Глава 2. ДЬЕП: ЯМА И ОЛЕНЬ.

Что же до ямы, какую выкапывает нерадивый охотник: олень, которого он гонит, и олень, которого он не гонит, так или иначе попадают к нему.

Дьеп, город лип, погрузился в сон. На стенах, у моста, у широких городских ворот стража несла караул. Лодки рыбаков вышли в море. На реке, там, где галеры лежали, словно киты, кормою к причалу, мерцали огоньки, и маяк светился над отмелью. На улицах пахло селедкой и свежей краской — последняя не выветрилась еще со времени приезда шотландской королевы; то тут, то там развевались в темноте забытые флаги с гербом Гизов.

Все вельможи уже отправились в глубь страны. Наутро за ними должны были последовать и ирландские гости французского короля, но этой ночью мягкие перины отеля «Порк-эпик» приняли их в свои объятия после тягот морского путешествия — и в гостинице не светилось ни одно окно.

В «Ла Пансе», красивом доме Жана Анго, бывшего коменданта крепости, тоже было темно, однако по крайней мере один из его обитателей не спал. Неподвижно стоя на террасе у тихо журчащих фонтанов, глядя на беседки Жана Анго, где искрились мраморные остовы аттических богов, и на реку, залитую лунным светом, Том Эрскин терпеливо дожидался посетителя.

Шаткий мир, установившийся в последнее время в Европе, означал для шотландских политиков бесконечные, хлопотные разъезды и еще более хлопотные переговоры. Эрскин Остановился здесь по пути во Фландрию — а туда он ехал потому, что был тайным советником, и потому, что Мария де Гиз полностью доверялась его здравому смыслу, надежному, как компас, и твердому, как таран.

Но не здравый смысл привел его сюда, на террасу, а чистое любопытство: ему хотелось знать, каким путем проникнет в сад посетитель. И вот он ждал этой теплой сентябрьской ночью — массивный, добродушный, надежный; но поздний гость, в совершенстве постигший искусство двигаться бесшумно, прибыл абсолютно незаметно. Где-то прозвучал тихий смех, заколебался воздух, и приятный, знакомый голос раздался из темноты:

— Как ты хороша, милашка! Может, порезвимся?

— Вы здесь? — Том Эрскин быстро обернулся, всматриваясь в густую тьму. — Где вы?

— Сижу на прялке Клото 3) и стараюсь, чтобы ножницы не попали в глаз. Вот где пригодилось классическое образование.

И в самом деле, на одной из ближних статуй темная фигура сдвинулась, перевернулась и легко соскочила на землю. Том почувствовал прикосновение холодной руки.

— Явился хитрый лис, вдовицы враг. Пойдемте в дом, — сказал Кроуфорд из Лаймонда.

Лаймонд был в маске. Стройный, одетый в черный шелк, яркие волосы спрятаны под сеткой и прикрыты шляпой, он казался частью этой комнаты, как одна из принадлежавших Жану Анго серебряных статуэток флорентийской работы. Он снял маску, и Эрскин ощутил на себе тяжелый взгляд синих глаз, снова увидел безжалостную складку рта, нежную кожу, чеканные черты.

Передавая просьбу королевы-матери, ни на одно мгновение не мог он предположить, что Лаймонд согласится. Возвращаясь обратно с ультиматумом Лаймонда, ни на одно мгновение не мог он предположить, что королева-мать примет такие условия. И все же этим абсурдным отношениям — не наемный агент и наниматель, не союзники и не партнеры — было положено начало. А теперь Кроуфорд из Лаймонда, свободный наблюдатель, явился сюда, чтобы сообщить о своем присутствии. Он пробудет во Франции всю зиму и станет на свое усмотрение посвящать королеву в те заговоры, тайные козны и интриги, в какие ему удастся проникнуть. Со своей стороны, вдовствующая королева не гарантировала ему ничего, никакого прикрытия в случае провала. Такое положение вещей, казалось, устраивало обоих.

У Лаймонда с Томом Эрскином было мало общего, и личная их беседа заняла не больше времени, чем потребовалось на то, чтобы осушить два кубка вина из королевских погребов. Они сели, и Том поднял свой кубок приветственным жестом:

— Добро пожаловать во Францию.

— Благодарю вас. Полагаю, наша великолепная королева-мать добралась благополучно.

— Да, она приехала на прошлой неделе. Французский король остановился неподалеку от Руана — скоро состоится торжественный въезд, будь он неладен. Королева вскорости присоединится к нему и все время празднеств пробудет в Руане. К зиме же двор отправится на юг.

— А вы — в Брюссель. Никакой справедливости.

Они замолчали: полномочный посланник пытался угадать, как всегда безуспешно, сколь много известно Лаймонду. Эрскин ехал в Брюссель, а затем в Аугсбург, чтобы заключить мирный договор с императором Карлом или, в случае его отсутствия, с венгерской королевой, его сестрой. Этого договора не слишком желали в Шотландии, чьи искусные моряки предпочитали по-прежнему беспрепятственно грабить фламандские галеасы. Однако под давлением Франции шотландскому правительству пришлось согласиться — и за это согласие вдовствующая королева рассчитывала получить в свое время должную мзду.

Сам император относился к этому миру с подозрением, и его подозрения возросли бы, если бы он знал, что Том Эрскин едет к нему прямо из Лондона, где уже начал мирные переговоры с англичанами, теперешними противниками Карла. Договор, правда, еще не был подписан — только объявлено перемирие. Положа руку на сердце, Эрскин мог сказать в Брюсселе, что между Англией и Шотландией нет никакой торговли, никаких контактов, кроме необходимых дипломатических связей; что визит вдовствующей королевы во Францию обусловлен всего лишь естественным желанием повидать дочь; что его собственные визиты во Францию — и теперешний, и тот, что последует после выполнения миссии, — имеют своей целью всего лишь убедиться в благополучии и безопасности Марии, королевы шотландской.

Он горячо надеялся, что Лаймонд тоже считает так, но на лице ночного гостя читалось столь явное злорадство, что Эрскин усомнился. Однако Лаймонд всего лишь спросил:

— А что Мария, королева шотландская, наша светлейшая принцесса?

— Она сейчас с матерью.

Эрскин колебался, продолжать ли ему: тон собеседника не внушал доверия. Во время холодных, чопорных церемоний в Дьепе единственным ярким моментом была встреча вдовствующей королевы с семилетней дочерью, которую два года пребывания во Франции сделали жизнерадостной и своевольной. Обе прослезились: визит вдовствующей королевы был ограничен во времени; она уедет, а Мария останется во Франции и через шесть или семь лет выйдет замуж за наследника престола. Она, царствующая королева шотландская, уже успела позабыть большинство своих шотландцев.

Лаймонд осведомился:

— А теперь скажите-ка мне: кто из ваших бесценных коллег прибыл сюда вместе с королевой-матерью?

Лицо Эрскина прояснилось.

— Боже мой, Фрэнсис, да на это раз в ее свите вся свора прихлебателей… Тайный совет чуть не в полном составе. Все те мерзавцы, которых нельзя оставить без присмотра дома. Вам нужно быть осторожным.

В углу комнаты стоял маленький, богато инкрустированный спинет 4). Лаймонд допил вино, встал, подошел к инструменту и склонился над ним.

— Меня не узнают. Кто они?

Эрскин стал перечислять. Граф Хантли был среди них, и лорд Максвелл, и лорд Джеймс Гамильтон, наследник правителя. Том добавил, глядя Лаймонду в лицо:

— И оба Дугласа. Джеймс Дуглас из Друмланрига и сэр Джордж.

Фрэнсис Кроуфорд в прошлом не раз сталкивался с семейством Дугласов, и эта новость его, казалось, позабавила.

— Многообещающее начало. Кто-нибудь еще?

— Целая толпа Эрскинов.

Том ухмыльнулся. Эта семья на протяжении многих поколений служила верной опорой трона. Его жена Маргарет прибыла сюда в качестве фрейлины; Дженни, леди Флеминг, свекровь, была гувернанткой маленькой королевы; младшие сестры и брат жены — товарищами ее игр. Его собственные два брата входили в свиту, а отец, который по болезни не мог приехать, был назначен опекуном Марии с тех самых пор, как ее перевезли во Францию.

Он обрисовал расстановку сил. Лаймонд выслушал и заметил:

— Но при таком переизбытке Эрскинов — что здесь делать мне?

— Играть на спинете, — сказал полномочный посланник. — Вы чертовски хорошо это делаете.

Звонкая, чистая мелодия продолжала струиться.

— Музыка заглушает голоса. Ваши друзья и не подозревают в вас таких талантов.

— Практически все мои друзья знают, что я вообще не умею играть на этой штуковине. Что еще? Вам не надо описывать французский двор. Это… это — собрание всех блажей и всех причуд, — продолжил Фрэнсис Кроуфорд. — Я могу вам столько порассказать о Франции, что вы устанете слушать. — Пальцы его бегали по клавишам и голос смягчился. — Университеты и тюрьмы, будуары и бордели, дворцы и картины, серенады, банкеты, любовные игры, копыта и шерсть и сожжения еретиков. Постель, поножовщина и бичевание. Я знаю все истоки и тайные течения. Если есть опасность, я найду ее. Теперь мне пора.

Оба встали. Эрскин хотел было удержать гостя, но передумал. От Лаймонда требовалось только одно: сообщить, что он прибыл во Францию, и он своевременно явился на свидание. Том спросил:

— Вы давно в Дьепе?

Лаймонд удивленно поднял брови, но ответил коротко и по сути:

— Всего пять часов.

Догадка обожгла Тома, жарким пламенем разлилась по коже.

— Боже мой… неужели вы приплыли сегодня на продырявленной галере?

— Приплыл? — На лице Лаймонда впервые мелькнуло неподдельное чувство. — Да я чуть ли не шлепал вброд по воде, волоча за собой эту посудину. Нас пробуравили на рейде, галера едва не затонула, девятнадцать человек погибло, двадцать пять изувечено; капитан — простофиля, а боцман накурился гашиша до розовых слонов.

Разволновавшись, Эрскин прошел до окна и обратно.

— Я видел. Видел, как она заходила, видел пробоину, видел, как бросили якорь на траверзе, слышал пушку. Проклятье. Значит, вы столкнулись с галеасом? На девять десятых — вина моряков, на одну десятую — невезение.

— Полагаю, на «Гуден Роос» предпочитают думать, что дело в невезении, — сказал Лаймонд весело. — Ведь им же заплатили, чтобы потопить нас.

Эрскин сел.

— Вы уверены?

— Вполне.

— Кому-нибудь еще пришло это в голову?

— Сомневаюсь. Вы же слышали общепринятую версию.

Том Эрскин встал и заключил неожиданно резко:

— Этот ирландский маскарад — безумие. Как сможете вы работать, если на вас нападают, не дав даже начать? Полагаю, вы взяли имя реально существующего человека?

— Разумеется. Но его мало кто знает в лицо. Поверьте, мы постарались все хорошенько продумать.

Наверное, помогла золовка Лаймонда, ирландка Мариотта. Эрскин воскликнул:

— Так, значит, вы едете к французскому двору, чтобы король вас научил, как выгнать англичан из Ирландии? — Тут он осекся. Ирландский план всегда казался ему безумным, достойным самонадеянного глупца. Но он ничего не сказал и в награду удостоился объяснений, до которых Лаймонд снисходил редко.

— Да, — подтвердил Лаймонд. — Это — самый легкий путь внедриться в избранный круг неузнанным. Думаю, король Генрих сделает пребывание О'Лайам-Роу во Франции долгим и роскошным, чтобы он вполне прочувствовал все прелести возможного союза. Я, во всяком случае, на это надеюсь.

Эрскин невольно повысил голос:

— А покушение? Вы ведь не сможете попросить у французов защиты, чтобы телохранитель всюду таскался за вами? Кто стоит за всем этим?

Голос Лаймонда был исполнен злорадства:

— Забавно было бы докопаться кто. Как вы думаете, чем королева-мать дорожит больше — своими союзниками или своей жизнью? — Говоря это, он снял щеколду со ставней.

— Он полагает, что без французских солдат и французских денег ей не отбиться от англичан.

— А здесь, среди французов, есть партия, которая не одобряет политику Гизов, разбазаривающих за рубежом доброе французское золото. Надеюсь все же, — добавил Лаймонд, открывая окно, — что ничего серьезного не случится. Я сюда приехал развлечься.

Стоя рядом с ним, Эрскин неожиданно выпалил:

— Почему вы вообще приехали? Ведь не из-за королевы-матери?

— Королева-мать, — сказал Лаймонд, — и вы это понимаете так же хорошо, как и она сама, — предложила мне свой план лишь затем, чтобы привлечь меня на свою сторону, но ей это не удастся. В ее распоряжении сотни информаторов.

— И за каждым из них следят, — сухо возразил Том Эрскин. — Даже за моей женой.

— Я прекрасно представляю себе, — отчетливо проговорил Лаймонд, — что от меня ничего особенного не ждут. Я просто должен вызвать призрак, высвистать дьявола из морской пучины. И порадовать друзей вниманием и заботой. Времени у меня хватит на все.

Наступило неловкое, гнетущее молчание. Наконец Лаймонд поднял руку, непривычную без перстней, и положил ее на широкое плечо советника.

— Езжайте во Фландрию, заключайте ваши договоры, а здешние оргии оставьте мне. — Он отвел взгляд, повернулся к подоконнику и проскользнул в окно. — Где ты, милая Клото?

Ночь стояла темная. Том Эрскин склонился посмотреть, как хмурой богине достанутся жаркие объятия; затем мелькнула легкая тень — и поруганная мойра 5) осталась одна.

Этой же самой ночью, в более поздний час, стражник, проходя мимо отеля «Порк-эпик», заметил красное зарево за одним из решетчатых окон. Он забарабанил в дверь; поварята перебудили весь дом, а взрослые повара, конюхи и мясники ринулись наверх, в комнату О'Лайам-Роу.

Балдахин над кроватью был весь охвачен пламенем, деревянные панели на стенах тоже занялись. Со щетками, скатертями и ведрами воды слуги бросились к кровати, продираясь сквозь клубы едкого дыма, и распахнули пылающие занавеси.

Кровать была пуста — лишь съежившаяся, одинокая ночная рубашка лежала там.

Главный конюх вкупе с Робином Стюартом возглавили отчаянные поиски, которые длились, пока огонь не погас. Они обнаружили мастера Баллаха, от которого несло водкой, крепко спящим в чулане, и оставили его там. О'Лайам-Роу они нашли на чердаке, где он лежал, зарывшись в солому, рядом с Доули. С кротким изумлением воззрился он на освещенные фонарем лица, что склонились над ним, а когда завершилась взволнованная повесть, рассыпался перед главным конюхом в самых изысканных соболезнованиях. Ему, объяснил ирландец, стало холодно под простынями, и он забрался к Пайдару Доули в уютное гнездышко, где, к слову сказать, они и спали сладко, как пара только что снесенных яичек. Принц поднялся, завернулся в свой забрызганный солеными волнами фризовый плащ и отправился взглянуть на ущерб.

Опрос свидетелей и поиски виновных продолжались около часа при участии слуг, хозяина гостиницы, стражника и О'Лайам-Роу. Наконец Стюарт счел инцидент исчерпанным и отправил всех спать. Выяснить удалось немногое. Слуги скорее всего были тут ни при чем: сами они считали, что к пожару привел какой-нибудь дикий ирландский обычай. О'Лайам-Роу понятия не имел, что привело к пожару, да и знать не хотел, а только искренне забавлялся переполохом.

Когда наконец толпа схлынула, оставив принца в его комнате наедине с новой кроватью и Тади Боем, который поднялся наконец, собираясь разделить с хозяином ложе, О'Лайам-Роу закинул назад золотистую голову, зевнул, сбросил плащ и забрался в постель. Смуглый оллав не спускал с него глаз.

— Пресвятые угодники! Неужели ты взял в эти дивные края всего одну ночную рубашку?

— Правда твоя. Счастье еще, что ее на мне не было в тот самый момент. Полагаешь, это случайность? — осведомился О'Лайам-Роу, приподняв голову с подушки.

— Нет, не случайность.

— Да неужели? — Принц Барроу неожиданно открыл один голубой глаз. — А то, что мы едва не потонули сегодня вечером, — это тоже случайность?

Тимпан сладкозвучный едва удостоил хозяина взглядом.

— Сомневаюсь, — сказал он, аккуратно снимая куртку и скатывая ее. — Ваши раздоры меня вообще-то не касаются. Но уверен: кому-то очень не хочется, чтобы ты встретился с королем Франции.

Вождь клана потянулся и заложил руки за лохматую голову.

— Я уже об этом думал, — согласился он. — Но пойди-ка ты найди в наших краях парней, которые были бы на такое способны. Темной ночью угостить кинжалом — еще туда-сюда, но и на это мои земляки не горазды: уж больно лень одолела.

— Может быть, англичане? — предположил Тади.

— Правда твоя. Эти ребята любят бесчинствовать на море. Но я думаю, — сказал О'Лайам-Роу, спокойно улыбаясь на своей подушке, — что им выгодней иметь меня в союзниках и живым, чем так вот, за здорово живешь, размазать по палубе. Мы с тобой еще и в Англии попируем, а? Что ты на это скажешь? — Оллав пожал плечами. Филим добавил: — Поди-ка сюда, дружок.

Тади Бой не спеша подошел к кровати. О'Лайам-Роу приподнялся на локте, не сводя голубых глаз со смуглого, непроницаемого лица секретаря.

— Жалеешь, что поступил на место, а?

— Пока нет.

— Да нет, жалеешь, мастер Баллах. Другого бы тебе надо хозяина — нарядного, нежного, кроткого, как овечка. Разве не так, а?

Оллав не шелохнулся.

— Ты меня гонишь? — спросил он.

— Бог с тобой — конечно нет, — радушно проговорил О'Лайам-Роу. — По мне, так легче лишиться глаза. Всем известно, что я по-французски не говорю ни слова, да и английский мой изрядно хромает, особенно когда я тороплюсь. Конечно, оставайся, коли есть желание.

Напряженное лицо оллава расслабилось. Он отвернулся и, метким броском закинув куртку на стул, вновь принялся раздеваться.

— Если Пайдар Доули вытерпел двадцать лет, я-то уж несколько месяцев продержусь, — заключил он.

— Пайдар Доули — прирожденный враль. Не жди ни слова правды от человека с кривыми зубами. Дурной знак, когда собственные зубы от стыда корчатся, не могут такие россказни выносить. Ты его последнюю байку слышал?

— Есть там что слушать-то?

— А вот погляди. Когда начался пожар, наш Пайдар услышал, как кто-то открывает окно, и потом вышел на улицу посмотреть, не осталось ли следов. Помнишь ты это искусственное море, которое они тут налили на рыночной площади?

— Помню.

— А наш друг-поджигатель в спешке забыл. Вляпался туда и наставил мокрых следов по всей улице. Однако следы оборвались.

— А если оборвались, то о чем говорить?

— Правда твоя, да только вот какое дело: следы принадлежали человеку без правой пятки.

— Или с поврежденной пяткой?

— Если бы ты пытался сжечь в кровати гостя французского короля, а потом бросился бы наутек, то уж пару раз ты бы наступил пяткой на землю, как бы она у тебя ни болела, а этот тип не наступил ни разу. Интересно, — задумчиво проговорил О'Лайам-Роу, — почему он попросту не прирезал меня?

— Потому что тебя в постели не оказалось? — предположил оллав со скрытой насмешкой.

— Я полагаю, — довольно заключил О'Лайам-Роу, — что меня просто хотели припугнуть. — Он отвернулся и закрыл глаза.

Стало тихо. Тади Бой задумался. Затем почесал свою пыльную кудрявую голову, провел по подбородку испачканной в саже рукой, подумал, не помыться ли, но решил обойтись, и, наконец, прихватив со стула скатанную куртку, порылся в укромном местечке и извлек оттуда бутылку водки. Потом бросил взгляд на О'Лайам-Роу. О'Лайам-Роу крепко спал.

— Хорошо же тебя припугнули, моя персиковая киска, — сказал оллав. — Для ирландца ты чертовски несообразителен. Так вот.

И он задул свечи.

Наутро, за завтраком, они услышали приятные новости. Вот-вот должен был прибыть вельможа от французского двора, чтобы вместе со Стюартом сопровождать их в Руан. О'Лайам-Роу был польщен и заинтригован. Он уже расхвалил гостиницу, еду и персону лучника, одетого в белый с серебром стеганый камзол с девственно чистым воротничком, тонкие рейтузы и сапоги из мягкой кожи — правда, фигура, которую все эти вещи облегали, была далеко не статная.

Ни единая мысль о собственном наряде не смутила безоблачный покой О'Лайам-Роу. Сумки были выпотрошены до самого дна, и в них нашлась смена одежды, но и сегодня костюм принца Барроу, хотя целый и чистый, был столь же причудлив, как и накануне; господин Баллах же явился в своем потрепанном черном камзоле, с парой свежих пятен, посаженных за завтраком. Только Робин Стюарт считал их внешний вид и манеры чем-то из ряда вон выходящим: он знал, что лорда д'Обиньи вызвали сюда специально, чтобы тот как-то исправил положение.

Дожидаясь приезда вельможи, О'Лайам-Роу засыпал Стюарта вопросами. Например, говорит ли его милость по-английски?

— Да. Он — шотландец по происхождению, — подробно объяснял Стюарт. — У нас с ним одна фамилия. — Он прикинул, что будет прилично рассказать о Джоне Стюарте д'Обиньи. Что это — образованный, культурный дворянин, бывший когда-то капитаном личной королевской охраны, состоящей из сотни шотландцев? Что теперь он несет службу в личных покоях короля и в его распоряжении — шестьдесят копейщиков?

Когда-то он сам служил под началом Джона Стюарта. Лорд д'Обиньи и теперь оставался в некотором смысле его начальником — лучнику на дежурстве часто случалось выполнять приказы приближенных короля. Так что он мог бы поведать этим болванам всю подноготную Стюарта, дворянина королевской крови, чьи предки некогда правили Шотландией. Одна ветвь рода так и осталась в Шотландии — это были лорды Ленноксы, знатнейшая фамилия страны. А представители второй ветви заключили браки во Франции — выгодные браки, в результате которых Джон Стюарт приходился родней, пусть даже и отдаленной, и французской королеве, и любовнице короля Диане. Все Стюарты с блеском служили Франции на полях сражений, из поколения в поколение возглавляли отряд королевских телохранителей; они же подарили Франции такого знаменитого маршала, как Баярд. И были вознаграждены за службу — высоким положением, деньгами, поместьями.

Все это унаследовал нынешний лорд д'Обиньи, и все это принесло ему не больше пользы, чем Робину Стюарту его старые латы. Потому что брат д'Обиньи, граф Леннокс, после неудачной попытки жениться на вдовствующей королеве и добиться власти в Шотландии, переметнулся к англичанам, прихватив с собой десять тысяч крон, присланных французами, и тем самым утратил право на все свои шотландские поместья. Братец Мэтью, однако, с честью вышел из этой передряги, вовремя женившись на Маргарет, племяннице короля Генриха VIII и получив тем самым и богатство, и прибежище в Англии, и перспективу когда-нибудь править Шотландией от имени английской короны.

Но король Франции, страны, где Леннокс вырос, вовсе не был настроен столь же благожелательно, особенно в отношении украденных денег; и поскольку он не мог добраться до Леннокса, то схватил его брата, Джона Стюарта д'Обиньи, и бросил в темницу, лишив всех должностей и почетных званий. Нынешний король, взойдя на престол, освободил его. Тюрьма, по мнению Стюарта, дурно отразилась на его бывшем капитане.

— Шотландец! — воскликнул О'Лайам-Роу. — Ну, малыш, доставай из сундука свою латынь! Проветривай астрономию! Не посрамим нашу древнюю страну перед большими вельможами, у которых на рубашках серебряные пуговицы величиной с мельничное колесо!

Вскоре после этого явился и сам лорд д'Обиньи, полный достоинства, одетый в тисненый бархат, с завитой бородой, парой бриллиантов на камзоле и в аккуратной маленькой шляпе, расшитой жемчугом. С ним были двое молодых вельмож и священник.

Стюарт почуял запах духов еще до того, как они вошли, и сразу определил, кто из юношей прибыл. Ради забавы они надели полный придворный наряд и прихватили веера; представляя гостей, Робин увидел, как брови О'Лайам-Роу поползли вверх. Священник, возглавлявший школу гидрографии, начал было кланяться, но тактично остановился; зато молодые люди, словно сговорившись заранее, в душе веселясь, отвесили каждый по три поклона, падая на правое колено, держа берет в опущенной левой руке, а правой прижимая перчатки к животу.

О'Лайам-Роу осклабился. Лорд д'Обиньи изобразил короткий поклон, степенно подошел и расцеловал принца Барроу в обе щеки.

— Вот это запах, — одобрительно сказал О'Лайам-Роу, когда они сели. — Теперь я понимаю, в чем тут дело. О'Доннелл, спаси его Бог, явился из Франции точно такой же — весь расшитый, как подушка, и с особым запашком. Ах, простите. — Тут принц сгреб своего секретаря и втащил его в круг. — Вот мой странствующий оллав. Вы уж его извините. Все манеры из него вымыло водою — вот он, пожалуйста, трезвый до смерти. А стоит ему стаканчик пропустить — так заговорит хоть по-гречески. Однажды я велел ему петь в коровнике во время дойки — так из каждой коровы полилась чистая водка.

Лорд д'Обиньи не обладал чувством юмора. На мгновение он онемел, дородное красивое лицо его побагровело под шляпой с жемчугами. У двух франтов позади лица тоже пылали. Наконец священник, глаза которого подозрительно блестели, вступил в разговор:

— Мы все очень рады вас видеть. С прискорбием узнали об ужасном происшествии при заходе в порт.

— Воистину ужасное происшествие! Фламандский галеас. Никогда нельзя им доверять. Преступное неумение. Были отправлены письма, — резко заговорил лорд д'Обиньи, чтобы как-то прекратить неуместную веселость, так некстати овладевшую всем собранием. — Король лично выразит соболезнования.

— О, не надо соболезнований, — сказал О'Лайам-Роу. Его овальное веснушчатое лицо сияло от удовольствия. — Видели бы вы, как Тади Бой спасал корабль: раз. два, три — и он уж верхом на мачте…

Мастер Баллах долго терпел, но тут решил вмешаться и сказал с горечью:

— Принц О'Лайам-Роу, милорд, конечно, высоко ценит честь, оказанную ему его величеством королем, пригласившим его во Францию. Разумеется, Ирландия — небогатая страна. Урожаи наши скудны и дороги плохи, так что…

— Да что ты мелешь! — О'Лайам-Роу в изумлении всплеснул руками. — К Слив-Блуму ведет такая прекрасная грунтовая дорога: две коровы помещаются — одна вдоль, другая поперек.

— Но принц Барроу — человек положительный и ученый: таких и в городах ваших нечасто встретишь. И я говорю так, — старательно излагал Тади, — вовсе не из денег, какие я от него получаю, ибо вы себе глаза протрете, если, обронив, попытаетесь сыскать их в ясный полдень на белой простыне.

Молодые люди едва не задохнулись от смеха, но лорд д'Обиньи не терял присутствия духа.

— Полагаю, и вы, и ваш начальник не много знаете о нынешних порядках при французском дворе? Вы скоро будете представлены королю Генриху и королеве — она, как известно, по рождению итальянка. У них пятеро детей… — Он пустился описывать, так подробно, как только мог, всех членов королевской семьи и всех придворных, однако ни словом не обмолвился о том, что жена короля и его любовница живут, как кошка с собакой, что друг короля коннетабль 6) поддерживает королеву и что никто не доверяет Гизам, которые завоевали любовь короля и поделили между собой самые высокие посты, — везде и всюду они заправляют: у алтаря, на поле битвы, за столом совета.

— Это общество, — продолжал лорд д'Обиньи, — не может не произвести на вас самого глубокого впечатления. Цветущая культура. Вкус к прекрасному и значительные богатства. А следовательно, некоторые установления, формальности, скажем, правила этикета…

— У нас, — раздался из-за его спины скучающий голос, — запрещены дуэли.

— И отращивать волосы на лице, — нежно проворковал второй юноша, — нам тоже не разрешается.

Его милость продолжал, не оглядываясь назад:

— Моды, конечно, меняются. Но король сам утверждает для своих дворян фасон и цвет одежды, и придворным приходится подчиняться. Если вам нужен портной — пожалуйста, не стесняйтесь, спрашивайте у меня совета.

Это воззвание к эстетическим чувствам О'Лайам-Роу закончилось полным провалом.

— О, во имя всех святых, значит, и ваш туда же? — произнес вождь клана соболезнующим тоном. — Покойный Генрих VIII Английский полагал точно так же: что все мы вместе взятые и каждый поодиночке должны одеваться, разговаривать и молиться, как англичане, да в придачу и волосы на лице брить. Туговато приходилось моему отцу: борода у него росла жесткая, как проволока, бывало, вечером сбреет, а утром она уже тут как тут…

За этой речью последовало короткое молчание. О'Лайам-Роу, ничуть не смутившись, огляделся вокруг.

— А ты чего молчишь, Тади? — И добавил, обращаясь к священнику: — Язык у него мохом порос от долгого неупотребления. Поговорите-ка с ним о гидрографии.

Темное лицо оллава исказилось от обиды.

— О гидрографии, да? Вот ночью нам как раз гидрографии и не хватало: дым, упаси нас Боже, пер от вашей ночной рубашки, как от мокрого кизяка. Я и так сам не свой от этих пожаров да крушений, а тут вы еще: «чего молчишь» да «чего не говоришь».

— Я обидел тебя? — О'Лайам-Роу, сощурившись, поглядел на своего оллава.

— Пожары! — воскликнул между тем лорд д'Обиньи.

— Да, обидели.

— Но стаканчик винца поправит тебе настроение, а, Тади?

— Может быть, — пробурчал оллав, все еще дуясь.

— Пожары? О чем это он, Стюарт?

Так, к вящей досаде лучника, злополучный ночной инцидент преждевременно выплыл наружу. На красивом, румяном лице д'Обиньи отразилось крайнее раздражение. То, что говорят эти два болвана, толстый и тощий, эти пугала огородные, не имело, конечно, никакого значения. Да и случай, очевидно, пустой, однако же гостям французского короля было причинено беспокойство. Д'Обиньи бросил на Стюарта угрожающий взгляд, пробормотал рутинные соболезнования и предложил собираться в путь. Все уже было практически готово к отъезду — вещи сложены, счета оплачены, наняты лошади до Руана, — когда лорд д'Обиньи вспомнил о мадам Боль.

Он остановился как вкопанный.

— Пока мы не уехали, О'Лайам-Роу, нужно нанести один визит. Здесь, в гостинице, остановилась ваша соотечественница, очаровательная особа. Она тоже едет в Руан на церемонию. Ей так хотелось встретиться с вами.

— Да ну? — вскричал О'Лайам-Роу.

— Ее имя мадам Боль. Она вышла замуж за француза несколько лет назад — теперь он уже умер, — и у нее в Турени удивительный дом. Сама она — прелесть, такая оригинальная: ее с радостью принимают везде. Но вы, конечно, ее знаете, — тараторил лорд д'Обиньи, стремительно заталкивая обоих ирландцев в боковой коридор.

— Неужели? — слабо сопротивлялся О'Лайам-Роу.

— Насколько я мог судить по ее словам. Здесь, кажется. Да, эта леди, несомненно, все о вас знает. Проходите. — И он поскребся в дверь. Дверь открылась, и лорд д'Обиньи втолкнул принца Барроу внутрь.

— Вот он: О'Лайам-Роу, властитель Слив-Блума, и его секретарь. Мадам Боль из Лимерика. Уверен, что вы знакомы.

Знай он заранее о том, что произойдет, лорд д'Обиньи мог бы с лихвой отыграться за свое давешнее замешательство.

На скорчившейся в дверном проеме фигуре персикового цвета остановился острый, изучающий взгляд круглых, светлых глаз, которые сверкали как булавки на крепком, обветренном лице, расплывшемся в белозубой улыбке. Высоко уложенные косы, перевитые украшениями, напоминали кокон гусеницы, с мощной шеи свисали бесчисленные мотки бус. Своими крепкими пальцами она ухватила его милость за серебристый рукав.

— Бойл! — вскричала дама голосом тонким, как у летучей мыши, звенящим, радушным, приветливым. — Бойл! Джон, дорогой, ты можешь сколько угодно звать себя д'Обиньи, но держи свой язык, забывший родную речь и лижущий дающую руку, подальше от честного ирландского имени… О'Лайам-Роу!

— Мадам, — вежливо, почти шепотом отозвался О'Лайам-Роу.

Вязки бус качнулись и забренчали.

— Вот это усищи! А борода!

— Сзади еще хуже, — сказал О'Лайам-Роу извиняющимся тоном. — Вот уж две недели, как я не стригся.

— О-ох! Этих усов мне не забыть никогда! — взвизгнула госпожа Бойл. — Такое и в страшном сне не приснится. О'Лайам-Роу, мы никогда не встречались, но вот тебе моя рука. А теперь можешь меня поцеловать.

Это было зрелище: присутствуй тут Робин Стюарт, он бы, верно, испугался, что женщина прилипнет к ирландцу навеки, примотав его к себе длинными бусами. Но вот наконец они разошлись, и госпожа Бойл сказала спокойно:

— Это я понимаю — ирландская кровь: просто девятый вал… Истосковались мы тут по таким мужчинам… o'n aird tuaid tic in chabair [3], как говорится в старой сказке. А что это за воробушек прячется за твоей спиной?

— А… Это бард из Банакади. Мой маленький оллав, моя крохотулечка, госпожа Бойл.

— Боже правый! Как же зовут тебя, парень? — вскричала она, обращаясь к Тади Бою. Секретарь попятился.

— Баллах, госпожа.

— Верно, цыганского племени. И ты не обиделся на воробушка?

— Будда, — внезапно выпалил Тади Бой, — родился из яйца. Распрекрасное дело, mhuire [4], чтобы тебя несушка снесла. Несушки в этой стране — королевы, а петушки — короли.

— Но эта страна, mhic [5], не Ирландия.

— И верно — какой это бог так рождался в Ирландии? — мягко продолжил Тади. — Уж какие там несушки-то голосистые! А у хозяйки ушки на макушке: одним слушает, не снеслась ли курочка, а другим — не кипит ли водица.

Она заверещала, как птичка-моевка.

— О! О! Ну и занозистого же парня ты привез с собой. О'Лайам-Роу, да поможет тебе Бог! А ведь быстрый язык да ясная голова — вот что ценят больше всего французы, эти несчастные язычники! Одному небу известно, как позорили меня весь год наши земляки из Лейнстера, у которых мозги как мякина. Ну, садись, да расскажи мне о доме. Здорова ли твоя мать?

Так, совершенно невинным образом, начался форменный допрос по поводу семейных и общественных хроник Лимерика и Лиша. Стюарт д'Обиньи, слушая вполуха, думал, что эти двое более поднаторели в генеалогии и гинекологии, чем может позволить себе любой шотландец. Он давно уже знал госпожу Бойл и не надеялся даже остановить ее — теперь она пытала О'Лайам-Роу насчет урожаев, рыбных садков и скота. Вождь клана отвечал бодро и весело — даже тогда, когда она пару раз усомнилась в его правоте.

— С нами крестная сила, — сказала наконец госпожа Бойл, откидываясь на спинку стула. — Каким большим, роскошным мотыльком станешь ты порхать среди тихих рабочих пчел при нашем дворе.

— Не все там тихие, — заверил лорд д'Обиньи. — Приемные полны шотландцев, а они мечутся, как души в аду. Половина уже перебывала у Мейсона.

— У кого?

— У сэра Джеймса Мейсона, английского посланника. Этой девочке повезет, если шотландский трон будет ждать, пока она вырастет. У ее матери есть дворяне, которые предпочли бы теплое местечко при англичанах унылым будням при шотландской королеве. Вам нехорошо, О'Лайам-Роу?

— Нет, нет, — сказал вождь клана и выпрямился на стуле. — Только в голове что-то мерцает, и в глазах светлые круги. Нет ли в комнате дриады?

Еще одна женщина вышла из своей комнаты. Всю ее жизнь, сколько она помнила себя, мужчины немели в ее присутствии, а она была еще молода. Не стесняясь, просто выжидая, она остановилась у окна, покрытого дождевыми каплями. Было видно, что это ирландка, из рода мурругов, не широкоплечая белокурая милезка, но темноволосая, с тонкой костью: шея и плечи — один хрупкий стебелек для овального лица, широкоскулого, с ясными глазами. Черные волосы ее были уложены локонами на макушке, вокруг ушей, на затылке; длинные, они ниспадали на плечи и вились по спине. На ней было темно-синее платье без украшений; заметив, что все встали, она поклонилась госпоже Бойл и лорду д'Обиньи и опять остановилась в ожидании.

Стюарт д'Обиньи, сжав кончики пальцев, окинул ее взглядом знатока. Тади Бой, желчный и угрюмый, глазел, позабыв обо всем, отвесив темную, небритую челюсть. О'Лайам-Роу не то чтобы вдруг приобрел изящные манеры, но он поднялся, и его голубые глаза с длинными ресницами расширились и стали тверже.

— Ой, Боже ты мой, попала девка в переплет! — завизжала госпожа Бойл. Бренча ожерельями, взметая юбки, она закружилась по комнате и подбежала к вошедшей. Лицо ее горело от удовольствия. — Не обращай на них внимания, Уна. Это компания ирландцев, прибывших ко двору: такие же глупые индюки, каких ты оставила в Донеголе. На них и глядеть-то не стоит. Джентльмены, это моя племянница Уна О'Дуайер, приехала из Ирландии погостить у старой тетки и подцепить себе в мужья какого-нибудь придворного щеголя — уж об этом-то я позабочусь. Уна, девочка моя, это О'Лайам-Роу, вождь клана. Не подходи слишком близко, наступишь на усы… а это господин Баллах, его секретарь. Ты бы слышала, как он складно врет. Может, наверное, срифмовать крысу с вечной погибелью, не хуже самого Сенчана Торпеста 7).

Оправив синее шерстяное платье, девушка села, устремила спокойный взгляд на ирландцев и сказала по-гэльски, обращаясь к обоим:

— С давних времен оллавы разбежались по лесам. Что, снова пришла их пора?

С переменой языка беседа утратила теплоту. Мастер Баллах кашлянул и под взглядом О'Лайам-Роу удобнее устроился на стуле, расправил свои лоснящиеся короткие штаны и вежливо ответил по-английски:

— Пропорция, полагаю я, такова: один оллав на населенную и унавоженную четверть мили. Если оллавов не хватает, значит, условия не соблюдены.

Ясные глаза молодой женщины обратились на О'Лайам-Роу.

— Мне говорили, что у принца Барроу есть бард по имени Патрик О'Хоули.

— Вам говорили правильно, — спокойно ответил О'Лайам-Роу. — Но он чисто как медведь в берлоге. Посадите Патрика О'Хоули на корабль и покажите хоть самого святого Петра — все равно поднять ему веко не смогут четверо дюжих мужиков с крючьями.

Уна презрительно сморщилась:

— У него морская болезнь.

— Да, и к тому же он только бард, но не учился как следует, хотя в уме ему и не откажешь, а вот мастер Баллах хорошо знает все правила и каноны: приятные хвалы истекают из уст его, а к нему стекаются богатства. Но попробуйте-ка придержать его жалованье — сатиры так и посыплются из него, как голые мужики из ирландской парилки.

Такой вот опасный оборот приобрела беседа, когда Робин Стюарт подошел к дверям и попросил позволения одолжить или купить для О'Лайам-Роу новую сбрую. Прежняя была слишком стара и запущена, а соленый воздух моря вовсе доконал ее; так что практически не на чем было ехать в Руан.

С тайным облегчением лорд д'Обиньи ушел, уводя с собой О'Лайам-Роу, и голос с ирландским акцентом зазвучал по коридору: принц пустился в бесконечный рассказ о фантастическом долголетии пресловутой сбруи. Госпожа Бойл втащила в комнату Робина Стюарта и закрыла дверь.

— Иди-ка сюда, ради всего святого, да расскажите мне, вы двое, об этом витязе из Слив-Блума. Слышала я, что он странный, но не до такой же степени.

Она налила всем вина, и Тади Бой, отдавая ему должное, почти дошел уже до своего нормального состояния. Он разговорился.

— Вы же сами видели. Что тут еще скажешь? Беда О'Лайам-Роу в том, что он родился принцем и вождем большого клана, а не маленьким чудаком-книжником, у которого есть жена, пенсион и домик, где день-деньской снуют ученики-философы. Я встретился с ним в его замке, мокром каменном мешке, полном крыс. Он вас заговорит до смерти, о чем бы речь ни зашла: голова его набита самыми разными сведениями. И конечно, я в жизни не видал такого увальня. Большой его палец не знает, что делает указательный.

Стюарт ухмыльнулся. Тади Бой нерешительно поднял свой кубок в сторону девушки, которая не сводила глаз с его лица, выпил и с треском поставил кубок на подлокотник кресла. Тут госпожа Бойл сказала:

— Ты-то сам, мы слыхали, довольно шустрый и ловко лазаешь по канату. Вас теперь заставляют и в игры играть, в этой вашей школе? Что правда, то правда: учитесь вы долго…

Она залилась визгливым смехом. Девушка даже не улыбнулась.

— Учат нас бегать быстрее ветра: это в нашем ремесле основное, — с горечью проговорил Тади Бой. — А когда служишь такому, как принц Барроу, было бы еще хорошо и удобно делаться невидимым.

Уна О'Дуайер встала. Бесшумно, по-кошачьи, она пересекла комнату и забрала пустой кубок из вялых рук Тади Боя.

— Зачем было ехать с ним во Францию? — спросила она. — Сочинять сатиры в обмен на дармовую выпивку?

— Дармовую, разве? — сказал Тади. — А я-то думал, что заплатил за все.

— Парень хочет пообтесаться, — примирительно изрекла госпожа Бойл.

— Пообтесаться! Когда О'Лайам-Роу рядом торчит, как пришитый, и язык у него болтается, как трещотка у прокаженного.

— Баллах здесь ищет прибежища, — ухмыляясь, заметил Робин Стюарт. — Он вам будет рассказывать, будто приехал заработать денег, о все дело в женщинах, поверьте мне.

— А как у О'Лайам-Роу с женщинами? — спросила Уна О'Дуайер у Тади.

Господин Баллах вышел из себя:

— Я что, ясновидящий? Неделю я прожил у него в замке, и там не было никаких женщин, кроме его матушки и кухарок, и еще две недели мы плавали по морю — и он даже ни разу глазом не повел на фигуру, вырезанную на носу.

Старая дама уселась на место, хихикая, но черноволосая Уна О'Дуайер заговорила строго, как древняя богиня:

— Он не сердится, когда над ним смеются?

— Он сам посмеяться не прочь.

— Вот так петрушка, — заключил Робин Стюарт с досадой. — Его ведь пригласили, чтобы обсудить, каким способом лучше выгнать англичан из Ирландии. Это разве повод для веселья?

— О, судить да рядить он тоже горазд, — изрек оллав в каком-то диком порыве. — Говорить он может о чем угодно. И король, пожалуй, позаимствует у него парочку свежих идей, если вообще сумеет вынести его общество. Но в первую очередь, и во вторую, и в третью О'Лайам-Роу собирается предпринять маленькое частное исследование того, как живут богачи… притом предпринять его за чужой счет.

Госпожа Бойл вся затряслась от смеха, и Робин Стюарт тоже ликовал. Но черноволосая девушка резко повернулась и вышла из комнаты.