Глава 22. НЕОЖИДАННАЯ НАХОДКА.

После неудачных поисков в клумбе Алеша решил попытать счастья в строениях. В старых. Вчера вечером он с матерью говорил о них. Да, там, где в одиночестве стоит бабушкина хата, была когда-то улица. От нее остались только старые ясени, липы, росшие некогда у домов.

— Деревня, как и все, обновляется, — сказала мать. — А значит, молодеет, красивеет. Закон природы.

— Деревня умирает, как и люди, — не согласился Алеша. — Бабушкин дом последний из бывшей улицы. Скоро и он погибнет.

— Строятся новые. Но дома — это еще не деревня.

— А кто строил Серафимин дом?

— Ее отец. Дом потом несколько раз перестраивали. Уже я помню.

— Давно?

— После войны, в сорок шестом. Я еще малая была, но помню, как в фундамент закладывали новые венцы, как перекрывали дранкой крышу. Особенно мне запомнилась толока…

— А что это такое?

— Это — когда добровольно собираются люди со всей деревни, чтобы помочь односельчанину в строительстве дома. Это было как праздник. Толокой дом ставили за несколько дней. И, разумеется, бесплатно. Жаль, позабыли люди хороший обычай.

Алеша представил себе шумную радостную толоку и в душе согласился с матерью. Что ж. Последняя старая деревенская хата, построенная всем миром, вскоре исчезнет — дом бабушки Серафимы снесут. Но Алешу сейчас занимало больше другое. Если хата много раз перестраивалась, то ни о каких тайниках в ней не может быть и речи. Таким образом, остается мельница. Может, он ошибается в расчетах? А может, не все знает? Может, в бабушкином сундуке скрыт секрет? Двойное днище, полые стенки…

Алеша взял электрический фонарик и направился к дому Серафимы. По ветхой лестнице пролез в чердачный проем, на четвереньках пополз по перекрытию. Ему казалось, что потолок вот-вот рухнет. Надо же, отец один тащил сундук на чердак! Запыленная и рваная обувь, разбитая прялка, детская люлька, дырявые корзины, потрепанная фуфайка… Чего здесь только нет, на этом ветхом и старом чердаке! Сундук стоит в углу. Рядом с ненужными вещами он тоже превратился в рухлядь, будто потерял блеск и цвет. Алеша осторожно откинул крышку. Те же платки, юбки, тряпки. Он осмотрел сундук со всех сторон. Ничего нового. А под вещами? Пошарил по дну и нащупал какой-то пакет. Что-то твердое, будто металлическое, завернуто в тряпки, туго перехвачено веревочкой. Алеша долго возился с узелком, потом непослушными пальцами размотал тряпку, и наконец у него в руках оказалась небольшая книжица в металлическом переплете. Развернул и не поверил глазам. В книжице лежала потемневшая, похожая на большую монету медаль «За трудовую доблесть». Неужели Серафимина? А он-то ничего не знал.

Книжица тяжелая. На металлическом переплете — тиснения, какие-то рисунки. Алеша смотрит на первую страничку. Выцветшими от времени чернилами вверху написано: за упокой. Ниже — имена: Пелагея, Прокоп,

Агафья, Семен, Анастасия, Иван, Мария… Кто такие Иван и Мария? Не те ли, о которых он узнал в Борках?

Алеша перевернул страничку. «За здравие». Новые имена: Серафима, Войтек, Семен (зачеркнуто), Тимофей (зачеркнуто), Анастасия (зачеркнуто), Антонина, Виктор… Стоп! Это же имя его отца. Выходит, Серафима еще в шестидесятых годах пользовалась семейным поминальником. На следующей страничке он нашел — Алексей, Любовь… Алеше стало жарко на этом полутемном холодном чердаке. Значит, верна его догадка, что Серафима тайком похоронила дочь. Своей рукой перенесла из списка живых в «за упокой». Странно, что никто из родных не знал об этой поименной родословной, которую так аккуратно вела прабабушка. Никому не доверяла? С этими записями еще придется разбираться… Что же еще на этом чердаке?

Яркий электрический луч выхватил из темени угол крыши, стропила, под которыми были спрятаны пучки сухих трав, наверное, лекарственных, серп, старый заржавевший молоток. Ближе к северной стороне — дымоход. Дымоход… Алеша расширенными глазами смотрит на трубу. Она из такого же красного кирпича, как и мельница. И тут Алеша замечает, что дымоход опоясан двумя выступающими кирпичными кладками и разделен как бы на три части. А что, если?.. Он подполз поближе. Лежак, метра два длиной, выступает на перекрытии, словно глыба. Алеша стал на него и дотянулся до метки, похожей на ту, что есть на кулоне. И вдруг кирпич шевельнулся. Алеша схватил серп, острым концом поддел кирпич и вытащил его из кладки. Кирпич ничем не отличался от других. Внутренняя сторона закопченная до черноты. Алеша внимательно осмотрел кирпичину, затем взял старый заржавевший сапожный молоток и ударил им посередине, где была еле заметна трещина. Кирпич раскололся на две части, и из него вывалился блестящий сверток. В тонком металлическом листе, напоминающем фольгу, какие-то исписанные листки. Их два.

Руки у Алеши задрожали. Он развернул находку, направил на нее луч фонарика. Где-то под крышей вдруг что-то залопотало. Алеша от неожиданности вздрогнул, инстинктивно направил туда свет. Сова… Выпученными большущими глазами уставилась на него. Неприятное ощущение страха охватило парня. Не к добру… Странно… Никогда он не видел раньше сов ни на чердаке, ни на улице. А эта… Глухая тишина словно давила на него. Алеша пересилил страх и снова взглянул на развернутый лист бумаги.

По буквам, по слогам попытался прочесть написанное. Догадался, что это по-польски. Но кое-как стал улавливать смысл. Многие слова похожи на белорусские. Это, кажется, дарственная грамота на имение.

«…В случае смерти владельца или (не разобрать) имение графа Войтека Войтеховского (не разобрать) во владение Серафимы Мельник…».

Алеша всматривался в замысловатый штамп с гербом, напоминающий двух сцепившихся орлов, круглую печать, хорошо сохранившиеся подписи… Бабушкина подпись отсутствует. Нет, это не дарственная грамота. Это, видать, завещание на непредвиденный случай. Другого выхода у графа не было. Кто-то же должен был присматривать за имением? И он выбрал Серафиму…

Прабабушка, оказывается, охраняла чужую, а затем как бы по завещанию свою собственность. У нее на это были права. Но время распорядилось по-своему. Позже, похоже, поняла, что эта собственность ей ни к чему. Трудилась в колхозе на совесть, трудилась наравне со всеми. Казалось, что приход фашистов был удобным случаем, чтобы вернуть себе богатство. Но Серафима замкнулась в себе, не показывалась никому на глаза, ничего и ни у кого не требовала.

Алеша раскрыл второе письмо. Оно лежало в конверте, на котором указан обратный адрес: Варшава… Письмо короткое — всего несколько слов. Больше похоже на телеграмму:

«…Кохана Серафимочка! Не пойму, что творится. Такое предчувствие, что больше не увидимся. Но знай: я люблю тебя. Почему не уехала со мной? Почему? Я не смогу без тебя. Буду ждать. Войтек».

Алеша сидел на лежаке, холодном и жестком, снова и снова перечитывал найденное письмо. Так вот она какая, его прабабушка! Судя по всему, она отказалась стать женой Войтеховского. Выходит, никакой любовницей графа не была. Но граф любил ее. Видимо, та поездка за границу была серьезной попыткой склонить ее к браку. Но Серафима вышла замуж за комиссара Серченю…

Алеша аккуратно сложил письма, завернул в фольгу. Эта находка так поразила его, что он почувствовал усталость, опустошенность. Немного погодя по метке нашел второй кирпич. Легко его вытащил. Предчувствие чего-то неизвестного, значительного охватило парня. Наконец-то добрался до главного! Снова присел на лежак. Алеша, кажется, даже не успел дотронуться молотком до кирпича, как тот развалился. Внутри — пустота. Бросило в жар. Кто, когда похитил содержимое? И что было там? Что?..

Расстроенный, чуть не плача, пришел домой. Лег, закрыл глаза и стал анализировать события последних месяцев. Серьги и кулон всю жизнь были при бабушке. Ими никто не пользовался, даже мать. Он уже узнал, что к Серафиме приходили за чем-то. Были попытки из-за границы встретиться с ней. Но, если верить рассказу Северины, ничего не нашли. Раз не нашли, значит, то, что искали, должно сохраниться. А что? Найдены украшения, разгадан ключ к тайне, эти старые письма… Еще упоминалось о какой-то копии… Может, это завещание и есть копия документа, оригинал которого сохранился у графа? Но почему тогда второй кирпич пустой? Неужели на нем так и оборвется след? Алеша стал снова слово в слово припоминать предсмертные слова Серафимы: «…там, у мельницы… мой ключ, моя… со…» Что значит это «со…»? Необходимо еще раз тщательно исследовать родник. Это — последняя надежда…

Назавтра чуть свет Алеша на лодке подплыл к просвету в камышах, под которым находился старый родник. Он уже разделся и собрался было прыгать, как вдруг услышал голос:

— Подожди, парень!

Рядом в камышах в лодке сидел… Журавский. Алеша оцепенел, сглотнув ком в горле, крикнул:

— Что вы за мной следите?

— Не слежу, парень, жду. А это не одно и то же.

— Чего? — не скрывая возмущения, спросил Алеша.

— Я давно догадывался, что твоя прабабушка где-то захоронила что-то ценное, и решил найти это. А где, ты подсказал сам. Помнишь, наводил справки про именные родники в деревне? Я тогда подумал: что-то здесь не так. А когда узнал, что ищешь… Собственно, не для себя ищу, не думай, — он расстегнул карман шерстяного френча и достал сложенную вчетверо бумагу.

— Вот мой договор с музеем. Как бы сказать — охранная грамота, право на поиски. И я бы достал то ли клад, то ли еще что, если бы не понял, что и ты его ищешь. Я не стал тебя опережать, мешать. Я дал тебе возможность проявить смекалку. И не ошибся. Так что не сердись, а давай вместе проверим то, на чем сошлись оба…

Алеша слушал и верил, и не верил. Но что-то убеждало его, что Журавский говорит правду. Все же он раньше приехал к роднику. Не мог нырять? Ну и что, Санька бы сделал это за милую душу. Алеша долго сидел молча. Он и сомневался, и хотел согласиться, и не мог решиться сделать последний шаг.

Самсон Иванович не торопил парня, терпеливо ждал. Наконец сказал:

— Впрочем, если ты возражаешь, я уйду.

— Погодите, — вдруг сказал Алеша. — На какую все же находку надеетесь вы?

— Я знал, — добродушно ответил Журавский, — что у графа Войтеховского была Библия, изданная в XVI столетии. Затем эта ценнейшая книга стала собственностью Серафимы. Я и раньше пытался через других людей узнать о судьбе этого издания, но Серафима упорно отрицала наличие у нее книги.

И тогда Алеша решился. Глядя исподлобья, все еще сердясь, он недовольно проворчал:

— Чего уж там… — и, натянув на голову маску, скрылся под водой.

Под одним из камней, которыми был обложен родник, Алеша обнаружил небольшой сверток. Он вынырнул и, тяжело дыша, поплыл к лодке Журавского.

— Давай разворачивай, — Самсон Иванович даже не прикоснулся к находке, — посмотрим.

Алеша торопливо сорвал резиновую пленку, развернул такую же фольгу, в какую была завернута дарственная и — ахнул! В ярких лучах утреннего солнца заискрилась золотом изумительной красоты изящная статуэтка — фигурка девушки на круглом, утолщенном пьедестале. Она словно делает шаг, левой рукой поддерживая косу. Голова гордо вскинута, взор устремлен вдаль. Правой рукой поддерживает платье, обнажив ногу до колена. Одежда на ней простая, туго облегает тело. В ушах и на шее… Алеша не поверил. Еще ниже нагнулся над фигуркой. Да, такой же формы сережки и кулон, которые были у Серафимы.

У Алеши вдруг возникло ощущение, что он уже где-то видел эту фигурку. Но где? Такая же запрокинутая голова, такое же движение, положение рук. И вдруг по окружности пьедестала он заметил надпись — на польском: «Гр. Серафима Мельник». «Гр.» — не графиня ли? С другой стороны — «Коп. Афродиты». Копия… Только теперь Алеша вспомнил, что изображение такой скульптуры он видел в учебнике по истории. Скульптуру богини красоты — Афродиты. Находка — изваяние самой Серафимы, ее скульптурный золотой портрет, копирующий Афродиту. Неужели Журавский, описывая в неоконченной повести его родственников и употребляя слово «копия», ничего не знал о статуэтке? А «со…? Нетрудно догадаться, что Серафима имела в виду золото или сокровище. В ужасе он мог и не расслышать последнего слова…

Алеша взглянул на Журавского. Самсон Иванович, видимо, тоже узнал, с кого сделана фигурка. В глазах его была грусть, тоска…

— Что будем делать? — нерешительно спросил Алеша, почувствовав страх наедине с этим человеком.

— Тебе решать, парень. Посоветуйся с родителями. Клад же ваш, семейный. Но лучше бы передать в музей…

Алеша завернул статуэтку и направился к своей лодке.

И вдруг, остановившись, спросил:

— Книгу искать будем вместе? Журавский промолчал.