Глава 23. LACRIMOSA.

Щемящие звуки скрипок возвестили время плача. Несколько тактов — и вступил хор. Голоса крепли и, набирая пронзительную силу, устремлялись ввысь. Казалось, сонм ангелов со скорбными лицами спустился на невесомых крыльях и, подхватив душу усопшего, начал возносить ее к престолу Вершителя судеб.

Lacrimosa… Цветок, орошенный слезами, самый прекрасный из взращенных в сумраке величественного сада, имя которому — «Реквием»…

«Что ты делаешь со мной, Вольфганг Амадей? — думал Мануэль Кановас. — Ты один во всей необъятной Вселенной можешь заставить меня плакать. Меня, прошедшего такой долгий и зачастую страшный путь, испившего столько чаш горя, что душа должна затянуться нечувствительной коркой, а сердце — превратиться в булыжник! Волшебный Вольфганг Амадей…

Нет, такую музыку невозможно сочинить на заказ, подстраиваться под вкусы клиента. Эти звуки — как ни странно мне, материалисту, утверждать такое — извлечены из высших сфер. Чтобы услышать их, мало иметь дар — надо самому уловить дыхание смерти, угадать в надвигающейся ночи ее далекие, но неотвратимые шаги. Кто оборвал твою жизнь в самом бурном цветении, на пути к новым, неведомым высотам? Нет, не Сальери. Конечно, в нем не горел священный огонь, побуждающий творить для вечности, а не ради сиюминутного успеха. Но синьор Антонио был, в сущности, неплохим человеком. Если бы его сжигала зависть, он не благословил бы на бессмертные труды своих гениальных учеников. Может быть, тебя, Вольфганг Амадей, остановила сама природа, посчитавшая, что не должно быть дано так много одному человеку?».

Человеку… Вот именно — обыкновенному человеку, вовсе не плоду генетических экспериментов неких Направляющих. Моцарт не мог принадлежать к Клану. Хотя бы потому, что его отец тоже был музыкантом и не из худших, а у «кси», как известно, таланты напрямую не передаются. Правда, Неведомский до сих пор не хочет этого признавать. Он фанатично предан своей идее получить супергения. И это страшно. Есть одержимость благородная, а есть — зловещая. Не потому ли Неведомский так горячо выступает за переселение Клана, что надеется в «чистых условиях», вдали от презренных людишек, не удостоенных «метки», осуществить-таки свою безумную мечту?

Мануэль Кановас меньше всего хотел, чтобы над ним проводились какие бы то ни было эксперименты. «Интересы Клана» — это всегда было для него пустым звуком. Он давно, очень давно знал, что не является типичным «кси». Те, типичные, молчаливо признавали над собой власть «мозгового центра» — разных неведомских и айделсонов, этаких мини-Направляющих, пытающихся навязать всему Сообществу свою систему ценностей. Они, типичные, мнили себя избранной кастой, относились к остальному человечеству как к примитивному продукту животной эволюции. Им, типичным, полагалось слушать музыку «кси», боготворить романы, сочиненные «кси», восторгаться картинами «кси». Конечно, они не отрицали культуру, созданную без их участия, и ни у кого не повернулся бы язык сказать, что, мол, Вагнер — это убожество. И тем не менее…

Кановас долго пытался понять, в чем же заключается величие искусства «кси». И не сумел! «Спиральная музыка» Гудкова, например, его совершенно не трогала. Но стоило ему услышать «фанфары ужаса», предваряющие бетховенскую «Оду к радости», как в груди разливался чудодейственный огонь, выжигая накопившуюся скверну. Он был слишком земным, Мануэль Кановас. И в то же время — самым неземным.

Неизвестно, чего добивались Направляющие, наделяя некоторых «кси» даром бессмертия. Может, в этом вообще не было особого смысла, и пришельцы со звезд просто-напросто хотели покуражиться? Лишний раз доказать, что природа, вдохнувшая жизнь в комочки органики, совсем неспроста придумала и костлявую, которую не удастся провести никакими ухищрениями? Да, наверное, неспроста. Если бы можно было расспросить носителя этого редчайшего дара, отсчитавшего в подлинном мире, скажем, пару тысяч лет! Не исключено, что он пожаловался бы на невыносимую усталость от жизни и могильный холод в душе. Это ли не лучшее доказательство того, что природа не умеет ошибаться?

Но, судя по всему, ни одному бессмертному не удавалось продержаться так долго. Несмотря на громкий «титул», они тоже были бренны. Прыжок хищника, удар кинжала, яд в позолоченном кубке, микроскопическая чумная бацилла — и вот уже ты, скрестив руки, лежишь в гробу. А чего хотел? Не уберегся — пеняй на себя. Тебе и так дали невероятно много — возможность не стареть!

А может, кому-то все же удалось обойти все расставленные на пути ловушки, но он сам со временем расхотел жить? Пресловутый «могильный холод в душе» и все такое?

«Так оно и есть, — подумал Кановас. — Можно строить сколько угодно теорий на этот счет. Но все теоретики, даже самые искушенные, лишь предполагают. А я — знаю! За всю жизнь мне довелось повстречать лишь двух своих предшественников. Это было давно, столетия назад. Наши беседы оказались короткими. Потом они отдалились от меня, и их поглотила вечность. Ни тот, ни другой не пожелал излить передо мной душу. Если вдуматься, разговаривали мы тогда о сущих пустяках! И все же кое-что я почувствовал, только не смог в полной мере осмыслить. Понимание пришло позже, намного позже».

Он родился неподалеку от Барселоны в семье небогатого, но задиристого идальго. Звали его тогда Диего Калеро. Шел 1407 год от Рождества Христова.

Мира в солнечной Каталонии не было уже давно. Сначала гордые потомки вестготов с отвагой и упорством отвоевывали свою землю у нечестивых мавров. Но, покончив с сарацинами, не отложили в сторону оружие, а обратили его друг против друга. Король Арагона прилагал неимоверные усилия, чтобы прижать к ногтю надменных сеньоров. Однако те, ввиду своей ограниченности, не понимали прогрессивного характера централизованной власти. А потому сколачивали дружины и шли войной на законного монарха, чтобы навсегда отбить у него охоту протягивать руки к их привилегиям.

Бои шли с переменным успехом. Лишь одна сторона при любом исходе дела оставалась в проигрыше — собственный народ, которому от военных игр знати всегда нездоровилось. Крестьяне вообще постоянно были чем-нибудь недовольны, так как страдали от разнузданных нравов господ даже в краткие промежутки между смутами. Когда недовольство переходило все границы, они вооружались подручными средствами и шли громить ненавистных феодалов. Но эксплуататоры, ввиду лучшей выучки и организованности, в конечном счете всегда одерживали верх.

Словом, у благородных идальго работы хватало — мечи в ножнах не ржавели. Папа нашего героя был особо востребован — его высоко ценили за профессионализм. А вот сынок почему-то не пошел в него — неутомимый вояка даже иногда подумывал, что супруга умудрилась тайно согрешить с каким-нибудь тихоней. Конечно, весь курс наук, подобающий отроку из славного рыцарского сословия, был преподан — скакать на коне и фехтовать. Диего с грехом пополам научился. Но участию в кровавых заварушках он предпочитал чтение книг, которые доставал, где только мог. Дело, между прочим, непростое, книгопечатание еще не изобрели, а светские рукописные фолианты были редкостью и имелись лишь у самых продвинутых сеньоров.

Чтение подвигло юного Диего к размышлениям — он предавался им в одиночестве, избрав для этого берег речки или тенистую рощицу. Дворовые девки не раз выслеживали его и украдкой прибегали в надежде предаться нехитрым плотским утехам. Но вместо того чтобы без лишних слов завалить какую-нибудь местную Дульсинею, симпатичный юноша заводил с нею разговор о разных высоких материях. Убедившись, что дальше ухода за гусями или овцами познания красотки не простираются, он терял к ней всякий интерес. А бедная девушка потом рассказывала подругам, что молодой дон, видимо, собирается во цвете лет податься в монастырь. Какая жалость!

Сначала чудачества Диего терпели, затем над ним начали откровенно издеваться. Порою и отец давал непутевому сыну почувствовать свою тяжелую руку, но чаще его на пару поколачивали младшие братья. Уж они-то не срамили генеалогического древа — еще безусыми поклонялись Бахусу, таскались за всеми юбками и по любому поводу бряцали оружием. Потом, правда, оба сгинули на одной из многочисленных войн, даже не упомянутых в хрониках.

Наконец Диего нашел себе невесту — скромную, образованную девушку, такую же, как он, «белую ворону», которую родители уже и не чаяли выдать замуж. Свадьбу справили негромкую, зажили так же тихо, и постепенно окружающие почти забыли об их существовании.

О том, что он бессмертен, Диего начал догадываться, когда ему перевалило за сорок. У жены прибавлялось морщин, она все чаще жаловалась на одолевающие ее хвори, а муж так и оставался красавцем мужчиной — хоть снова под венец!

В христианском государстве такое не приветствовалось. Велики, конечно, чудеса Господни, но времена ветхозаветных долгожителей давно канули в Лету, и у того, кто заставлял ждать зловещую старушку с косой, могли быть большие неприятности. Правда, инквизицию на благословенной испанской земле еще не успели ввести. Однако Диего уже достаточно знал местные нравы, чтобы задуматься о своей дальнейшей судьбе.

Он долго мучился, не в силах бросить жену и младшую дочь (старшие дети уже обзавелись собственными семьями). Но над ним неумолимо сгущались тучи. Пока еще никто не высказывал Диего в лицо, что он продал душу дьяволу в обмен на избавление от старости. Однако округа уже полнилась слухами о его связях с лукавым, причем подробности сделки, озвученные «очевидцами», обрастали все новыми подробностями.

Дольше медлить было нельзя. И вот в один прекрасный день Диего необъяснимым образом исчез. Кое-кто злорадно утверждал, что нечистый надул своего клиента и раньше времени уволок в ад. Но большинство все же полагало, что грешник, спасая свою шкуру, просто-напросто пустился в бега. Так оно и было. Наш герой никак не мог угодить в пекло, он даже не рассматривал такую перспективу, поскольку, будучи нетипичным, но все-таки «кси», не верил ни в Бога, ни в черта. Короче говоря, дней через двадцать после его исчезновения в далекой Эстремадуре, почти на границе с Португалией, объявился некий Ариас Охеда. Это был человек благородного происхождения, уже давно лишенный наследства, а потому обреченный скитаться в поисках лучшей доли.

Он женился еще не раз, но все же предпочитал заводить кратковременных подружек — с ними было не так больно расставаться, когда приходила пора. А пора приходила часто…

Времена, как известно, не выбирают. Можно пережить лихое десятилетие, можно — два. Но когда они идут чередой, а ты не можешь найти избавления даже в могиле, так как смерть забыла дорогу в твой дом… Хотя все на свете относительно. Многие могли не без оснований утверждать, что для Испании наступили золотые годы. Сначала Кастилия и Арагон путем удачного брака двух августейших особ объединились в одно могучее королевство. Затем с полуострова были изгнаны последние мавры, и в том же году каравеллы адмирала Кристобаля Колона отыскали далеко на западе врата в изобилующую несметными сокровищами Индию. Когда позже выяснилось, что на самом деле обласканный фортуной генуэзец открыл Новый Свет, радости ничуть не убавилось. Даже наоборот! Установить господство над огромным непознанным миром, стать подданным государства, где никогда не заходит солнце, — у кого от таких перспектив не захватит дух? Разве что у невежественного простолюдина, не видящего ничего за пределами своего виноградника!

Но у любого процесса есть оборотная сторона. Когда наш герой, непрестанно ищущий убежища, однажды решил затеряться в Новом Свете, он не смог там долго выдержать. Чудовищная жестокость, с которой конкистадоры истребляли индейцев, едва не заставила его подвинуться рассудком, и он счел за благо вернуться в метрополию. Однако и там дела шли хуже некуда. Вопреки ожиданиям, американское золото не привело к процветанию страны — напротив, вызвало небывалое обесценивание денег. Народ нищал, крестьяне толпами бежали из умирающих деревень. А еще раньше в Испании разгулялась инквизиция. Казалось, весь полуостров затянуло удушливым дымом от сжигаемых заживо еретиков. А причисляли к ним кого угодно и по любому поводу. Люди приходили поглазеть на аутодафе, как на ярмарочные представления. В их темных душах редко возникала жалость к осужденным. Разве что иногда — удивление: «Как же так, мы с этим Пабло, почитай, три десятка лет прожили бок о бок. И вот поди ж ты, чернокнижник оказался! Но святым отцам, конечно, виднее, их на этот счет сам Господь просвятил».

Чем большую силу набирала церковь, подпирая уже откровенно смердящую монархию, тем чаще нашему герою приходилось срываться с места. Со временем он научился запутывать следы не хуже многоопытного зайца. Кем только ему не доводилось быть — погонщиком . скота, торговцем, ткачом и даже корабелом! Ни одна работа не казалась в тягость, разве что к ратным подвигам он всегда питал непреодолимое отвращение. Конечно, человеку со столь возвышенным складом ума вряд ли подобало заниматься низким ремеслом. Но он давно смирился с тем, что его главная мечта — преподавать в одном из университетов — никогда не осуществится.

Невозможно занять достойное место в обществе, явившись сквозь землю. Во всяком случае, ученые мужи были наперечет, а потому всегда находились на виду. Другое дело — пришлый работяга, чье прошлое мало кого интересует, а уж на будущее точно всем наплевать.

Он любил жизнь, несмотря на то что редко выдавался год, когда за нее можно было дать хотя бы песо. На Испанию поочередно обрушивались то новая война, то голод, то чума. Знать бесчинствовала, народ потихоньку вымирал, а сменяющие друг друга короли закрывали на все это глаза. И все-таки жить, даже преодолевая боль, унижения, неизбежные расставания с друзьями и любимыми, было хорошо. Но лишь до тех пор, пока что-то не сломалось у него внутри. Словно выскользнула чрезвычайно важная деталька, задававшая ход великолепно отлаженному на тысячелетия вперед механизму. Что самое удивительное — «сбой» случился именно тогда, когда страна наконец-то обрела мир и спокойствие, вздохнула полной грудью и ринулась наверстывать упущенное за века мракобесия и нищеты. Сон разума, который бичевал своими офортами великий Гойя, закончился. Но бессмертный к этому времени уже начал тяготиться своим бессмертием.

Неистощимые энергия и задор, жажда объять необъятное, способность наслаждаться каждым мгновением бытия в наибольшей степени свойственны молодости. Однако и зрелый человек сохраняет достаточный «боевой заряд». Лишь старик ищет покоя, и круг его интересов неотвратимо сужается, замыкается на стремлении любой ценой протянуть еще немного. У Мануэля Кановаса было тело сорокалетнего мужчины. Оно, еще горячее и ждущее удовольствий, олицетворяло лето жизни. А вот в мозгу, видимо, поселилась уже поздняя осень. Еще немного, и ее сменит зима — по-испански мягкая, но необратимая. Вечная! Никогда на голой ветке исчерпавшего себя разума не проклюнется клейкая весенняя листва, не распустятся пахучие белые цветы, не завяжутся новые плоды…

«А ведь и правда, — подумал дон Мануэль, когда отзвучали последние ноты „Реквиема“. — Все последние годы я живу только прошлым. Почти ни с кем не общаясь, сижу дома и наслаждаюсь творениями старых мастеров. С одной стороны — кто же на целом свете может понять их лучше меня? Ведь я был современником большей части гениев, которыми гордится человечество! Но с другой… Страх перед будущим, которого я раньше за собой не замечал, — не есть ли он признак душевного надлома? Ум, уже не стремящийся хоть чуть-чуть заглянуть в будущее, действительно бесплоден. Имей мужество признать это!».

Он взял со стола листок и уже в который раз прочитал распечатанный на принтере текст:

«Уважаемый господин Кановас! К сожалению, я вынужден продолжить не самый приятный для нас обоих диалог. Как вы понимаете, Ваш ответ на мое предыдущее послание не мог меня устроить. Мнение любой свободной личности заслуживает уважения. Но Вы принадлежите к Клану, а его интересы для любого „кси“ превыше всего. Тем более, что Вы ничего не потеряете — напротив, приобретете то, чего всегда были лишены. Я имею в виду, что в случае успеха Вам уже не придется ни от кого скрывать свой истинный возраст и кочевать с места на место. Прошу Вас, отнеситесь к моему предложению как можно серьезнее. Поверьте, очень не хотелось бы прибегнуть к иным способам убеждения. Искренне Ваш К. Неведомский».

Кановас взял еще один листок. В нем говорилось о том, что «супер», пойманный после учиненной им бойни на острове Вуд, ухитрился сбежать, прикончив всю охрану. Поиски, как и следовало ожидать, ни к чему не привели.

Не исключено, что душевный надлом когда-нибудь вновь сменится неуемной жаждой жизни, Клан оставит отшельника в покое, а неуловимый убийца погибнет сам, так и не добравшись до главной жертвы. Но дон Мануэль был реалистом и понимал, что надежда на избавление ничтожна, будущее, о котором он с некоторых пор перестал задумываться, само надвигалось на него, готовясь схватить за горло стальными пальцами.

Эмиссары Клана были самыми надоедливыми созданиями на свете. Они кружили вокруг Кановаса с момента, когда впервые узнали о его существовании. Им казалась оскорбительной мысль, что обладатель самого драгоценного дара не принимает никакого участия в жизни Сообщества. Чтобы заполучить Мануэля, они действовали то кнутом, то пряником, даже устраивали ему встречи с другими бессмертными, куда более покладистыми. Однако наш герой, как уже отмечалось, имел мало общего с типичными «кси». Его уделом были постоянные скитания, но он неизменно выбирал их, а не местечко среди «своих», которые помогли бы ему пустить корни надолго. Ведь это было местечко в жесткой иерархии Клана, а он больше всего ценил независимость.

Но теперь за него взялись всерьез. В сущности, Неведомский даже не сделал ему предложение, а просто поставил перед фактом; когда Клан покинет Землю, Кановас должен лететь вместе со своей нелюбимой «семьей». Не оставлять же такое сокровище этим жалким людишкам! Мнение самого «сокровища» никакой роли не играло — было ясно, что его в любом случае отыщут и заберут силой.

Конечно, можно успокоить себя тем, что до переселения Клана еще далеко — может, и сам Неведомский не доживет. Но «супер»… Его безошибочные ходы говорили о том, что о структуре Сообщества, текущих делах и планах «кси» он знает практически все. Значит, визит к дону Мануэлю уже готовится, и готовится тщательно. Для «супера» бессмертный — самая лакомая добыча. Он не будет его уговаривать, как Неведомский — просто парализует взглядом, затем одному ему известным способом отберет чудесный дар. И все! Жертва наконец-то упокоится в земле, которую неустанно топтала шесть веков, а убийца будет строить планы очередного «тысячелетнего рейха», где впервые в истории сможет стать бессменным правителем.

Попробовать скрыться, используя богатейший арсенал накопленных за столетия уловок? Но мир нынче тесен, как никогда, а этот «супер», похоже, настоящий сатана. У него определенно есть система, которая пока не дает осечек. Как матерый волк, опьяненный запахом крови», он будет преследовать жертву хоть год, хоть два, но в конце концов обязательно настигнет и вопьется в горло…

Кановас подошел к машинке для уничтожения бумаг и скормил ей оба листка. Подошел к компьютеру, несколько раз нажал на клавиши. Открыл неприметный ящичек стола, вынул оттуда обтянутую синим сафьяном маленькую шкатулку и поставил перед собой. В шкатулке был яд, быстрый и эффективный. К тому же гуманный: смерть наступит без мучений.

Этот дьявольский состав получил еще до рождения Диего какой-то ныне забытый алхимик. Нравы в средние века, вопреки слащавым рыцарским романам, царили вовсе не благородные, поэтому новый препарат приобрел в определенных кругах большую популярность.

Впоследствии, правда, способ его изготовления, как и многих других снадобий, был утерян. Но наш герой успел прихватить с собой изрядную дозу и больше с ней не расставался. Жизнь — слишком жестокая и непредсказуемая штука, даже если она представляется бесконечной…

Он протянул руку к пульту дистанционного управления. Музыкальный центр ожил — вновь зазвучала Lacrimosa. «Вот — действительно бессмертное, — подумал Мануэль. — Эта мелодия переживет всех нас, даже тех, кто возомнил себя живым воплощением вечности. Жалкие потуги, непосильная роль… Когда-то я считал себя особенным. Но особенным был тот, кто сумел создать „Реквием“. А я… Жаль, не успею узнать одну вещь, которая давно не дает мне покоя. Если творец всегда уходит, а творение остается, то где же сейчас те… или то, что создало нас? Как знать, не перемололи ли и его жернова времени?».

Он открыл коробочку.

На мониторе компьютера горели всего два слова: «Я устал…» Вскоре и они потухли.