Рабы теснились к трюму. Воины-охранники как бы невзначай отступали подальше к бортам, перешептываясь между собой.

Берт покрутил головой. Колонны стражников стояли не двигаясь. Чуть поодаль, на невысоких стенах припортового форта, торчали освещенные светом костров огненные катапульты.

– А там… – проследив за его взглядом, пискнул Самуэль, – вон, там, через два корабля… на воде черное пятно и головешки плавают… И гарью тянет. Гарь я всегда почувствую…

Берт минуту помедлил, осознавая действительность.

– Понятно, – сказал он. – Тот, кто не друг Руиму, становится его врагом. А врагов жалеть не принято…

– Я, господин… – облизнув пересохшие губы, проговорил, наконец, Ушаам. – Я хотел бы, господин, поговорить с вами один на один. Один на один… хотел бы с вами поговорить…

Старшина с готовностью кивнул и первым сбежал по трапу вниз. Ушаам, дергая себя за бороду, переваливаясь с ноги на ногу, последовал за ним.

– Выкрутится, жирная скотина, – довольно громко проговорил капитан. – Откупится.

Он махнул своим матросам:

– Эй! Ну-ка сюда идите, ко мне… Выворачивайте кошельки, скинемся, что у кого есть… Что же это такое с герцогиней случилось? Война… С кем воевать? Что она, с ума, что ли, сошла?..

Обратно Ушаам взбежал по трапу запыхавшийся, но вполне счастливый. По лицу его струился пот, с крашеной бороды падали крупные красные капли.

– А ну поворачивайся! – заорал он на рабов. – Тюки в порт! Господин старшина городской стражи милостиво разрешил нам переночевать в трюме, а наутро отправиться восвояси… Уважаемый! – кинулся он к подошедшему капитану. – На пару слов, уважаемый!

Капитан согласно качнул седой шевелюрой и без лишних слов вытащил из-за пояса увесистый кошель…

Прошло два часа. Тьма повисла над непроницаемо-безмолвным Руимом. Потрескивали багровыми искрами затухающие костры. Свалив последний тюк в кучу, Берт обессиленно присел рядом. Тут же ему в бок ткнулся совершенно вымотанный Самуэль. На судне Ушаама было тихо. Моряки и охранники спрятались в трюмы, очевидно, боясь лишний раз попадаться на глаза руимской страже. И самого Ушаама видно не было. Старшина городской стражи, покачивая пышным султаном, деловито и привычно ощупывал угрюмо-настороженных рабов. Наиболее на вид сильных и здоровых направлял направо – под охрану, состоящую из пятерых стражников, для пущей убедительности обнаживших мечи. Прочих пинками откидывал налево, где стражников было всего трое.

«И рабы пошли в счет выкупа», – невнимательно подумал Берт.

– Хозяин! – тонко позвал Самуэль. – Пойдемте быстрее на корабль, хозяин! А то трап поднимают. Как бы без нас не уплыли.

Берт встал. Трап действительно поднимали.

– Погодите! – крикнул он, пытаясь ухватиться за нижний край сбитых вместе досок.

Над бортом внезапно появилась красная борода Ушаама.

– Куда собрались?! – захохотал он. – Мы как договаривались? Только пристанем к Руиму, вы поступаете в полное мое распоряжение! Так или не так? Слушай первый и единственный мой приказ: не рыпаться!

Краснобородый исчез, но через мгновение вынырнул снова.

– Буду я еще за вас платить, дармоедов! – прокричал он и скрылся уже насовсем.

Сзади кто-то схватил Берта за плечо. Ловец, резко дернувшись, вывернулся и, сжав кулаки, обернулся. Старшина городской стражи Руима отшатнулся, выхватывая меч.

– Ух, какой прыткий, – поднял он брови. – Давай направо… Мечником будешь.

Берт не успел даже возразить. Двое, подняв клинки, пошли на него. А старшина, сразу потеряв интерес к Берту, взял за шиворот Самуэля.

– Надо же, какой паршивый, – задумчиво проговорил он. – Просто на загляденье паршивый. Не заразный?

– Это ожоги… – пискнул Самуэль.

– С арбалетом умеешь обращаться?

– Д-да…

– Тогда – налево! Встать в строй, пока пинком не угостил!

ГЛАВА 2.

Мысли ее путаются, путаются…

Она подходит к узкому окну и смотрит на свой город. Кутает в меховую мантию бледные руки. Тьма неслышными волнами колышется над городом. Ни огней, не разноцветных искр фейерверков, ни веселого шума в ее городе – только Тьма. Да ведь уже давно утро! Но почему Тьма не отступает? Почему солнце не поднимается на небосвод?

Светильники мерцают робким пламенем. Как мало света они дают. Зажечь бы факелы…

При этой мысли герцогиня вздрагивает. Нет. Возрожденный не любит яркого света…

Возрожденный!

Что же это она?! Возрожденный ведь с минуты на минуту должен быть здесь!

Она срывается с места, снимает со стены светильник и с ним в руке подбегает к отполированной четырехугольной железной пластине, стоящей в углу в массивной деревянной раме. Подсвечивая, внимательно оглядывает свое отражение. На тусклую поверхность пластины выплывает длинное белое лицо с тонкими, очень хрупкими чертами. Только глаза на этом лице неожиданно тяжелые, темные, большие. Белые, почти бесцветные волосы уложены в высокую прическу, напоминающую фантастическую башню. Герцогиня знает, что очень красива. Но, вглядываясь в свое отражение, она сейчас не думает об этом. Она берет со столика под пластиной уголек в серебряном наперстке и густо чернит себе веки.

Так нравится Возрожденному.

Затем черной жирной глянцевитой мазью проводит по губам – и губы словно проваливаются. Еще минуту герцогиня смотрит на свое отражение. Очень хорошо. Возрожденный это одобрит. Лицо пудрить не нужно, оно и без того бледно.

Она возвращается к окну. Тьма за окном. Только на востоке чуть посерело небо. Герцогиня вдруг вздрагивает от далекого чугунного грома.

Это бьют часы на городской башне. Один раз. Два… Часы бьют двенадцать раз. Двенадцать? Уже полдень.

На востоке над зубцами городской стены все растекается серизна, растворяя мглу. Это не очень-то похоже на рассвет, но тем не менее это знак перехода от длинной и непроглядной ночи к короткому и тусклому дню. А еще недавно солнце над Руимом светило ослепляюще жарко, и ночи были недолгими, и совсем не такими глухими: огни фейерверков разбивали сумрак на антрацитовые сверкающие осколки…

Герцогиня невольно улыбается, припомнив былое время…

Но воспоминания о прошлых бесшабашных праздниках тут же обрываются леденящим страхом. Нет-нет, Возрожденному это точно не понравится. Возрожденный может рассердиться…

Она поспешно отходит от окна.

Но где же он? Он давно вернулся в город, но до сих пор не послал за ней. Почему?

Гримаса ненависти искажает прекрасное лицо герцогини. Это она! Это все она! Та рыжая тварь, которую он держит в комнате рядом со своими покоями. Ревность мешается в герцогине со страхом. Конечно, она не посмеет перечить Возрожденному. Он волен делать то, что ему возжелается…

Бормоча эти слова, герцогиня быстро выходит из комнаты, почти бежит по коридору. Спускается по лестнице и останавливается у дверей покоев Возрожденного – массивных дубовых дверей, совсем недавно обитых медными щитами. Когда-то здесь располагалась спальня ее отца, а теперь у дверей безмолвно вытянулись двое стражников с обнаженными мечами «на караул». Теперь все здесь принадлежит Возрожденному. И дворец, и весь город Руим, и она сама, герцогиня. Иначе и быть не может. Ей даже не приходит в голову, что может быть иначе. Ведь Ему принадлежит весь мир, надо лишь доказать это ничтожным маловерам… Герцогиня робко берется за медное кольцо. Стражники не шевелятся. Не пытаются остановить ее.

Радость вспыхивает в ней.

Значит, Возрожденный ждет ее! Значит, Он разрешил пропустить ее к себе! Герцогиня входит в покои, оглядывается и, не видя ничего во мгле, закрывает за собой двери. Как темно! Вот бы зажечь светильники… Но Он этого не любит.

Она слышит приглушенные голоса. Герцогиню бросает в дрожь: один голос, мужской, шелестяще тихий, словно шорох змеиного брюха по камням, принадлежит Возрожденному. Другой голос – женский, полусонный, какой-то обморочный… Рыжая тварь!

– Я бы мог сделать тебя своей, – говорил Возрожденный. – Прямо сейчас. Но мне неинтересно возиться с куклой. Придет время, и ты сама приползешь на коленях в мою постель. Никто не посмеет отказать владыке мира…

Его голос прерывается металлическим лязгом. Затем следует сильный удар, затем мягкий стук упавшего тела, почти заглушивший звон стали о камень.

Опьянев от собственной смелости, герцогиня по памяти нашла на стене светильник, зажгла его. В неверном свете увидела рыжеволосую девушку, одетую в длинную белую рубашку. Она сидела на полу, медленно, трясущейся рукой вытирая кровь с разбитого лица. Рядом валялся запачканный кровью кинжал. А над рыжеволосой стоял Он, Возрожденный. Чудовищный шлем, делавший его похожим на большеголовое, рогатое, человекоподобное страшилище, ровно засветился в полутьме. Возрожденный лишь мельком взглянул на отшатнувшуюся под его взглядом герцогиню и опустил голову. Темная ткань балахона на его груди потемнела мокрым пятном. Возрожденный провел рукой по пятну и посмотрел на свои пальцы.

Кровь!

Он ранен!

Герцогиня вскрикнула, но раненый неожиданно рассмеялся. Она впервые слышала, как Он смеется. Это было похоже на злобное карканье больной вороны. Возрожденный встряхнул окровавленной рукой – алые капли зашипели на бледной коже, мгновенно свернулись черной корочкой. В недрах черных глазниц жуткого шлема зажглись красные огоньки. Возрожденный сильно нажал на рану и снова поднес ладони к шлему. Крови на его коже теперь было совсем немного. Словно рана уже успела затянуться, лишь следы крови остались на одежде. Красные огоньки в непроницаемой тьме глазниц потухли.

– Пошла вон, – негромко проговорил Возрожденный.

Рыжеволосая, вздрагивая, поднялась и, безвольно вытянув руки, остановилась перед Ним.

– Вон, я сказал.

Казалось, девушка пыталась сопротивляться властной силе, звучавшей в этом голосе, – безуспешно старалась. Всего ее сопротивления хватило лишь на слабый стон… Как она могла ударить Его кинжалом?! Ведь это немыслимо – поднять руку на Возрожденного! Не иначе как Он сам позволил ей такое… Чтобы еще раз показать свое могущество…

Внезапно злобная ярость закипела в герцогине. Этой твари дозволяется слишком многое! Кто она, вообще, такая? Почему она никак не покорится Возрожденному, и почему Он до сих пор не убьет ее?!

Герцогиня, зашипев кошкой, кинулась на рыжеволосую, которая мелкими шажками, не поднимая головы, засеменила по направлению к низкой двери, полускрытой ковром.

– Не сметь, – ровно сказал Возрожденный.

Тело герцогини обмякло само собой. Всхлипнув, она опустилась на колени. Слабость уже отпустила ее мышцы, но она все стояла, склонив голову, ожидая, что Возрожденный хотя бы прикоснется к ней. Хотя бы окликнет. Она была готова сделать для Него все что угодно. Да разве она не доказывала свою преданность? Разве она не предала лютой смерти императорских торговых советников? Разве она не выпускала под диктовку Возрожденного указ за указом? Разве она не написала, скрепив личной подписью, то, самое первое, письмо – самому Императору! Письмо, равного которому по дерзости не получал еще ни один император мира… Открытый вызов – вот что было в том письме. Герцогиня объявляла Руим свободным городом, не принадлежащим отныне Метрополии… И тогда, и сейчас ее мало волновали события, которые должны последовать за этим письмом. Конечно, государь пошлет в Руим войска, пошлет, чтобы наказать безумцев, чтобы выхолостить город, лишить его крепостных стен, лишить прошлых привилегий, кровью и огнем раз и навсегда преподать суровый урок… Какая разница? Лишь бы Возрожденный еще хоть раз коснулся бы ее. Еще хотя бы один раз… Ну вот сейчас… Что Ему стоит?!

За дверью послышались быстрые шаги и резкий отрывистый голос. Дверь отворилась, впустив вместе с пеленой слабого факельного света кого-то большого и тяжелого, громыхающего железом. И тут же забурчал натужный грубый бас:

– Я говорил со всеми тремя князьями, господин, – перекатывался по комнате бас. – Их владения бедны еще больше того, чем я слышал. Ради денег эти знатные полудурки готовы на все. Один ажио чуть в обморок не хлопнулся, когда я ему предложил… сколько вы велели… Только вот разгневать Императора они боятся пуще смерти.

– Ты передал им мои слова? – прервал бас тихий голос Возрожденного.

– Да, господин.

– Они сделают так, как я сказал?

– Да, господин. Их риск невелик, весь риск мы на себя берем, господин.

– Очень хорошо, Ургольд, очень хорошо… Что говорят твои разведчики?

– Императорская гвардия движется быстро. Четыре тысячи тяжеловооруженных ратников на конях. Пехоты нет. Стенобитных орудий и катапульт – нет.

– Они им и не понадобятся…

– Да, господин… – бухнул бас, а потом потускнел: – Но, господин, все-таки… Четыре тысячи гвардейцев-конников… Через два дня они будут здесь. А у нас лишь полторы тысячи опытных воинов и тысяча ополченцев… большинство из которых и меча никогда в жизни не держали… Я думаю…

– Заткнись… – голос Возрожденного спокоен и даже ленив. – Ты – действуй. А думать буду я. Выдвигаемся сегодня ночью. Собери людей, Ургольд.

– Слушаюсь, господин.

– И два часа не смейте меня беспокоить.

– Никто не посмеет, господин…

Два часа! Сердце герцогини запрыгало от радости. Целых два часа она будет рядом со своим господином, рядом с самим Возрожденным! И никто не войдет в Его покои!

Когда закованный в латы человек удалился, осторожно прикрыв за собой двери, она медленно подняла голову. Слезы текли по ее щекам, оставляя черные дорожки – она не утирала лицо, она знала, что эти дорожки Ему нравятся.

– Прикажете подойти к ложу? – голосом, прерывающимся от трепетного восторга, спросила герцогиня.

Возрожденный не ответил.

Когда она посмотрела на него, он сидел за столом, а раскиданные бумаги едва-едва белели в густом сумраке. И матово светилась склоненная над столом жуткая голова, преображенная рогатым шлемом-черепом. Светильник почти догорел, но Возрожденный все равно недовольно щурился на его слабый свет.

– Подойди, – сказал он и поднялся. – Сядь на мое место…

Герцогиня повиновалась человеку, которого впервые узнала лишь неделю назад. Лица которого она не видела никогда.

– Возьми перо и бумагу. И пиши.

У нее задрожали губы, но она исполнила и это.

– Записывай: «Горожане славного Руима! Я, ваша герцогиня, вынуждена объявить вам печальную новость. Испокон веков наш свободный город считался богатейшим в Метрополии. Мы не знали нужды, ибо со всех концов света к нам стекались лучшие из товаров, когда-либо произведенные человеком. Я, ваша герцогиня, дала вам свободу и сытную жизнь. И теперь Император, одержимый алчностью, возжелал отнять то, что ваше по праву. Поправ созданные его же предками законы, он стремится свергнуть меня, вашу герцогиню, ввести свои войска в Руим и править здесь безраздельно и жестоко. Все становитесь в ряды защитников города! Отстоим свободный Руим!..».

Тут Возрожденный прервался.

– Глупости, – сказал он, будто самому себе, – никому не нужные условности. Как же слаб человек, если любому своему поступку должен искать оправдание в глазах других. Ведь твои подданные ненавидят тебя… – теперь он говорил уже с герцогиней, – ненавидят за праздность, богатство, сумасбродную ленивую жизнь. За пороки, которым они и сами были бы счастливы отдаться, если б не нужда горбить спину с утра до ночи, чтобы заработать на хлеб. Будь их воля, они отдали бы тебя на растерзание не только Императору, но и темным демонам Преисподней… Потому-то мы и запираем их в казармах, пытаясь сделать воинов из толстопузых лавочников, трусливых ремесленников и оборванных бродяг…

Он усмехнулся. Герцогиня, не поняв ни слова из того, что было сказано, смотрела на лист бумаги, лежащий перед ней.

– Ладно, – продолжил Возрожденный, – условности есть условности. Будем их соблюдать. Пиши дальше…

Окованная железом дверь гулко захлопнулась за Бертом. Изнутри казарма очень напоминала пещеру. Должно быть, потому, что, кроме узких нар, воздвигнутых вдоль стен в три яруса – от пола до потолка, – никаких других предметов мебели здесь не было. Узкие, как бойницы, окна, почти совершенно не пропускавшие свет, располагались прямо под потолком. У двери трещал, угасая, факел, и где-то в углу, на верхнем ярусе нар, горела какая-то коптилка – вот и все. Берт остановился, шагнув от порога – странное ощущение поразило Ловца: будто нутряная темнота настороженно ощупала его.

– Дыра… – вслух проговорил Берт и двинулся между нарами.

Огонек коптилки в углу замигал и вспыхнул ярче – три едва различимых в полутьме силуэта один за другим соскочили с верхнего яруса нар и двинулись прямо на Берта. Через несколько шагов, впрочем, двое поотстали, а третий встал так, чтобы факельный свет падал на него. Остановился и Берт.

Человек, преградивший ему дорогу, роста оказался необыкновенно высокого – но плечи его были опущены, а спина сгорблена так, что, глядя сверху вниз, он все равно смотрел как бы исподлобья – волчьим немигающим взглядом желтых глаз. Одет он был в новые кожаные штаны, заметно ему коротковатые, и растоптанные сапоги. Голый торс, поросший пучками жесткой шерсти, вздувался комками тугих и каких-то несуразных мускулов; на шее, под могучими ключицами, болталось ожерелье из звериных клыков.

Сутулый без усилий почесал между лопатками обезьяньи длинными лапищами и лениво сплюнул Берту под ноги.

– Ну-тка… – высказался он. – Ты кто будешь? Назовись.

«Самуэлю, наверное, хуже приходится, – мельком подумал Берт. – Собрали швали с каждого корабля да из городских кабаков…».

– Солдат герцогини, – ответил он, прикидывая по интонациям сутулого, что придется, видимо, подраться. Этот детина не пугал Ловца. Определенные опасения внушали двое, неслышно маячившие за его спиной. Берту приходилось драться в кабаках, и он знал: тот, кого выдвигают противнику первым, выполняет чаще роль отвлекающую. Решающий удар приходит с той стороны, откуда не ждешь.

– Ну-тка! – удивился сутулый. – И мы солдаты… – он коротко посмеялся, обнажив желтые клыки, – стали теперча вот… Ты имя назови.

– Да пошел ты… – ответил Берт, чтобы сразу прекратить бессмысленный разговор, ясно было, что эта троица так просто не отвяжется.

Казарма затихла.

– Невежливый, – с удовлетворением определил сутулый и резко выбросил вперед правую руку.

Ловец ждал этого. Он не стал защищаться или отвечать на удар. Ловко скользнув в сторону, он пропустил мимо увлекаемого инерцией детину и обрушил кулак на шею стоящего за его спиной. Тот полетел кувырком, сбив с ног и своего товарища. Сутулый не успел развернуться, а Берт уже примеривался для удара.

– Ты чего?! – с изумленным испугом вскрикнул сутулый, вжимая голову в плечи.

Берт ударил его в живот – не следовало останавливаться на полдороге. Сутулый сломался пополам, и он добавил еще коленом в подставленное лицо.

Сутулый со стоном повалился на грязный пол. Берт прыгнул к тому, кто уже поднялся, – невысокому мужичку со страшным багровым шрамом, развалившим лицо надвое. Шрам проходил вертикально через нос, деля его на две равные части, – получалось так, что у мужичка было сразу два носа, имеющих по одной ноздре каждый. В ухе мужичка поблескивала массивная серебряная серьга. Мужичок быстро отступил, выставив руки вперед ладонями.

– Ну тихо, тихо! – довольно спокойно произнес он. – Хватит. Гаса ты уже наказал, чего на нас бросаешься?

Берт скользнул взглядом по сторонам. Сутулый Гас пускал кровавые слюни, не поднимая головы от пола, да и третий, получивший удар в шею, благоразумно лежал. Мужичок со шрамом смотрел в упор на Берта. Страха в его глазах не было. Было любопытство. «Похоже, – подумал Ловец, – этот-то и есть самый главный». Странно, но Берту показалось, что он уже где-то видел этого мужичка. Но где? Если б судьба хоть раз столкнула их, Ловец бы точно запомнил эту физиономию. Такую жуть забыть трудно…

– Рикер, – сказал мужичок. – Там, откуда я родом, это значит: Двуносый. Теперь, друган, назовешь свое имя?

– Альберт, – помедлив, представился Берт. – Альберт Гендер.

– Альберт Гендер из Карвада? – живо переспросил Рикер. – Ловец Теней Альберт Гендер из Карвада?

Берт почувствовал, как сердце его сжалось настолько туго, что лишь пару секунд спустя вновь начало биться.

– Нет, – ответил он. – Я вовсе не из Карвада. И никогда не слышал ни о каком Ловце Теней, который носил бы мое имя.

– Никогда не слышал? – хмыкнул Двуносый. – Из какой глухомани тебя принесло сюда, друган? Ну не злись, не злись… – не дав возможности Берту ответить, он снова выставил открытые ладони. – Видать по тебе, ты умелый воин. Держись вместе с нами, не пропадешь. А на Гаса не обижайся. Дурак он. Хоть и здоровый, а дурак. Пошли!

И, не оглядываясь, Рикер направился в угол, где дрожал под тяжестью мрака слабый огонек коптилки. На ходу Двуносый сдернул за шиворот с верхнего яруса нар какого-то неповоротливого пухлого мужика, а когда тот заворчал что-то, продемонстрировал ему короткий и тонкий нож, словно по волшебству выскочивший из рукава. Берт заметил, что Рикер сделал это так, чтобы и он тоже увидел оружие. Посыл был вполне понятен: я мог бы кое-что противопоставить твоим голым кулакам, но не стал этого делать. Мне, мол, можно доверять… Нож исчез так же мгновенно, как и появился.

– Вались сюда! – обернулся Рикер к Берту, который шел за ним. – Отдыхай. И смотри: если кто-то на тебя тянуть начнет… Сразу меня кликни. Понял, друган?

Берт кивнул. За его спиной отдирали от пола жалобно мычащего Гаса. Скинутый с нар толстяк, тряся задом, уполз куда-то в темь. Чувствуя, что он слишком вымотан для того, чтобы страдать угрызениями совести, Берт втиснулся на верхние нары, улегся и закрыл глаза.

Тусклый солнечный луч упал на его лицо. Ловя это мимолетное тепло, Берт вздернул голову к узкому оконцу. Серый мрачный двор каменного замка открылся ему. По утоптанному плацу неумело маршировали вчерашние лавочники и бродяги, моряки и ремесленники. Роняли оружие, спотыкались, стремясь попасть в ногу… Вдоль строя метался воин в развевающейся пурпурной накидке. В руках его был вовсе не меч, а хлыст. Размахивающий хлыстом воин напоминал пастуха, сбивающего в кучу стадо.

«С кем же все-таки воюем? – подумал Берт. – И как долго продлится война? Эти бараны разбегутся при одном виде противника…».

На противоположной стороне плаца, над зубчатой стеной, возвышалась круглая башня с длинным узким шпилем, охваченная с середины до верха ожерельем окон. Лишь в одном окне горел свет – зыбкий и неяркий. Берт хотел уже снова улечься на свои нары, но что-то удержало его, он и сам не понял – что именно.

В окне возник женский силуэт. И силуэт этот показался Ловцу таким знакомым, что он даже затаил дыхание.

Женщина из башни долго стояла неподвижно, глядя в никуда, потом как-то неловко, как-то заторможенно полуотвернулась. Световой отблеск мягко лег на ее профиль.

– Марта… – прошептал Берт, все еще не веря. – Марта! – заорал он что было сил и рванулся с нар. – Марта!!!

Он и сам не заметил, как очутился у двери. Сбивая в кровь костяшки пальцев, Ловец забарабанил кулаками в дверь, продолжая выкрикивать имя рыжеволосой.

Капитан снова приложился к фляжке с самогоном. Глоток обжигающей жидкости опалил рот и внутренности, упругим толчком качнул и без того затуманенную голову…

Вот так история!.. И что же там произошло, в этом Руиме? Едва успели ноги унести…

Когда порт Руима скрылся в темной дымке, стелющейся над океанскими волнами, когда дрожь испуга отпустила капитана, он принялся подсчитывать убытки. И пришел в ужас. Положительно, боги немилостивы к нему в этом, последнем, плавании. Недаром краснобородый Ушаам с самого начала показался ему каким-то странным. Вроде купец как купец: алчный и расчетливый; когда – степенный и важный, а когда – лихорадочно суетливый. Сколько таких торгашей повидал капитан! Но Ушаам… Все привычные качества, которыми должны обладать торговцы, у него будто нарочито выставляемы… Как маска. Или фальшивая одежда.

Капитан глотнул из фляжки.

Да дьявол с ним, с этим Ушаамом! Пусть демоны загребут его когтищами в свою зловонную клоаку! О себе надо думать, а не о нем. С чем возвратится капитан в родной прибрежный поселок? Ни мелкой монетки не осталось у него. Матросы истощены, пищи, почти не осталось, хорошо еще, руимские стражники разрешили воды набрать в портовых колодцах… Добраться бы до дома живыми. Да и что там ждет его, дома? Долги, долги и долги… Он надеялся, что денег, привезенных из этого плавания хватит, чтобы расплатиться, но… Сначала ужасный шторм, в котором только чудом им удалось выжить. Потом населенные людоедами безлюдные каменистые берега, куда выбросило его корабль. И под конец – беззаконие руимской городской стражи… Что же все-таки случилось со славным городом?

Капитан запрокинул фляжку над распахнутым ртом. Вон он, этот краснобородый… То все сиднем сидел в трюме, а сейчас прогуляться вышел на палубу, свежего воздуха глотнуть. Гадина толстобрюхая! Это из-за него злые духи неудачи поселились на корабле! Никогда еще не был капитан в таком нескладном плавании… Чем расплачиваться с долгами? Единственным, что у него осталось, – своим кораблем… Эх дьявольщина, это все проклятая игра в кости… Деловой человек должен сторониться азартных сборищ! Дьявольщина! Дьявольщина! Последним этим плаванием надеялся поправить дела и навсегда забыть и об игре, и о позорном долге. А теперь придется отдавать корабль… А что такое капитан без корабля? Воин без рук, телега без лошадей…

А вот Ушаам, кажется, что-то уж очень быстро оправился от удара судьбы. Вон – идет вдоль борта едва не вприпрыжку, что-то бормочет, шевеля пухлыми губами в багровых волосяных зарослях. Улыбается…

Улыбается?!

Хмель вскипел горячей кровью в голове капитана. Проклятый торгаш! Как будто он тоже не потерпел страшные убытки, а напротив – провернул удачное дельце! Или, может, он умом тронулся от потрясения? Для купцов потеря денег ужаснее тяжкого увечья… Да нет, не похож он на сумасшедшего… Гадина! Наверняка у него договоренность с гильдией торговцев, обещавших возмещать убытки, возникшие при непредвиденных обстоятельствах! Капитан слышал о таких штучках. Купец каждый месяц платит старшине гильдии крупную сумму, а тот обязуется поддержать купца, если его дела пойдут вкось… Нередко торгаши специально инсценируют разбойное нападение или поджигают свои лавки, чтобы потом содрать с гильдии золотишко… Все вроде честно, но моряки-то в этом случае страдают бесплатно… Капитан поднялся, несколько раз переступил с ноги на ногу, проверяя, не шибко ли ослабило его выпитое. Что теперь терять? Ух, лишь бы раз дернуть толстопузого за красную его бороду, влепить кулаком в раздутую пухлощекую физиономию!

Сжимая кулаки, капитан направился к остановившемуся у борта купцу. Когда пройти ему оставалось всего несколько шагов, краснобородый вдруг обернулся.

Капитан ойкнул и отступил. Опьянение мгновенно развеялось в его голове. Он увидел, что Ушаам почему-то резко и почти неузнаваемо изменился. Втянулись толстые лоснящиеся щеки, густые брови стали реже – седые они теперь были, а вовсе не красные, как борода. И глаза сверкали из-под бровей как-то по-новому, и морщины, которых прежде не было, легли от носа к усам, избороздили высокий лоб.

– Чего тебе, любезнейший? – голосом мягким, каким никогда не говорил, произнес Ушаам. – Горюешь о потерях?

Капитан несколько раз открыл и закрыл рот, не найдя, что ответить.

Тогда Ушаам достал из-за пазухи увесистый кошель и, усмехаясь, протянул капитану. Моряк принял кошель задрожавшей рукой, раскрыл и заглянул внутрь.

Золото.

Откуда оно у этого прохиндея?.. Как он сумел утаить его и почему это вдруг так просто отдает капитану?

– Не горюй, – сказал между тем купец. – Держи. Этого хватит, чтобы покрыть твой долг. И спасибо тебе за все. Ты славный парень.

Копна седых волос зашевелилась на голове капитана, будто там проснулся клубок змей. О своем долге он не говорил никому. Кто будет связываться с капитаном, делу которого угрожает крах?! И из-за чего? Из-за слабости к азартным играм. Откуда Ушаам знает?! И почему?..

Мысли спутались, разум капитана померк. Он прижал к груди кошель и, беспрестанно и бестолково кланяясь, попятился к люку трюма.

А купец Ушаам остался стоять у борта, усмехаясь чему-то в бороду. Если бы кто случился с ним рядом, он бы мог расслышать, что бормочет краснобородый:

– Все еще можно поправить… Все не так плохо… Он сделает то, что должен, иначе и не может быть… Ты просчитался, Эолле Хохотун, ты просчитался…

Передернув плечами, купец взглянул в серое, затянутое тучами небо. И глаза его стали серьезными, а губы перестали изгибаться в усмешке. Уже полдень, а серый полумрак все еще скрывает небо. И дождем совсем не пахнет. И море спокойно. Просто Тьма окрепла настолько, что уже и день почти превратила в ночь. Такое бывало и раньше, но давно, очень давно. Так давно, что уж и старики этого не помнят. А он, тот, кого называли купцом Ушаамом, помнит. Ибо прожил намного дольше, чем отпущено обыкновенному человеку.

Купец забрал свою красную бороду в кулак и резко дернул. Борода отвалилась целиком вместе с вислыми усами и пышными бакенбардами.

Маргон, Один-из-Четырех, потер покрасневшие от хны щеки и швырнул фальшивую бороду за борт.

Он сделал все, что мог. Он в последний раз помог Ловцу не соскользнуть с пути его судьбы. Пусть дальше Ловец поступает так, как подскажет ему провидение.

Снова поднял Маргон глаза к темному небу. Страшно… Даже и его пробирает дрожь от вида клубящейся на небосводе Тьмы. Тьмы, вырвавшейся из затхлых недр Преисподней. Да, такое уже случалось на многострадальных человеческих землях. Когда легендарный Орик, завладев Костью Войны, двинулся в свой страшный поход, лишь случайно не окончившийся гибелью всего живого…

Тьма…

Внезапно Маргон дернулся, будто от пощечины. Легонькое даже для него, а для обычного человека совсем неощутимое чувство коснулось его. Он сосредоточился, вцепившись в борт, закрыл глаза.

Сомнений быть не могло.

Он снова чувствовал присутствие Эолле Хохотуна. Ясно чувствовал. Эолле возвратился в мир смертных.

Зачем?

Он не знал, радоваться или тревожиться.

Если Эолле вернулся, значит, ощутил опасность. Значит, все идет совершенно не так, как ему бы хотелось.

Но – Эолле вернулся. И теперь – жди беды.

Маргон резко развернулся.

– Меняем курс! – крикнул он. И, когда из люка высунулась кудлатая голова капитана, добавил: – Мы идем обратно!

ГЛАВА 3.

Ворвавшиеся на шум стражники измолотили его основательно. Когда он, уже не в силах сопротивляться, рухнул на пол, закрывая голову руками, четверо здоровенных мужиков, пыхтя и покрякивая, еще долго продолжали пинать его сапожищами – очевидно, мстя за пятого, который со свороченной набок челюстью слабо стонал на полу. Наверное, Берта забили бы до смерти, если бы не Рикер. Бродяга с изуродованным лицом пронзительным свистом поднял с нар половину казармы. В стражников полетели глиняные кружки, выковыренные из стен камни, деревянные обломки. Сам Рикер, кошкой пробравшись по верхнему ярусу нар, прыгнул на плечи одному из стражников и, вереща, запустил ему пальцы в глаза. Обезумев от боли, стражник закрутился на месте, удачно приложив вцепившегося ему в загривок Рикера о притолоку. Бродяга вылетел через распахнутую дверь на плац перед казармой, к которой уже сбегались воины дворцового гарнизона…

В карцер – сырой каменный мешок с решеткой далеко наверху – их спустили вместе, Берта и Рикера.

– Ну ты, друган, и бешеный, – заговорил Рикер, когда Берт пришел в себя. – Чего прыгал, будто тебя крокодил под хвост цапнул? Мы уже два дня сиднем сидим, солнца не видим и то на стражу не бросаемся… Кого-то на учения выводят, а до нас, видать, еще руки не дошли. Слишком уж много народу в солдаты герцогини определили…

Берт покачал головой, ощущая, как гулко плавает между висками чугунная боль. Провел ладонью по распухшему от побоев лицу и сплюнул липкую кровь. Кажется, он еще легко отделался. Тело ныло, но руки и ноги подчинялись свободно – только сильные ушибы, значит. Переломов нет. Очень вовремя влетел в драку этот Рикер.

– А ты чего за меня вступился? – хрипло спросил он.

– Так ведь, друган, ежели всех, кто умеет драться – а таких среди нас ой как немного, – стража переубивает, кому биться останется? Кто в бою твою задницу прикрывать будет?

– А что теперь? – глянув наверх, где дневная тусклая серизна пробивалась сквозь прутья решетки, проговорил Берт. – Когда нас волокли, один из этих гадов сказал…

– Что, мол, повесят, – хмыкнул Рикер. – Да, как же, верь им больше… Не для того нас сгребали в казармы, чтобы повесить по одному. К тому же слухи ходят, что нас скоро в поход выдвинут… Долго не просидим в этой помойной яме, можешь мне верить.

– А с кем воюем-то?

– А хрен его знает, друган, – беспечно сплюнул Рикер, – рази ж скажут, змеи… Нам не один черт, за что голову покласть? Эта герцогиня наша… То одни балы да маскарады на уме были, а то вот воевать затеялась. Шило у нее в одном месте, вот так. Не она ж сама под мечи и копья полезет… А впрочем, друган, я слышал еще, что не она вовсе эту войну задумала. Мол, появился у нее новый какой-то хахаль, да такой, что непонятно – человек он или демон какой. На башке носит, никогда не снимая, огроменный костяной шлем с рогами. И мол, силу такую имеет, что на человека посмотрит, так тот сразу волю теряет. Как кукла становится.

Берт похолодел.

– Что? – переспросил он онемевшими губами.

– Да забудь, – отмахнулся Рикер, качнув серебряной серьгой. – Брехня это все, конечно. Тебе байка про костяной шлем ничего не напоминает?

Берт промолчал, собираясь с мыслями. «Неужели? – стучало у него в голове. – Неужели?.. Как он мог спастись? Как?! Но ведь Марта… Значит, мне не почудилось. Это была Марта, там, в Башне. Выходит, и она спаслась, и Сет…».

Он облегченно выдохнул, а через мгновение до хруста стиснул зубы. Он не знал – радоваться ему или пугаться.

– Да легенда об Орике же! – воскликнул Рикер, истолковав раздумье Ловца по-своему. – Старая сказка об Орике и Кости Войны! Неужели не слышал? Да-а, друган. Из такой ты, видать, глуши, что я даже удивляюсь. Вспомнил народ эту сказку, и на тебе – всплыла она. Или наоборот. Почуяла герцогиня наша, как на противника страху напустить, вот и сварганила хахалю своему такую шапочку… Эти аристократишки! Чего только не выдумают! Правда вот, от ихних выдумок у простого люда черепки трещат…

Они помолчали немного.

– А ты, друган, так и не сказал, чего взбеленился, – заговорил снова Рикер, повозившись в грязи ямы. – Причудилось, что ли, чего? Эй, друган? Спишь? Ну спи…

Берт и на самом деле уснул. Его разум, перегруженный неразрешимыми загадками, просто отключился.

– Ну и я покемарю, – сказал сам себе Рикер. Зевнул, устрашающе растянув свою уродливую физиономию, и вдруг широко улыбнулся.

Черные тучи на раскрашенном закатной кровью небосводе бушевали, словно океанские волны. Серая пена слетала на игольно-острые клинки черных скал, подхватывалась порывами ветра и рассыпалась пепельными клочьями. Казалось, что и ветер был черным.

Громадная накренившаяся Башня, распахнувшая чудовищные крылья, дрожала. Но не от ветра и не оттого, что скалы, из которых она вырастала, глухо ворчали, сотрясаясь и осыпая в долину камни. Эта дрожь была – дрожь восстающей жизни.

Солнце скрылось за тучами Тьмы совершенно. И явился иной свет. Черная искрящаяся копоть залила и небо, и скалы, и Крылатую Башню, и долину глубоко внизу. И стало видно, что безжизненная долина заполнена людьми. Темными отблесками отливали мертвенно-металлические доспехи, сверкали тусклыми серебряными рыбинами обнаженные мечи и наконечники копий. Множество воинов копошилось на дне долины – медленно и вязко, будто змеи, придавленные морозом. Они были мертвы, эти воины. Под нашлемными пластинами белели кости, в провалах глазниц зияла пустота. Скелеты коней громыхали высушенными суставами, пронзительно скребли по белым костям пластины металлической брони…

А Крылатая Башня затряслась сильнее. Казалось: вот-вот и она взовьется в черное небо невероятно громадной птицей. Основание Башни с громким треском разорвалось поперек – будто открылась зубатая пасть. Как древесные корни, зазмеились из разрыва извивающиеся черные щупальца…

И тогда с неба хлынул огненный дождь.

Струи пламени впивались в дно долины, разбивались мириадами искр, плюща доспехи, корежа белые кости мертвецов…

Берт с криком поднял голову. Он еще бился на грязном полу ямы, пытаясь вырваться из мучительных объятий кошмара, но распахнутые его глаза уже видели сырые стены, изъязвленные крохотными норками земляных червей, решетку высоко над головой… Рикера, по-лягушачьи сжавшегося в углу.

Берт замолчал и поднялся, тяжело дыша. Опять этот сон! Опять этот проклятый сон! Один и тот же сон уже много лет подряд!

Но на этот раз все было по-другому. Словно картина, измучившая его, перестала быть статичной. Ворвавшееся в кошмар время стронуло с места мертвые детали…

Что это могло значить? Что могли значить эти изменения?

– Н-ну, друган… – запинаясь, проговорил Рикер, настороженно шаря глазами по лицу Ловца. – Ну ты даешь… Ты, часом, не припадочный? То на людей бросаешься, то орешь во сне, как резаный?..

– Кошмар… – с трудом выговорил Берт. – Кошмар приснился…

Он вытер пот со лба и натужно улыбнулся.

Рикер заметно расслабился. Изуродованное шрамом лицо его, только что смертельно бледное, порозовело.

– Бывает, – сказал он.

– Бывает, – согласился Берт. – Громко я орал?

– Да порядком…

– Все казармы, наверное, перебудил…

– Вот уж чего нет, того нет. Ты что – не слышишь?

Берт помотал головой, вытряхивая из головы мутные остатки кошмарного сна.

– Слышу… – удивленно проговорил он.

Над их головами перекликались сотни голосов: резкие командные окрики мешались с нестройным блеяньем насильно вооруженных в солдаты горожан. Бряцало оружие. Где-то рядом с тяжким грохотом катили на деревянных колесах катапульту.

– Выдвигаемся, – сообщил Рикер. – Давно уже всполошились все.

– Сейчас? Ночью?

– А не поймешь теперь, – помрачнев, сказал бродяга, – когда день, а когда ночь. Братва в казарме шептаться уж начала: дескать, может, и не сказки все это про человека-то в шлеме. Дескать, может, и правда отыскал кто-то ту самую Кость Войны… Ну я с Гасом быстренько болтовню пресек. И без того хреново, а тут еще и демонов поминают…

Берт постарался пропустить речь Рикера мимо ушей.

– Выдвигаемся, – повторил он. – А куда? С кем нас гонят воевать?

– Пока ты кемарил, – с готовностью начал бродяга, – на плацу суетня началась. И только загромыхали затворы казарм, только стража начала орать, как вдруг все стихло. Я прижух, слушаю. Трубы загудели, как всегда, когда правительственные указы читают. Ну и на самом деле. Загундосил какой-то тип от имени нашей герцогини, чтоб ей на том свете черти язык раскаленными клещами выдрали… Гундосит: «Горожане славного Руима! Я, ваша герцогиня, вынуждена объявить вам печальную новость. Испокон веков наш свободный город…» И так далее. А смысл-то в том, что нас против самого государя Императора воевать бросят. Понял, друган? Ни больше ни меньше!

Берт опешил.

– Как это? – не поверил он.

– А вот так. Я всегда считал, что герцогиня наша малость по башке стукнутая. А теперь и вовсе у нее мозги от вина, да дурманного порошка, да от танцев с утра до ночи, да от мужиков – в бараний рог скрутило. Ну а нам-то что? Нам даже лучше. Императорская гвардия как шарахнет в лоб всю эту шваль, которую в казармах мариновали, так от нее только мокрое место и останется. Но я битвы дожидаться не буду. И тебе не советую. Улучу момент, и деру. А?

И Рикер довольно расхохотался. Наверняка он слишком многое повидал в своей жизни, чтобы изумляться опасным прихотям знати. Спасти свою шкуру – вот что было для него главнее всего.

Так подумал Берт.

Решетка наверху с лязгом отодвинулась. На дно ямы спустилась узловатая, как драконий хвост, веревочная лестница.

– Эй, вы! – гулко грянуло с земной поверхности. – Живо вылезайте. Герцогиня прощает вас. И то – лучше в честном бою погибнуть, чем гнить в червивой яме. Живо!

Рикер не заставил себя долго упрашивать. Он прыгнул на лестницу и оттуда весело подмигнул Берту.

Генерал Альбаг покачивался в седле, покусывая дымящуюся трубочку вишневого дерева. Не оборачиваясь, спиной он привычно ощущал мерный гул двигавшегося за ним войска, гул, от которого трепетала земля. Глухо и мощно токали копыта боевых лошадей, бряцала сбруя, позвякивали окованные медью ножны, ударяясь о ратные наколенники. Генерал сдвинул шлем на затылок; попыхивая трубкой, то и дело потягивал себя за вислые седые усы. И улыбался. До Руима осталось совсем немного, и гнетущая жара спала, сменившись сырой прохладой, и небо затянуло тучами, будто здесь, вблизи мятежного города, в середине лета наступила осень.

Заросшая буйной травой равнина безмолвствовала. Не было слышно даже стрекотания насекомых. Кони тяжеловооруженных ратников на ходу хрупали сочной зеленью степных кустарников, приходящихся им выше морды.

Со стороны океана потянуло соленым хлестким ветром.

«Должно, к дождю, – подумал Альбаг. – Вот и букашек не слыхать…».

Впереди росла, выплывая из дымки, горная гряда. К вечеру генерал и его воины должны добраться туда. А за горами – уже и Руим.

Альбаг усмехнулся, вспоминая тот день, когда Императору доставили письмо от руимской герцогини. Ух, и закипел тогда императорский дворец! Первым делом укоротили сверху гонца, принесшего опечатанный сургучом свиток. Это уж само собой… Потом досталось придворному шуту, ненароком вякнувшему какую-то глупую шутку по поводу известных дней, когда у женщин безо всякого на то повода меняется настроение. Весельчака-уродца растянули прямо в тронном зале и засекли кожаным ремнем до бесчувствия. А потом Император призвал торгового советника, прибывшего из Руима месяц назад на рождение внучки. Толстяк советник, представ пред очи государя хмельным прямо из-за праздничного стола, потел, бормотал несвязицу и все норовил рухнуть на колени. Ему не давали – держали под руки, и лично государь хлестал его по лоснящимся щекам латной перчаткой. Наконец советник, оклемавшись от страха и боли, умудрился пролепетать, что за все время службы при герцогине никаких ростков грядущего заговора не заметил.

Тут уж Император рассвирепел. «Зачем тебе уши, если ты ничего не слышишь?!» – закричал он и сделал знак палачу, отиравшему кожаный ремень. «Зачем тебе глаза, если ты ничего не видишь?» – крикнул государь, когда палач, дважды взмахнув тесаком, швырнул на пол два кусочка окровавленной плоти. Палач понятливо кивнул и, сунув тесак за широкий пояс, взял длинный кинжал с тонким клинком…

Впрочем, ничего этого Альбаг сам не видел. Ему рассказывали. Гонец, шут и советник оказались не единственными жертвами монаршего гнева. За генералом послали сразу же после того, как Император получил письмо от обезумевшей герцогини, но Альбаг, зная нрав государя, благоразумно задержался у дворцовых ворот. И явился в тронный зал, как только Император о нем снова вспомнил.

Генерал без страха шел по пустым и гулким коридорам. Угрюмая стража у дверей молча пропустила его, и он вошел в ярко освещенный тронный зал.

Император полулежал на огромном монаршем троне, сотню лет назад вырезанном из слоновой кости в виде белого дракона с разверстым чревом – ибо легенда гласила, что императорский род вел свое начало именно от этих грозных существ. В каждом портрете и на каждом барельефе неизменно подчеркивалось сходство государя с древними разумными чудовищами – буйная грива, падающая на широкие плечи и оставляющая открытым чистый белый лоб, по-змеиному небольшой и чуть приплюснутый нос, широкие скулы, мощные челюсти и большие круглые глаза, словно лишенные век… На самом деле генерал видел перед собой тщедушного кривоплечего человека с заурядным лицом, несколько испорченным капризно оттопыренной нижней губой. Лишь глаза, круглые и немигающие, были точно такими же, как на портретах.

– Ты слышал, старый друг, что происходит в моей Метрополии? – сорванным от недавнего крика голосом прошелестел Император.

Генерал преклонил колени в знак глубокой скорби.

– Изменники и лжецы окружают меня, изменники и лжецы, – плаксиво продолжал государь, поигрывая золотым кубком.

– Твои слуги верны тебе, – сказал генерал тоном, который давал понять, что за всех подданных он ручаться не может, но он сам – как на ладони перед венценосным.

– И я так думал, старый друг, – поддержал Император. – Но я ошибался.

У Альбага тогда мелькнула мысль: попади он под горячую руку, и он бы мгновенно влетел в разряд изменников и лжецов. А теперь, когда бешеный гнев государя сменился глубокой скорбью по поводу скверной натуры его окружения, опасность миновала. Император затянул речь, в которой было много жалоб на одиночество и непонимание и очень мало дельных мыслей о произошедшем – и вправду – из ряда вон выходящем событии. Дождавшись утомленной паузы, генерал с преувеличенной готовностью вскочил на ноги и заверил своего господина в том, что преступная герцогиня будет строго наказана. Не более чем через две недели он, Альбаг, привезет ее голову, притороченную к седлу.

Прослезившись, Император отпустил генерала.

Альбаг не сомневался, что объявленная Руимом война окажется глупым фарсом. На сумасбродства герцогини закрывали глаза, пока она не лезла в торговые дела своего города, приносящего казне Метрополии хорошую прибыль. Но сейчас она перешагнула все допустимые нормы… Вполне может быть, что никакой битвы и не будет. Очухавшись от пьяного дурмана, безумная баба, скорее всего, придет в ужас оттого, что натворила, но… Голову свою ей все-таки придется отдать. Да и что будет, если даже она свихнулась настолько, чтоб осмелиться сопротивляться Императорской гвардии? Опытные и отлично вооруженные воины Альбага сомнут и растопчут жалкую горстку прихвостней герцогини… если они еще раньше не разбегутся. Не война это будет, а карательная экспедиция. А ведь Император распорядился двинуть против Руима конную гвардию в полном составе: значительную часть своего войска. Четыре тысячи воинов! Глупость. Хватило бы одной тысячи. И дошли бы скорее, и не потребовало бы предприятие таких затрат…

Так думал генерал на подступах к Руиму, покуривая в седле трубочку вишневого дерева. До сих пор ничто не предвещало опасности. Граничащие с Руимом княжества уже поспешили доказать свою верность Метрополии, выслав по отряду каждый. Старшины отрядов приняли на себя труд сопроводить войско Альбага к мятежному городу кратчайшим путем – что было очень кстати, поскольку генерал окрестности Руима знал плохо…

На горизонте, ограниченном горной грядой, возникла туча пыли. Это возвращались разведчики – отборные ратники трех приграничных княжеств.

Отборные-то отборные, а один смех на них смотреть – так подумал генерал. На тонконогих лошадках без седел, в кожаных доспехах, вооруженные бронзовыми мечами… Да любой из гвардейцев разделается с пятью такими, не ахнет. Правда, только в ближнем бою… Луки за спинами у местных ратников – как успел рассмотреть генерал – длинные и тугие – наверняка бьют на дальнем расстоянии, и еще как точно. Да и лошадки – даром что тонконогие, а покрытым металлической броней битюгам из гвардейских конюшен за ними не угнаться…

Через час генерал, даже не придержав коня, внимал принесенным сведениям. И вот что поведали ему воины…

За горной грядой раскинулась обширная долина. Камни да чахлые деревца: вот и все, что можно найти на этой долине, и поэтому люди там не живут. Со всех сторон долина окружена горами. В горах, конечно, проторенные тропы, но переправляться по ним конные могут лишь поодиночке – в затылок друг другу. А как пересечешь долину да выйдешь с другой стороны горными же тропами, вот тебе и Руим. А долина безлюдна. Ни одного человека не заметили в окрестностях разведчики.

Генерал нахмурился. Не нравился ему такой путь, очень не нравился. Это ведь надо разбивать войско на несколько колонн и вести их через горы, а в долине вновь собирать в единое целое. Только выбор у Альбага был небольшой. Либо так, как предложили разведчики, либо в обход оскаленной горами долины, а это – два лишних дня пути.

Раздумывал генерал недолго. Вряд ли в Руиме ждут его так рано. А вот если на два дня опоздать, мятежники успеют подготовиться… К чему ненужные жертвы? Своих людей надо ценить. Лучше рискнуть, пройти долину насквозь. Да и где тут риск? Если засады-то не ожидается?

Сомневаться в преданности разведчиков Императору не приходилось. Не заразились же князья безумием от руимской герцогини! Понимают: предав повелителя Метрополии, они не только свои захолустные владения потеряют, но и головы… Тем более что разведчики сами настаивали на окружном пути. Правда, доводы приводили дурацкие… Мол, стоит в тех горах проклятый храм, где в стародавние времена темные колдуны открыли тайный путь в саму Преисподнюю. И колдуны давно сгинули, и храм почти обрушился, но демон, который разрешил открыть путь и забрал в награду души многознатцев, до сих пор незримо присутствует в том месте…

Альбаг даже до конца не дослушал эти россказни.

– Идем прямо, – распорядился генерал.

Вроде бы и правильным было то решение, но нехорошее какое-то чувство осталось тлеть в его груди. К вечеру гвардейцы были уже у подножия гор. К полуночи, как сказали разведчики, все войско успеет перебраться в долину.

«К полуночи… – начал высчитывать генерал. – Значит, вечером следующего дня мы уже станем под стенами Руима…».

ГЛАВА 4.

Зловещая черная тишина шелестела перебором тысяч ног. Нестройные орды ополченцев, стиснутые со всех четырех сторон четырьмя полками воинов герцогини, спешно покидали Руим. Они вышли ночью, шли уже много часов, но ночь все не кончалась. Красные мазки факельных отблесков скользили по липкому мраку, не колебля его. Берт шагал, придерживая у пояса короткий и тяжелый меч, чтобы он не бился о голень, шагал механически, видя лишь покачивающиеся перед собой спины, перекрещенные веревочными перевязями. Рядом с ним брел, цепко оглядываясь по сторонам, Рикер с копьем на плече, позади шумно сопел Гас, вооруженный старым двуручным мечом с потрескавшейся рукоятью, но Берт не замечал этого соседства. Он знал, что где-то впереди, управляемая дюжим северянином с татуированным лицом, громыхает по пыльной дороге громоздкая, будто катафалк, карета без окон, и знал, кто находится в этой карете.

Человек со страшным костяным шлемом, скрывающим лицо.

Сет.

А можно ли теперь называть его этим именем? Древний артефакт до неузнаваемости преобразил мелкого авантюриста не только внешне. Все, что происходило сейчас, не могло иметь к тому Сету, которого знал когда-то Ловец, никакого отношения. Его и называют теперь по-другому – Берт слышал. О нем говорят приглушенным полушепотом, в котором мешаются почтение и ужас. Возрожденный – вот как называют теперь Сета.

Эта ночь… которую бессильное солнце все никак не может развеять, эта невероятная ночь.

Берт шагал твердо. Теперь он точно знал, что ему нужно сделать. Только не знал – как?

Среди двух с половиною тысяч идущих людей Берт был едва ли не единственным, кто понимал, что еще немного – и Тьма ночи окутает весь мир, над которым уже никогда не блеснет солнце. Вот удивительно, он понимал это, но не испытывал страха. То ощущение ясного осознания неотвратимости всеобщей гибели, которое вынес он из недолгого путешествия вне человеческого мира, уже успело угаснуть. Ему вернули жизнь, чтобы он предотвратил ужасную катастрофу, но он ничего не смог сделать. И теперь чувствовал то же, что и всякий смелый человек перед лицом надвигающейся бури, от которой нет и не может быть спасения. Он обречен. Он и миллионы других людей обречены. Нет смысла бороться, остается только достойно встретить смерть.

Именно так, только не об этом напряженно размышлял сейчас Берт.

Было еще нечто, что никак не давало ему полностью погрузиться в предсмертный покой. Нечто, словно червь, сосущий сердце.

Одно имя – Марта.

Рыжеволосая Марта. Она жива, и она в плену у Сета… или, правильнее сказать, у того существа, в которое превратила Сета Кость Войны. У Возрожденного.

Этого не должно случиться. Пусть рухнет весь мир, и теперь уже поздно этому противостоять, но пусть Марта погибнет рядом с ним, в его объятиях, а не станет безликим лоскутом вечной Тьмы, которую, будто черную мантию, несет за собой Сет. Этого не должно случиться. И этого не будет.

Марта. Марта. Единственное, что мысленно твердил Ловец, – Марта.

– Дергать надо… – прохрипел рядом с ним Рикер. – Слышь, друган?

– Дергать… – сиплым эхом отозвался верзила Гас.

Берт неопределенно мотнул головой.

– Они вон чего удумали, – хрипел дальше Рикер. – Обложили вокруг, да не выпускают из вида ни на минуту… Значит, по дороге не рванешь. Дождаться бы привала… А ежели прямо с дороги – и в бой? Тогда – худо…

– Худо… – со вздохом повторил Гас.

– Чего молчишь, друган? Странный ты, ей-богу…

Надо освободить Марту. Надо оторвать ее от этого жуткого создания в черной карете. Он держит ее при себе, в этом нет сомнения. Он не стал убивать ее в развалинах дворца Аниса, он вытащил ее, когда каменная громада рушилась, погружаясь в черные подземные недра, он привез ее с собой в Руим и заточил в башне… Значит, она и сейчас с ним. Зачем она ему? Это вопрос, на который нет ответа.

Марта.

Что он испытывает по отношению к ней? Вину? Жалость? Сострадание?

Нет. Что-то более глубокое. Что-то… Только вот никак не выговорить этого непривычного слова, никак не выговорить, как ни старайся… Но так или иначе, одно это имя заставляет Берта двигаться дальше. Заставляет жить. Не окажись он в этом проклятом порту, не брось его этот чертов торговец Ушаам вместе с рабами в казармы герцогини, не узнал бы он, что его рыжеволосая Марта жива. Так и остался бы Ловец в густой пучине безвольного ожидания смерти.

Надо спасти Марту. Дьявольщина, одному это сделать будет трудно. Но кто ему поможет?

А Самуэль? Где сейчас маленький верный Самуэль? С тяжелым арбалетом на плече он шагает, должно быть, где-то в толпе и тщетно ищет среди чужих силуэтов знакомые очертания. А, случись битва, что с ним будет? Его затопчут свои же. Сколько битв прошли они с Самуэлем плечо к плечу… а теперь преданный слуга остался без своего хозяина.

Под ногами шагающих захрустели камни. Колонны сбились – передние отчего-то замешкались, а задние, напирая, толкали их в спину. Бранные выкрики, словно черные крупные мухи, закружились над людьми. Полки, стискивающие ополченцев, раздались – и тут же тревожно залязгало оружие… Старшины на конях влетели в гущу толпы, захлестали плетьми и своих взволновавшихся скакунов, и орущих людей. Лишь через четверть часа ополченцев удалось успокоить.

– Всем молчать! – хрипели старшины, скача от одной колонны к другой. – Чтоб ни звука никто не смел!.. Слушать меня внимательно!..

– Горы? – удивился Рикер, выслушав сбивчивую речь старшины. – Поднимаемся в горы? Какие еще горы? Эй, Гас, ты навроде местный… Тут поблизости есть какие-нибудь горы?

– Ни пса не видно… – сипло отозвался Гас. – Да и не припомню… Кажись, были какие-то каменюки в этих краях, да я сюда ни разу не заворачивал. Глухомань тут, нечего делать.

Мелькнул железный выщербленный щит луны на небосводе – мелькнул и снова исчез, скрывшись в черной пелене ночи. Изумленный вздох прокатился над толпой: в зыбком лунном свете многие увидели, как прямо над ними возвышаются неподвижные каменные громады.

– По перевалу! – негромко командовали старшины. – В колонну по двое! И быстро! И чтоб ни звука! Доберемся до вершины, устроим привал! Вперед!

Выстроившись в колонну по двое, первым по извилистой горной тропе поднялся один из герцогских полков. Следом, направляемый старшинами, хлынул бурный поток ополченцев…

– Привал! – возбужденно шепнул на ухо Берту Рикер. – Слыхал, чего он сказал, друган? Как только костры разожгут да караулы станут выставлять, сразу и слиняем… Почему они не шуметь приказывают, смекнули? Да потому, что неприятель где-то рядом. Никто нас искать и не станет, не до нас будет…

– У меня дружок здесь, – откликнулся, помедлив Берт. – Как брат. Он и есть брат названый. Я без него никуда не пойду. Его тоже вытащить надо… Арбалетчик он, – добавил Ловец.

Рикер почти не колебался.

– Товарищей в беде бросать не годится, – сказал он. – Арбалетчик, говоришь? Погоди, сейчас поспрошаю кой-кого… Моих корешей многих загребли. Как зовут?

Берт ответил.

– Выглядит как?

Берт поспешил как можно подробнее описать Самуэля.

Ничего больше не говоря, кошкой скользнул человек со шрамом меж спин уныло бредущих ополченцев. Долго его не было, и уже когда Гас с Бертом текли в составе нестройной колонны вверх по узкой горной тропе, Рикер появился снова. Занял свое место, будто и не пропадал никуда.

– Хреново, – сообщил он, тяжело дыша и вытирая пот со лба.

– Что? – напрягся Берт.

– Поспрошал я. Арбалетчиков тут два отряда. В каждый мои кореша попали…

– Ну?

– Что – «ну»? Ни в одном нет твоего товарища. Это точно. Кореша у меня люди бывалые. Ежели кого найти надо, найдут. Так искать некого. Нет его тут, друган, верно говорю. Стало быть, улизнул он. Или…

«Улизнул» – это вряд ли, – мрачно подумал Берт. – «Или»… О том, что значит это «или», даже думать не хочется…».

Черная карета, увлекаемая шестеркой вороных битюгов, гремела по дороге в авангарде разношерстного воинства. Сету не нужны были проводники. Место, которого он ни разу в жизни не видел, словно притягивало его незримой, но прочной нитью.

У горного подножия Ургольд, подчиняясь окрику Сета, осадил битюгов, вышел из кареты, медленно огляделся вокруг. Войско еще только подходило к горным громадам – во мраке слабо мерцал дальний свет факелов.

Сет поднял жуткую рогатую голову. Непроницаемый мрак низко стлался над землей, ничего не было видно на шаг вокруг, но Сет будто что-то видел – далеко-далеко над собой, на вершине угрюмо молчащих гор.

Ургольд, чертыхаясь от напряжения, отдающего болью в еще не заживших ранах, выволок из кареты Марту. Рыжеволосая совсем не сопротивлялась. Казалось, она с трудом может понять, что от нее хотят. Ноги почти не держали ее, и Марта безвольно обмякла, когда Ургольд, крякнув, взвалил ее на плечо.

А Сет все стоял, глядя вверх, до предела запрокинув голову. Что он видел там, за черным покрывалом мрака?

Объятая пленом белой кости голова его смотрелась такой большой и тяжелой по сравнению с тщедушным телом, что Ургольд на мгновение испугался: что, если шейные позвонки сейчас не выдержат и шея просто переломится, как сухая ветка? Но Сет без усилий выпрямился и кивнул на едва приметную среди камней тропу. И первым ступил на нее.

Ургольд, спотыкаясь, поспешил за ним.

«Зачем господин таскает за собой эту девку? – думал северянин, обливаясь потом, оскальзываясь на камнях. – За каким дьяволом она ему понадобилась? Добро бы еще – герцогиню волочил на ремешке, как собачку хоть народу потеха, а эта рыжая, без роду без племени, и никто не знает, кто она такая и откуда она… И ведь лишний раз ее не тронет, слова ей не скажет. Только зыркнет на нее из черных глазниц как углями… и усмехнется непонятно…».

Сет, скрестив руки на груди, сильно наклонившись, быстро шел вперед и вверх, лавируя меж камней. Мысли, несущиеся в его голове, были упруги, хлестки и злы, словно прутья раскачиваемого на ветру железного дерева.

«Это будет первый решающий удар, – вот что думал Сет. – Это будет перелом. Перелом императорского хребта! Четыре тысячи лучших воинов гвардии останутся в этой долине гнить до скончания веков. Император лишится большей части своего войска, а я не понесу никаких потерь. А что будет, когда об этом узнают местные князьки? Вести полетят далеко впереди меня, а громкое слово куда сильнее острого меча. Никто не посмеет остановить меня, никто не посмеет отказать мне в провианте, воинах и лошадях… Да, это будет первый решительный удар! Битва, которую Император проиграет наверняка… Битва, которую выиграю я. А если я выиграю эту битву, значит, я выиграю всю войну».

Сет ни на секунду не сомневался в победе. Невольно он все ускорял шаг, и Ургольду пришлось напрячь все силы, чтобы поспеть за своим господином, не отстать и не заблудиться в кромешной, безмолвной темноте…

– Кака темень… – сипел Гас, шмыгая распухшим посинелым носом и по привычке все еще опасливо поглядывая на Берта. – Кака темень… На шаг ведь не видно… Где враг, а где мы?

– Где Рикер? – в тон ему буркнул Берт.

Они сидели, прислонившись спиной к скальной стене, подальше от других ополченцев, жавшихся к кострам. Пламя костров желтыми пятнами липло к темноте, давая света не больше чем на два шага. Между кострами, побрякивая оружием, прохаживались караульные.

– За него не беспокойся, за Рикера-то, – понизив голос до шепота, отозвался Гас. – Он, словно крыса, – шмыг-шмыг, никто его не видел, никто его не слышал, а он уже здесь и все разнюхал… Эх, поскорее бы бежать отсюда! Место какое-то… Еще бы знать, в какую сторону бежать! Но вот Рикер, он того… он и это тоже разнюхает…

– Ты ведь здешний, – повернулся к нему Берт. – Эти горы от Руима не так уж и далеко. Неужели ни разу здесь не был?

– Не-а, – помотал головой Гас. – Не был. А чего такого? Что тут делать-то? Камни и камни… Сюда сроду никто не забредал. Да и не говорили об этом месте никогда… – задумчиво добавил он. – Вообще-то странно… – почесал он в затылке. – Первый раз об этом подумал… У всякого вшивого лесочка название есть, у самой вонючей речушки, которую воробей вброд перейдет… А здесь… Такие громадные горы, и долина внизу… И никак не называются.

Берт внимательно слушал Гаса.

– Здесь никто не живет? – спросил он.

– Кому тут жить? – удивился Гас.

– Сюда никто не ходит?

– Кому тут ходить?

В сознании Ловца черными крыльями нетопыря мелькнули тени недавнего кошмарного сна. И больше он ничего не сказал.

Откуда-то издалека прилетел тонкий посвист, похожий на крик летучей мыши. Гас встрепенулся.

– Ну-тка! – негромко воскликнул он. – Вот и Рикер! Пошли!

Берт на мгновение заколебался. Сбежать из лагеря было бы нетрудно, но как быть с Мартой? Она где-то рядом, он почти физически чувствует это. И верный Самуэль здесь. Если, конечно, и впрямь здесь… Не годится, никак не годится оставлять его одного… Рикер, конечно, говорил, что среди арбалетчиков никого с таким именем и с такими приметами нет, но… Рикер легко мог соврать. Действительно, легче соврать, чем на самом деле в таком положении, в каком они оказались, разыскать нужного человека… А с другой стороны – выбраться за пределы лагеря было лучше, чем сидеть здесь под недоверчивыми взглядами караульных, которые даже до ветра не отпускают ополченцев. «Валяй под камень, – говорят они в ответ на робкие просьбы отойти подальше от костра. – Тута дам нет, стесняться некого. А шляться по лагерю не моги. Приказ, понял? Да и заблудиться легко…».

Гас оглянулся по сторонам и вдруг припал к земле. С неожиданным для своей громоздкой и несуразной фигуры проворством он скользнул в сторону, и Берт сразу потерял его из виду. Пригнувшись, Ловец бросился следом.

Ориентироваться в полной темноте приходилось лишь по свисту летучей мыши, через равные промежутки времени звучавшему среди камней. Несколько раз Берт больно сбивал себе пальцы, натыкаясь на острые каменные осколки, дважды чуть не провалился в какие-то расщелины, однажды споткнулся обо что-то мягкое… Наклонившись, он нащупал уже остывающее человеческое тело, отпрянул, стряхнув с пальцев кровь, и продолжил путь… Интересно, что за тип этот Рикер? Владеет ножом он мастерски – бедный караульный даже не пикнул, когда ему перерезали горло… Несомненно, умен и решителен; хитер, но безрассудно кинулся в драку, чтобы спасти от смерти Берта, человека, который тогда был ему совершенно не знаком. Неужели Рикер всего-навсего обыкновенный бродяга, каких сотнями загребли в казармы дворца герцогини?.. Да и, черт возьми, в первый момент знакомства Берту показалось, что он уже где-то видел этого Рикера… Где? Когда? Почему он не помнит? Такую уродливую харю – и не помнить…

Увлеченный мыслями, Берт снова споткнулся. И упал на труп, раскинувший руки меж двух треугольных камней. Чернел на бледном лице распахнутый рот, чернел на горле зияющий разрез – от уха до уха. Дьявольщина! Да как стражники умудрились скрутить такого опытного душегуба? Если б он хотел – пришло в голову Берту – он бы ни на минуту не задержался в душной казарме, как бы его ни охраняли…

Скоро на черном небе в обрамлении косматых туч несмело проглянула бледная луна, и передвигаться стало легче. Впереди замаячила сутулая спина Гаса. В последний раз оглянувшись, Гас шмыгнул за ближайший валун. Берт метнулся за ним… и неожиданно оказался лицом к лицу с Рикером. Тот сосредоточенно вытирал клинок своего ножа подолом куртки.

– Ага, – кивнул Рикер Ловцу. – Отлично, другая… Почти вырвались мы. Сложновато было, но… бывало и сложнее. Поспешать надо. Кореша мои еще кое-что говорили. Что скоро битва начнется. Неохота мне голову за так сложить…

Снова сомнения колыхнулись в Берте.

– Корешей у тебя полно, – сказал он, – а вытаскиваешь ты только Гаса… И меня вот…

Рикер внимательно посмотрел на Ловца и усмехнулся. Качнул головой и тронул пальцем серьгу в ухе.

– На тебя посмотреть, – продолжил Берт, – ты б и из казармы бежал так же легко, как щука из дырявой сети… А ты – похода дожидался.

– Ну и странный ты, друган… – с удивлением в голосе проговорил Рикер. – Ей-богу странный. Недоверчивый. Из какой глухомани ты вылез, а? Про Альберта Гендера, Ловца Теней из Карвада, слыхом не слыхивал. А мое имя неужели тебе не знакомо?

Такого Берт не ожидал.

– Н-не знакомо… – запнувшись, ответил он. – Я ведь не здешний… Имя-то не знакомо, а вот лицо…

– То-то я и смотрю, – снова усмехнулся Рикер. – Что не здешний. Да и я не здешний. Мы с корешами западнее по побережью промышляли. Две сотни человек подо мной ходило. Купчишек резали как кур. Год, а то и больше отряды стражи за нами гонялись, стены каждого дома облепили моими деревяшками с мордой моей намалеванной да обещанной наградой в сотню золотых за поимку живьем. А месяца три назад упекли-таки нас в руимскую каталажку. Ждали мы плахи да виселицы, а тут вытащили нас из застенок, да сразу в казармы. Чего мне бежать из казармы, если в Руиме харю мою каждая собака знает? Понял теперь? Еще Вопросы будут?

Деревяшки с намалеванной мордой! Вот теперь Берт вспомнил, где мог видеть Рикера! На стене припортовой улочки, когда шел следом за одноногим Другом с попугаем на плече! У Ловца отлегло от сердца. Теперь все ясно и понятно. Почти…

– А кореша твои? – спросил Берт. – Они-то остались там! А ты только Гаса с собой прихватил и меня… Зачем-то, – хотел прибавить он, но не стал этого делать.

– Гас, – хмыкнул Рикер, хлопнув сутулого по плечу. – Старина Гас! Что ж ты думаешь, я себе набирал ребят, которых в драке с одного удара вырубить можно? С Гасом я только в казарме и познакомился. А за моих корешей не беспокойся. Они сами о себе позаботятся. А те, кто не сумеет… Да мне такие и не нужны. Понятно?

– Вполне, – кивнул Берт.

– Они деру дадут, пока битва не начнется, успеют. По одиночке растворятся в темноте. Зачем же нам для бегства толпой собираться?..

Рикер что-то хотел еще сказать, как вдруг замер, подняв палец. Испуганно дернулся Гас.

– Ого, – проговорил Двуносый. – Кажись, припоздали мы. Начинается…

– Что начинается? – спросил Ловец, но тут и сам услышал – нарастающий грохот, будто отзвук приближающегося камнепада, шум завязавшейся и крепнущей битвы.

ГЛАВА 5.

Трое ратников в кожаных доспехах, вооруженных бронзовыми мечами и длинными луками, подстегнули скакунов. Легконогие лошадки взбежали по горной тропе на пологий горный склон. Один из ратников, закончив подъем, обернулся назад и прислушался: лязг доспехов, усталая ругань и натужное лошадиное ржание затихли за его спиной. Еще несколько минут есть у ратников, пока гвардейские всадники на своих битюгах, закованных в железо, словно чудовищные жуки, достигнут вершины.

Он поспешно вытащил из-за пояса факел и запалил его. Пламя, выстрелив искрами, метнулось вверх, и тотчас справа и слева вспыхнули и заметались меж камнями еще три факельных отсвета. Ратник напряженно улыбнулся. Значит, его соплеменники, ведущие императорских воинов из долины по другим тропам, не отстали.

Во тьме послышались шаги – те, кому предназначался условный сигнал, увидели его. Ратник спешился, спешились и трое его товарищей. Вышедший к ним из-под полога мрака человек был облачен в кольчугу, в руках держал обнаженный двуручный меч. Лицо его, покрытое причудливым узором татуировки, было неподвижным, будто камень. Справа и слева от татуированного безмолвно остановились четверо в пурпурных накидках городской стражи Руима. И эти четверо держали в руках мечи, но не такие, как у татуированного, – короткие и толстые.

– Сделано, – сказал ратник татуированному. – Гвардейцы ваши. Бейте их по одному, это будет легко. Как договаривались.

– Как договаривались, – эхом отозвался татуированный и внезапным взмахом тяжелого двуручника раскроил ратнику голову.

Двое в кожаных доспехах не успели даже изумленно вскрикнуть. Руимские стражники кинулись на них, точно псы на кошек. Короткие мечи в одно мгновение иссекли кожаные панцири в кровавые лохмотья.

– Убрать! – приказал Ургольд, стирая рукавицей кровь с двуручника. – Живо!

Стражники, действуя слаженно и быстро, уволокли трупы за камни, отвели подальше взбрыкивающих лошадей. Ургольд наступил на факел, выпавший из рук убитого им человека. И оглянулся по сторонам. Три факела на трех других тропах погасли один за другим.

– Хорошо, – сказал Ургольд. – Как договаривались, – повторил он, – только не с вами, ребята. А с вашими князьями. Им так будет спокойнее. Если дело не выгорит, мертвые не проговорятся. Людям Императора не от кого будет узнать о княжеском предательстве…

Неожиданно даже для себя самого он рассмеялся. Теперь он ясно понимал, что дело не может не выгореть. Война, развязанная его господином, наверняка закончится скорой победой. Император падет, а Метрополия будет принадлежать господину. И это только начало. Сначала Метрополия, а потом – весь мир… Весь мир будет принадлежать Возрожденному!

В голове Ургольда мелькнула странная мысль: а кто это так окрестил его господина – Возрожденным? Что-то не припоминается… Или он сам себя так назвал? Да нет, кажется… Будто это имя, точно прирученный бойцовый ворон с медным клювом, само собой вырвалось из мрака и послушно опустилось на плечо господину… Ургольд встряхнул головой. Тьфу ты, какие-то глупости лезут в башку, а сейчас не до глупостей вовсе.

– Какого дьявола? – послышался хриплый голос снизу, из-за камней. – Куда подевались эти ублюдки? Проводники, чтоб им… Клянусь Императором, поймаю, лично всыплю плетей… Эй, парни, кажись, мы добрались! – радостно воскликнул голос. – А я-то уж думал, до утра будем карабкаться…

Ургольд отступил за камень. Мельком оглянулся: стражников в пурпурных накидках уже не было. Вооруженные короткими пиками и мечами замерли, затаившись в складках мрака, воины гарнизона дворца герцогини – неслышно покачивались на едва ощутимом ветерке пурпурные султаны на их шлемах.

Первый конный гвардеец поднялся с тропы на пологий склон. Ургольд пропустил его. Пропустил он и второго, и третьего, и четвертого.

– Где эти чертовы проводники? – проворчал первый и тут же охнул, когда пика солдата герцогини вошла ему в грудь.

Гвардеец рухнул с коня. Отрезая путь к отступлению трем императорским всадникам, Ургольд, прыгнул на пятого, показавшегося на тропе. Он ясно видел его – облаченного в тяжелые доспехи, щурившегося из-под высокого шлема, пытавшегося разглядеть источник непонятного шороха, но не видевшего ничего. Северянин ударил мечом, хорошо размахнувшись, привычно нацелившись – двуручник прошел точно между нагрудных пластин панциря, пронзив воина насквозь. Всадник отчаянно засвистел разрубленными легкими, холодеющей уже рукой хватаясь за рукоять своего меча. Ургольд выдернул клинок и, крутнувшись на пятках, снес голову гвардейцу, ехавшему следом. За спиной северянина, утробно крякая, сбивали пиками с коней и добивали мечами на земле гвардейцев солдаты герцогини. Все-таки трудно им было сражаться впотьмах – один из недобитых успел закричать.

Но колонну, упорно поднимавшуюся по горной тропе, было уже не остановить. Шагая все ближе и ближе к краю склона, Ургольд без устали разил мечом беззащитных гвардейцев, бил сильно и безошибочно, почему-то не изумляясь тому, как это хорошо он стал видеть в полной темноте. Его меч взлетал и опускался, изредка вспыхивая серебром под тусклым лунным лучом, мерцающим в прорехах черного неба.

По обе стороны от северянина на всех четырех тропах закипела – нет, не битва – жестокое истребление. Конское перепуганное ржание и вопли умирающих раскачивали сумрачное беспросветное небо. Ургольд, кружась в кровавом танце, не чувствовал ни усталости, ни одышки. Словно его тело перестало для него существовать. Словно он целиком превратился в смертоносный черный вихрь – частицу великой гибельной Тьмы…

Четыре тысячи тяжеловооруженных гвардейских всадников втекли в долину, и в долине сразу стало тесно. Из-за этой тесноты, из-за кромешной темноты, да еще и из-за недостатка времени (слишком трудным и долгим оказалось преодоление перевала) Альбаг распорядился не выполнять построение на дне заключенной в горных тисках долины, а погнал гвардейцев дальше – вверх по тропам, через горные вершины, к мятежному Руиму.

Четыре тропы вели из долины в сторону океанского побережья, и по всем четырем тропам поползли железные змеи – всадники, выстроившись друг за другом, поднимались в горы. Во главе каждой змеи на тонконогих лошадках трусили проводники-разведчики из недалеких княжеств.

Переправа шла быстро. Генерал спешился под нависающими отрогами и, подсвечивая себе факелом, с удовольствием смотрел, как всадники один за другим исчезали между камней далеко наверху. Копыта тысяч лошадей выбивали из горной тверди беспорядочную дробь, оглушительно лязгали доспехи и звенело оружие.

«Надо было обернуть копыта тряпками, – подумал Альбаг, чувствуя привычную радость от мощи войска, сотрясавшего камни, – хотя, впрочем, зачем? В Руиме не услышат, а ближе противника нет…».

Что-то капнуло сверху на лицо генерала. Дождь, что ли, наконец, начинается? Ни черта не разберешь в темени этого небосвода. Давно уже восток должен порозоветь предвестием рассвета, а все еще кипельная чернь заливает окружающую действительность.

Капнуло еще раз.

Генерал почувствовал, что капля неожиданно теплая. И нахмурился.

А там, на вершинах гор, скрытых мраком, родился и умер сдавленный крик. Резкий лязг сорвался, будто камень, и эхом на этот лязг заметались на темных вершинах вопли, скрежет и грохот яростного боя.

Генерал мазнул ладонью по лицу и глянул на пальцы.

Кровь.

В тот же момент дикое лошадиное ржание заставило его отпрыгнуть в сторону – на то место, где он еще секунду назад стоял, с сумасшедшей высоты рухнул, громыхнув тяжелой броней, боевой конь. Мгновением позже на труп животного упало мертвое тело гвардейца с рассеченной шеей.

Где-то недалеко, со свистом разорвав темный воздух, обрушились сразу два всадника – один из них, судя по истошному крику, был еще жив. Гулкий удар о каменистое дно долины оборвал крик.

И тогда Альбаг завопил, надрываясь:

– Назад! Назад!

Но и без его вопля четыре железные змеи судорожно заизвивались на горных тропах. Воины, живые и мертвые, сыпались с вершин гор, струи крови бежали по камням, безумно орущие лошади, одетые в броню, ринувшись назад, сминали и калечили находящихся позади. Те, кто не успел попасть в засаду, притаившуюся наверху, срывались с троп и разбивались насмерть о дно долины.

Генерал вскочил на коня.

Гвардейцы, ожидавшие своей очереди на подъем, подчиняясь надрывным его приказам, спешно отступали назад. Альбаг гнал их обратно – тем же путем, которым предатели-разведчики завели его войско в гибельную ловушку.

«Только бы успеть, – думал Альбаг, – только бы успеть… Не дать сомкнуться смертельному кольцу…».

Когда гвардейские всадники ступили на тропу, по которой еще недавно спускались, их встретили меткие стрелы.

– Назад! – заорал снова генерал, и вылетевшая из мрака стрела больно клюнула его меж наплечных пластин.

Заскрежетав зубами, он обломил древко. И в адском шуме кровавой смерти снова закричал:

– Назад!

А куда «назад»? Из этой долины, окруженной высокими горами, выхода не было. Четыре тысячи тяжеловооруженных всадников Императорской гвардии оказались обречены.

Со склонов гор покатились тяжелые камни. Сшибая с троп конных, мозжа и плюща упавших, камни грохотали на дно долины. Генерал обернулся еще только раз – и случайная стрела впилась ему в глазницу, пронзив голову насквозь. Альбаг умер мгновенно. Впрочем, те, кому посчастливилось уйти от смертоносного града, ненадолго пережили своего генерала.

Скрежещущий скрип пробиваемых доспехов, дикое лошадиное ржание, звон мечей и истошные вопли не умолкали.

– Вот заваруха… – пробормотал Рикер.

– По-моему, не стоит дожидаться окончания битвы, – заметил Берт.

– Ну-тка! – присовокупил Гас, который, взгромоздившись на камень, с высоты своего роста безуспешно оглядывал затянутые рваной бахромой мрака окрестности.

– Пошли, – решил Берт.

– Дергаем, – кивнул Рикер.

Друг за другом, нащупывая путь в кромешной темноте, трое двинулись в направлении, противоположном тому, откуда неслись звуки боя. Рикер шел первым, за ним – Берт. Страшно сопя и то и дело хватая Ловца за пояс, последним плелся Гас.

– Тихо! – замедлил шаг Рикер. – Там, впереди, что-то, кажется…

Договорить он не успел. Под его ногами хрустнул камень – раздался сдавленный крик, и силуэт Двуносого опрокинулся в глазах Берта. Непроизвольно подавшись за ним, Ловец вдруг ступил в пустоту. Выкинув вперед руки, он расшиб ладони о камень и покатился вниз по почти отвесной плоскости, ударяясь об острые булыжники, с ужасом думая о том, что вот сейчас твердь оборвется и он вслед за Рикером полетит в пропасть.

Но падение длилось недолго. Подпрыгнув на очередном валуне, Берт перевернулся в воздухе и рухнул наземь. В следующую секунду он услышал тяжкий удар рядом с собой и болезненный крик Гаса.

В глазах Ловца, истомленных долгой слепой тьмой, заметались огненные пятна. Освещенная факельным светом небольшая площадка, зажатая длинными и острыми, словно звериные клыки, скальными пиками, кипела яростной схваткой.

Еще не поднявшись, он уже видел, как какой-то человек, стоящий над ним, опрокинулся, схватившись за грудь, пробитую мечом, который держал в руках воин с пурпурным султаном на шлеме. Он увидел, как Рикер, вскочив, выхватил из-за пояса нож, на излете движения отбив им удар меча.

Воинов с пурпурными султанами было не менее десятка. Тех, с которыми они сражались – одетых в пестрые лохмотья, дурно вооруженных оборванцев – осталось только трое. Они сбились спина к спине, ощерившись кинжалами и кривыми саблями; несколько трупов валялось у их ног.

Нападавшие не торопились. Подсвечивая факелами, они прикрывали друг друга, удары наносили размеренно и наверняка. Неожиданное появление Берта, Рикера и Гаса изменило обстановку. Подчиняясь мгновенно отданному приказу, пятеро бросились на них, оставшиеся пятеро усилили натиск на израненных и вымотанных врагов.

Битва взметнулась с новой силой.

Рикер, определив, что расстановка сил явно не в его пользу, выбрал тактику нападения. Ударом ноги отбросив ближайшего к нему противника, он метнул кинжал, пронзивший плечо второго врага, бросился на землю, перекатился и поднялся на ноги, держа в руках меч, принадлежащий кому-то из убитых. И снова ринулся в бой, оглушая врагов безумными воплями.

Берт действовал осторожно. Он двигался в тени у неистово сражающегося Рикера, прикрывая ему спину. Четверо бились против них – пятый, мыча от боли, тянул застрявший в плече кинжал.

Гасу повезло меньше остальных. Падая, он, кажется, серьезно повредил себе ногу. И теперь лежал, не двигаясь, видимо, рассчитывая на то, что его примут за мертвого.

– Разделяй! – долетел до Берта хриплый крик. «Что это значит?» – не понял он в первый момент.

Рикер успел ранить одного из врагов, но и сам получил сильный удар клинком плашмя по голове. Кровь заливала ему глаза, но стремительность его выпадов не гасла. Берт вьюном крутился между тремя наседающими на него воинами. Скорость была единственным его преимуществом. Пока ему удавалось отбивать удары сразу с трех сторон, но он прекрасно понимал, что долго не продержаться. К тому же воины сумели оттеснить Рикера и Берта друг от друга – и дожимали их теперь поодиночке. Вот что означал тот приказ: «разделяй!». Как же, черт возьми, угораздило их свалиться именно на эту залитую кровью каменную площадку?!

…Меч, скользнувший змеей снизу к его животу, чуть не достиг своей цели. Ловец едва успел, отшатнувшись, врезать локтем по блеснувшему клинку. В ту же секунду, услышав свист за спиной, он резко развернулся, присев и выставив меч над головой. Блок не понадобился – меч нападавшего свистнул высоко над затылком, и Берт выиграл секунду, чтобы перестроить блок в атакующий выпад. Получив удар в живот, воин с пурпурным султаном на голове захрипел, выронил оружие и рухнул навзничь. Не поднимаясь, Ловец обратным движением рассек бедро тому, кто вынырнул из мрака сбоку. И только тогда вскочил на ноги.

Вот дьявольщина – еще двое врагов выбыли из игры, но легче от этого не стало. Теперь шестеро настороженными волками кружили вокруг Берта, выбирая момент для рывка. Шестеро?!

Отбив два выпада подряд, Берт неожиданным движением метнулся назад, плечом сшибив с ног растерявшегося воина. И прижался спиной к скальной стене.

Получив секундную передышку, он огляделся. Шестеро воинов топтались перед ним, из-за тесноты не имея возможности подступиться, не рискуя получить удар мечом, а за их спинами двое крутили руки Рикеру – Двуносый с залитым кровью лицом лишь встряхивал головой, почти не сопротивляясь. Должно быть, он пропустил еще один выпад…

– По двое! – хрипло взорвался совсем рядом знакомый уже голос.

Воины герцогини мгновенно перестроились. Четверо отступили назад, двое осторожно двинулись к Берту – один прикрывал другого, внимательно следя за движениями Ловца, второй готовился нанести удар.

Берт отчетливо понял, что при таком раскладе ему ни за что не выжить. А то, что Рикера не стали убивать, вселило в него надежду.

– Стойте! – крикнул он и, швырнув меч себе под ноги, поднял руки.

Воины остановились. Берт заметил, как они нерешительно оглянулись назад, туда, куда выступил из мрака человек без шлема, держащий в руках не меч, а факел. Отблески пламени огненными языками облизывали его гладко выбритую голову.

– Берите его, – бросил он, и Берт узнал этот голос – именно бритоголовый отдавал приказы.

Тут же мощный удар в живот швырнул Ловца наземь. Через секунду ему уже стягивали руки за спиной. А над головой все еще звучал голос бритоголового:

– Прав был господин, – хрипел бритоголовый, – ох как прав. Разбежалась бы эта шваль, как только запахло жареным, если б он не придумал людей расставить пониже на склонах… Как тараканы ползут, один за другим… Ух…

Сильный удар ногой по ребрам выбил из Ловца стон.

– Ведь драться-то умеют, гады… – сплюнув, договорил бритоголовый, – а все бегут… Тараканы! Резал бы я вас прямо на месте, кабы не приказ… И как бы резал! Медленно бы резал, чтоб до печенок пробрало, до гнилого нутра… Эх; прав был господин! Ежели б не он, не осталось бы у нас вовсе ополчения… Да славится Возрожденный! – Последняя фраза сорвалась с губ бритоголового словно сама собой. Он и не заметил, что проговорил ее. И – вот странность – не удивился, когда его воины дружно рявкнули в нависающую над их головами Тьму:

– Да славится Возрожденный!

В глазах Ловца плавали радужные всполохи, когда его отволокли на несколько шагов и швырнули рядом со связанным Рикером. Двуносый скрипел зубами, сплевывал кровь, но молчал. Возле него валялся еще один пленный: голый по пояс оборванец с резаной раной на боку – этот был без сознания.

– Очухается, – сказал бритоголовый, пихнув мыском сапога оборванца.

Берт закрыл глаза. Все равно, лежа он не видел ничего, кроме каменного выступа. Бритоголовый отошел на несколько шагов – и скоро вновь зазвучал его голос:

– А с этим уже все… Не воин уже, не воин… Такой господину больше не понадобится.

– Пощадите! – услышал Берт плачущий стон Гаса. – Пощадите, господин десятник… Мои ноги… Мои ноги…

– Вижу, что ноги, – усмехнулся бритоголовый.

Берт зажмурился, когда лязгнул меч, покидая ножны, и резко хрястнул удар стали, рассекающей плоть. Стон Гаса смолк.

– Уроды… – просипел рядом с Ловцом Рикер.

– Этих троих, – прикрикнул десятник, – поднимите повыше и сдайте первому сотнику, какой встретится. А он уже решать будет, что с ними делать дальше. Так полагается по приказу господина. Эх, если бы не приказ… Сдадите их сотнику и сразу назад! Понятно? Тут, меж камней, в этой чертовой темноте, много еще этих трусливых животных прячется. Я их прямо нюхом чувствую, тараканов…

Берта и Рикера вздернули на ноги. И, подталкивая, повели по тропе, освещая путь факелами. Полуголого оборванца с раной на боку, так и не пришедшего в себя, волокли по камням, будто мешок.

Тьма вокруг. Сколько же времени они барахтаются в этой непроглядной Тьме? И когда наконец наступит утро? И наступит ли оно когда-нибудь?

Рукояти мечей бьют в спину, ноют перетянутые веревкой руки. Перед глазами покачивается серый, почти неразличимый в сумерках силуэт Рикера – белеет только намотанная на его запястьях веревка. Рикеру трудно идти. Здорово, наверное, ему приложили по голове. Его силуэт раскачивается все сильнее. Иногда Двуносый падает, и его поднимают пинками и злобными окриками. А тот раненый оборванец, которого без всякой жалости тащат за ноги, колотится головой о камень узкой тропы. И не кричит. Только глухо постанывает в забытьи.

Сколько им еще идти? И что их ждет в конце тропы?

Они поднимаются все выше и выше, уже не слышно грохота битвы на перевалах, и мрак изменяется. Теперь он не свистит сквозняками меж камней, мрак раскинулся глухим покрывалом далеко вокруг, а высоко наверху в дыры черного неба смотрят испуганно моргающие звезды. Берт понимает, что они поднялись на вершину горы. Какие-то непонятные громоздкие очертания теперь вокруг них, пугающие очертания, похожие на припавшие к плоским камням скелеты великанов. Огни факелов потерянными душами блуждают и рядом, и далеко, слышны перекликающиеся голоса людей… Но Тьма душит и звуки, и пламя. Тьма не дает ни видеть, ни слышать…

– Стоять! – раздается позади, и веревка на руках Берта натягивается. Рикер тоже останавливается, подчиняясь грубому тычку. Бесчувственного оборванца швыряют на камни.

– На колени!

Не дожидаясь очередного удара, Ловец поспешно опускается на колени. Голова сама собой обессиленно падает на грудь.

– Господин сотник! – рычит голос воина над Бертом. – Получите дезертиров!

– Опять? – всплескивается тусклый и растерянный – но такой знакомый голос. – Что мне с ними делать?

Берт резко вскинул голову. Но ничего он не увидел, кроме неясных фигур, покачивающихся перед ним.

– Я не могу возиться с дезертирами, поймите! У меня много других дел, и я…

– Господин сотник! – раскатилось снова рычание. Видимо, воин уловил слабину в голосе собеседника и теперь давил на него. – Вам лучше должен быть известен приказ… – Воин мгновение помедлил, а затем начал повторять затверженное: – О дезертирах докладывать командирам, задерживать и содержать отдельно от честных воинов.

– Где я их буду содержать?!

– А я почем знаю, господин сотник? Мое дело маленькое. Мне велено доставить и возвращаться обратно. Знаете, сколько этаких норовит сбежать с позиций?..

– Нет, я не могу… – слабо запротестовал сотник, но в ответ услышал лишь удаляющиеся шаги.

– Что делать, что делать… – запричитал сотник, но вдруг смолк. И голос его зазвучал тверже. – Ребята, – заговорил он, наклоняясь к Берту. – А вы по какой дороге бежали, а? Я к тому, что… Может, вы не по той дороге случайно побежали? Может, вы другую дорогу знаете? Не могу я здесь больше… Невыносимо… Люди бегут и бегут, а я что – хуже? Мало ли что я сотник… Я вовсе и не хотел, меня назначили, а я…

– Такой мозгляк, а еще – сотней командует, – сплюнул Рикер.

– Руки бы развязал, – проговорил Берт.

Маленький сотник, почти невидимый в кромешной темноте, ахнул.

– Тебе говорят, Самуэль! – повысил голос Ловец. – Развяжи руки. И поскорее. А то затекли…

– Хозяин, здесь такое творится! Вы себе и представить не можете!

– Могу, – пробурчал Берт, потирая израненные запястья.

Рикер сидел рядом с ним. Помалкивал, но, как понимал Ловец, чутко прислушивался ко всему, что происходит вокруг. Полуголый оборванец, с которого Самуэль тоже срезал веревки, лежал неподвижно.

– Позвольте, я запалю факел! – возбужденно выкрикивал Самуэль. – Даже не верится, что это на самом деле – вы. Я уж и не думал, что снова вас когда-нибудь увижу!

– Не сметь! – негромко сказал Рикер.

Самуэль осекся.

– Правильно, – подтвердил Берт. – Не стоит зажигать огня. И говори, пожалуйста, потише… Нечего и думать бежать отсюда, – проговорил он с полувопросительной интонацией.

– Так и есть, – мрачно отозвался Рикер. – По крайней мере сейчас…

– Впрочем, может, это и к лучшему, что мы оказались здесь.

Рикер изумленно крякнул. А Самуэль спросил:

– Это почему?

– Марта, – коротко ответил Берт.

– Что?

– Марта, – повторил Ловец. – Она здесь. Она с Сетом.

Рикер молчал. Берт, кажется, забыл о его существовании.

– Я думал вырваться из-под надзора караульных, чтобы попытаться разыскать ее, а попал в еще более крутой переплет. Но сейчас мы… ближе к расположению ставки?

– Это да, – сказал Самуэль, – только… подобраться ближе вам… нам вряд ли удастся. Там такая охрана!

– Погоди, друган, – мягко встрял вдруг Двуносый. – Этот твой друг… ведь сотник, да? Разве он не может сопроводить вас… нас к твоей бабе?

Берта больно кольнуло то, что Марта была определена грубым словом, а вовсе не то, что Рикер вдруг внес дельное предложение к предприятию, которое вообще-то должно быть ему самому глубоко безразлично.

– Мысль, – подхватил Берт. – Кстати, Самуэль, а что ты здесь делаешь?

– Я?.. – Самуэль неожиданно хихикнул. – Вы не поверите…

– Перестань повторять одно и то же.

– Простите, хозяин, мне трудно собраться… Вы не знаете, а меня за то время, пока мы не виделись, несколько раз чуть не казнили. Представляете, каково это – чувствовать, что тебя вот-вот вздернут! Сколько я здесь натерпелся! Как только меня приволокли в казарму, у меня тут же отобрали сумку. Один тип решил, что грохот грома – это какое-то диковинное деликатесное масло. Субстанция и впрямь немного походила на масло, но только цветом, а на запахи никто не обращал внимания в принципе, потому что наша тесная казарма не проветривалась, наверное, вообще никогда. Короче говоря, этот тип намазал грохот грома на лепешку, откусил и не успел даже закричать. Так как кричать без головы довольно-таки, затруднительно. На шум ворвались стражники, и меня поволокли в замок. Ну, думаю, точно петли не миновать. Только казнить меня не казнили. Какой-то большой господин с татуированным лицом принял меня достаточно любезно и все выспрашивал о назначении изобретений из моей сумки. Я, хозяин, очень приободрился, рассказывая. Я даже увлекся. А кто бы не увлекся, видя такое внимание со стороны зрителей. В комнату столько народу набилось! Я показал в действии плач русалки, зев дракона, паучье жало… и еще много всего… Только вот адские искры меня, как обычно, подвели. Когда у большого господина с татуированным лицом вспыхнули волосы, я чуть было не потерял сознание, поняв, что вот теперь-то меня точно повесят, а возможно, предварительно даже четвертуют. Но большой господин нисколько не обиделся. Он лишь подбил мне глаз, сломал нос и выбил три зуба, но сразу после этого назначил меня Мастером огня и передал под мое командование три десятка катапульт и сотню воинов. Так что в казарму я больше не возвращался…

– Катапульты… – повторил Берт, поднялся, протянул руку по направлению к одному из великанских остовов, угрожающе высившихся во мраке, и наткнулся на толстый деревянный брус. – Значит, это катапульты.

– Да, хозяин. Механизм действия довольно примитивный, я даже осмелился внести кое-какие идеи по поводу усовершенствования, но большой господин с татуированным лицом посмеялся и сказал, что не ко времени. Может быть, потом. А вот жидкий пламень – одно из моих последних изобретений – его очень даже заинтересовал. Собственно, именно жидкий пламень составляет заряд этих катапульт.

Рикер неопределенно хмыкнул. А Берт высказался:

– Везет тебе последнее время на понимающих людей. В Пустыне Древних Царств головокружительную карьеру едва не сделал, да и тут преуспел.

– Я, хозяин!.. – всплеснул руками Самуэль, но договорить не успел.

Торопливые шаги послышались неподалеку. Замерцал сквозь темноту приближающийся огонек.

– Лечь! – хрипнул Рикер Берту и сам упал ничком за первый попавшийся камень. – Не высовываться!

Ловец и сам отлично знал, что делать. Он затаился, опасаясь даже дышать. Но тот, кто явился к ним, был один. И оружия в его руках не было – лишь факел.

– Мастер огня! – закричал пришелец. – Мастер огня!

– Да?.. – растерянно откликнулся Самуэль, вставая и заслоняя спиной спрятавшихся Берта и Рикера.

– Мастер огня! Возрожденный гневается! Возрожденный велел передать, что, если сию минуту катапульты не заработают, вам вскроют живот и набьют кишки жгучим перцем. Мастер огня! Возрожденный больше не желает ждать!

– Я ведь говорил вам! – жалко запротестовал Самуэль. – Чтобы состав сработал как надо, он должен как следует настояться! Ну понимаете, настояться… Остыть. Ну как еще объяснить…

– Мастер огня, – бесстрастно отрапортовал почти невидимый в темноте посланник, – вы уже несколько часов говорите одно и то же! Ваши воины бездельно греются у костров, даже не глядя в сторону катапульт… Возрожденный велел передать: если сию минуту катапульты не заработают, вам вскроют живот и набьют кишки жгучим перцем…

– Но ведь я!.. – застонал Самуэль, но посланник уже торопливо удалялся.

– Да славится Возрожденный! – неожиданно крикнул ему вслед Самуэль.

– Да славится Возрожденный! – вернулся к нему из Тьмы ответный крик.

Самуэль несколько секунд стоял ошеломленный.

– Что мне делать? – наконец заговорил он. – Ну что мне делать, хозяин? Вы знаете, что такое жидкий пламень? Это, пожалуй, лучшее, что я сумел придумать… ну, кроме моих любимых адских искр, конечно… Жидкий пламень никак и ничем нельзя потушить или сбить. Состав растекается пленкой по любой поверхности и горит, пока не испарится полностью! Вы представляете, что будет, если катапульты заработают?! Они будут стрелять… вниз… туда… в долину… А ведь там… люди…

Берту не было видно лица Самуэля. Сейчас бы он дорого дал за возможность зажечь факел. Никогда он не слышал, чтобы Самуэль говорил таким голосом – словно прерывисто плакала надтреснутая флейта.

– Сотни погибнут… – уже не говорил, а шептал Самуэль. – Сотни погибнут по моей вине! Будь проклят этот чертов жидкий пламен! Будь проклята моя самоуверенность! Будь проклят я сам за свой азарт, с каким расписывал собственные изобретения большому господину с татуированным лицом! Вы же знаете, хозяин, когда кто-нибудь искренне интересуется моим… моим искусством, я не могу сдержать себя… Что мне делать? Я хочу бежать, но я… боюсь… И потом… если не я, так кто-нибудь другой отдаст приказ запустить катапульты, и это случится очень скоро… в считаные минуты… И я… Я… я не сомневаюсь в том, что этот… Возрожденный поступит со мной точно так, как обещал. Потому что, хозяин, я, кажется, догадался о том, кто он – этот Возрожденный…

– Молодец, – серьезно проговорил Берт. – Хвалю за догадливость. И кстати, за изворотливость.

– Что, хозяин?

– Ты наивно полагаешь, что верноподданническим воплем смягчишь свою участь?

– Каким воплем? – изумился Самуэль.

– Разве не ты только что кричал: «Да славится Возрожденный»?

– Конечно, нет… Мне и в голову это не могло прийти. Я вовсе не хочу его славить.

– Но ты кричал!

– Нет, хозяин… Я еще не сошел с ума. Я еще помню, что говорю…

Берта вдруг передернуло.

– Ладно, – выговорил он. – Забыли покамест.

– Катапульты нельзя развернуть? – неожиданно подал голос Рикер.

– Вы с ума сошли! – откликнулся Самуэль. – Их три десятка! Мы втроем будем возиться целый час с одной катапультой!

– А твои воины? – снова встрял Двуносый. – Если ты отдашь приказ? Ведь под твоим командованием сотня воинов.

– Они, конечно, будут исполнять приказ, – не совсем уверенно ответил Самуэль. – Но… Да что там говорить! И они не успеют! Вы слышали, что передал посланник? Если катапульты не заработают сию минуту…

Что-то натужно скрипнуло рядом. Самуэль, испуганно вскрикнув, отпрыгнул, наткнулся в темноте на камень и упал. Но тут же вскочил на ноги. Потому что скрипнуло снова – еще громче и еще дальше. Потом послышался глухой удар – будто оборвалась где-то туго натянутая струна на гигантской гитаре.

И вспыхнул во Тьме огонек. Разгораясь ярче, он вырисовывал из черного небытия несуразно-массивный силуэт громадной катапульты. Он становился все больше, чаша катапульты уже не вмещала его – длинные языки пламени взметались кверху и тут же опадали, текли маслянистым огнем по чаше, капали раскаленными тяжелыми комками на камень. И горели не сгорая.

Одна за другой вспыхивали чаши катапульт. Окрестности озарились неестественным багровым светом, будто заревом пожарища. Катапульты, выстроенные в ряд на краю пропасти, выступили из мрака, словно шеренга огромных фантасмагорических солдат, держащих в отведенных руках пылающие снаряды. Языки пламени плясали на скальных стенах, с визгом метались меж камней лохматые тени; испуганно вопящие люди сновали по валунам, натыкаясь друг на друга…

– Что это? – вымолвил Самуэль.

Теперь Берт отчетливо видел его. Неизменная кожаная куртка с множеством карманов сменилась шерстяной длинной рубахой пурпурного цвета. Поверх рубахи сиял начищенный стальной панцирь, на боку висел короткий меч, а на голове Самуэля неуклюже громоздился островерхий шлем с пышным пурпурным султаном. Лицо Мастера огня дрожало.

– Не помню, чтобы ты отдавал приказ… – сквозь зубы начал Рикер, вставая рядом с Самуэлем. – Он ведь не отдавал приказа, друган? – обратился Двуносый к Берту.

Ловец не ответил. Вскрикнул Самуэль:

– Заряды загорелись сами собой! Их нужно поджигать, а они загорелись сами собой! Вы же видели, к ним никто не подходил!

– А может быть, состав… – начал Берт.

– Не может быть! – истерически закричал Самуэль, подскакивая на одном месте. – Чтобы жидкий пламень загорелся, нужно долго нагревать его! Уж мне ли не знать! Зато потом он горит и не гаснет! Он не может вспыхнуть в одну секунду и просто так!

Словно в ответ на этот вскрик, рычаг катапульты дрогнул. Коротко взвизгнула сдерживающая рычаг цепь; натянувшись, она вдруг звонко лопнула, разбрызгав металлическое крошево искореженных звеньев.

Чаша, переполненная жидким пламенем, взлетела вверх. Нестерпимо яркий косматый огненный шар, похожий на отрубленную башку огромной саламандры, отделился от чаши, на мгновение завис в темном воздухе…

И с шипением рванулся вниз, оставляя за собой раскаленно-багровый, медленно гаснущий след.

И еще один шар жидкого пламени взметнулся к черному небу и полетел в долину, где метались запертые со всех сторон в страшной ловушке воины Императора.

И еще один…

Катапульты срабатывали одна за другой. Будто кто-то невидимый дергал за рычаги. Люди не подходили к орудиям. Люди, оглашая окрестности безумными воплями, сбивая с ног друг друга, бежали прочь от этого места, от ровного строя бездушных инструментов смерти, раз за разом посылающих жуткие даже на вид комья пламени к черному небу.

А небо низвергало жидкий пламень обратно. Вниз, в котел голой долины, откуда перемешанные со струями смрадного дыма взлетали отчаянные крики боли и страха.

Глухую пелену Тьмы с жутким треском рвал ревущий огненный дождь. Острые пики скал на мгновение вспыхивали багровым заревом и снова скрывались во мраке. Черный ветер хлестал камни, дрожащие от боли.

…Кто-то невероятно могущественный и запредельно жестокий запустил когтистую лапу в глотку мира и единым рывком вывернул его наизнанку, явив наружу невиданные доселе потаенные ужасы крови, огня и мрака, – вот что это было.

И в неровном, вспыхивающем и гаснущем свете струй пламени отступила Тьма. И выросла на плоском скальном отроге чудовищная фигура, склоненная над пропастью, – Крылатая Башня.

Берт закричал, как и всегда, когда этот кошмар являлся ему. И снова закричал, поняв, что жуткая картина восстала перед ним, не вырвавшись из мутного сна. Всю жизнь его пугающее небытие теперь стало реальностью.

– Боже мой… – прошептал рядом с ним Самуэль, но Ловец не услышал Самуэля.

Изумленно выругался Рикер, но Ловец не обернулся к нему. Расширенными от ужаса глазами он смотрел на Крылатую Башню. Волны дрожи, идущие от основания к вершине, сотрясали и раскачивали невероятное строение. И, подчиняясь движениям этих волн, Берт словно нырял в темную топь сновидения и выныривал на поверхность действительности. Почти невозможно было поверить: то, что он видит, не сонный ночной морок, а самая настоящая реальность.

– Что это? – простонал Самуэль.

Не глядя, Берт понял, что и он смотрит на Башню.

– Что это за здание?..

– Это не здание… – странным каким-то голосом ответил Рикер Самуэлю.

И тогда Ловец понял, что Башня – вовсе не башня. Невероятная фигура на краю пропасти – никакое не строение из камня и древесины. И вряд ли, вообще, Башня – творение рук человеческих… Вряд ли она – творение этого мира. Нечто невообразимое… Колеблясь от подземной дрожи, стены Башни лоснились, будто шкура морского животного. То, что могло сойти за крылья, эти уродливые наросты – судорожно подергивались, словно в беспрестанных попытках начать какое-то осмысленное движение. Но верхушка, суженная горловина, похожая на обрубок шеи обезглавленного, была почти неподвижна. Наверху Башни виднелась маленькая фигурка, безобразно непропорциональная – тщедушное длинное тело венчала огромная рогатая голова.

А Тьма, подожженная огненным дождем, сверху подернулась паутиной медленных алых молний. И стала, будто запекшаяся кровь, – красно-черной и тягучей, отчетливо пахнущей смертью.

Возрожденный, стоя на самом верху Крылатой Башни, взмахивал руками. И, подчиняясь этим взмахам, все лопались цепи, удерживающие рычаги катапульт, все сверкали, рассекая черное небо, лохматые, ослепительные струи жидкого пламени. Казалось, и порывы черного ветра совпадали с движениями рук человека на вершине Крылатой Башни. Словно дьявольский дирижер, под аккомпанемент грохота, свистов, стонов и истошных криков, вершил он смерть на склонах этих угрюмых гор.

– Сет… – прохрипел Берт.

– Возрожденный… – тихо отозвался Самуэль.

– Какого черта здесь происходит? – глухо простонал кто-то рядом ними. Это очнулся полуголый оборванец. Держась одной рукой за рану на боку, а другой за окровавленную голову, он со страхом изумления оглядывался вокруг. Трое, уставившиеся на Башню, не обратили на раненого никакого внимания.

– Рядом с ним… – проговорил Рикер, приложив ладонь ко лбу. – Там кто-то рядом с ним, с этим…

Только он проговорил эти слова, Берт увидел и сам… И в следующее мгновение оторопь ужаса растаяла, освободив мышцы его тела.

– Дай-ка сюда, Мастер огня, – сквозь зубы бормотнул он, выхватывая из ножен Самуэля меч.

– Куда ты?! – закричал Самуэль. – Там охрана!

– Там Марта, – коротко бросил Ловец и, больше не оглядываясь, прыгнул в горящий мрак.

ГЛАВА 6.

Раскаленные комья жидкого пламени все еще взлетали над пропастью, разбрызгивая горючие капли. Подожженный небосвод полыхал заревом пожарища, бушующего в долине. Монолитная туча Тьмы, еще несколько минут назад затягивавшая окружающий мир, сейчас разлетелась сонмищами непроглядных бесформенных теней. И лишь Крылатая Башня, будто оплот Тьмы, ее уродливый стержень, оставалась неизмененной – оставалась пугающим призраком. Точно мазок небытия, точно трещина в Преисподнюю, чернела она в кипящей огнем и смертью картине действительности.

Горы гудели от воплей человеческой боли, от полных ужасов криков о помощи. Казалось, битва людей переросла во что-то большее. Кровь, хлынувшая на эти камни, запустила механизм смерти, от которого сотрясались и небо и земля – это отчего-то очень ясно осознали все, кто очутился в жуткую ночь столкновения Возрожденного с Имераторской гвардией поблизости Крылатой Башни. Катапульты, освобожденные от заряда, рушились в пропасть или опрокидывались друг на друга. Воины в шлемах с пурпурными султанами, смешав ряды, опрометью кинулись прочь, не разбирая троп, прыгая с камня на камень, срываясь, разбиваясь насмерть об острые скальные выступы. Некоторые десятники и сотники, чудом удержавшиеся от общего безумия, пытались остановить своих солдат, но это удавалось очень немногим. Впрочем, сражаться уже было не с кем. Долина, пленившая четыре тысячи гвардейцев Императора, дышала жаром и дымом, будто жерло вулкана…

Берт шел вперед, не чувствуя ни усталости, ни боли от ушибов и ран. Он не трудился уворачиваться от бегущих на него людей. Одних он сшибал ударом рукояти меча, других, в бешенстве отчаянья бросавшихся на него, укладывал на месте точными выпадами.

Крылатая Башня уже нависла над ним. Он старался не смотреть вверх – вблизи она выглядела еще более устрашающей. Колеблющиеся стены жирно лоснились, издавая странный звук, похожий на злобное звериное ворчание. Когда до Башни осталась какая-то сотня шагов, Ловец замедлил шаг. Дюжина воинов, одетых не в цвета герцогини, а в темную, будто закопченную, броню, в глухих шлемах, увенчанных парой изогнутых рогов, заступили ему путь. Словно всеобщая паника не коснулась этих людей – они двигались размеренно и разумно. И наверное, оттого, что шлемы наглухо закрывали их лица, стражи Башни были похожи не на обыкновенных людей, а на оживших големов, управляемых извне через рогатые шлемы чуждым разумом, кроющемся под древней броней жуткой Кости Войны… Усилием воли Берт отогнал мысль о том, что так оно, должно быть, и есть на самом деле. Он поудобнее перехватил рукоять меча и ринулся вперед.

Если бы бой шел на открытом пространстве, у Ловца не было бы ни единого шанса остаться в живых. Но площадка перед Башней была усеяна валунами: большими и малыми, пологими, точно спящие буйволы, и островерхими, словно шлемы солдат герцогини. Впрочем, будь пространство открытым, а врагов – вдвое больше, Берт и тогда не стал бы колебаться. Вся его жизнь, мчащаяся горячей кровью по венам, все его помыслы и силы сошлись в одной мысли – Марта… Марта на вершине Крылатой Башни, рядом с чудовищем, носившим некогда имя Сета.

Первого стража Ловец сбил с ног длинным выпадом, не дав ему нанести удар. Клинок меча проткнул воину горло, и тот без звука опрокинулся навзничь. Второй, размахнувшись, прыгнул вперед, но Берт, скользнув вбок, распорол ему брюхо, угодив клинком точно меж пластинами доспехов. И столкнулся сразу с двумя противниками, напавшими с двух сторон.

Отражая сильные звенящие удары, Ловец пятился, не давая остальным окружить себя. Почувствовав сзади быстрое движение, он прыгнул между парой врагов – и кошкой взобрался на ближайший валун. Метательного оружия у стражей не оказалось. Они сгрудились вокруг валуна, пытаясь мечами достать Берта. Несколько минут Ловец успешно отбивался, ранив одного из противников и ударом каблука сломав клинок меча другому. Затем стражи сменили тактику. Расступившись, они с разных сторон кинулись на валун. Берт выругался. Величина камня не позволяла ему отбить сразу несколько одновременных атак.

Два воина в рогатых шлемах прыгнули на валун один за другим – Берт столкнул первого, но завяз в схватке со вторым. Краем глаза он заметил, что к нему карабкаются еще трое. Пытаясь скорее развязаться с противником, он взметнулся в отчаянном прыжке – но выпад прошел неудачно. Воин умело увернулся, достав Ловца кончиком клинка. Из поврежденного предплечья плеснуло кровью. Безмолвно развернувшись, страж нанес очередной удар. И еще один. Он бил и бил, почти не целясь, стараясь не ранить или убить, а просто не дать Ловцу отвлечься и осмотреться.

Не имея возможности оторваться от врага, Берт несколько секунд ожидал удара в спину. Вот что-то лязгнуло: камень позади него – совсем рядом, кожа на спине Ловца мгновенно вспухла мурашками, – но тут же послышался мягкий шлепок. Нападавший поскользнулся?

Собрав последние силы, Ловец поднырнул под сверкнувший в красной трепещущей полутьме меч и всадил клинок под глухое забрало рогатого шлема. Страж полетел вниз с валуна, и только тогда Берт обернулся.

– Нехорошо, друган, убегать не прощаясь, – ухмыльнулся ему в лицо Рикер, отирая окровавленный меч о рукав.

У ног Двуносого валялись два трупа. Один из них еще вяло подергивал ногами, сползая вниз.

– Чего стоишь?! – осклабился Рикер, взмахнув мечом. – Торопись, а то на твою долю жмуриков не достанется! – и спрыгнул с валуна, вокруг которого звенела сталью битва. Это Самуэль и давешний полуголый оборванец, стоя спина к спине, отбивались от наседающей на них пятерки стражей.

Рикер, в прыжке срубивший рогатую голову ближайшему противнику, ровно приземлился на ноги и тотчас воткнул меч в спину стражу, теснившему Самуэля. Полуголый с большим трудом отразил особенно сильный удар, но не удержался и упал.

Берт резко выдохнул и скакнул с валуна на плечи воину, уже размахнувшемуся, чтобы добить лежачего. Один поворот короткого меча – и рогатый, обливаясь кровью, хлещущей из рассеченной шеи, повалился ничком.

Неожиданно все закончилось. Трое оставшихся в живых стража, не сговариваясь, но действуя слаженно, будто по команде, скользнули в разные стороны – и пропали за валунами.

– Жуть какая… – выдохнул Самуэль, в изнеможении опираясь на меч. – Представляете, хозяин, меня чуть не зарубили… И я, – похвастал он, – чуть не зарубил одного!

Берт, тяжело дыша, переводил взгляд с лица друга на сморщенное от боли лицо оборванца. Рванувшись к Башне, он и думать забыл о том, чтобы взять собой подмогу.

– Вы так быстро исчезли, хозяин, что мы не сразу и опомнились… А потом этот… который Рикер… кликнул нас, и мы бросились за вами… Едва успели! А то бы вам туго пришлось.

– Не знаю, как ему… – заговорил, с трудом поднимаясь, оборванец – голос у него оказался неприятно скрипучим. – А я точно чуть не окочурился… Вот псы! Прямо как псы истинные… которые в тюремном дворе цепями гремят. Нападают молча, без предупреждения. Сразу в глотку норовят вцепиться… А этот-то, маленький, – оборванец обращался уже к Берту. – Как схватит меня за штаны, да как поволочет… А я ничего сообразить не успел. Башка гудит, только-только очухался… И сразу в бой… Мечи поснимали с мертвецов… Гляжу: десяток псов, а нас – двое. Потом гляжу – не, вроде четверо. А вы кто, братва? А эти кто… были?

– Это нехорошие люди были, – доходчиво объяснил Самуэль. – А мы – хорошие. Кстати, куда это Рикер направился?

– Рикер? – вскинулся оборванец. – Как ты сказал? Рикер?!

Ловец обернулся. Двуносый, согнувшись, быстро шел по направлению к Башне, петляя меж камней.

– Рикер! – окликнул его Ловец.

За то время, пока шла битва со стражами, огненный дождь прекратился – катапульты снова скрылись во мраке. Но над долиной еще тускло тлело багровое пятно – будто небо было и впрямь обожжено. Словно потухшее умирающее солнце, тяжело пригнувшееся к земле, это пятно чуть развеивало вновь окрепшую темноту.

– Рикер! – снова крикнул Берт, и Рикер обернулся…

…На одно только мгновение. Мелькнуло в глазах Ловца смазанное белое пятно его лица. Рикер отвернулся и заспешил к Башне.

– Чего это с ним? – удивился Берт.

– Вы, хозяин, лучше спросите, что с ним! – пролепетал Самуэль, указывая на оборванца.

Полуголый, распялив рот, растопырив руки, замер в позе крайнего изумления.

– Рикер… – прохрипел он.

– Ты его знаешь? – почуяв недоброе, спросил Берт.

Оборванец прочистил горло.

– Еще бы… – все-таки с натугой проскрипел он. – Еще бы мне его не знать… Два года бок о бок купчишек чистили… как сардин вонючих…

– Так ты из его банды! – усмехнулся Ловец. – Славный у тебя атаман, надо сказать!..

– Мертв! – выкрикнул вдруг оборванец.

– Что?

– Он мертв! Рикер мертв! В застенках руимских его тюремщики зарубили… У меня на глазах. Он бежать пытался, решетку выломал… Месяц… Месяц назад это было…

Берт быстро оглянулся – у Башни уже никого не было.

– Парень, ты не ошибся? – спросил он, понимая, что ни о какой ошибке речи тут идти не может.

Оборванец со скрипучим голосом ответить не успел. Голова его вдруг взорвалась фонтаном красных брызг. Нелепо взмахнув руками, он рухнул на землю. А стоящий за ним страж в глухом шлеме с парой изогнутых рогов снова взмахнул мечом.

Из-за камней молча выступили еще двое.

Коридоры Крылатой Башни были похожи на норы. Округлые норы со осклизлыми стенами, плавно переходящими в пол и потолок, – так и ждешь, что сейчас из какого-нибудь очередного поворота высунется слепая морда громадного белого червя, никогда не знавшего солнца. Коридоры эти дрожали крупной дрожью, как дрожала и вся Башня. Полутемно было в коридорах, но все же не совершенно темно. Странно, но казалось, будто источник света располагается очень близко – за следующим поворотом, но за поворотом царила все та же ровная полутьма.

Берт, держа в правой руке левую, располосованную тремя глубокими порезами, быстро шел впереди. За ним следом, прихрамывая, поспевал Самуэль. Бледен он был, и кровь, стекавшая по его бедру, хлюпала в сапоге, но Самуэль не жаловался и не хныкал. Молча он шел за Бертом и, наверное, думал лишь о том, как бы не отстать и не потеряться в этом странном и страшном месте. Коридоры постоянно переплетались, расходясь множеством проходов, то ныряя вниз, то взлетая вверх, но Ловец, кажется, не опасался заблудиться. Он выбирал те ходы, что вели вверх, – он стремился подняться на крышу Башни. Ноги людей вязли по щиколотку в непонятной субстанции, покрывающей пол. Что это была за субстанция? Она не имела ни запаха, ни даже определенного цвета… Она тянулась по стенам липкими нитями, она капала с потолка… Впрочем, проводить исследования ни Берт, ни Самуэль не намеревались. Они спешили. Эта невероятная Башня вся трясется от постоянных толчков – может быть, она вот-вот рухнет? И разве можно назвать эту громадину башней? Вблизи она совсем не похожа на строение, созданное для того, чтобы укрывать человека от непогоды и врагов. Она вообще ни на что не похожа. Ни одной комнаты не встретилось им на пути – Крылатая Башня изнутри представляла собой лишь изрытую норами содрогающуюся вязкую массу.

– Куда, черт возьми, подевался Рикер? – сквозь зубы проговорил на ходу Ловец. – «Если его имя на самом деле Рикер», – мысленно добавил он.

Самуэль не ответил.

– Здорово досталось? – не оборачиваясь осведомился Берт.

– Не очень, – тонко выпел Самуэль. – Просто больно. Я боли очень боюсь… А ловко вы, хозяин, этих двоих раскидали. Двумя ударами – я даже сообразить ничего не успел, а они уже лежали…

– Просто повезло, – задышав тяжелее, – ход круто пошел на подъем, – сказал Берт. – Вот с третьим нам пришлось повозиться… Если бы ты не ослепил его плачем русалки…

– Чего уж там… – отозвался Самуэль, и разговор на этом завершился.

Проход, становясь все уже, вдруг закрутился винтом – и через несколько десятков шагов впереди забрезжил свет – не тот наполняющий коридоры, неясный и мутный, словно болотный туманец, а тяжелый и резкий – багровый свет близкого пожарища.

Холодный воздух, смешанный с горьким дымом, ударил в ноздри. Берт отпустил раненую руку и вытащил меч. Ясно было, что очень скоро они выйдут на вершину Крылатой Башни.

– Хозяин… – вдруг проскулил Самуэль, останавливаясь. – Всего пара-тройка шагов осталась. Вот за тем поворотом… Я чувствую! И я боюсь, хозяин.

Помедлив, Ловец сглотнул. И ответил:

– Я тоже.

Поверхность крыши волнообразно колыхалась, словно закипающее болото, покрытое плотным слоем дерна. Неожиданно близкое небо светилось яростным красно-черным светом – небосвод будто впитал в себя не только огненное зарево, но и испарения пролитой крови. Тьма здесь, наверху, изменилась. Тьма была раскалена.

– Вот он… – прошептал Самуэль из-за спины Берта.

Возрожденный стоял на самом краю, лицом к пропасти, откуда тянулись далекие стоны; вытянув руки вперед, он пошевеливал пальцами. Меж длинных рогов жуткого шлема пробегали трескучие синие молнии. У Берта волосы зашевелились на голове, когда ему вдруг показалось, что от кончиков ногтей Возрожденного вниз, в пропасть, сползают незримые нити, оплетающие оставшихся в живых людей, и это чудовище движениями пальцев подтягивает нити вверх, заставляя мучиться обреченных. Это ощущение было настолько явственным, что Ловца пронзила мгновенная уверенность – под своим шлемом Возрожденный хищно улыбается. Он выиграл бой. Пусть половина его войска разбежалась в страхе – что с того? Он наберет себе новое. Большая часть Императорской гвардии уничтожена – кто спасет теперь Императора?

Марту он заметил не сразу. Одетая в простое белое платье, неподвижная и безмолвная, она сидела поодаль от страшной рогатой фигуры, опустив руки на колени. Ветер трепал рыжие волосы, волны, бегущие по поверхности Башни, поднимали и опускали Марту, будто корабль, лишенный управления. Глаза Марты были открыты, но Берт мог поклясться – она не видела ничего.

Бешеная ненависть разодрала грудь Ловца.

В несколько прыжков он достиг края крыши и с размаху вонзил меч в середину спины Возрожденного.

Рогатый дрогнул и развернулся – так резко, что рукоять меча вылетела из рук Берта. Секунду они стояли лицом к лицу: Ловец и Возрожденный, носивший некогда человеческое имя – Сет. В черных глазницах древнего черепа блеснули красные огни, и Берт непроизвольно отшатнулся. Он почувствовал, как мозг его обволакивает нечто холодное и скользкое – словно змея вползает в голову. И не стало сил отвести глаза – тогда Берт просто закрыл их. И отступил еще на шаг. Возрожденный передернул плечами, сведя лопатки так, будто хотел спугнуть усевшееся на спину кусачее насекомое. Меч, покинув его тело, полетел в пропасть, сверкая клинком.

– Самуэль… – прохрипел Ловец.

Ладонь его правой руки почувствовала твердые грани рукояти. Он прыгнул в сторону, взмахнув мечом Самуэля – Возрожденный только чуть повернул к нему громадную голову.

Берт бросился на врага. Не разум и не страх управляли им – лишь животная ярость к этому существу. Игнорируя колющие выпады, он рубил – чтобы за меньшее время успеть нанести как можно больше повреждений.

Возрожденный шатался под его ударами. Шатался, но не падал. Красные брызги вперемешку с кусками плоти и лоскутами черной одежды разлетались от него в разные стороны. Меч в очередной раз вскинулся над ним и с силой опустился на Кость Войны – прямо между изогнутых рогов. Металл взвизгнул по белой кости – и клинок распался надвое.

Берт упал на колени. Правая рука гудела, наполненная болью, словно тяжелый молот опустился на сжатую кисть, – пальцы онемели, и онемение поднималось все выше по кисти к локтевому сгибу. Боль толчками отдавала в мозг.

Берт попытался подняться и не смог.

Тогда Возрожденный засмеялся.

Этот смех расколол черно-красное небо. Молнией сверкнула извилистая трещина, оттуда, словно кровавые струи, хлынули лучи небывалого багрового света.

Не прекращая смеяться, Возрожденный поднял осколок меча и шагнул к Берту. Ловец с огромным трудом встал на одно колено, но, неудачно опершись на онемевшую руку, снова упал.

Возрожденный шел к нему. Пятна крови оставались на жирной лоснящейся шкуре Башни, но двигался Возрожденный так, словно нисколько не был ранен. Он занес острый стальной осколок над головой Ловца…

…И внезапно отшатнулся, выронив осколок, погрузив длинные пальцы в черные глазницы шлема-черепа. Смех его смолк, оборвавшись мычащим стоном. А из глазниц брызнули мутные слезы.

– Так вот! – истерически тонко выкрикнул Самуэль и отбросил прочь кожаную грушу, откуда только что выбрызнул остатки плача русалки. – Вставайте, хозяин! Вставайте скорее!

Возрожденный кричал, истекая слезами, топчась на месте… То хватаясь за шлем, то слепо шаря вокруг себя руками. Берт понял, что нельзя медлить ни единого мгновения. Он поднялся на ноги, шатаясь, прошел несколько шагов и упал, подмяв под себя долговязую фигуру.

Кость Войны глухо ударилась о поверхность Башни. Постанывая от боли и слабости, Берт свалился с Возрожденного, отчаянно размахивавшего руками, и ухватился за рога чудовищного шлема.

Возрожденный душераздирающе завизжал. Звук его голоса, словно обретший материальность, сотнями игл полоснул лицо Берта – и Ловец даже не удивился, когда почувствовал, как из ушных отверстий плеснули на щеки струйки крови. Крылатая Башня изогнулась, точно в судороге. Вскрикнул Самуэль, сбитый с ног и отброшенный на несколько шагов. Берт, ничего не слыша, кроме гулкого шума в собственной голове, уперся коленями в плечи Возрожденного и потянул Кость на себя.

Шлем чуть подался. Берт рванул с той силой, на которую только был способен. Потом рванул еще раз и снова – понимая, что давно вышел за пределы своих возможностей, – рвал и рвал проклятую Кость, не тратя ни сил, ни дыхания даже на то, чтобы хрипеть от натуги. До тех пор, пока сквозь ватный шум до его сознания не добрался дурнотно-хрустящий отзвук.

Ловец опрокинулся на спину, сжимая в руках Кость Войны. Из шлема, из его теплой укромной теми, капала на грудь кровь. Ее было совсем немного, этой крови, но запах от нее – тяжелый и гнилостный, почему-то оглушил Ловца.

То, что происходило дальше, он воспринимал, будто сквозь многометровую толщу бурлящей воды.

Вот он с помощью верного Самуэля поднимается на ноги. Вот делает шаг к Сету, который бессильно барахтается на краю свесившейся над пропастью Башни. Сет с тупым удивлением ощупывает окровавленную голову, хрипло мычит, когда касается лоскутов кожи, свисающих с висков. Сет даже не пытается сопротивляться, он вроде бы и не видит приближающихся врагов. Один удар – и Сет скрывается в гудящей черным ветром пустоте. И все. Все. Нет больше Возрожденного. Нет больше Сета. Так просто – один удар.

– Вот так… – хрипло повторяет зачем-то Самуэль.

Марта!

Марта… Берт стоит рядом с Мартой и смотрит ей в глаза. На дне ее глаз, в зеленой мерцающей глубине, золотыми рыбками трепыхаются робкие искорки разума.

– Альберт… – выговаривает наконец рыжеволосая.

И тогда Крылатая Башня, точно норовистый конь, снова изгибается в отчаянном судорожном рывке.

– Уходим! – кричит Самуэль – он первым из всех троих сумел встать. – Уходим скорее отсюда!

ГЛАВА 7.

Вновь оказавшись внутри Башни, Берт, кажется, пришел в себя. Чего нельзя сказать о Марте. Она движется, словно во сне. Единственное, что она понимает, – это то, что рядом с ней он, Берт. Она цепко держит его за руку, сжимает его кисть так, что больно пальцам, сжимает его кисть, будто утопающий палку, спущенную с берега, – неудобно обхватывает за ладонь, а стискивает пальцы. Второй рукой Ловец прижимает к груди Кость. Так непросто идти, но, как невозможно выпустить Марту, так же невозможно и бросить Кость Войны. Сзади семенит Самуэль.

И опять они очень спешат. И, хоть движутся вниз, а не вверх, идти по-прежнему трудно.

Берт не сразу осознал – почему. Только сделав сотню шагов по полутемным ходам, он заметил, что эти ходы здорово расширились. И дрожь, недавно сотрясавшая Башню неравномерными толчками, сейчас подобна пульсации. Да ведь это и есть пульсация! Пульсирует не вся Крылатая Башня, пульсируют бесчисленные ходы внутри ее. Покрытые обильной слизью стенки расширяются и сужаются, словно дышат, но сужаются меньше, чем расширяются, – с каждой минутой ход, по которому они бегут, становится все шире.

Крылатая Башня растет?

Ловец вдруг остановился. Ход резко уходит вниз, сгибается почти отвесной горкой. Наверх они явно шли другим путем, по такому крутому подъему они бы точно не пробрались. Куда дальше? В эту дыру? Или стоит вернуться обратно, поискать обходную дорогу?..

– Черт возьми… – оглянувшись на Самуэля, прошептал Берт.

– Скорее, хозяин! – умоляюще пролепетал Самуэль, и Ловец решился. В конце концов, они вряд ли серьезно расшибутся, если дыра окажется чересчур глубокой, – стенки ходов от пола до потолка покрыты мягкой вязкой слизью. А эта Башня… Дьявол разберет, что с ней творится! Может быть, она сейчас рухнет, навсегда похоронив в себе всех троих, – и Берта, и Самуэля, и рыжеволосую…

Ловец уселся на пол, пристроив на коленях, словно тяжелую неуклюжую куклу, Марту. И, одной рукой держа Кость, второй оттолкнулся – и ногами вперед полетел в дыру.

Падение длилось совсем недолго. Опора под ним исчезла уже через пару секунд, а еще спустя несколько мгновений Ловец упал на спину – толстый слой слизи спружинил под его телом. Марта, которую он едва не выпустил в полете, шлепнулась ему на грудь. Кость Войны вонзилась изогнутыми рогами в слизь рядом. Берт поспешил перекатиться, забрав с собой и Марту. И правильно сделал, потому что на то место, куда он только что приземлился, рухнул, вопя и размахивая конечностями, маленький Самуэль. Все трое поднялись на ноги почти одновременно. И почти одновременно исторгли тихий вздох изумления.

– Где мы? – неизвестно у кого спросил Самуэль. – Что это такое? Это… на что это похоже?

– Похоже на то, что нас проглотил какой-то громадный зверь, – сказал Берт первое, что пришло ему в голову, – и тут же осекся. Сравнение было настолько точным, что могло уже считаться вовсе не сравнением – а утверждением.

Они стояли словно внутри раздутого пульсирующего пузыря. Всюду: рядом с ними, справа, слева, сверху – зияли черные дыры, великое множество дыр, сквозь одну из которых они и провалились сюда. Похоже, что все ходы Крылатой Башни вели в полость этого пузыря. Но как тогда они могли миновать это место, поднимаясь наверх? «Внутренности Башни изменились – вот как», – машинально подумал Берт.

– Я вижу, все закончилось удачно? – прозвучал над ними знакомый хрипловатый голос.

Ловец вздернул голову, стиснув в руке рог Кости и ощутив, как к другому боку прижалась Марта.

– Рикер… – выговорил Самуэль, глядя наверх.

С первого взгляда могло показаться, что Двуносый парил в темном и сыром воздухе, не имея опоры под ногами, парил в самом центре пульсирующего пузыря. Но, вглядевшись, Берт различил нечто похожее на мокрую кишку, один конец которой терялся в сгустившихся наверху сумерках, а другой был прикреплен к основанию шеи Берта.

Повешен?!

Словно услышав эту мысль Ловца, Рикер расхохотался. От неудержимого хохота его тело крутанулось вокруг своей оси – и явственно заскрипела странная кишка. Вот тогда Берт увидел, что кишка вовсе не прикреплена к шее Рикера. Эта кишка… это влажное щупальце… эта черная дрянь выходила из плоти Рикера, она была продолжением его тела.

Марта сильнее вцепилась в руку Ловца. Самуэль охнул. Самуэль, как и Берт минуту погодя, заметил еще одну странность – ноги и руки Рикера казались очень длинными по отношению к его телу, чересчур длинными… И чересчур тонкими… Конечности Рикера теперь напоминали…

Берт и Самуэль переглянулись.

Безвольно обвисшие руки и ноги Рикера мокро поблескивали из-под одежды совсем как кишка, на которой он висел. Все его тело словно оплыло, утратив четкие очертания, словно распухло, наполнившись какой-то тугой жидкостью. И, подчиняясь пульсирующим толчкам стен, покачивалась серебряная серьга в набухшем, как дохлая жаба, ухе.

– Рикер… – сказал Берт, но тут же осекся.

«Он мертв! Рикер мертв! В застенках руимских его тюремщики зарубили…. У меня на глазах. Он бежать пытался, решетку выломал… Месяц… Месяц назад это было…».

– Недоумки, – прозвучало сверху. – Безмозглые куклы. Напыщенные идиоты. Вы ничем не отличаетесь от Четырех. Люди… И они, и вы – всего лишь люди. Проходят тысячелетия, а человек все еще уверен, что он – властелин своей судьбы. И властелин судеб других людей. Как это глупо… Ты, называющий себя Ловцом Теней, неужели ты не чувствовал, что рано или поздно силы, которым ты не способен сопротивляться, приведут тебя сюда? И ты выполнишь то, ради чего явился в этот мир? Жизни каждого из вас расчерчены еще до вашего рождения. И ваши жалкие потуги изменить ход событий не значат совершенно ничего. Тьма наступает, Альберт Гендер, Ловец Теней из Карвада, Тьма уже здесь, и тебе осталось сделать последний шаг, чтобы Тьма обрела истинную власть… Все это было не так уж и сложно, правда? Я ведь помогал тебе, чем мог, Альберт Гендер. Я помогал тебе, но не жду от тебя благодарности…

– Кто ты? – произнес Берт.

Глаза Рикера закрылись. Шрам заизвивался червем, коверкая черты лица, стирая их, превращая человеческое лицо в бесформенный сгусток плоти, посреди которого распахнулась черная дыра, когда-то бывшая ртом.

А из дыры вырвался страшный, пронзительный, сводящий с ума крик. Ничего осмысленного не было в этом крике, ничего не было в нем человеческого. Это был крик, исполненный муки перерождения.

Тело Рикера словно раздувалось яростью крика. Руки и ноги, раскинувшись, стали стремительно темнеть и удлиняться, живот вспух, разодрав остатки одежды в клочья – и за секунду разросся так, что самого Рикера видно не стало, – и лопнул сотнями упругих нитей, сразу же прочно прилепившихся к стенам, потолку и полу пульсирующего пузыря. Крик истончился до нечленораздельного визга, часто прерываемого бешеным зубовным стуком.

И того, кто называл себя Рикером, не стало. Он слился с нутром Крылатой Башни.

– Прочь отсюда, – коротко проговорил Берт.

– О чем он пытался сказать? – вылепил побелевшими губами Самуэль. – Я ничего не понял…

– Прочь отсюда, – повторил Берт.

Дальнейший путь не доставил им труда. Будто на крыльях страха пронеслись они по невероятно расширившимся ходам. Волны пульсации уже не мешали – волны подгоняли их. Прошло лишь несколько минут – и Крылатая Башня выплюнула их…

…Под низкое небо, черно-красное небо, медленно колышущееся в угрюмой ярости, словно перевернутый океан крови.

Напряженная тишина застыла вокруг. Даже ветер, черный ветер, диким волком воющий меж скал, покинул небо, затаившись в ущельях.

Берт выпрямился, не выпуская из рук Кость Войны. Самуэль – он давно потерял свой шлем с пышным султаном и ярко начищенный панцирь – растерянно всхлипывал, сжимая руками дрожащие колени. Марта… Вряд ли разум ее, отравленный Возрожденным, полностью отрезвился. «И хвала за это небесам, – подумал Ловец, беря рыжеволосую за руку. – Хвала за это небесам. Пусть она не запомнит ничего из того, что пришлось нам пройти сегодня…».

– Поднимайся, – скомандовал Берт Самуэлю. – Поднимайся, пора уходить отсюда. Мы и так припозднились – здесь уже никого не осталось…

Самуэль не заставил себя долго упрашивать.

– Что это было, хозяин? – спросил он, когда они уже шли, перешагивая через многочисленные трупы, вниз по горному склону. – Это существо… Оно говорило… По его словам, все получилось так, как хотело оно… Я не понимаю.

Ловец поморщился. Не надо говорить об этом! Сейчас – не надо! Боже! Дай нам всего только час! Только час, чтобы как можно дальше отойти отсюда, чтобы скрылась во мраке, чтобы скрылась за вершинами гор эта проклятая Башня!

– Хозяин?

– Марта со мной, – сквозь зубы прошипел Ловец. – Кость Войны у нас. Все получилось, как мы хотели… Не болтай. Лучше прибавь шагу.

– Да, хозяин. Но… я боюсь, правильно ли мы поступаем? Оно говорило что-то о том, что остался последний шаг. Что вам, хозяин, осталось сделать последний шаг…

– Заткнись, о господи! Заткнись, Самуэль! Заткнись и быстрее перебирай ногами.

– Я стараюсь, хозяин. Я стараюсь, но мне все равно за вами не поспеть. Если вы забыли, я ранен как раз в ногу… Хозяин… Хозяин? Хозяин!!! – когда торопливая речь Самуэля сорвалась на хриплый вопль, Берт резко обернулся.

Самуэль стоял в нескольких шагах позади него – стоял боком. Краска жизни стекала с его лица, как вода. Одну руку он прижимал к груди, а второй указывал назад…

Берту показалось, что он опять нырнул в один из своих ночных кошмаров. Черно-красное небо словно поднялось выше, освобождая место для самого чудовищного из всех ужасов, когда-либо касавшихся разума Ловца.

Крылатая Башня оторвалась от поверхности гор.

…Дикая радость пронизала все его тело. Истинное тело демона из Преисподней. Сошлось тысячелетие к тысячелетию, год к году, час к часу, минута к минуте, мгновение к мгновению. Он вновь обрел полную мощь, ту мощь, которая доступна ему лишь в стихии родного мира. Он стал самим собой. Здесь, в этом обиталище смертных, измерении, чуждом его существу.

Пока – чуждом.

Очень скоро этот мир покроет Тьма. И тогда этот мир будет принадлежать ему. Ему одному.

Ему – Эолле.

То, что происходило, происходило без малейшего звука. Как во сне. В этом-то и заключалась основная причина сковавшего Берта ужаса.

Тварь не имела определенных очертаний. Тварь, состоящая из лоснящейся, переливающейся самой в себе Тьмы, поднявшись в небо, медленно ползла на него. И не было в его мире силы, способной остановить чудовище. Будто туча, взмахивая двумя бесформенными клочьями, демон надвигался на трех прижавшихся друг к другу людей.

Жизнь влилась в окостеневшее до поры до времени тело. То, что еще недавно можно было принять за башню, обманувшись ее неподвижностью, теперь превратилось в существо – мыслящее и злобное.

И невероятно мощное.

Никакие армии человеческого мира не в силах повредить демону. Не в силах даже на миг замедлить его движения.

Тварь плыла на них, раздирая мир.

Небо трещало увеличивающимися прорехами серой пустоты, в которых, будто рвущиеся нити, мелькали белые молнии. Острые скальные пики, точно сахарные головы под воздействием сырого ветра, беззвучно крошились. Обрывки ветра, как мертвые птицы, черными лоскутами взлетали из потаенных ущелий и бессильно опускались обратно…

Ловец отчетливо понял, что жить им – всем троим – осталось считаные секунды. Сейчас тварь пожрет их. Даже улегшись на плаху, человек всегда надеется на то, что, может быть в последний момент случится нечто, что остановит течение смерти… Прозвучит повелительный оклик, и палач отложит топор. Спустится ангел с небес, и сгрудившаяся на площади толпа, минуту назад жаждавшая крови, завопит: «не виновен»!

Но сейчас откуда было ждать спасения?.. Надежды не было. То, что приближается к ним, – сама смерть. Неотвратимая смерть. Оказывается, вот что самое жуткое для таких, как он, для людей – неотвратимость.

Нет надежды.

И нет спасения.

Берт с усилием отвел глаза от твари, заслоняющей собой красно-черный небосвод, прореженный серыми пустотными пятнами, и посмотрел на Кость Войны в своих руках.

«Тьма наступает, Альберт Гендер, Ловец Теней из Карвада, Тьма уже здесь, и тебе осталось сделать последний шаг…».

Спасение! Боже, неужто есть выход из этого кромешного мрака?! Кость Войны…

«…чтобы Тьма обрела истинную власть…».

Даже не думай об этом. Лучше смерть, чем…

Марта прижалась к нему. Марта, еще не вполне очнувшаяся от долгого дурмана, смотрела на него расширенными глазами. Совсем как ребенок. Она не смотрела на ползущую на нее громадину, она смотрела на него, Альберта Гендера. Да, она не понимала того, что происходит. Но в глазах ее Ловец увидел мольбу.

Он – был для нее надеждой. Он – был для нее спасением.

Тварь закрыла собой все небо. Тварь расплылась по всему небосводу, как черное масляное пятно по воде. Камни под ногами Ловца, хрустя, расходились трещинами. Берт уже чувствовал опаляющее дыхание гибели.

– Хозяин… – пискнул Самуэль, но Берт не услышал его.

– Альберт! – позвала Марта.

Кроме страха, в ее голосе читалось удивление. Больше всего – удивление. Лишенная способности ясно воспринимать действительность, она по-детски знала, что он может спасти ее, но недоумевала, почему он до сих пор ничего не предпринимает.

– Альберт?..

Ловец быстро, страшась изменить свое решение, надел древний шлем на голову. И, в первые секунды ничего не ощутив, накрыл обеими руками Марту и Самуэля – и вместе с ними опустился на землю.

Раскат грома колыхнул мир.

Его время уходило. Измерение смертных пока не готово принять его в истинном обличье. Эолле становилось все тяжелее и тяжелее. Но он не спешил. Он был уверен, что предначертанное исполнится.

И его ожидания сбылись.

Свершилось!

Человек, который совсем скоро перестанет быть человеком, гордо выпрямился на крошащихся камнях. Две фигурки поменьше потянулись было за ним, но одним движением руки он отшвырнул их.

Кость Войны прочно заняла свое место.

Эолле понял, что ему пора возвращаться. Дело сделано.

Ощущение непобедимой мощи вошло в него. Он, словно непроницаемым панцирем, был окутан великой силой, равной которой в этом мире не было.

«Кость была в моих руках и раньше, – задохнувшись от эйфории всемогущества, подумал Берт. – Почему я не мог решиться слиться с ней? Каким же был дураком!».

Тварь, нависшая над ним, уже не воспринималась смертельно опасной. Непроницаемая маслянистая субстанция дрогнула. И начала стремительно уменьшаться. «Нет, она не уменьшается, – понял Берт. – Она удаляется… Движения ее утратили плавность, движения ее стали прерывисты и редки – точно страшный мороз сковывает ее…».

Тварь твердела все больше и больше, по мере того как жизнь уходила из нее. Еще мгновение – и, застыв бесформенной грудой, она обрушилась на крошащиеся горные вершины. Впилась в них, словно обломок скалы в рыхлую почву. И замерла навсегда.

Какой-то человечек, маленький и жалкий, появился рядом с Бертом. Кто он такой? Ах да, его, кажется, зовут Самуэлем… Чего ему надо? Он тянется руками к лицу Берта? Он намеревается…

Оплеуха отбросила Самуэля на несколько шагов. Ударившись головой о камень, он затих.

– Еще раз посмеешь коснуться меня, – проговорил Берт, не заботясь о том, слышат его или нет, – убью.

– Альберт?

Он развернулся на голос. Пламя волос больно ударило в его зрачки. Он вскинул руки, чтобы защититься, – движение было резким и быстрым, но она не отшатнулась. Она положила ладони на ледяную поверхность древней Кости.

Что-то разорвалось внутри Берта. Нет! Как она посмела?!

Он стиснул ее рыжую голову и раздавил, словно перезревшую дыню.

И, когда кровавый туман схлынул, он увидел, что все так же стоит с поднятыми руками. А она все сильнее сжимает Кость Войны.

Нет! Пусть убирается отсюда! Если хочет остаться в живых – пусть убирается! Разум отдал приказ – убить! Но тело отказалось подчиняться. Что-то таящееся в крови, неподвластное разуму, заставляло мышцы неметь. «Впрочем, это глупое сопротивление скоро будет сломлено, – с удовольствием подумал Берт. – Через несколько мгновений…».

И тут же ледяной страх пронзил его – а если она успеет?! Если она успеет завладеть Костью Войны?!

Человек в помятых доспехах вскарабкался на камень. Длинные светлые волосы, перепачканные копотью, растрепались и окружали покрытое грязью и коркой запекшейся крови лицо густым облаком. Человек осторожно поднял голову и огляделся. Увиденное поразило его. То, что когда-то было Крылатой Башней, уродливой застывшей кучей черноты, громоздилось неподалеку.

– Господин… – прошептали потрескавшиеся губы человека. – Где вы, господин?

Только трупы вокруг в переломанных позах. Да поднимаются к черному небу редкие струйки дыма из долины. Ни одного живого человека! Кто не погиб, тот сбежал, когда поднялась паника. Трусы! Они недостойны жить, предавшие своего господина! А где же сам господин? Где он?

Человек скрипнул зубами и ладонью мазнул по глазам, стирая копоть и кровь. Синие узоры татуировки обнаружились там, где обнажилась кожа.

Если бы не рана, повергнувшая его на время в гулкое небытие, он был бы рядом со своим господином.

Человек спрыгнул с камня и, вытянув из-за спины меч, осторожно двинулся вперед. Он внимательно оглядывал залитые кровавым светом камни. Господин не мог погибнуть. Господин где-то здесь…

Он обогнул очередной валун и остановился. Он увидел господина прямо перед собой. Господина и эту… рыжеволосую сучку…

Что происходит? Рыжеволосая тащит с головы господина ярко белеющий в полутьме шлем. Она снимает его! А он, сотрясаемый дрожью, не сопротивляется. Руки господина подняты на уровень лица и неестественно неподвижны, пальцы страшно скрючены.

Скрежещущий хруст бьет по ушам.

Древний череп остается в руках рыжеволосой, а по плечам господина вдруг рассыпаются пряди черных волос…

Человек с мечом в руках моргает, не в силах осмыслить происходящее. Он смотрит на то, как его господин… или тот, кого он принимал за господина… оседает на камни. И длинные волосы его словно покрывает трескучим инеем. Они белеют – от начала и до самых кончиков.

Человека с мечом внезапно что-то словно бьет изнутри. Он мгновенно забывает об этом странном человеке с побелевшими волосами, даже о том, что господин его куда-то пропал, забывает человек с мечом. Он видит только светящийся в темноте, точно обломок луны, шлем-череп.

Человек улыбнулся, поднял меч и побежал на этот мертвенный манящий свет.

Непобедимая слабость объяла все его тело, но Берт все же сумел подняться.

– Марта! – крикнул он.

Рыжеволосая успела обернуться. Удар двуручного меча вышиб из ее рук Кость Войны. Череп, гремя по камням, покатился прочь, словно отрубленная голова чудовища. Ургольд, оскалившись, отступил назад и примерился для последнего, точного удара.

– Марта! – крикнул Берт снова, но северянин не глядя сшиб его ударом ноги в живот. Этот полуживой обмылок человека пока не интересовал его. Вот рыжеволосая… Он всегда знал, что она погубит господина! Так и вышло.

И было еще кое-что… Кость Войны! Этот шлем будет принадлежать ему, Ургольду! Но сначала он разберется с людьми, осмелившимися отнять Кость у господина. И первой будет рыжеволосая дрянь.

Ургольд размахнулся, вскинув меч над головой… Оружие, вдруг страшно потяжелев, вывалилось из его рук. Что-то шевельнулось за спиной северянина, но повернуться и посмотреть – что именно, он не смог. Не сгибая ног, всем телом, будто срубленное дерево, Ургольд плашмя грохнулся о камни. И Марте, и Берту, и Самуэлю, только что пришедшему в себя, стала видна рукоять кинжала, вонзившегося северянину в основание шеи.

Выступивший из мрака человек был очень молод – пожалуй, он не прожил еще полных двадцати лет. Был он невысок и двигался легко и почти неслышно, как барс. Волосы, туго стянутые на затылке пучком, отливали медью, немного косящие глаза мгновенно перелетали от одного предмета к другому. Кожаная одежда обтягивала стройное тело, не обремененное пока тяжелой мужской мускулатурой. За широким поясом поблескивали несколько ножей, и короткая кривая сабля сияла стальным полумесяцем.

– Кажется, никто не успел серьезно пострадать, – проговорил он, оглядев присутствующих. – Что этому здоровяку от вас понадобилось? И что вообще здесь происходит?

Он несколько озадаченно хмыкнул, когда Марта, которой он в первую очередь адресовал вопрос, вместо того, чтобы ответить, метнулась к стонущему на земле Берту. А Самуэль, вздохнув, развел руками, словно хотел сказать: «Такие, брат, тут дела творятся, что так сразу и не объяснишь…».

Юноша подождал еще немного, потом пожал плечами, подошел к телу Ургольда, рывком вытащил кинжал и принялся деловито отирать лезвие о край нательной рубахи северянина.

Между тем Берт открыл глаза. Самуэль, оглянувшись на него и Марту, подковылял к юноше и осторожно тронул его за локоть. Тот понимающе кивнул – и они оба отошли на несколько шагов.

– По-моему, на моих висках прибавилось еще несколько седых прядей, – выговорил Берт первое, что пришло ему на ум.

– По-моему, тебе больше не придется беспокоиться о седине на висках, – ответила Марта, держа его голову на коленях.

– Я и не беспокоюсь. Говорят, ранняя седина придает мне некое… своеобразие.

Марта попыталась усмехнуться. И это у нее получилось.

– Я всегда знала, что ты – просто невероятно своеобразен, – сказала она.

Они помолчали.

– Все закончилось, – проговорил, наконец, Берт. – Боже, как я устал…

– Да, – ответила рыжеволосая. – Мы уйдем отсюда, поселимся в гостинице какого-нибудь городишки… И… через несколько дней, как-нибудь утром я проснусь одна.

Берт не думал ни мгновения, прежде чем ответить.

– Этого не будет, – сказал он.

– Альберт Гендер, – вздохнула Марта. – Ловец Теней из Карвада… Меня ты можешь продолжать обманывать сколько угодно. А самого себя…

Вопреки ее ожиданиям, Берт не спешил возражать. Он посмотрел в небо, начинающее уже сереть, небо, где разглаживались багровые складки, и медленно проговорил:

– Альберт Гендер, Ловец Теней из Карвада, шел к этому месту всю жизнь. Чтобы найти здесь свою судьбу. Так говорил Маргон, Один-из-Четырех. Так говорил Эолле Хохотун. И оба они были правы. Нет больше Ловца Теней. Остался – Альберт Гендер. Пусть Маргон ищет себе другого Ловца…

Кажется, Марта не ожидала такого.

– Эолле презирает людей, – сказал еще Берт. – В этом его ошибка. Он видит в нас ничтожных, слабых червей, слепо следующих путями своих судеб. Он не способен понять, что в нас есть кое-что… неподвластное ни Небесам, ни Преисподней. Кое-что могущее разом изменить судьбу всего мира. Я даже могу сказать, как это называется…

Но Берт не стал говорить этого слова. Он прочитал его в сияющих глазах Марты, и нашел это вполне достаточным. Рыжеволосая поняла его.

– Чем ты будешь заниматься? – тихо спросила она.

Альберт улыбнулся – от этого корочка засохшей крови на его лице покрылась трещинками. И вместо ответа сжал руку рыжеволосой.

– Э-э… – раздалось тоненько из сумрака. – Хозяин! Может быть, пора уходить отсюда, хозяин? Если вы серьезно ранены, господин Тильберт любезно согласился помочь нам…

– Тильберт Расмус, – представился юноша, появляясь рядом с Самуэлем. – Я родом из западных лесов. Как выяснилось, мы с уважаемым Самуэлем земляки. Меня тоже не прельщало ремесло лесоруба, и в прошлом году я покинул родной поселок.

– Далеко тебя занесло, – сказал Берт приподнимаясь.

– Я странствую, – беспечно мотнул головой юноша, – пока не могу найти занятия по сердцу. Слышал, что в здешних местах воюют, и вот… Решил предложить себя в качестве солдата – я довольно ловко владею оружием. Хотя всю жизнь посвятить сражениям не собираюсь. Честно говоря, я и сам не знаю, к какому делу себя приложить. Да! – воскликнул он, о чем-то вспомнив. – Вы не видели здесь старого господина в синем плаще с меховым колпаком на голове? Я встретил его вчера, когда смеркалось, и он предложил сопровождать его до Руима. Обещал хорошую плату. Но у подножия гор мы наткнулись на орду бегущих куда-то людей. Тьма, сумятица… Я потерял своего старика…

– Нет, – ответил Берт. – Не видели… Но мне кажется, что ты напрасно потратишь время, разыскивая этого старого господина. Синий плащ, говоришь? Меховой колпак?.. Что случилось? – спросил он у Самуэля, который, шагнув за спину юноше, знаками всячески пытался обратить на себя внимание Ловца.

Самуэль рысцой подбежал к Берту, склонился над ним и прошептал:

– Кость Войны! Я был уверен, что она лежала во-он у того камня. Ее нет! Ее нет, хозяин! Куда она могла провалиться?!

Берт минуту молчал.

– Если она куда-то провалилась, – проговорил он. – Туда ей и дорога.

Маргон подождал, пока шаги четверых стихнут и, сложив пальцы обеих рук в хитрую фигуру, позволил своему телу стать видимым. Сдвинув меховой колпак на лоб, он почесал затылок. Затем облегченно выдохнул и закинул за плечи темный мешок.

Тьма на небе рассеивалась. Долгая ночь подходила к концу, и первые лучи восходящего солнца казались нежно-розовыми, как весенние цветы.

«Тьма к Тьме, – думал Маргон, выбирая глазами, где лучше навесить радужную паутину портала. – Пусть вещь из Тьмы навсегда уйдет из мира смертных. Здесь ей не место… И я сам займусь этим…».

Нити межпространственного портала заиграли разноцветными всполохами, сплетаясь между собой сложным узором. Через несколько минут Маргон исчезнет из мира смертных. Но очень скоро он вернется. Ему ведь нужно расплатиться со своим юным провожатым.

И возможно, предложить ему новую работу.