ГЛАВА 2.

Мысли ее путаются, путаются…

Она подходит к узкому окну и смотрит на свой город. Кутает в меховую мантию бледные руки. Тьма неслышными волнами колышется над городом. Ни огней, не разноцветных искр фейерверков, ни веселого шума в ее городе – только Тьма. Да ведь уже давно утро! Но почему Тьма не отступает? Почему солнце не поднимается на небосвод?

Светильники мерцают робким пламенем. Как мало света они дают. Зажечь бы факелы…

При этой мысли герцогиня вздрагивает. Нет. Возрожденный не любит яркого света…

Возрожденный!

Что же это она?! Возрожденный ведь с минуты на минуту должен быть здесь!

Она срывается с места, снимает со стены светильник и с ним в руке подбегает к отполированной четырехугольной железной пластине, стоящей в углу в массивной деревянной раме. Подсвечивая, внимательно оглядывает свое отражение. На тусклую поверхность пластины выплывает длинное белое лицо с тонкими, очень хрупкими чертами. Только глаза на этом лице неожиданно тяжелые, темные, большие. Белые, почти бесцветные волосы уложены в высокую прическу, напоминающую фантастическую башню. Герцогиня знает, что очень красива. Но, вглядываясь в свое отражение, она сейчас не думает об этом. Она берет со столика под пластиной уголек в серебряном наперстке и густо чернит себе веки.

Так нравится Возрожденному.

Затем черной жирной глянцевитой мазью проводит по губам – и губы словно проваливаются. Еще минуту герцогиня смотрит на свое отражение. Очень хорошо. Возрожденный это одобрит. Лицо пудрить не нужно, оно и без того бледно.

Она возвращается к окну. Тьма за окном. Только на востоке чуть посерело небо. Герцогиня вдруг вздрагивает от далекого чугунного грома.

Это бьют часы на городской башне. Один раз. Два… Часы бьют двенадцать раз. Двенадцать? Уже полдень.

На востоке над зубцами городской стены все растекается серизна, растворяя мглу. Это не очень-то похоже на рассвет, но тем не менее это знак перехода от длинной и непроглядной ночи к короткому и тусклому дню. А еще недавно солнце над Руимом светило ослепляюще жарко, и ночи были недолгими, и совсем не такими глухими: огни фейерверков разбивали сумрак на антрацитовые сверкающие осколки…

Герцогиня невольно улыбается, припомнив былое время…

Но воспоминания о прошлых бесшабашных праздниках тут же обрываются леденящим страхом. Нет-нет, Возрожденному это точно не понравится. Возрожденный может рассердиться…

Она поспешно отходит от окна.

Но где же он? Он давно вернулся в город, но до сих пор не послал за ней. Почему?

Гримаса ненависти искажает прекрасное лицо герцогини. Это она! Это все она! Та рыжая тварь, которую он держит в комнате рядом со своими покоями. Ревность мешается в герцогине со страхом. Конечно, она не посмеет перечить Возрожденному. Он волен делать то, что ему возжелается…

Бормоча эти слова, герцогиня быстро выходит из комнаты, почти бежит по коридору. Спускается по лестнице и останавливается у дверей покоев Возрожденного – массивных дубовых дверей, совсем недавно обитых медными щитами. Когда-то здесь располагалась спальня ее отца, а теперь у дверей безмолвно вытянулись двое стражников с обнаженными мечами «на караул». Теперь все здесь принадлежит Возрожденному. И дворец, и весь город Руим, и она сама, герцогиня. Иначе и быть не может. Ей даже не приходит в голову, что может быть иначе. Ведь Ему принадлежит весь мир, надо лишь доказать это ничтожным маловерам… Герцогиня робко берется за медное кольцо. Стражники не шевелятся. Не пытаются остановить ее.

Радость вспыхивает в ней.

Значит, Возрожденный ждет ее! Значит, Он разрешил пропустить ее к себе! Герцогиня входит в покои, оглядывается и, не видя ничего во мгле, закрывает за собой двери. Как темно! Вот бы зажечь светильники… Но Он этого не любит.

Она слышит приглушенные голоса. Герцогиню бросает в дрожь: один голос, мужской, шелестяще тихий, словно шорох змеиного брюха по камням, принадлежит Возрожденному. Другой голос – женский, полусонный, какой-то обморочный… Рыжая тварь!

– Я бы мог сделать тебя своей, – говорил Возрожденный. – Прямо сейчас. Но мне неинтересно возиться с куклой. Придет время, и ты сама приползешь на коленях в мою постель. Никто не посмеет отказать владыке мира…

Его голос прерывается металлическим лязгом. Затем следует сильный удар, затем мягкий стук упавшего тела, почти заглушивший звон стали о камень.

Опьянев от собственной смелости, герцогиня по памяти нашла на стене светильник, зажгла его. В неверном свете увидела рыжеволосую девушку, одетую в длинную белую рубашку. Она сидела на полу, медленно, трясущейся рукой вытирая кровь с разбитого лица. Рядом валялся запачканный кровью кинжал. А над рыжеволосой стоял Он, Возрожденный. Чудовищный шлем, делавший его похожим на большеголовое, рогатое, человекоподобное страшилище, ровно засветился в полутьме. Возрожденный лишь мельком взглянул на отшатнувшуюся под его взглядом герцогиню и опустил голову. Темная ткань балахона на его груди потемнела мокрым пятном. Возрожденный провел рукой по пятну и посмотрел на свои пальцы.

Кровь!

Он ранен!

Герцогиня вскрикнула, но раненый неожиданно рассмеялся. Она впервые слышала, как Он смеется. Это было похоже на злобное карканье больной вороны. Возрожденный встряхнул окровавленной рукой – алые капли зашипели на бледной коже, мгновенно свернулись черной корочкой. В недрах черных глазниц жуткого шлема зажглись красные огоньки. Возрожденный сильно нажал на рану и снова поднес ладони к шлему. Крови на его коже теперь было совсем немного. Словно рана уже успела затянуться, лишь следы крови остались на одежде. Красные огоньки в непроницаемой тьме глазниц потухли.

– Пошла вон, – негромко проговорил Возрожденный.

Рыжеволосая, вздрагивая, поднялась и, безвольно вытянув руки, остановилась перед Ним.

– Вон, я сказал.

Казалось, девушка пыталась сопротивляться властной силе, звучавшей в этом голосе, – безуспешно старалась. Всего ее сопротивления хватило лишь на слабый стон… Как она могла ударить Его кинжалом?! Ведь это немыслимо – поднять руку на Возрожденного! Не иначе как Он сам позволил ей такое… Чтобы еще раз показать свое могущество…

Внезапно злобная ярость закипела в герцогине. Этой твари дозволяется слишком многое! Кто она, вообще, такая? Почему она никак не покорится Возрожденному, и почему Он до сих пор не убьет ее?!

Герцогиня, зашипев кошкой, кинулась на рыжеволосую, которая мелкими шажками, не поднимая головы, засеменила по направлению к низкой двери, полускрытой ковром.

– Не сметь, – ровно сказал Возрожденный.

Тело герцогини обмякло само собой. Всхлипнув, она опустилась на колени. Слабость уже отпустила ее мышцы, но она все стояла, склонив голову, ожидая, что Возрожденный хотя бы прикоснется к ней. Хотя бы окликнет. Она была готова сделать для Него все что угодно. Да разве она не доказывала свою преданность? Разве она не предала лютой смерти императорских торговых советников? Разве она не выпускала под диктовку Возрожденного указ за указом? Разве она не написала, скрепив личной подписью, то, самое первое, письмо – самому Императору! Письмо, равного которому по дерзости не получал еще ни один император мира… Открытый вызов – вот что было в том письме. Герцогиня объявляла Руим свободным городом, не принадлежащим отныне Метрополии… И тогда, и сейчас ее мало волновали события, которые должны последовать за этим письмом. Конечно, государь пошлет в Руим войска, пошлет, чтобы наказать безумцев, чтобы выхолостить город, лишить его крепостных стен, лишить прошлых привилегий, кровью и огнем раз и навсегда преподать суровый урок… Какая разница? Лишь бы Возрожденный еще хоть раз коснулся бы ее. Еще хотя бы один раз… Ну вот сейчас… Что Ему стоит?!

За дверью послышались быстрые шаги и резкий отрывистый голос. Дверь отворилась, впустив вместе с пеленой слабого факельного света кого-то большого и тяжелого, громыхающего железом. И тут же забурчал натужный грубый бас:

– Я говорил со всеми тремя князьями, господин, – перекатывался по комнате бас. – Их владения бедны еще больше того, чем я слышал. Ради денег эти знатные полудурки готовы на все. Один ажио чуть в обморок не хлопнулся, когда я ему предложил… сколько вы велели… Только вот разгневать Императора они боятся пуще смерти.

– Ты передал им мои слова? – прервал бас тихий голос Возрожденного.

– Да, господин.

– Они сделают так, как я сказал?

– Да, господин. Их риск невелик, весь риск мы на себя берем, господин.

– Очень хорошо, Ургольд, очень хорошо… Что говорят твои разведчики?

– Императорская гвардия движется быстро. Четыре тысячи тяжеловооруженных ратников на конях. Пехоты нет. Стенобитных орудий и катапульт – нет.

– Они им и не понадобятся…

– Да, господин… – бухнул бас, а потом потускнел: – Но, господин, все-таки… Четыре тысячи гвардейцев-конников… Через два дня они будут здесь. А у нас лишь полторы тысячи опытных воинов и тысяча ополченцев… большинство из которых и меча никогда в жизни не держали… Я думаю…

– Заткнись… – голос Возрожденного спокоен и даже ленив. – Ты – действуй. А думать буду я. Выдвигаемся сегодня ночью. Собери людей, Ургольд.

– Слушаюсь, господин.

– И два часа не смейте меня беспокоить.

– Никто не посмеет, господин…

Два часа! Сердце герцогини запрыгало от радости. Целых два часа она будет рядом со своим господином, рядом с самим Возрожденным! И никто не войдет в Его покои!

Когда закованный в латы человек удалился, осторожно прикрыв за собой двери, она медленно подняла голову. Слезы текли по ее щекам, оставляя черные дорожки – она не утирала лицо, она знала, что эти дорожки Ему нравятся.

– Прикажете подойти к ложу? – голосом, прерывающимся от трепетного восторга, спросила герцогиня.

Возрожденный не ответил.

Когда она посмотрела на него, он сидел за столом, а раскиданные бумаги едва-едва белели в густом сумраке. И матово светилась склоненная над столом жуткая голова, преображенная рогатым шлемом-черепом. Светильник почти догорел, но Возрожденный все равно недовольно щурился на его слабый свет.

– Подойди, – сказал он и поднялся. – Сядь на мое место…

Герцогиня повиновалась человеку, которого впервые узнала лишь неделю назад. Лица которого она не видела никогда.

– Возьми перо и бумагу. И пиши.

У нее задрожали губы, но она исполнила и это.

– Записывай: «Горожане славного Руима! Я, ваша герцогиня, вынуждена объявить вам печальную новость. Испокон веков наш свободный город считался богатейшим в Метрополии. Мы не знали нужды, ибо со всех концов света к нам стекались лучшие из товаров, когда-либо произведенные человеком. Я, ваша герцогиня, дала вам свободу и сытную жизнь. И теперь Император, одержимый алчностью, возжелал отнять то, что ваше по праву. Поправ созданные его же предками законы, он стремится свергнуть меня, вашу герцогиню, ввести свои войска в Руим и править здесь безраздельно и жестоко. Все становитесь в ряды защитников города! Отстоим свободный Руим!..».

Тут Возрожденный прервался.

– Глупости, – сказал он, будто самому себе, – никому не нужные условности. Как же слаб человек, если любому своему поступку должен искать оправдание в глазах других. Ведь твои подданные ненавидят тебя… – теперь он говорил уже с герцогиней, – ненавидят за праздность, богатство, сумасбродную ленивую жизнь. За пороки, которым они и сами были бы счастливы отдаться, если б не нужда горбить спину с утра до ночи, чтобы заработать на хлеб. Будь их воля, они отдали бы тебя на растерзание не только Императору, но и темным демонам Преисподней… Потому-то мы и запираем их в казармах, пытаясь сделать воинов из толстопузых лавочников, трусливых ремесленников и оборванных бродяг…

Он усмехнулся. Герцогиня, не поняв ни слова из того, что было сказано, смотрела на лист бумаги, лежащий перед ней.

– Ладно, – продолжил Возрожденный, – условности есть условности. Будем их соблюдать. Пиши дальше…

Окованная железом дверь гулко захлопнулась за Бертом. Изнутри казарма очень напоминала пещеру. Должно быть, потому, что, кроме узких нар, воздвигнутых вдоль стен в три яруса – от пола до потолка, – никаких других предметов мебели здесь не было. Узкие, как бойницы, окна, почти совершенно не пропускавшие свет, располагались прямо под потолком. У двери трещал, угасая, факел, и где-то в углу, на верхнем ярусе нар, горела какая-то коптилка – вот и все. Берт остановился, шагнув от порога – странное ощущение поразило Ловца: будто нутряная темнота настороженно ощупала его.

– Дыра… – вслух проговорил Берт и двинулся между нарами.

Огонек коптилки в углу замигал и вспыхнул ярче – три едва различимых в полутьме силуэта один за другим соскочили с верхнего яруса нар и двинулись прямо на Берта. Через несколько шагов, впрочем, двое поотстали, а третий встал так, чтобы факельный свет падал на него. Остановился и Берт.

Человек, преградивший ему дорогу, роста оказался необыкновенно высокого – но плечи его были опущены, а спина сгорблена так, что, глядя сверху вниз, он все равно смотрел как бы исподлобья – волчьим немигающим взглядом желтых глаз. Одет он был в новые кожаные штаны, заметно ему коротковатые, и растоптанные сапоги. Голый торс, поросший пучками жесткой шерсти, вздувался комками тугих и каких-то несуразных мускулов; на шее, под могучими ключицами, болталось ожерелье из звериных клыков.

Сутулый без усилий почесал между лопатками обезьяньи длинными лапищами и лениво сплюнул Берту под ноги.

– Ну-тка… – высказался он. – Ты кто будешь? Назовись.

«Самуэлю, наверное, хуже приходится, – мельком подумал Берт. – Собрали швали с каждого корабля да из городских кабаков…».

– Солдат герцогини, – ответил он, прикидывая по интонациям сутулого, что придется, видимо, подраться. Этот детина не пугал Ловца. Определенные опасения внушали двое, неслышно маячившие за его спиной. Берту приходилось драться в кабаках, и он знал: тот, кого выдвигают противнику первым, выполняет чаще роль отвлекающую. Решающий удар приходит с той стороны, откуда не ждешь.

– Ну-тка! – удивился сутулый. – И мы солдаты… – он коротко посмеялся, обнажив желтые клыки, – стали теперча вот… Ты имя назови.

– Да пошел ты… – ответил Берт, чтобы сразу прекратить бессмысленный разговор, ясно было, что эта троица так просто не отвяжется.

Казарма затихла.

– Невежливый, – с удовлетворением определил сутулый и резко выбросил вперед правую руку.

Ловец ждал этого. Он не стал защищаться или отвечать на удар. Ловко скользнув в сторону, он пропустил мимо увлекаемого инерцией детину и обрушил кулак на шею стоящего за его спиной. Тот полетел кувырком, сбив с ног и своего товарища. Сутулый не успел развернуться, а Берт уже примеривался для удара.

– Ты чего?! – с изумленным испугом вскрикнул сутулый, вжимая голову в плечи.

Берт ударил его в живот – не следовало останавливаться на полдороге. Сутулый сломался пополам, и он добавил еще коленом в подставленное лицо.

Сутулый со стоном повалился на грязный пол. Берт прыгнул к тому, кто уже поднялся, – невысокому мужичку со страшным багровым шрамом, развалившим лицо надвое. Шрам проходил вертикально через нос, деля его на две равные части, – получалось так, что у мужичка было сразу два носа, имеющих по одной ноздре каждый. В ухе мужичка поблескивала массивная серебряная серьга. Мужичок быстро отступил, выставив руки вперед ладонями.

– Ну тихо, тихо! – довольно спокойно произнес он. – Хватит. Гаса ты уже наказал, чего на нас бросаешься?

Берт скользнул взглядом по сторонам. Сутулый Гас пускал кровавые слюни, не поднимая головы от пола, да и третий, получивший удар в шею, благоразумно лежал. Мужичок со шрамом смотрел в упор на Берта. Страха в его глазах не было. Было любопытство. «Похоже, – подумал Ловец, – этот-то и есть самый главный». Странно, но Берту показалось, что он уже где-то видел этого мужичка. Но где? Если б судьба хоть раз столкнула их, Ловец бы точно запомнил эту физиономию. Такую жуть забыть трудно…

– Рикер, – сказал мужичок. – Там, откуда я родом, это значит: Двуносый. Теперь, друган, назовешь свое имя?

– Альберт, – помедлив, представился Берт. – Альберт Гендер.

– Альберт Гендер из Карвада? – живо переспросил Рикер. – Ловец Теней Альберт Гендер из Карвада?

Берт почувствовал, как сердце его сжалось настолько туго, что лишь пару секунд спустя вновь начало биться.

– Нет, – ответил он. – Я вовсе не из Карвада. И никогда не слышал ни о каком Ловце Теней, который носил бы мое имя.

– Никогда не слышал? – хмыкнул Двуносый. – Из какой глухомани тебя принесло сюда, друган? Ну не злись, не злись… – не дав возможности Берту ответить, он снова выставил открытые ладони. – Видать по тебе, ты умелый воин. Держись вместе с нами, не пропадешь. А на Гаса не обижайся. Дурак он. Хоть и здоровый, а дурак. Пошли!

И, не оглядываясь, Рикер направился в угол, где дрожал под тяжестью мрака слабый огонек коптилки. На ходу Двуносый сдернул за шиворот с верхнего яруса нар какого-то неповоротливого пухлого мужика, а когда тот заворчал что-то, продемонстрировал ему короткий и тонкий нож, словно по волшебству выскочивший из рукава. Берт заметил, что Рикер сделал это так, чтобы и он тоже увидел оружие. Посыл был вполне понятен: я мог бы кое-что противопоставить твоим голым кулакам, но не стал этого делать. Мне, мол, можно доверять… Нож исчез так же мгновенно, как и появился.

– Вались сюда! – обернулся Рикер к Берту, который шел за ним. – Отдыхай. И смотри: если кто-то на тебя тянуть начнет… Сразу меня кликни. Понял, друган?

Берт кивнул. За его спиной отдирали от пола жалобно мычащего Гаса. Скинутый с нар толстяк, тряся задом, уполз куда-то в темь. Чувствуя, что он слишком вымотан для того, чтобы страдать угрызениями совести, Берт втиснулся на верхние нары, улегся и закрыл глаза.

Тусклый солнечный луч упал на его лицо. Ловя это мимолетное тепло, Берт вздернул голову к узкому оконцу. Серый мрачный двор каменного замка открылся ему. По утоптанному плацу неумело маршировали вчерашние лавочники и бродяги, моряки и ремесленники. Роняли оружие, спотыкались, стремясь попасть в ногу… Вдоль строя метался воин в развевающейся пурпурной накидке. В руках его был вовсе не меч, а хлыст. Размахивающий хлыстом воин напоминал пастуха, сбивающего в кучу стадо.

«С кем же все-таки воюем? – подумал Берт. – И как долго продлится война? Эти бараны разбегутся при одном виде противника…».

На противоположной стороне плаца, над зубчатой стеной, возвышалась круглая башня с длинным узким шпилем, охваченная с середины до верха ожерельем окон. Лишь в одном окне горел свет – зыбкий и неяркий. Берт хотел уже снова улечься на свои нары, но что-то удержало его, он и сам не понял – что именно.

В окне возник женский силуэт. И силуэт этот показался Ловцу таким знакомым, что он даже затаил дыхание.

Женщина из башни долго стояла неподвижно, глядя в никуда, потом как-то неловко, как-то заторможенно полуотвернулась. Световой отблеск мягко лег на ее профиль.

– Марта… – прошептал Берт, все еще не веря. – Марта! – заорал он что было сил и рванулся с нар. – Марта!!!

Он и сам не заметил, как очутился у двери. Сбивая в кровь костяшки пальцев, Ловец забарабанил кулаками в дверь, продолжая выкрикивать имя рыжеволосой.

Капитан снова приложился к фляжке с самогоном. Глоток обжигающей жидкости опалил рот и внутренности, упругим толчком качнул и без того затуманенную голову…

Вот так история!.. И что же там произошло, в этом Руиме? Едва успели ноги унести…

Когда порт Руима скрылся в темной дымке, стелющейся над океанскими волнами, когда дрожь испуга отпустила капитана, он принялся подсчитывать убытки. И пришел в ужас. Положительно, боги немилостивы к нему в этом, последнем, плавании. Недаром краснобородый Ушаам с самого начала показался ему каким-то странным. Вроде купец как купец: алчный и расчетливый; когда – степенный и важный, а когда – лихорадочно суетливый. Сколько таких торгашей повидал капитан! Но Ушаам… Все привычные качества, которыми должны обладать торговцы, у него будто нарочито выставляемы… Как маска. Или фальшивая одежда.

Капитан глотнул из фляжки.

Да дьявол с ним, с этим Ушаамом! Пусть демоны загребут его когтищами в свою зловонную клоаку! О себе надо думать, а не о нем. С чем возвратится капитан в родной прибрежный поселок? Ни мелкой монетки не осталось у него. Матросы истощены, пищи, почти не осталось, хорошо еще, руимские стражники разрешили воды набрать в портовых колодцах… Добраться бы до дома живыми. Да и что там ждет его, дома? Долги, долги и долги… Он надеялся, что денег, привезенных из этого плавания хватит, чтобы расплатиться, но… Сначала ужасный шторм, в котором только чудом им удалось выжить. Потом населенные людоедами безлюдные каменистые берега, куда выбросило его корабль. И под конец – беззаконие руимской городской стражи… Что же все-таки случилось со славным городом?

Капитан запрокинул фляжку над распахнутым ртом. Вон он, этот краснобородый… То все сиднем сидел в трюме, а сейчас прогуляться вышел на палубу, свежего воздуха глотнуть. Гадина толстобрюхая! Это из-за него злые духи неудачи поселились на корабле! Никогда еще не был капитан в таком нескладном плавании… Чем расплачиваться с долгами? Единственным, что у него осталось, – своим кораблем… Эх дьявольщина, это все проклятая игра в кости… Деловой человек должен сторониться азартных сборищ! Дьявольщина! Дьявольщина! Последним этим плаванием надеялся поправить дела и навсегда забыть и об игре, и о позорном долге. А теперь придется отдавать корабль… А что такое капитан без корабля? Воин без рук, телега без лошадей…

А вот Ушаам, кажется, что-то уж очень быстро оправился от удара судьбы. Вон – идет вдоль борта едва не вприпрыжку, что-то бормочет, шевеля пухлыми губами в багровых волосяных зарослях. Улыбается…

Улыбается?!

Хмель вскипел горячей кровью в голове капитана. Проклятый торгаш! Как будто он тоже не потерпел страшные убытки, а напротив – провернул удачное дельце! Или, может, он умом тронулся от потрясения? Для купцов потеря денег ужаснее тяжкого увечья… Да нет, не похож он на сумасшедшего… Гадина! Наверняка у него договоренность с гильдией торговцев, обещавших возмещать убытки, возникшие при непредвиденных обстоятельствах! Капитан слышал о таких штучках. Купец каждый месяц платит старшине гильдии крупную сумму, а тот обязуется поддержать купца, если его дела пойдут вкось… Нередко торгаши специально инсценируют разбойное нападение или поджигают свои лавки, чтобы потом содрать с гильдии золотишко… Все вроде честно, но моряки-то в этом случае страдают бесплатно… Капитан поднялся, несколько раз переступил с ноги на ногу, проверяя, не шибко ли ослабило его выпитое. Что теперь терять? Ух, лишь бы раз дернуть толстопузого за красную его бороду, влепить кулаком в раздутую пухлощекую физиономию!

Сжимая кулаки, капитан направился к остановившемуся у борта купцу. Когда пройти ему оставалось всего несколько шагов, краснобородый вдруг обернулся.

Капитан ойкнул и отступил. Опьянение мгновенно развеялось в его голове. Он увидел, что Ушаам почему-то резко и почти неузнаваемо изменился. Втянулись толстые лоснящиеся щеки, густые брови стали реже – седые они теперь были, а вовсе не красные, как борода. И глаза сверкали из-под бровей как-то по-новому, и морщины, которых прежде не было, легли от носа к усам, избороздили высокий лоб.

– Чего тебе, любезнейший? – голосом мягким, каким никогда не говорил, произнес Ушаам. – Горюешь о потерях?

Капитан несколько раз открыл и закрыл рот, не найдя, что ответить.

Тогда Ушаам достал из-за пазухи увесистый кошель и, усмехаясь, протянул капитану. Моряк принял кошель задрожавшей рукой, раскрыл и заглянул внутрь.

Золото.

Откуда оно у этого прохиндея?.. Как он сумел утаить его и почему это вдруг так просто отдает капитану?

– Не горюй, – сказал между тем купец. – Держи. Этого хватит, чтобы покрыть твой долг. И спасибо тебе за все. Ты славный парень.

Копна седых волос зашевелилась на голове капитана, будто там проснулся клубок змей. О своем долге он не говорил никому. Кто будет связываться с капитаном, делу которого угрожает крах?! И из-за чего? Из-за слабости к азартным играм. Откуда Ушаам знает?! И почему?..

Мысли спутались, разум капитана померк. Он прижал к груди кошель и, беспрестанно и бестолково кланяясь, попятился к люку трюма.

А купец Ушаам остался стоять у борта, усмехаясь чему-то в бороду. Если бы кто случился с ним рядом, он бы мог расслышать, что бормочет краснобородый:

– Все еще можно поправить… Все не так плохо… Он сделает то, что должен, иначе и не может быть… Ты просчитался, Эолле Хохотун, ты просчитался…

Передернув плечами, купец взглянул в серое, затянутое тучами небо. И глаза его стали серьезными, а губы перестали изгибаться в усмешке. Уже полдень, а серый полумрак все еще скрывает небо. И дождем совсем не пахнет. И море спокойно. Просто Тьма окрепла настолько, что уже и день почти превратила в ночь. Такое бывало и раньше, но давно, очень давно. Так давно, что уж и старики этого не помнят. А он, тот, кого называли купцом Ушаамом, помнит. Ибо прожил намного дольше, чем отпущено обыкновенному человеку.

Купец забрал свою красную бороду в кулак и резко дернул. Борода отвалилась целиком вместе с вислыми усами и пышными бакенбардами.

Маргон, Один-из-Четырех, потер покрасневшие от хны щеки и швырнул фальшивую бороду за борт.

Он сделал все, что мог. Он в последний раз помог Ловцу не соскользнуть с пути его судьбы. Пусть дальше Ловец поступает так, как подскажет ему провидение.

Снова поднял Маргон глаза к темному небу. Страшно… Даже и его пробирает дрожь от вида клубящейся на небосводе Тьмы. Тьмы, вырвавшейся из затхлых недр Преисподней. Да, такое уже случалось на многострадальных человеческих землях. Когда легендарный Орик, завладев Костью Войны, двинулся в свой страшный поход, лишь случайно не окончившийся гибелью всего живого…

Тьма…

Внезапно Маргон дернулся, будто от пощечины. Легонькое даже для него, а для обычного человека совсем неощутимое чувство коснулось его. Он сосредоточился, вцепившись в борт, закрыл глаза.

Сомнений быть не могло.

Он снова чувствовал присутствие Эолле Хохотуна. Ясно чувствовал. Эолле возвратился в мир смертных.

Зачем?

Он не знал, радоваться или тревожиться.

Если Эолле вернулся, значит, ощутил опасность. Значит, все идет совершенно не так, как ему бы хотелось.

Но – Эолле вернулся. И теперь – жди беды.

Маргон резко развернулся.

– Меняем курс! – крикнул он. И, когда из люка высунулась кудлатая голова капитана, добавил: – Мы идем обратно!