ГЛАВА 33.

Солнце было ярким и жгучим, как это частенько бывало в Альсгаре весной. Я шел вдоль берега моря, по мелкой влажной гальке, перепрыгивая через кучи гниющих бурых водорослей, выброшенных еще зимними штормами, и с наслаждением вдыхал резкий морской запах. Стальные волны накатывали на берег, разбивались белоснежной пеной, разлетались холодными хлопьями и предупреждающе рокотали о том, чтобы я не подходил ближе.

Одинокий, облезший за зиму рыбацкий ялик глубоко врылся килем в гальку. Все остальные лодки давно ушли в море, охотиться за кефалью. Проходя мимо, я заглянул в него, увидел старые поплавки, обрывки сетей и пробитое дно.

Я миновал опустевшую Портовую сторонку, где на пирсах кричали городские мальчишки. Махали удочками, спорили, смеялись, ловили морских собак. Возле самой кромки воды в холодной гальке копался старик с корзиной – собирал пустые розоватые ракушки для поделок. Он оторвался от работы, проводил меня безучастным взглядом. Я приветливо кивнул ему, и, промедлив мгновение, старикан ответил тем же.

По шатким доскам я выбрался наверх, на параллельную берегу улицу с кучей кабаков и трактиров, сейчас еще полупустых, ждущих вечера, когда рыбаки и матросы наводнят приморскую часть города и начнется гулянка.

Мне надо было добраться до нового порта, расположенного на другой стороне бухты, возле заново отстроенного после войны форта – и дальше ковылять по берегу не хотелось. Я пошел по улицам, старым, привычным, как всегда забитым гомонящим, суетящимся, спешащим по своим делам народом. В небе кружили носящиеся по своим делам рыжекрылые йе-арре.

Я поправил вещевой мешок на плече. Он был старый, потертый, латанный и такой грязный, словно много дней провалялся в какой-то дыре. Так оно и было. Он пролежал почти два года, с того самого дня, как я спрятал наши с Лаэн деньги. Если честно, за всем, что случилось за эти долгие, тяжелые месяцы, я успел забыть о соренах, а когда вспомнил, не был уверен, что наш тайник уцелел. За такой срок случиться могло что угодно. Но тайная кладовая возле старых прибрежных скал прошла испытание временем и войной – вещевой мешок Ласки оказался на месте. Это радовало. Деньги в Золотой Марке нам пригодятся.

Мимо проехало несколько подвод с лесопилки. Лежащие на них груды досок пахли свежей смолой. Город, особенно его восточная часть, до сих пор отстраивался после долгой осады. Так что молотки стучали безостановочно. Иногда даже ночью.

Война закончилась. Очередная страница истории перевернута. Башня, конечно же, не преминула воспользоваться смертью Проклятых в своих целях. По всему выходило, что колдунов завалили исключительно благодаря самоотверженности Ходящих. Император тоже отличился и собственноручно снес Лею голову. Разумеется, в честном поединке.

Лет через десять эти сказки станут вполне себе незыблемой истиной. Впрочем, я плевать на это хотел.

На овощном рынке была обычная толчея, и я сделал крюк, проскочив давку по Старомонетному переулку. Прошел мимо большого пепелища, на месте которого раньше находилась булочная. От заведения нашей с Лаской знакомой ничего не осталось, и винить в этом надо было не Рована и его армию, а местных жителей. Во время осады цены на хлеб выросли в несколько раз, Молс сидела на мешках с мукой, явно не собираясь ими делиться, несмотря на указ Наместника, вот и поплатилась за жадность. Как я слышал, в одну из ночей здесь стало смертельно жарко.

Я не испытывал никакой радости от случившегося. Правда, и печали тоже не было. Молс и Пень рано или поздно должны были нарваться. Вот это и произошло.

Через четверть нара пути, миновав ворота гавани, я вновь увидел мачты парусников и вышел к морю. Здесь, как и в других частях Альсгары, царила деловитая суета – с ближайшего к берегу баркаса сгружали бочки.

Лаэн, Шен и Рона уже должны были вернуться из своего похода на крышу храма Мелота, но я не стал спешить. До отплытия корабля оставалось еще несколько наров.

В портовой толчее я сразу заметил знакомое лицо. Человек поманил меня за собой и, не дожидаясь, свернул в подворотню. Я, не раздумывая, пошел за ним.

Двор заканчивался приставной лестницей, ведущей на крышу. Сверху открывался прекрасный вид на море, гавань и корабли.

– Присаживайся, – пригласил меня Гаррет.

Он сидел на карнизе, свесив ноги, и щурился на яркое солнце. Рядом лежала его видавшая виды зеленая сумка. Вор потянулся к ней, вытащил бутылку вина и два хрустальных бокала. Один протянул мне.

Я взял невесомый, казавшийся сотканным из света фужер, терпеливо наблюдая, как мой собеседник сражается с пробкой.

– Эта бутылка долго ждала своего часа.

– Прости, чего?

– Нара, – поправился он и показал стершуюся этикетку, на которой я не смог различить ни единой буквы. – Видишь? Вино разлили в день, когда родился Скульптор. Ему почти тысяча лет.

Я иронично поднял бровь:

– Ты уверен, что за эти годы оно не превратилось в уксус?

Он рассмеялся:

– Разумеется, уверен! Неужели ты думаешь, я собираюсь напоить тебя какой-нибудь гадостью?!

Он наполнил бокалы густым темно-лиловым вином, пахнущим терпким виноградом.

– За что пьем? – спросил я.

Он на мгновение задумался, а затем отсалютовал мне:

– За надежду!

Вино оказалось превосходным. Даже такой «ценитель», как я, это понял. Вор довольно зажмурился, цокнул языком:

– Хороший все-таки урожай был в том году.

– Боги являются к людям во сне? – неожиданно спросил я.

Он рассмеялся, догадываясь, куда я клоню:

– Разве что только к сумасшедшим.

– То есть…

– Никому не пожелаю быть богом. У этих ребят столько проблем. Все чего-то просят, требуют, жалуются. Пыльная работенка. Забот полон рот. Нет, приятель. Это не по мне. Я предпочитаю слушать ветер и следить за тем, на кого он укажет.

Я не слишком понял, о чем он, и зашел с другого конца:

– У йе-арре существует легенда.

Гаррет небрежно отмахнулся:

– Я сам сочиняю такие по пять раз на дню. Я – не бог, и покончим с этим.

– Право, жаль, – пробормотал я. – Только-только собрался назвать тебя Мелотом.

Он искренне расхохотался:

– Ты несколько опоздал. Надо было обращаться с этим к настоящему Мелоту, а не ко мне.

Заметив недоумение на моем лице, он пояснил:

– Старина Лерек так и не смог убедить вас не лезть в лапы к Проклятой. Он, знаешь ли, порой любит покататься по миру на своей телеге.

Я с иронией подумал, что могучий жрец такой же бог, как я Высокородный, и допил вино:

– То есть все, что сейчас со мной происходит – не сон.

Гаррет с усмешкой ущипнул меня. Я дернулся, ругнулся.

– Не слишком-то похоже на сон, да? – спросил вор и протянул мне бутылку. – Как твоя жена?

– Лучше, чем прежде.

– Это хорошо, – серьезно кивнул он. – Я рад.

– Кто ты? Скажи.

Вор вздохнул:

– Тот, кто создал все это. – Он небрежно указал рукой на небо, воду, солнце.

Я задумался и осторожно уточнил:

– То есть… бог?

– Да дались тебе эти боги! – раздраженно бросил Гаррет, забрав у меня бутылку. – Как будто без них нельзя обойтись! Вовсе не надо быть богом, чтобы создать мир. Впрочем, возможно, у тех, кого ты так называешь, это получилось бы гораздо лучше, чем у меня.

Улыбка у него была не веселой, а глаза сразу же стали усталыми:

– Когда я был очень молод и глуп, одна моя знакомая как-то спросила – какой бы я создал мир, будь у меня такая возможность? Я ответил, что сделал бы землю, где вокруг горы золота и нет никаких стражников. Она долго надо мной потешалась. Говорила, что от вора ничего иного и не ожидала. Тогда я сказал, что сделал бы так, чтобы всем было хорошо. Никто не должен страдать и ни в чем нуждаться. И вновь она смеялась. Потом, много лет спустя, я понял, что она была права. Законы мироздания сильнее тех, кто создает по ним. Нельзя сделать мир без боли, ненависти, смерти и крови. Нельзя создать мир без света, радости, надежды и любви. Иначе он получится ущербным.

Он помолчал, сделал глоток, вернул мне бутылку и продолжил:

– Я старался, но творение получилось неудачным. Возможно потому, что Хара – в чем-то отражение своего создателя, а он не идеален. Что взять с обычного вора?

– Всегда есть шанс все начать заново.

Гаррет рассмеялся:

– Ты даже не понимаешь, что сказал. Чтобы начать новое, следует уничтожить прежнее. Вряд ли ты этому обрадуешься. Впрочем, я никогда на это не пойду. Не привык бросать начатое на полпути, знаешь ли. Этот мир раздирают войны, но в нем все же много хорошего. Поэтому я пытаюсь его спасти.

– А ему что-то угрожает? – я смотрел, как одна из шхун, подняв паруса, медленно выходит из гавани.

Он загадочно пожал плечами:

– Основа Хары – «искра». Магия. Но в последнее время она стала покидать этот мир. И он начал разрушаться. Я бы этого очень не хотел. Поэтому Хару надо вернуть к изначальному состоянию.

– Ты говоришь о Серой школе?

– Серая школа – лишь первый шаг.

– Но это шаг к уничтожению! – возразил я ему.

– С чего ты так решил? – удивился он.

– Люди, живущие почти вечно, да еще и обладающие сокрушительной силой, вполне могут счесть себя равными… богам.

Он вновь поморщился, услышав это слово, но я продолжил:

– То-то будет весело, когда таких бессмертных станет несколько сотен. Или тысяч. Рано или поздно они чего-нибудь не поделят, и все закончится очень печально. Например, очередным выжженным материком.

Он задумчиво кивнул:

– Нельзя жить вечно, Нэсс. Это нарушает законы мироздания. Конфликты возможны, не спорю, но думать об этом пока рано. А о том, что изначальная, серая магия приведет к катастрофе… Я скажу тебе так – пока тьма и свет были единым целым, Хара расцветала и жила в относительном мире. Но люди всегда найдут себе проблему. Их споры, что лучше – свет или тьма – привели к Расколу. А Раскол завершился гибелью Западного материка и всем тем, что мы имеем сейчас. «Искры» оказались разделены, и спустя тысячелетия от магии прошлого осталась лишь память, да и то – обрывки.

– Но раз ты смог создать Хару, то, наверное, мог бы и остановить прежних людей в самом начале той истории.

– Мог. Но не стал. Или не уследил. Уже не помню, если честно. Проблема долгоживущих и не слишком мудрых людей – скука и любопытство. Я решил посмотреть, что будет дальше без моего вмешательства. А мир начал умирать. Ему не хватало серой «искры». Магия уходила сплошным потоком, не видимым для одной человеческой жизни, но заметным поколениям.

– И тогда ты решил возродить ее? Старый Дар? Скульптор – ведь это ты подсказал ему с чего начать?

– Ты не зря читал его дневник, – усмехнулся вор. – Я искренне считал, что от появления серой «искры» будет только лучше, но благими намерениями выстлана дорога в Бездну. Кавалар не понял, не смог, не увидел пути. Я писал о любви, но он взял в основу своих плетений лишь силу и боль. Лишь два Дома из трех оказались в его Даре.

– Но он многого достиг.

Гаррет оглянулся назад, туда, где на вершине холма высилась Башня, построенная великим магом прошлого.

– Не спорю. Он был талантлив. Целитель возродил «искру», но она оказалась ущербной. Извращенной. Слишком темной, чтобы ее можно было назвать серой. Идеала не получилось, Кавалар сошел с ума, затем его убили, весь план полетел в Бездну, а Хара продолжила медленное увядание.

Я выпил, передал бутылку, сказал:

– А затем появились Проклятые.

– Рано или поздно это должно было случиться, – вздохнул Гаррет. – Кавалар оставил записи, как пробудить «искру». И хотя те, кого ты называешь Проклятыми, были правы в том, что пора менять основу Дара, они не смогли этого сделать из-за ошибки Скульптора, посчитавшего, что любовь – это слишком размытая, непонятная основа по сравнению с силой и болью. Вместо того, чтобы соединить все грани, они обратились к Бездне, и вновь разразилась война. «Искра» изменила их, как когда-то изменила Целителя. Их Дар стал гораздо более ущербен, чем у тех, кого теперь называют Ходящими и некромантами. Хотя, конечно, он был не в пример сильнее, чем у других.

Я открыл было рот, чтобы возразить, но он меня опередил:

– Знаю, о ком ты скажешь. О Гиноре. Рыжей удалось разорвать порочный круг. Именно поэтому Лаэн стала первой настоящей «искрой» из прошлого за тьма знает сколько тысячелетий. А ее учеником стал серый Целитель. Они не несут в себе червоточины, что жила в Проклятых, и способны вернуть в Хару изначальную магию.

– Как у Гиноры получилось избавиться от тьмы? Это потому, что она перестала сражаться?

Гаррет фыркнул:

– Это было бы слишком просто. Когда Проклятая нашла твою Лаэн – девочка умирала. Гиноре пришлось пожертвовать половиной своей оставшейся силы ради другого человека. Ей пришлось перелить в ребенка часть своей личности, отдать частичку себя, и из-за этого намного ускорить свою гибель.

– Но в то же время получить шанс выжить, – сказал я. – Ведь теперь ее «я» в Лаэн.

Он пожал плечами:

– Я бы не назвал это жизнью. Но важно другое. Проклятая пожертвовала собой осознанно. И она полюбила девчонку, стала считать ее своей дочерью. В какой-то степени после всего случившегося именно так и было. Любовь, мой друг, прекрасное чувство. И в чем-то даже целебное. Даже для ущербной «искры». В день, когда Гинора спасла Лаэн, она коснулась Дома Любви. Того самого, что был недоступен Скульптору.

– Так просто? – прошептал я.

Он погрозил мне пальцем:

– А вот это было как раз не просто. Скорее невозможно. Я узнаю этот подозрительный взгляд.

Он улыбнулся, и я хмыкнул:

– Что-то мне подсказывает, что без тебя и здесь не обошлось. Это ты подсказал Проклятой, что следует сделать, чтобы спасти ребенка?

– Опосредованно, – небрежно ответил он, с сожалением глядя на остатки вина. – Признаться честно, я не предполагал, что из этого хоть что-то может получиться.

– И теперь у тебя есть серый Целитель, который создаст школу?

– Это еще неизвестно. К тому же, он есть не у меня, а у этого мира. Что получится в итоге – покажет время. Время, Нэсс, лучший судья, чем мы все вместе взятые.

– Не понимаю я тебя, вор. Раз ты так много знаешь, умеешь и можешь, то почему бы самому все не сделать? Не возродить «искру»? Не спасти мир? Ведь ты на это способен. Я уверен. Что? Есть какие-то правила, чтобы ты этого не касался?

Он взял сумку, стряхнул с нее несуществующую пылинку, на мгновение задумался:

– Правила? Нет никаких правил. Правила и жесткие рамки – не для Хары. Я дал этому миру свободу и не желаю ее отбирать. К тому же, когда ты всесилен, приходиться придумывать ограничения. Не для мира. Для себя. Иначе жизнь теряет всякий смысл, если в любое мгновение можно достать луну с небес.

– Но почему мы? Почему я, а, к примеру, не Шен? Ведь он же Целитель! – возмутился я.

– Если ты считаешь себя менее важным в этой картинке, то ошибаешься. Ты – человек, который вспоминает о своей совести… Иногда. А это уже немало. Не все на это способны в наше смутное время. Не говоря уже о том, чтобы любить по-настоящему.

– Как будто я один такой.

Он усмехнулся:

– Возможно. Помнишь, что писал в своем дневнике Кавалар? Он знал о значении любви, но, к сожалению, так и не смог ее испытать. Я строил этот мир на любви, я вложил ее в Хару. Любовь является основной, самой сильной магией. Благодаря ей выжила Лаэн. Ее дух остался с тобой лишь из-за вашей любви. И поэтому она возродилась в этом Доме.

Я подумал над этим. Кивнул.

– Нам с Лаской повезло, что рядом был Шен.

– Вам с Лаской повезло, что малыш оказался добросердечным и понял, что такое любовь гораздо быстрее Кавалара. Только такой Целитель способен совершить осмысленный перенос духа из тела в тело, а не как это было с Тиф – по нелепой случайности. Впрочем Тиа ал’Ланкарра сыграла свою роль в этой истории, и с ней я уже расплатился.

– Этот мир придуман…

– Ради чего? – резко оборвал он меня, но я промолчал, и он негромко сказал: – Возможно, весь этот мир был придуман только ради вас двоих. Кто знает?

Он встал с насиженного места, перебросил сумку через плечо, посмотрел на солнце:

– Мне пора. Я приходил попрощаться.

– И что теперь? Хара спасена? – с любопытством поинтересовался я у него.

– Ну, по крайней мере, у нее появился какой-никакой, а шанс, – улыбнулся вор. – Одно могу сказать тебе точно – эта история подошла к концу. Но будут и другие. Бывай, Серый, и держись ветра. Он выведет.

Гаррет похлопал меня по плечу и пошел прочь. А я остался сидеть на крыше, щуриться на солнце, смотреть на гавань и голубей, взлетевших в небо.