Глава 8. Док.

– Дол, очнись! Ты уплыла куда-то…

Я поворачиваюсь и вижу Лукаса, его лицо с обеих сторон обрамлено неровными полосами воды.

– Где Ро?

Я пытаюсь найти его взглядом, но вижу только Лукаса. Его глаза и широкие полосы песка и моря.

– С ним все в порядке. Я беспокоился о тебе. – Он закатывает свой рукав и показывает мне запястье. – Я хочу, чтобы тебе стало лучше, Дол.

Четыре точки. Четыре голубые точки.

Крови на Лукасе уже нет. И рубашки тоже.

Лукас берется за нижний край моего свитера и тянет его вверх. Он вопросительно смотрит на меня, прежде чем осторожно снять с меня свитер через голову. Я дрожу.

Лукас как будто не замечает этого. Он сжимает в ладонях мою холодную обнаженную руку. Начинает разворачивать лоскут на запястье, и тот, ослабев, повисает. Там, где рука Лукаса касается моей кожи, на ней появляются пупырышки.

– Скажи что-нибудь. – Теперь Лукас сплетает свои пальцы с моими. – Я ждал тебя все это время. Я знаю, ты тоже это чувствуешь.

Он начинает обматывать наши руки тканью. Сначала соприкасаются наши локти, потом предплечья. Потом запястья… Лукас крепче переплетает наши пальцы. Он нажимает на тыльную сторону моей ладони все сильнее, притягивая к себе…

Пока я не сжимаю кулак. Потому что не могу позволить ему сделать это.

Между нашими метками осталось лишь несколько миллиметров воздуха, но точно так же между ними могло быть и несколько миль.

Я не могу допустить это. Я не могу поступить так с моим лучшим другом, с единственным человеком, которому я когда-либо позволяла ощутить, что такое – быть мной.

И вот уже не Лукас держит меня за руку, а Ро. И мы опять под отвесным обрывом, в пещере. Я слышу шум воды – везде, со всех сторон.

Ро склоняется ближе ко мне, глядя на мои губы, и вдруг от всех моих ощущений остается лишь одно: вкус зерен граната…

Я просыпаюсь, во все глаза глядя на гранатовые зернышки.

Нет.

Это не зернышки. Это плитки на потолке с сотнями крохотных точек на них. А волны – вовсе не волны. Они не бьются о берег, они только гудят. Ровно и бесконечно.

Машины. Это шум каких-то машин.

Я закрываю глаза и снова открываю их. Поначалу я не понимаю, где нахожусь. Я осознаю, что на мне не моя одежда. Белый халат из толстой пушистой ткани. И мне кажется, что я все еще сплю. Я хочу снова заснуть, но не могу. Я застреваю где-то между сном и явью. Веки у меня тяжелые, а тело не слушается.

Я так устала. На меня накатывает тошнота, в голове стучит. Потом я опять закрываю глаза и заставляю себя вспомнить.

Падре. Трасса. Мерк. Ро. Лукас.

Я резко открываю глаза и краснею, вспоминая свой сон. Вспоминая ощущение пальцев Лукаса на своей коже, то, как грязные золотистые волосы падают ему на глаза. А потом я вспоминаю и остальное, ту часть, которая уже не сон.

Посольский вертолет. Остров Санта-Каталина. Посольство.

Осознание того, где я нахожусь, заставляет меня сесть на койке. Потому что я не в миссии. Я в Посольстве на острове Санта-Каталина. За много часов пути от любого места, где мне приходилось бывать прежде, в самом сердце обители оккупантов, если говорить о Хоуле. О Хоуле и обо всем, что его окружает. Я могла бы с равным успехом провести ночь в самом Доме Лордов.

Пытаюсь припомнить детали, мысленно восстанавливаю путь от вертушки до этой комнаты. Полет во мгле до острова, попытки сдержать рвоту от сильной качки. Санта-Каталина появляется вдали, выступая из тумана, низко повисшего над водой. Из скал поднимаются стены Посольства, я вижу окна…

А что было после скал и стен?

Площадка, переполненная симпами в мундирах? Гигантская афиша с изображением Посла в алой военной куртке, в той самой, в которой она изображена на всех снимках?

Врачи. Должно быть, мне что-то вкололи, потому что с этого момента воспоминания исчезают.

И Ро исчез. Это последнее, что я помню. Руку Ро вырывают из моей руки. Они, должно быть, утащили его куда-то в другое место, в другую тюремную камеру или в другую больничную палату.

Я смотрю на свои руки. Что-то – думаю, наручники – оставило на них глубокие красные полосы, но сейчас наручников нет. И моя повязка… Она исчезла. Я стараюсь не впадать в панику, но без нее чувствую себя обнаженной.

Опускаясь снова на мягкую подушку, я уже почти уверена в том, что это не тюрьма. Во всяком случае, официально не тюрьма. Комната очень простая, армейского вида. Это большой серый прямоугольник. В одной стене – высокие окна, закрытые горизонтальными полосами жалюзи, которые не позволяют увидеть, что находится снаружи. Серое и белое, серое и белое. Похоже, здесь просто нет других цветов, если не считать попискивающих огоньков на стенах. И еще здесь есть достаточно места для других коек. Я насчитала по крайней мере три, судя по меткам на стенах. Но сейчас в комнате только одна койка, и на ней лежу я.

Наконец я вижу свою одежду, аккуратно сложенную стопкой на стуле. И что гораздо лучше, моя потертая нагрудная кожаная сумка лежит рядом со стулом на полу. Мне тревожно видеть ее там – лежащей на виду, вместо того чтобы быть спрятанной у меня под одеждой, как обычно. Небольшая кучка того, что принадлежит лично мне в этом мире.

Почти все.

И кто-то забрал это у меня. Кто-то одел меня вот в этот халат. Кто-то повесил на меня бирку, как на чересчур беспокойного койота, какая-то проволока привязана к моему среднему пальцу. Я дергаю ее; проволока соединена с маленьким аппаратом, который издает приятные гудки. На стенах вокруг вспыхивают экраны, как бьющиеся сердца, заключенные в пластиковые шкурки. Мне достаточно одной секунды, чтобы осознать: все эти мигающие огоньки – белые – откликаются на движения моего пальца, обвязанного проволокой.

В Посольстве знают, когда я шевелюсь, потому что шевелится мой палец.

Я думаю о гирлянде огоньков, которые Ро подарил мне на день рождения. И как испугался падре того, что нас могут заметить.

И о том, как он был прав, боясь их.

Я снова шевелю пальцем, но когда огоньки на стене вспыхивают, я замечаю нечто куда более тревожащее. Мое правое запястье прикрыто аккуратной тонкой повязкой.

Пока я рассматриваю собственную руку, гул машины становится громче…

– Медики не трогали твою метку, если именно это тебя беспокоит. Ты выглядишь встревоженной.

Голос раздается у меня за спиной. Я резко разворачиваюсь на койке, но сзади никого нет.

– Это всего лишь рутинная процедура. Стандартное исследование, принятое в Посольстве, проверка ДНК. Все прошло, как и ожидалось.

Я выбираюсь из постели. Пол под ногами холодный.

– Мне очень жаль. У меня не было желания пугать тебя. Я выжидал подходящего момента, чтобы представиться, но до сих пор ты была погружена в быстрый сон.

Я отступаю к двери, пытаюсь снять проволоку, привязанную к пальцу, срываю с запястья повязку. Вроде бы рука в порядке, только рядом с моей меткой – маленькое кровавое пятнышко. Я делаю глубокий вдох.

Я внимательно осматриваю комнату, но не вижу ничего такого, откуда мог бы исходить голос. А потом замечаю маленькую круглую решетку, врезанную в стену рядом со мной.

– Лукас за это утро уже дважды спорил со мной из-за тебя. – (Я вздрагиваю, услышав это имя.) – Позволь мне сказать: я не подсматривал, как ты спишь. Я просто наблюдал за твоим сном. Ради диагностических целей. Желаешь, чтобы я объяснил разницу?

Я вспоминаю свой сон.

– Нет. – Здесь, в этой комнате, мой голос звучит как-то неправильно. Я откашливаюсь. – Спасибо тебе, Комната.

Я опираюсь одной рукой о стену. И вижу другие решетки: на потолке, стенах, над моей койкой. Похоже, эта комната специально предназначена для таких вот особых разговоров.

Безликих. Бестелесных. Из засады.

– Диагностические цели?

Я решаю, что лучше поддерживать беседу с голосом, пока не узнаю побольше о происходящем.

Пусть это говорит. Поскольку это не человек, а всего лишь голос, причем не настоящий голос. В нем нет модуляций, нет интонаций. Нет какого-либо акцента. Каждое слово – это механический звук, искусственный шум. Я, девушка из народа грассов, никогда ничего подобного не слышала.

– Возможно, тебе будет интересно узнать, что у тебя постоянно слегка повышена температура тела. Мне хотелось бы понять, нормально ли это для Плакальщиков?

Я снова откашливаюсь, пытаясь говорить как можно более спокойно.

– Для чего?..

Черт бы меня побрал, если я хоть с кем-нибудь в Посольстве буду говорить о себе!

– Ну, если быть точным, ты ведь именно так называешься, разве нет? Молодая особа с твоей генной классификацией? Икона Печали, так? Плакальщица. В разговорной речи грассов это звучит именно так?

– Не понимаю, о чем ты говоришь.

Мои слова отдаются эхом в пустой комнате. Я хватаю со стула свою одежду.

– Я вижу, что ты, скорее всего, смущена. Но в данном случае очень важно понять связь между телесным и умственным, а это, конечно, проблема, которую я нахожу почти ироничной. Поскольку сам не обладаю физическим телом.

Мое белье и нижняя рубашка странно жесткие на ощупь. Их постирали, и явно не в старом корыте в миссии. Я принюхиваюсь к вещам. Они пахнут какой-то дезинфекцией. Я трогаю свои волосы, внезапно осознав, что и они тоже чистые. Меня помыли, отскребли, вытерли. От этого мне не по себе. Мне худо без грязи, без моей уютной второй кожи из земли и навоза.

Я чувствую себя выставленной напоказ.

– Кто ты? – Не снимая халата, я натягиваю на себя свои армейские штаны. – Почему я здесь?

– Я Док. Если точнее, так меня называет Лукас. Его спутница Тима Ли зовет меня Оруэллом.

– Спутница?

– Соученица. Родственница. Я уверен, она была там, когда тебя забирали.

Та девушка около вертушки. Я кривлюсь, вспоминая ее бешеный взгляд.

– Поняла.

Голос умолкает, но лишь на несколько мгновений.

– Посол Амаре называет меня Компьютером. – Я застываю при упоминании этой женщины. Как будто я могла забыть, что она где-то здесь! – Меня опознают по бинарному коду. Желаешь его узнать? Буду счастлив сообщить его тебе.

– Нет. Спасибо, Док.

Я машинально добавляю имя. Почему-то тот факт, что это вовсе не человек, успокаивает. Вы не можете симпатизировать тому, чему симпатизировать невозможно.

Через голову я натягиваю свой толстый свитер. Это подарок от ткачих миссии, он изготовлен из обрывков пряжи пятидесяти разных цветов. Настоящий свитер отсевков, идеальная вещь для отсевка вроде меня.

– Тебе здесь очень рады, Долория.

Меня вновь пробирает холодом при звуках моего настоящего имени. Имени, которое знали только падре и Ро. А теперь еще и этот голос, идущий из стен Посольства. Мне бы нужно поговорить с кем-нибудь. Мне бы поговорить с Послом…

Я вздыхаю и втискиваю ноги в свои военные ботинки.

– Вы не ту захватили, Док. Меня зовут Долли.

Мне невыносимо слышать собственное полное имя, произносимое в Посольстве. Пусть даже бестелесным голосом. Я беру свой лоскут и начинаю обматывать его вокруг запястья.

– И ты до сих пор мне не сказал, что я тут делаю.

– Дышишь. Рассыпаешь вокруг себя кожные чешуйки. Прогоняешь насыщенную кислородом кровь через желудочки сердца. Желаешь, чтобы я продолжил?

– Нет. Я хотела спросить, почему я здесь?

– На Земле? В Калифорнии? В…

– Док! В Посольстве! В этой комнате! Зачем я здесь? Почему именно сейчас?

– Судя по всему, я не слишком успешен в трактовке слова «почему». Поскольку я личность виртуальная, мое искусство интерпретации в какой-то мере ограничено. А поскольку я виртуальный философ, то не вижу отчетливой необходимости обеспечивать тебя окончательным ответом. Я был перезаписан как виртуальный доктор философии главным инженером ОТД – Особого технического отдела Посольства.

– Особый технический отдел? ОТД…

Похоже, здесь страдают глупой привязанностью к сокращениям.

– ОТД. Так это называет мой друг. Инженер. Уверен, это какая-то шутка.

– Наверное.

– Ты находишь это забавным?

Некоторое время я размышляю:

– Нет.

Я надеваю на себя свою сумку. Потом, немного поколебавшись, сую руку внутрь и достаю ожерелье, подаренное мне на день рождения, кожаный шнурок с одинокой голубой бусиной. Дар Ро.

Я иду к окну. Док продолжает говорить:

– Не желаешь ли услышать еще одну шутку?

– Говори.

Я просовываю руку между пластинками жалюзи. Снаружи такой же густой туман, какой был прошлой ночью. Я ничего не вижу за дальней стеной Посольства, над ней висит густой, тускло-серый воздух.

– Мое имя – доктор Оруэлл Брэдбери Хаксли-Кларк, ОТД, виртуальный доктор философии. Мое имя – это шутка, разве не так?

Док как будто гордится этим.

Я морщусь, обнаружив, что окно не открывается.

– Это имена писателей, живших до Того Дня. Джордж Оруэлл. Рэй Брэдбери. Олдос Хаксли. Артур С. Кларк. Я читала их рассказы.

Антологию «Великие умы – о будущем» Ро стащил из личной библиотеки падре в тот самый год, когда нам обоим исполнилось по тринадцать лет.

Я пытаюсь открыть второе окно, дергаю раму. Но оно тоже закрыто наглухо. Я перехожу к следующему, чтобы повторить попытку.

– Да. Некоторые из них писали о машинах, умеющих говорить. Это моя семья или мои предки. Так любит говорить мой друг. Мой дедушка – это компьютер по имени Хэл.

– Из книги.

– Да. Мой дед – просто выдумка. Но твой, как я понимаю, биологическое существо?

– Мой дед умер.

– Ах да. Ладно. У моего друга странное чувство юмора. Было.

Больше окон нет, проверять нечего. Остается только дверь, но я подозреваю, что и она заперта.

Если Док и следит за мной, то он это не афиширует. Я пытаюсь вспомнить, о чем мы говорили.

– Было? – Я продвигаюсь к двери.

– Он покинул ОТД, поэтому я использую прошедшее время. Мой друг исчез. Как будто умер. Для меня.

– Понимаю. И поэтому ты грустишь?

– Но это же не какая-нибудь трагедия. Я знаком с литературными трагедиями. «Царь Эдип» – это трагедия. «Антигона» – это трагедия. «Илиада».

– Я о них и не слыхала.

Это чистая правда. Я прочла все те книги, которые падре позволил мне взять, и большинство тех, о которых он и не знал, что я их нашла. Но там не было ничего такого, о чем упомянул бестелесный голос.

– Я перевожу оригинальные тексты, латинские и древнегреческие. Я использую классическую мифологию, чтобы укрепить мое понимание человеческой души. Это один из параметров моей программы.

– И как, помогает? – спрашиваю я сквозь стиснутые зубы. Дверь явно закрыта слишком крепко. Или, скорее всего, заперта. – Старые книги, они помогают?

Я дергаю ручку двери, но она даже не шевелится.

Само собой.

– Нет. Пока – нет.

– Мне очень жаль.

Я нажимаю сильнее.

– Мне не жаль. Я машина. – Голос умолкает.

Я ударяюсь о металл всем телом. Никакого результата.

– Я просто машина, – повторяет Док.

Я поднимаю голову и смотрю на круглую решетку в потолке.

– Это еще одна шутка, Док?

– Да. Тебе она кажется смешной?

Я слышу какой-то шум и переключаю внимание на дверь. Ручка начинает поворачиваться сама собой, и я чувствую облегчение.

– Да, конечно. Очень смешной.

Я хватаюсь за ручку обеими руками и широко распахиваю дверь того, что Док назвал Исследовательским отделом Санта-Каталины № 9В.

И тут же понимаю, что никуда мне не уйти, потому что прямо передо мной стоят Лукас Амаре и толпа солдат.

СУД ПОСОЛЬСКОГО ГОРОДА. ВИРТУАЛЬНОЕ ИССЛЕДОВАНИЕ: УПОМИНАНИЕ ОБ УМЕРШЕЙ В СРЕДСТВАХ МАССОВОЙ ИНФОРМАЦИИ (УУСМИ). Гриф: совершенно секретно. Проведено доктором О. Брэдом Хаксли-Кларком, виртуальным доктором философии. Примечание: Изучение средств массовой информации проведено по личной просьбе Посла Амаре. Исследовательский отдел Санта-Каталины № 9В. «Эмбасси сити кроникл», отдел калифорнийской уголовной хроники. ДЕВУШКА-ГРАСС НАЙДЕНА МЕРТВОЙ, ПОДОЗРЕВАЕТСЯ САМОУБИЙСТВО. Санта-Каталина. Местные власти были весьма озадачены, обнаружив плавающее в воде у острова Санта-Каталина тело молодой женщины-грасса. Канцелярия Посольства, вплоть до самых высокопоставленных чиновников, равно как и сама Посол, сообщили, что им ничего не известно об обстоятельствах гибели данной женщины. Погибшая, чье имя не было сообщено средствам массовой информации из соображений безопасности, жила на острове и занималась в Институте Санта-Каталины. – Мы точно так же пребываем в неведении, как и вы, – сказал доктор Брэд Хаксли-Кларк, наблюдавший за аутопсией. И отказался от дальнейших комментариев. – Она казалась вполне счастливой, – заявил полковник Каталлус, наставник погибшей. – По ее поведению вы никогда бы не могли предположить, что с ней что-то не так. Когда от него потребовали подробностей, он лишь заметил, что девушка «явно любила животных» и была «вполне хорошим человеком».