Глава 5. БЛУА: МЕРА ЗЛОБНОГО УМЫСЛА.

Король освобождается от ответственности за несчастные случайности, происходящие по вине расселины, что пересекает его зеленую лужайку. Если расселина такова, что ее можно заровнять или засыпать, но этого не было сделано, мера злобного умысла должна учитываться при разборе подобного дела.

Из тех, кто начал бег, немногие достигли цели. Десять пар стартовали с покатой крыши особняка Сент-Луи, озаренные луной, бесплотные, как некие фавны, в белых рубашках, длинных чулках и коротких, изящных штанах пуфами. Узкие улочки внизу были засыпаны по колено бархатными колетами, камзолами и плащами, а водостоки сверкали драгоценными пряжками туфель. Сент-Андре нагнулся и крикнул, чтобы подали факелы.

Светляками они взметнулись вверх, рассыпая вокруг себя багровые искры; молодые люди на крыше ловили их с ругательствами и смехом -и вот каждая пара выпрямилась, высоко держа над собою зажженный светоч.

Тади Бой последним поймал свой факел. Под неряшливой оболочкой, под чрезмерной полнотой, означающей потворство плотским желаниям, Робин Стюарт снова распознал тот блеск раскаленной добела жизненной силы, который поразил его, зрелого мужчину, в Руане, Сен-Жермене и Блуа. Поэтому он сделал последнюю попытку. Трезвый, как стеклышко — единственный из всех двадцати, — он протянул руку к оллаву, чтобы остановить его. Почувствовав прикосновение, Тади обернулся, прочел все, что нужно, на лице лучника и, не слушая слов, сорвал с него широкополую шляпу и поджег ее.

— Она тебе больше не понадобится. — И, зажав пылающую шляпу двумя пальцами, он с размаху швырнул ее вниз.

Но тут д'Энгиен крепко вцепился в оллава:

— Поджигай его всего, милый мой, и сталкивай туда же.

Сверкнули белые зубы Тади; глаза блеснули пьяным весельем.

— Робин — мой напарник, монсеньер.

Унизанные перстнями пальцы еще крепче вцепились в его рубашку.

— Ты побежишь со мной. — Черные глаза д'Энгиена блестели на настороженно улыбающемся лице. — Ты сильно пьян, мой милый. Доверь мне твои прекрасные руки. Я не допущу, чтобы ты упал.

Лаймонд не пошевелился и не отвел взгляда.

— Поищите себе нового lamdhia [31]. Свои руки я доверяю единственному из нас, у кого с самого ужина во рту не было ни капли.

Жан де Бурбон, сьер д'Энгиен, вовсе не был порочнее прочих, но выделялся своей необузданностью. На столь резкий отказ он ответил очень просто: так сильно пихнул Робина Стюарта в грудь, что тот пошатнулся и заскользил по скату. У водостока лучник упал. Как только спина его коснулась края, Тади Бой растянулся во всю длину и в последний момент подал ему руку. Второй рукой оллав обхватил Робина Стюарта за голову, что помогло тому восстановить равновесие. Лучник перевернулся, схватился за гаргулью, подтянулся и вновь залез на крышу. Тади Бой подтолкнул его на прощанье и уселся, насмешливо глядя на д'Энгиена, который стоял молча и тяжело дышал.

Из всех присутствующих лишь один Сент-Андре сохранил достаточно ясный рассудок, чтобы заметить произошедшее. Он схватил молодого аристократа за шелковый рукав, что-то коротко сказал ему, и д'Энгиен ответил колкостью; затем, глядя в упор на Робина Стюарта, он коротко извинился и повернулся к лучнику спиной. Поймав взгляд Тади Боя, Сент-Андре улыбнулся и пожал плечами; тут загремели барабаны, все внезапно умолкли, и он нагнулся, чтобы поймать белый пакет, брошенный снизу. В пакете находились первые ключи. Правила были известны всем. Тот, кто ступит ногой на землю, выбывает из игры. В ключе содержится зашифрованное указание на ближайшую цель — то или иное здание. В каждом из этих зданий лежит новый ключ и слово, которое следует запомнить. Победит та пара, которая первой достигнет замка, не спускаясь вниз, и восстановит все послание целиком.

На крыше, озаренной багровым светом смоляных факелов, было поразительно жарко. Перед ними, словно разинутая пасть некоего чудовища, скошенные, изогнутые, горбатые, теснились крыши Блуа, спускаясь вниз по холму, туда, где вздымалась громада замка, иссиня-черная на зеленовато-черном небе, усеянном колючими льдинками звезд. Слева, чуть различимая за сомкнутыми рядами печных труб, Луара блестела, как олово, окаймленная темными силуэтами деревьев. Все наверху было исполнено холода, блеска и тишины: прекрасное зимнее небо, под которым так хорошо отдыхается юным. С ревом, от которого задребезжали стекла, бег с препятствиями начался.

Сперва опасность крылась в самом количестве состязающихся. Они бежали плечом к плечу по гребню покатой крыши, толкаясь, лягаясь, перебрасываясь шуточками, огибая горячие трубы, оскальзываясь на синих черепицах. Следующий дом, до которого оставался какой-нибудь ярд, был расположен ниже. Стюарт заколебался, но Тади Бой, бежавший рядом, прыгнул в пустоту и упал, пружинисто подскакивая, на камышовую кровлю. Стюарт тоже прыгнул, Тади поймал его, и оба побежали дальше.

Крыши трех следующих домов располагались на разных уровнях, но расстояние было все же преодолимым. Достигнув четвертого, они оказались перед гладкой стеной из камня и кирпича, которая на целых три этажа уходила в небо. Правда, между кирпичей кое-где можно было найти опору. Тади Бой посмотрел, как лидеры гонки принялись взбираться по отвесной стене. Затем поднял голову к небу, обратил взгляд на своего напарника и, отступив немного, нарочно потушил свой факел. Потом развернулся к улице и бросился бежать. Стюарт видел, как он помедлил у водосточной трубы, примерился и, раскинув руки, перепрыгнул через узкую расселину, зияющую между домами. Расстояние было не слишком большим, а противоположная крыша — плоской. Тади приземлился на самый край, кувырнулся вперед и вскочил на ноги в тот самый момент, когда Робин Стюарт, отчаянно мотая локтями, с грохотом последовал за ним. Пока лучник поднимался, Тади Бой, бегущий легко, уже преодолел половину улицы, спускающейся вниз по склону холма. Стюарт побежал следом; зубы его были крепко сжаты, а в груди горело ярким пламенем великолепное мальчишеское озорство.

Ниже они вновь перепрыгнули на другую сторону и по факелам, которые метались далеко позади, определили, что с помощью своего обходного маневра выиграли два дома. Они добрались до перекрестка Сен-Мишель и остановились перед высокой покатой крышей особняка Дианы де Пуатье.

Хозяйки не было дома: когда король наезжал в Блуа, она всегда ночевала в замке. Ключи, к которым они стремились, по одному экземпляру для каждой пары, лежали на чердаке. Карабкаться по витым колонкам мезонина и по резным наличникам было нелегко. Тади Бой лез по стене, как мартышка, а Стюарт ждал, с тревогой поглядывая на факелы: следующая пара добралась до места, когда оллав вылез на крышу из чердачного окна. Он ловко пнул ногой подползавшего к окну де Женстана, и юный франко-шотландец с криком полетел в темную комнату; а Тади, присоединившись к Стюарту, при лунном свете стал разбирать написанное. Читал он несколько мгновений — слишком долгих, по мнению Стюарта, — и наконец со словами «Ладно, поехали» бросил вниз, на улицу, скомканную бумажку. Стюарт безоговорочно подчинился. Акростихи — хоть на французском, хоть на иврите — были для него китайской грамотой.

Улица Жуиф начиналась от перекрестка, и нужный им дом располагался в самом дальнем ее конце. Разрыв теперь сильно сократился. Три пары бежали за ними по пятам: д'Энгиен со своим братом Конде; брат Тома Эрскина Артур с Клодом де Гизом, герцогом д'Омалем; и Сент-Андре, напарником которого был Лоран де Женстан. Чуть поодаль бежали две другие пары, а позади, двигаясь покорно, по инерции, тащились еще четверо: либо им не удалось взобраться на чердак, либо они не сумели расшифровать послание. Только они теперь и несли факелы; те, кто вел гонку, следуя примеру Тади Боя, предпочли довериться темноте. Не зная ключевого слова, какое запомнили их более счастливые соперники, они не имели никаких шансов на победу и бежали теперь из чисто спортивного интереса.

Зрители внизу бежали тоже, в их руках раскачивались фонари, дымились факелы; отовсюду слышались оскорбительные или подбадривающие крики. Оскальзываясь, подпрыгивая, Стюарт ни на что не обращал внимания. Вот какой-то кот, шипя, выскочил из-за угла — и лучник остановился, едва не задохнувшись от страха; в другой раз под ногой треснула черепица — и он весь застыл, ухватившись за водосток; черепица же заскользила вниз, упала на. мостовую и разбилась с мелодичным звоном.

— Боже правый, дорогой ты мой: поплевывать нам сегодня некогда! — воскликнул Тади Бой, пробегая мимо. Стюарт ухмыльнулся, собрался с духом и припустил следом.

А потом, на несколько минут опередив своих соперников, они стояли высоко на бельведере какого-то купеческого особняка: перед ними простиралась расселина шириною в двенадцать футов, отделявшая их от покатой крыши нужного дома; высоко над их головами вздымался ее гребень, украшенный лепниной, утыканный высокими дымовыми трубами; чуть ниже начинались недосягаемые водостоки, а еще ниже находилось единственное во всей стене окно. Окно было широкое, с узеньким балкончиком, и перила его оканчивались остриями. Крыша, на которой стояли Тади Бой и его напарник, шла под уклон, серебристо-голубая в лунном свете, и нависала над запруженной народом улицей. Можно было прыгнуть на другую сторону, однако противоположный скат казался слишком крутым: лучше и не пытаться.

Стюарт, вцепившись в печную трубу, тяжело дыша, заметил, что Тади Бой, стоявший с другой стороны, раздумывал недолго. Помогая себе руками, он заскользил по перекрывающим друг друга анжуйским черепицам к краю крыши, а там с бесконечными предосторожностями спустился с козырька. Ухватившись за водосточную трубу, он начал пробираться вдоль обшитого деревом фасада, и тень его заметалась по булыжной мостовой далеко внизу.

Стюарт последовал за ним. Он тоже спустился с крыши, встал на какую-то планку и сразу увидел то, что Тади Бой заметил еще сверху: окно, выходящее на расселину, которую им предстояло преодолеть, а при окне балкон. Чтобы до него добраться, следовало оставить водосток: несколько шагов нужно было пройти, опираясь лишь на неровности деревянной обшивки. Стюарт, широко раскинув руки, с замирающим сердцем увидел, как темная голова повернулась к нему; что-то сверкнуло. Тади Бой, вжимаясь в стену всем своим мягким телом, вытянул вперед необутую, в одном чулке, ногу, нащупал точку опоры и стал переносить туда свой вес. Еще раз сверкнул металл, послышался глухой стук, мелькнуло по-паучьи цепкое тело — и Тади Бой ступил на балкон. В лунном свете блеснула рукоятка ножа, глубоко засевшего в дереве: оллав оставил для Стюарта подспорье.

Годы летних военных кампаний, бесконечных охот, турниров на копьях и состязаний в стрельбе из лука телесно закалили лучника — настолько, насколько это позволяло его неуклюжее сложение и смятенный дух. Изгнав все посторонние мысли, он сосредоточился только на одном: добраться до балкона, а для этого нужно поставить ногу сюда, потом сюда, а потом сюда, точно так же, как делал Тади Бой. Мало того, лучник совершил кое-что еще — неделю, месяц, год назад такое даже не пришло бы ему в голову, — весь покрытый потом, он прижался к деревянной обшивке, выдернул нож и унес его с собою в последнем прыжке.

И вот он у цели. Окна открыты, ставни распахнуты настежь, а внутри, очень близко, женский голос возбужденно кричит:

— Ah! Ah! Assasin! Voleur! [32].

— О пресвятые угодники: тише, тише, милая дама, — послышался веселый, пьяный говорок Тади Боя Баллаха. — Ибо на малейший ваш визг сбегутся еще восемнадцать человек — а зубы ваши в стакане на столике, волосы на столбике кровати, здравого же рассудка и вовсе нигде не сыскать… Мир дому сему и всем его обитателям. — На глазах потрясенного Стюарта он появился на балконе: ореол каштановых локонов над черной кудлатой головой и под мышкой — огромный свернутый гобелен.

Толпа, бегущая по улицам, теперь достигла и этого дома. Поднимая факелы, люди стояли на мостовой и пристально вглядывались в ночную тьму. Ткань захлопала на ветру, развернулась и с треском зацепилась за острия балконной решетки. Тади держал за один конец, и лучник, то на четвереньках, то ползком, по этому мягкому, провисающему мосту перебрался на нужный балкон, а темные, скачущие силуэты соперников уже показались на фоне ночного неба.

Д'Энгиен начал спускаться по их следам в тот самый момент, когда лучник ухватился за острие решетки и кивнул. Быстро взглянув наверх, Тади схватил крепкую ткань за оба конца и прыгнул.

Как некий стяг, забытый с праздничных дней, гобелен с висящим на нем грузом закачался между двумя домами, натянулся, завертелся и прянул назад. Сверху раздался неприятный, грубый звук: на одном острие ткань подалась и треснула. Но другие держали. Быстро перебирая руками, помогая себе ступнями и коленями, Тади Бой резкими толчками начал карабкаться вверх, и через какое-то мгновение Стюарт уже подхватил его. Когда д'Энгиен и принц Конде забрались на балкон по другую сторону расселины, где их встретила старая карга с головой, гладкой, как яйцо, оллав отцепил ковер и бросил его на улицу. Через мгновение он проскользнул внутрь, и в окне не осталось никого: лишь каштановые локоны парика развевались на острие решетки.

Отыскать ключ оказалось несложно. Тади Бой прочел, усмехнулся и побежал по лестнице, вверх.

— Теперь — Пьер-де-Блуа. Как там Конде?

— Уже перебрались. Они достали канат в собственном доме принца, зацепили его за решетку, а потом втянули за собой следом.

— Ничего себе, — сказал Тади Бой, и под глянцевыми веками безжалостно сверкнули синие глаза. — Что-то не то творится на небесах, раз два таких ужасных грешника пользуются их покровительством. Но это можно поправить. Ты согласен со мной, Робин?

Легкие, хорошо сложенные, ловкие, несмотря на выпитое вино, принц с братом были вполне способны до конца использовать те преимущества, какие давал им канат, и оба высокорожденных дворянина, каждый по своей особой причине, преисполнились холодной решимости выиграть гонку, затратив на это как можно меньше усилий.

Канат придал им скорости. Улица Пьер-де-Блуа представляла собой беспорядочное скопление домов. Башенки и щипцы, крыши плоские и покатые, балконы и лоджии, галереи и навесные бойницы сменяли друг друга, располагаясь на разной высоте, стыкуясь под разными углами: иногда с крыши на крышу можно было переползти, иногда — перепрыгнуть, цепляясь за печные трубы, а иногда разницу уровней можно было преодолеть лишь с помощью каната.

Там, где остальные, включая Тади и Стюарта, бывали вынуждены использовать галереи, которые там и сям пересекали улицу, или спускаться на пару этажей в поисках точки опоры, Конде и его брат цепляли канат к решеткам, печным трубам, крюкам мясных лавок и быстрее всех достигали цели.

Вот и в этот раз они первыми добрались до ключа. Читая его при тусклом лунном свете у выходящего во двор окна, они не расслышали тихих шагов у себя над головою. Юные аристократы привязали канат, выпустили один его конец в окно и приготовились спускаться вниз — и тут их словно громом поразило: свисающий конец каната выскользнул у них из рук, подцепленный длинными щипцами для снятия свечного нагара. Над их головами блеснул клинок — и жалкий обрезок одного из двух больших нетронутых мотков свернулся у их ног на полу. Тади Бой, высунувшись из верхнего окна, захватил все остальное.

До третьего ключа добрались десять человек; у двух лидирующих пар теперь было по мотку каната; три пары сошли с дистанции, а пять все еще следовали за ведущими гонку — тут впереди всех были Сент-Андре с Лораном де Женстаном и Артур Эрскин с Клодом де Гизом. По дороге к площади Сент-Луи Тади Бой, не останавливаясь, положил руку на плечо Стюарта и шепнул ему на ухо:

— Радость моя, впереди нас ждут неприятности. Мы идем слишком ровно, и найдется умник, который не преминет этим воспользоваться. Будь осторожен до предела. Если одного из нас остановят, другой продолжает гонку. В каждом ключе имеется слово, которое нужно запомнить в доказательство того, что ты вообще видел этот ключ, и ты, Робин, на твою трезвую голову, конечно, справишься с этим. За нами остались «Героический», «Единственный» и «Непревзойденный», и, будь на то моя воля, в следующей бумажке я бы написал «Рыгун».

На самом деле в следующем ключе, притаившемся среди резных украшений дома одного суконщика на площади Сент-Луи, значилось «Рыцарь», а когда дальше, на улице дю Пале, появилось слово «Истинный», Стюарт понял, что именно Тади Бой имел в виду.

Баллах оказался также прав, опасаясь подвоха. Все соперники снова скопились в одном месте, все они были пьяны и жестоки. Канат обрезался без всякой жалости к тому, кто на нем висел; пинками сбивались водосточные трубы; разбирались черепицы; локти, колени, ноги — все шло в ход без малейшего снисхождения. В темноте Стюарту подставили подножку, и он полетел с высоты в двадцать футов, но благополучно приземлился на камышовую кровлю. Де Женстан, совершивший это, очень быстро поплатился: пока он бежал по высокой открытой галерее, ему в лицо вместе с мягким ирландским благословением выплеснулось содержимое помойного ведра.

Стюарт смотрел на все это горящими глазами. Наконец-то он избавился от страха, терзавшего его всю жизнь. Даже падая вниз среди дымящихся труб, он твердо верил в то, что спасется, и в самом деле поднялся целый и невредимый.

И это было хорошо, ибо впереди ждали новые испытания. Гонка с препятствиями стала больше похожа на игру в прятки. Все пары были примерно равными по силе и сообразительности. Тонкости акростихов не раз задерживали то тех, то других, но ненадолго. Подлинным мерилом оказались ловкость, изобретательность и просто выносливость.

И тут, увидев, что племянники коннетабля, молодые Колиньи и молодые Гизы, ставя друг другу подножки, хохоча, с грохотом съезжая по жестяным желобам, бросаясь яйцами из какого-то давно покинутого гнезда, уже потеряли интерес к соревнованию как таковому, вперед стали вырываться Жак д'Альбон, маршал де Сент-Андре, и его напарник де Женстан. Придворный, дипломат и воин, которого ненавидел отец короля, а сам король нежно любил, Сент-Андре был подготовлен великолепно: все — и сухожилия, и мускулы, и ум — было у него в отличной форме. Улица за улицей загорались окна; зрители, поклонники, всяческий сброд, бегущий понизу, — все вопили от восторга, приветствуя нового лидера.

Многие дома, которые днем выглядели пустыми, ночью оказались полными жильцов. Десять девочек в монастырской спальне хихикали, визжали, прятались под одеялом, когда в окне один за другим появились шесть или семь кавалеров: все они попрыгали на пол и принялись рыться в потухшей золе очага. Мать-настоятельница прибежала, запыхавшись, когда последняя мускулистая нога мелькнула в распахнутых ставнях, и в крайнем смятении чувств бедная женщина только поутру заметила сброшенную рубашку, которая болталась у всех на виду на самом высоком флероне.

Примерно к этому моменту Сент-Андре и де Женстан обошли ирландца с лучником, и Тади Бой, который за две улицы предвидел это, разбил склянку с розовым маслом и выплеснул ее содержимое маршалу в лицо. Толпа завизжала от восторга, жертва разразилась бранью, задыхаясь в потоках благовоний, а Робин Стюарт хохотал до слез.

И вот настала очередь одиннадцатой остановки, назначенной на рыночной площади, неподалеку от пристани, где темные воды Луары плескались под аркой моста. Над бегущими и позади них осталась возвышенная часть города, которую они благополучно преодолели. Был близок конец.

Позади «Отель-Дье» на площади Людовика XII рос фруктовый сад. Они пересекли его прыгая с дерево на дерево, как белки, и бросаясь друг в друга яблоками, а потом — с навеса на сарай, с сарая на сеновал — вновь забрались на крышу. Тут самая молодая из бегущих пар сделала открытие, и две другие, перевозбужденные движением и выпивкой, встали рядом на колени и принялись громко кричать в освещенное окно, свет в котором внезапно потух. Тади Бой прыгнул, мягко приземлился рядом с каким-то шпилем и поднялся на ноги. Стюарт, пошатываясь, последовал за ним.

— Теперь куда? Д'Энгиен впереди нас. И Сент-Андре тоже.

— Нам с тобой совершенно некуда спешить, — утешительно проворковал знакомый мягкий голос. — Давай передохнем немного. Помереть мне на этом месте, но вскорости перед нами будет или д'Энгиен, или Сент-Андре, но не оба, a mhic, уж никак не оба.

Четыре часа утра в будни — не столь уж необычное для владельца жаровни время, чтобы начать работу. Весь багровый в отблесках душистого пламени, в переднике, заляпанном жиром, и во влажном от пота шейном платке, он колдовал, полусонный, над поскрипывающим вертелом, а тонконогий мальчик, босой, в хлопчатой рубашке, проворачивал ножной привод. В этой-то лавке и находился третий от конца ключ.

Торговец жарким был так увлечен работой, что, наверное, и не слышал, как за дверью ревела толпа, то накатывая, то отступая, следуя за темными силуэтами, которые прыгали, карабкались и скользили наверху. Как ни высоки были ставки пари среди состязающихся, они не могли сравниться с теми суммами, что переходили из рук в руки на улицах. Стюарт прекрасно представил себе, что добрая половина шотландских лучников, не занятых на дежурстве, влилась в эту вопящую, клокочущую массу.

Притаившись в тени рядом с Тади Боем, Робин Стюарт молился только об одном: чтобы достигнуть замка и заполучить последний ключ раньше Лорана де Женстана. Это был счастливейший день в его жизни.

Жан де Бурбон, сьер д'Энгиен, первым распахнул запотевшее чердачное окошко в доме владельца жаровен и осторожно пробрался внутрь.

Высоко вдоль стены тянулся карниз с крюками, на которых днем висели коровьи и бараньи туши, а также птица: все это покупалось у мясника и впоследствии готовилось на продажу; ниже стоял стол, куда д'Энгиен и его брат Конде могли ступить, не касаясь земли и тем самым не нарушая правил. Д'Энгиен, с кудрями, прилипшими к грязному лицу, в шелковом колете нараспашку, в порванных чулках, весь в черных, зеленых и белых пятнах от извести, смолы и мха, растущего на перекрытиях, знал, что Сент-Андре и де Женстан догоняют и время не ждет.

Пока торговец жарким поливал мясо горячим жиром, осторожно клал на место черпак, вытирал руки о мокрый передник и медленно поворачивался к незваным гостям, молодой вельможа соскочил со стола на табуретку, с табуретки на кухонный стол, а с кухонного стола на каменную кладку камина. Там находилась выемка для соли, о края которой точились целые поколения ножей. Но в ней не было решительно ничего, кроме блоков и глыб подмокшей соли.

Торговец жарким, похожий на свинью, подбоченился, выставил вперед круглую, пушистую, лоснящуюся от жира бороду и взглянул на д'Энгиена без всякого сочувствия.

— Ищете бумаги, монсеньер?

Чердачное окно задребезжало под натиском Сент-Андре.

— Да, болван. Они должны быть здесь. Куда ты их дел?

Торговец жарким повернул голову, и мальчик, который, забыв о приводе, стоял с разинутым ртом, вновь торопливо принялся за работу. Торговец опять обратился к д'Энгиену:

— Мы их сожгли. По ошибке. Мне, право, очень жаль.

— По ошибке!

Наверху завязалась схватка. Принц Конде, такой же потрепанный, как и его брат, взобравшись на карниз, удерживал чердачное окно, в которое ломились двое соперников. Д'Энгиен торопливо обернулся к торговцу:

— Может, ты помнишь, что там было сказано? Какой был ключ?

Без всякого выражения на багровом лице торговец поднял глаза к потолку:

— Память у меня скверная.

Д'Энгиен стал лихорадочно рыться в кошельке. Блеснуло золото.

— Но, может, ты хоть слово запомнил? Это-то ведь нетрудно!

Торговец поймал монету, попробовал ее на зуб и позволил себе слегка улыбнуться.

— Слово было «Любимейший», монсеньер.

— А стих? — Увидев, что лицо торговца снова каменеет, д'Энгиен, кошелек которого опустел, заскрежетал зубами. Обеими ногами стоя на полу, заляпанном жиром, этот человек мог до бесконечности издеваться над ним. — Луи! — позвал д'Энгиен, и принц Конде, повернувшись, огрызнулся в ответ:

— У меня нет денег, идиот!

Эти слова стоили ему его места. На секунду он потерял бдительность — и двое соперников прыгнули с крыши, распахнули окно, и Сент-Андре мигом оказался на том же карнизе.

— Зато у меня есть. А где ирландец?

— Тут его нет. — Маршал не стал далеко отходить от чердачного окошка, а Лоран де Женстан вообще остался снаружи. Было ясно, что как только с уст торговца сорвутся вожделенные слова — если, конечно, он в состоянии будет припомнить их, — Сент-Андре и его напарник бросятся вперед и окажутся первыми.

К тому же у Сент-Андре были деньги. Бессильный что-либо предпринять, д'Энгиен смотрел, как он отстегивает с пояса тяжелый кошель и бросает его прямо в красные ручищи торговца. Здоровяк заглянул внутрь и ухмыльнулся.

— Я уж говорил вам, что слово, которое там написали, было «Любимейший». А еще там было пять строк. Вот, дай Бог памяти… — И, перекрывая треск и шипение пламени, он пустился декламировать хриплым голосом:

Мария идет,

Мария поет:

Она несет.

Бусы и шали.

Жене сенешаля.

В Блуа только один колокол назывался Марией: теноровый колокол Сен-Ломе.

Торговец не успел еще закрыть рот, как Конде прыгнул. Но маршал не зевал. Вытянув руку, он сильно толкнул принца, и тот, потеряв равновесие, начал падать головой вперед.

Но Сент-Андре вовсе не хотел, чтобы Конде расколол себе череп. Пока торговец, сунув золото за пазуху, задумчиво брел к дверям лавки и, сопя, открывал их, маршал поймал Конде, схватил его под мышки и прицепил за ворот на крепкий крюк, заодно уж и перекладывая свернутый канат к себе на плечо. Принц бешено лягался, как впервые обратанная телка, а д'Энгиен, ругаясь, стал пробираться к брату, чтобы его освободить.

Но карниз, спокойно выдерживающий мертвый вес говядины и свинины, вовсе не был рассчитан на прыжки слишком живых молодчиков. Он затрещал, когда д'Энгиен схватился за него обеими руками, жалобно застонал, когда юный вельможа закинул туда ноги, и оборвался с душераздирающим грохотом, когда он попытался привстать. Вопящая, ликующая уличная толпа ворвалась в дверь, чтобы посмотреть, кто ведет гонку, и увидела лишь принца Конде и его брата д'Энгиена: потрепанные, покрытые синяками и выбывшие из игры, они копошились на полу среди руин лавки.

Сент-Андре не стал дожидаться развязки. С помощью де Женстана он спрыгнул из чердачного окна на черепицу и огляделся, высматривая соперников. Позади никого не было. Зато впереди, в свете пылающих на улице факелов, мелькала продранная, когда-то белая рубаха и блестел полумесяц, эмблема лучника: сам он, раскинув руки, как летучая мышь, несся стремглав к высокому, усеянному шпилями зданию аббатства Сен-Ломе.

— Но это же невозможно! — простонал де Женстан.

Сент-Андре бросился вперед. Красное, приземистое жерло дымохода, выходящего из лавки, попалось на их пути, извергая пламя. Жак д'Альбон, маршал де Сент-Андре, походя пнул дымоход ногой.

— Еще как возможно… если они лежали и слушали здесь, у края вот этой штуки.

С минуту оба молчали, прикидывая расстояние между двумя следующими зданиями. Потом, на корточках пробираясь по гребню крыши дома призрения, Сент-Андре снова заговорил:

— Последний переход будет от колокольни до замка. Кто первый заберется на стену замка, тот и победит.

Перед глазами у них возникла одна и та же картина. Церковь Сен-Ломе стояла как раз между холмом, на котором располагался замок, и Луарой, и самый высокий из ее шпилей едва доходил до основания замковых стен. Расстояние между шпилем и замком в три раза превосходило длину каната, который теперь был у той и у другой пары, но это не имело значения.

Потому что другой канат, и более крепкий, был еще на прошлой неделе протянут над этой пропастью канатоходцем Тошем — по нему акробат скользил при свете факелов, под ликующие крики толпы. Луна уже зашла, но за черной громадой Сен-Ломе неясно виднелся серп натянутого каната, по которому должны будут перебраться ведущие гонку. Там лежал путь к победе; здесь, у Сен-Ломе, начинался самый трудный участок гонки. Ибо тому, кто первый переберется по канату, достаточно будет всего лишь обрезать его — и последний ключ окажется полностью в его распоряжении.

Толпа уже давно обнаружила Тади Боя; вернее, Тади Бой добился расположения толпы. На последних этапах бега среди зрителей царило лихорадочное возбуждение. Весь Блуа казался сетью огней. Визга, воплей, насмешек, приветствий и оскорблений удостаивались все, но лишь одного Тади Боя дарили смехом.

Оба уже выдохлись и ступали нетвердо. После бешеной гонки, которую можно было приравнять к тяжелому, быстрому подъему на самую крутую из гор, известных Стюарту, колени у него подгибались, плечи ныли и сердце выскакивало из груди. Вряд ли Тади Бой чувствовал себя лучше, но врожденное чувство смешного и тут не подвело его. Кто-то внизу сыграл на гитаре — и он протанцевал полтакта с печной трубой. Трое часов, которые попались им на пути, никогда больше не держались прямо, не показывали точного времени и не выглядели благопристойно. Ставни выворачивались с корнем, висячие садики ощипывались догола, и вырванные растения, словно венки неких нимф, сыпались на головы ничего не подозревающей публики. Какого-то сердитого дворянина, который громко жаловался, высунувшись в окно, таинственным образом выкурил на улицу камин его собственной спальни.

В квартале одно за другим загорались окна, открывались двери, и золотой свет, вырывающийся из них, падал на бегущих горожан. Сотни рук вздымались к небу, приветственно махали темным фигуркам, скользящим по скату. Кто-то поднял на палке горячую сосиску; три растрепанные кухонные девки босиком пробрались в чердачное окно и подали краденую бутылку вина, получив взамен три мимолетных поцелуя, а затем, что уж вовсе было неслыханно, еще три, от вконец расшалившегося Стюарта.

Тади и его напарник выпили вино, пока карабкались по скату, обогнав Сент-Андре и де Женстана на два дома. Потом они выбрались на покатую крышу бенедиктинской обители, и перед ними возникла квадратная, приземистая башня колокольни Сен-Ломе.

Взбираться нужно было по наружному фасаду, отвесному от фундамента до самой колокольни; окна с этой стороны были забраны решетками. Все, на что осмеливались Тади и Стюарт до сих пор, не составляло и десятой части тех трудностей, какие сейчас вставали перед ними. Тади, мгновенно протрезвев, решил, что нужно идти в связке.

— Отклоняйся назад, руки держи пониже, ставь ногу туда, куда и я. Я буду прокладывать маршрут. Если что-то не так, страхуйся свободным концом каната и зови на помощь. О публике забудь. Все они в лучшем случае способны по стремянке забраться на сеновал. — На лице его внезапно появилась беззаботная, теплая, искренняя улыбка — потом, откинув назад черноволосую голову, он начал восхождение.

Этот подъем иногда являлся Стюарту в страшных снах. Башня стояла уже триста лет, и на выветренных ее камнях появились трещины, но по той же самой причине ни водосток, ни резной орнамент, ни карниз, ни плита не давали абсолютно надежной опоры. Бортик, который выдерживал одну ногу, осыпался, стоило поставить на него другую; башенка-отдушина крошилась под пальцами. Тем, кто, задрав головы, снизу следил за подъемом, движение представлялось бесконечно медленным. Но в глазах Сент-Андре, который, спотыкаясь, бежал по оставшимся крышам, соперники двигались быстрее, чем это вообще казалось возможным. Утирая пот со лба, он пристально следил за каждым их шагом: ему с Лораном будет легче взбираться. Потом те двое должны будут найти слово, запомнить его да еще расшифровать ключ. Если он или де Женстан смогут уцепиться за большой канат до тех пор, как тот будет обрезан, у них еще остается шанс. Ни шотландский лучник, ни ирландец, как бы ни были они безумны или пьяны, не перережут канат, когда Сент-Андре начнет по нему перебираться: падение королевского любимца дорого обойдется им.

Сент-Андре и Лоран де Женстан плечом к плечу преодолели крыши, беспорядочно скопившиеся у южного фасада церкви, и толпа, ждущая внизу, у трех больших дверей, арок, башенок-близнецов и окна-розетки, заметила их. И вот, ступив на покатую крышу самого Сен-Ломе, эта пара подобралась к основанию башни и в свою очередь начала подъем.

Канат между Тади Боем и Робином Стюартом был натянут слабо. Толстяк, еле видный в темноте, двигался легко, осторожно ставя ноги, ощупывая стену руками, и Стюарт карабкался следом, то подтягивая, то отпуская канат; ночной холод пробирал его до костей. Время от времени сверху поступали указания, ясные и четкие. Один раз Тади Бой, закрепившись на карнизе, смог подтянуть лучника к себе. Стюарт задыхался, пальцы сводило судорогой, в боку появилась колющая боль, но при этом он без страха мог смотреть вниз. Церковь Сен-Ломе высилась, как маяк, над морем жадно глядящих лиц, озаренных фонарями и факелами. Собственные их тени, нелепо искаженные, первые двадцать футов подъема опережали их. Теперь Тади и Стюарт пересекли черный экватор ночи. По ту сторону зияющей пропасти на дальнем холме стоял собор, а по склонам вились узкие улочки, которые они с таким трудом преодолели; за печными трубами виднелась черная гладь Луары, и огни, что горели в домах, выстроенных на мосту, дрожали в воде.

Захваченный открывшейся панорамой, лучник на секунду отвел взгляд от Тади, прокладывавшего путь, и не уследил за очередным его движением. Треск камня, подавшегося под ногой и с гулким стуком канувшего в пустоту, достиг его слуха. Человек наверху судорожно дернулся, глубоко вздохнул, а потом затаил дыхание. Канат, соединяющий их, дрогнул и закачался.

Стюарт поднял глаза. Оказавшись на голой стене без точки опоры, Тади Бой нашел единственно возможный выход. Он набросил свободный конец каната на каменный крестоцвет, расположенный высоко над его головой, у самой колокольни. Теперь, держась за канат, сложенный вдвое, он мог медленно, осторожно взбираться по вертикали.

Крестоцвет выдержал. Но сам канат, перетершийся о какой-то острый крюк, лопнул, и Тади соскользнул к тому крепкому карнизу, с которого начал свой подъем. Но на этот раз он падал с высоты, и старый камень подался.

Стюарт в ужасе не сводил с оллава глаз. Тади Бой пока держался, нагнувшись вперед, распластав руки по стене, уцепившись ногами за едва заметные трещины; но в пределах досягаемости не было ни единого выступа, ни малейшей точки опоры; канат, соединявший его со Стюартом, тоже не мог ничего поправить. Стюарт, который, вонзив ногти в трещины, ночным мотыльком распростерся по каменной кладке, никак не сумел бы удержать падающего Тади.

Лаймонд прекрасно видел это. Хорошо рассчитанными движениями, стараясь не нарушить и без того хрупкого равновесия и затратить как можно меньше энергии и времени, он перерезал канат между собой и лучником.

В эту ночь Робина Стюарта посещали счастливые мысли: и дилемма, и план действий возникли из ниоткуда и четко запечатлелись в мозгу. За полминуты до того, как толстяк должен был упасть, Стюарт уже точно знал, что нужно делать.

Слева от него, на расстоянии вытянутой руки, находилось зарешеченное окно. Оба они по очереди отдыхали здесь, с тоскою глядя на недосягаемую лестницу внутри здания. Стюарту некогда было раздумывать, не обветшал ли каменный наличник, выдержат ли прутья решетки. Чтобы достичь окна, нужно было оторваться от стены и прыгнуть: смертельный прыжок над разверстыми жерлами дымоходов, синими черепицами и булыжниками мостовой.

И Стюарт, повернувшись к Тади Бою спиной, прыгнул. Его руки, костлявые, словно руки мертвеца, встающего из могилы, крепко вцепились в холодные прутья, ноги на какое-то мгновение зависли над пропастью; но вот он оперся о наличник коленом, а локтем — о решетку. Как камнеломка, вжимаясь всем телом в едва различимые неровности стены, просунув руки и голову сквозь прутья, он забросил темный канат в ночную мглу, раскручивая оставшийся моток, и крепкий конопляный трос, свистя, полетел вдоль стены, пока не достиг высоты, где должна была находиться голова Тади Боя.

Лаймонд тоже совершил свой смертельный прыжок. Соскальзывая, теряя равновесие, он разглядел в темноте приближающийся канат и соскочил со стены.

Стюарт страховал его. Прутья до кровоподтеков врезались в плечи, канат в кровь обдирал ладони. Затем наступил момент, которого лучник ждал: он ощутил, как натянулся канат, обвязанный у ног вокруг пояса, и это означало, что Тади Бой, раскачиваясь, как маятник, достиг самой нижней точки амплитуды. Стюарт, не щадя отчаянно ноющих рук, изо всех сил вцепился в решетку окна — и прутья выдержали.

Колебания прекратились. Будто у него из ушей внезапно вынули затычки, до Стюарта донесся рев толпы с освещенных, оставшихся далеко внизу улиц. Давление на спину и поясницу ослабло. Тади Бой нащупал точку опоры и, стараясь прибегать к канату как можно реже, снова начал карабкаться вверх.

И вот наконец кудлатая голова, черная на фоне черного ночного неба, показалась у самых ног лучника; ловкое, как у акробата, тело изогнулось, вывернулось — и Тади Бой, тяжело дыша, уселся рядом со Стюартом. Оллав фыркнул:

— Боже, ж ты мой: это ты всего-то столько прошел? Да я бы за это время дважды слазил туда и обратно. — В темноте блеснула белозубая улыбка. — Говорил я д'Энгиену, что ты стоишь десятерых таких, как он.

Потом они продолжили восхождение. Глядя на неутомимые, осторожные движения ирландца, Стюарт ощущал, как в нем поднимается какая-то животворная сила: внезапно возникшая благодарность к Тади за то, что тот попытался совершить; неистовая гордость за то, что совершил он сам. Сильный, уверенный в себе и свободный, единственный раз в своей жизни не завидующий никому, Робин Стюарт следовал за тем, кто вел его, все выше и выше на колокольню.

По реакции толпы Сент-Андре тоже понял: случилось нечто из ряда вон выходящее. Они начали взбираться с другой стороны и не видели, что происходит; но, обогнув угол башни, обнаружили, что соперники, несмотря на задержку, залезли уже на самый верх.

Весь в синяках и ссадинах, с пальцами, ободранными в кровь, Сент-Андре не замечал ничего: им владела одна только мысль: поскорее подняться на колокольню… во всяком случае, до того, как соперники закончат перебираться по канату в замок. Он нетерпеливо поглядел вверх, прикидывая расстояние, молясь, чтобы де Женстан, шедший по его следам, двигался побыстрее.

Прямо над его головой, словно посланный самим Богом, свисал длинный канат. Извиваясь по стене, он уходил в высоту, насколько хватало глаз, и кончался — если кончался вообще — чуть ли не у самой колокольни. Два прыжка — и Сент-Андре поймал канат: широко расставив ноги, попробовал его одной рукою, потом двумя. Затем медленно, осторожно стал подтягиваться.

Канат отлично выдерживал его вес. Через мгновение, спокойно, как на поле битвы, просчитав опасность и решив рискнуть, он зацепился за канат ногами и полез наверх.

Далеко внизу за ним наблюдали зрители, запрудившие улицу: они видели, как свободный конец каната, извиваясь, бьется о неровные камни башни. Далеко в вышине, над их головами, что-то шевельнулось в ночной темноте, пробудилось могучее эхо, словно некий призрачный вихрь пролетел, вбирая в себя застоявшийся воздух. Вот накатило вновь: задрожало небо, где-то в иных мирах прозвенело слово, произнесенное жутким, нечеловеческим языком.

Зрители видели, как Лоран де Женстан, побледнев, задрал голову вверх, и сам Сент-Андре замер, поставив ногу на выемку в камне. Канат дернулся, и могучий басовый колокол Сен-Ломе рявкнул над спящей долиной Луары. Канат качнулся еще — и колокол заговорил снова. Сент-Андре, который висел уже так близко, что чуть не оглох, в бешенстве взглянул вверх, потом вниз, на своего напарника. Затем маршал разразился потоком брани, какую редко услышишь на суше или на море, и не без причины: он болтался на середине каната, привязанного к веревке церковного колокола. Выбор был невелик: либо проиграть состязание, либо взбираться под колокольный звон, разносящийся по всему Блуа.

Маршал де Сент-Андре не колебался ни минуты. Быстро перебирая руками, он заторопился вверх по канату, и де Женстан за ним; огромный колокол гудел и стонал над сонной землею, и теперь во всем Блуа не осталось ни единого темного окна; город и дворец сверкали на своих двух холмах, как некие оазисы наслаждения, странная зимняя сказка о древнем городе, погрязшем в разврате. Бряцая пиками, городская стража явилась на зов набата. Горожане, в ночных колпаках, завернувшись в простыни и одеяла, метались по улицам, словно тля по цветочному горшку, залитому водой. Замок весь сиял огнями.

На колокольне не было ни души: только молчащий теноровый колокол Мария и огромный басовый колокол, язык которого продолжал двигаться по инерции. На полу лежало предпоследнее послание, с ключевым словом и финальным этапом маршрута. Чтобы победить, следовало достичь замка и добраться до лучника, что дежурил в королевских покоях.

К звоннице была пристроена деревянная платформа, окруженная веревочным ограждением. Прикрепленный к металлическому столбу, что стоял на распорках прямо на каменных плитах, перед ними предстал канат: он поднимался вверх, освещенный огнями, затопившими город, протягивался через пропасть, которая отделяла церковь Сен-Ломе от замка, растущего из скалы. Быстро перебирая руками, преодолев две трети пути, над бездной болталась угловатая фигура. А толстяк, который уже залез на кишащую людьми стену, совершал там, на дальнем конце, какие-то таинственные действия. Еще три-четыре ярда — и Стюарт тоже доберется до замка.

Сент-Андре бросился на платформу и нырнул под веревки. Как раз когда Стюарт на противоположном конце каната достиг наконец вожделенной стены королевского замка, маршал де Сент-Андре согнулся, вцепился в трос и повис над бездной.

Обрезать канат теперь было бы равносильно убийству. И еще оставался шанс, слабый, но вполне реальный, что им удастся вырваться вперед в битком набитом дворе: Сент-Андре издалека различал плотную толпу, которая никак не хотела расступиться перед Тади Боем и Робином Стюартом. Сент-Андре уже отдалился от церковной стены на три перехвата, а де Женстан как раз наклонялся, чтобы уцепиться за трос, когда оглушительный ликующий рев и с улицы, и из замка достиг их слуха. Зависнув в темноте над бездной на вытянутых руках, крепко обхватив ладонями канат, Сент-Андре повернул голову и поглядел направо.

На стене замка показался какой-то нелепый, уродливый силуэт, впихнутый в станину, по краям которой, шипя, горели факелы. Видны были колени, бедра и деревянная платформа внизу. Между большими ушами, черными, чудовищно длинными в дикой, дымящейся тьме, проглядывали бешено вращающиеся глаза; приподнятая верхняя губа обнажала крепкие зубы, а из разинутой пасти, перекрывая залихватские крики, истошный визг, безудержный хохот и даже едва отзвучавший колокольный звон, несся оглушительный, душераздирающий вопль. Ослик Тоша, которого кто-то отвязал и привел на стену замка, в полном рабочем снаряжении готовился исполнить свой знаменитый сольный номер: полет по канату от замка к церкви Сен-Ломе. Смирившись с неизбежным, Сент-Андре изо всех сил принялся работать руками, торопясь к спасительной церкви.

Для ослика пробил звездный час. С шипением и свистом он соскользнул со стены; в тусклом свете факелов, с развевающимся хвостом и прижатыми ушами, вопя так, что воды Луары готовы были обернуться вспять, пролетел над бездной на своей дымящейся платформе и въехал со всего размаху, вспотевший, взлохмаченный, брыкающийся, на колокольню Сен-Ломе, где тоже уже скопилась толпа.

То, что сказал Сент-Андре, история не сохранила. То, что сказал осел, разносилось по всему Блуа, отдаваясь от стены к стене, от шпиля к шпилю, от здания к зданию. Робин Стюарт, грязный, изможденный и торжествующий, смотрел со стены замка и плакал от смеха, пока не обнаружил, что его вместе с Тади подняли и понесли на плечах, сменяясь, придворные, коллеги-лучники, доброжелатели, побежденные соперники; так они и попали со двора в сам замок.

Джон Стюарт, лорд д'Обиньи, который как раз дежурил в приемной короля, вышел на шум, и без того уже раздраженный опозданием своего лучника. Но от сцены, представшей его глазам в просторной караулке, веяло таким ослепительным успехом, что его милость умерил свой гнев. Лучник, а с ним любимец двора, мастер Баллах, оба в состоянии, которое можно было смело назвать неописуемым, вели за собою возбужденно вопящую толпу; кто-то пытался приколоть к красивым резным панелям листок бумаги, исписанный круглым, корявым почерком Робина Стюарта под диктовку оллава. Там значилось:

Героический.

Единственный.

Непревзойденный.

Рыцарь.

Истинный.

Христианский.

Доблестный.

Единственный.

Великолепный.

Атлет.

Любимейший.

Умнейший.

Август.

Его милость лорд д'Обиньи улыбнулся и подошел поздравить победителей.

Гораздо позже, когда вино иссякло, а песни стали звучать нестройно, Робин Стюарт, немного почистившись и одолжив у кого-то форму, вернулся к своим обязанностям, все еще чуть задыхаясь, с острой болью в гортани и бронхах и гулко колотящимся сердцем.

В остальном же он был вполне счастлив. Лучник попытался было обсудить ночные приключения с Тади Боем, но оллав быстро оборвал его:

— Этой ночью, Робин Стюарт, кое-что у тебя получилось неплохо. Еще пара подобных подвигов — и весь двор слетится клевать зернышки с твоей ладони… смотри только, чтобы тебе не общипали пальчики.

Стюарт был в замешательстве.

— Если только король услышит об этом. Д'Обиньи говорит, что он отсутствовал всю ночь и явился только сейчас, через потайной ход, с совершенно белым лицом, а за ним коннетабль с лицом, совершенно красным. Подозреваю, что тут замешана дама.

— Король услышит. — Тади, держа в руках свой вновь обретенный колет, стоял у дверей караулки.

Стюарту вдруг захотелось остановить его.

— Послушай, Баллах…

Толстяк терпеливо обернулся:

— Я так часто называл тебя сегодня Робином, что и ты смело можешь звать меня Тади Бой.

Упоенный вином, успехом, новорожденной, еще хрупкой, едва оперившейся самоуверенностью, лучник прижал оллава к стене.

— Брось О'Лайам-Роу. Брось его, — сказал он. — Серенада твоя заставила-таки народ посмеяться, и принц вполне заслужил урок, но этого мало. Брось его. Он скверный. Они испортят тебя, все эти молодчики — о, я знаю: это своего рода удача — я и сам когда-то думал, что сгораю от желания добиться чего-нибудь подобного. Но это погубит тебя — и душу твою, и тело. Лучше найди себе честного хозяина и каждый день честно трудись — и если к тебе придет успех, ты сможешь гордиться им.

Его друг Тади Бой был в состоянии по достоинству оценить такую новоявленную, непрошеную заботу. После короткой паузы он ответил:

— В Ирландии мы с О'Лайам-Роу расстанемся, и это случится довольно скоро. Я ведь тебе говорил. Если ты так не любишь двор, почему не уехать?

Сильное, неискушенное чувство завело Стюарта слишком далеко.

— С тобой в Ирландию?

Оллав ответил не сразу. Потом, испытав невероятное облегчение, Стюарт услышал именно то, что желал услышать.

— Да, если ты того хочешь, — медленно проговорил Тади Бой и, терпеливо выслушав бессвязные выражения признательности, смог наконец выбраться из комнаты. Теперь, оставив позади последнего поклонника, он направился прямиком в прелестную спаленку Дженни Флеминг.

Она еще не спала и даже, казалось, совсем не удивилась при виде его, хотя было уже недалеко до зари, и краска на ее лице, оттененном роскошным халатом, отделанным перьями, растрескалась и потекла.

— Фрэнсис?.. Полагаю, это ты бил в набат и лишил покоя каждую живую душу в Блуа. Маргарет, наверное, рвет на себе волосы.

Он неподвижно стоял у двери, в продранной, грязной рубахе, набросив колет на плечо.

— Скажите, пожалуйста, леди Флеминг… Почему у дверей королевы нет стражи?

Дженни Флеминг никогда не уклонялась от битвы — наоборот, с радостью принимала вызов. Отступив к покрытым бархатом ступеням монументального ложа, она уселась на краешек.

— Разве нужно объяснять?

— Нет, не нужно. — Голос его звучал ровно, глаза оставались холодными. — Король был здесь, а возможно, и коннетабль. Девочка всегда остается без охраны, когда приходит король?

Спальня Марии располагалась в смежной комнате. Лаймонд говорил тихо. Даже в этот поздний час улыбка Дженни была очаровательной.

— Ты хочешь, чтобы я расставила здесь кресла и усадила в них Дженет, Джеймса и Агнес? Обе двери в комнату королевы — и та, что выходит ко мне, и та, что выходит в коридор, — заперты на ключ. И потом, камердинер короля и коннетабль обычно остаются в прихожей.

— Но не всегда. Что произошло здесь сегодня ночью?

— Что произошло?.. — Дженни подняла брови, и ее светлые ресницы раскрылись, как звездные лучи. Но Лаймонд не отводил взгляда, и в конце концов она рассмеялась. — Герцогиня Валантинуа застала короля выходящим из моей комнаты. Она упрекнула монарха в неверности, а тот был задет за живое подозрениями своей дамы. «Madame, il n'y a la aucun mal. Je n'ai fait que bavarder» [33]. — В ее беззаботном смехе слышалось все же легкое раздражение. — Может, ты думаешь, что после долгих пятнадцати лет он наконец дал ей отставку? Ты заблуждаешься. Король просил прощения.

— А Диана?

— Обозвала коннетабля сводником. Разразилась ужасная сцена, никто особо в выражениях не стеснялся, и в конце концов герцогиня и коннетабль рассорились всерьез. Король обещал больше не приходить ко мне. И еще он обещал, — тут Дженни снова расхохоталась, — ничего не говорить герцогу и кардиналу Лотарингскому.

— А вы, — спросил Лаймонд, — где вы были все это время?

— Здесь, — простодушно призналась Дженни. — Подслушивала у замочной скважины. — Она легко вскочила, спустилась по ступенькам, шурша шелками, подошла ближе, взяла его за руки и прищелкнула языком: — В каком же виде ты являешься с визитом! Все это было скорее глупо, хотя достаточно забавно. Маргарет будет смеяться. Нет, наверное, не будет. Но все равно: положение вещей таково, что никто уже не в силах ничего изменить. Первая королевская возлюбленная немного опоздала. Хочет он того или нет, королю, боюсь, придется признать, что он здесь не только болтал.

Не выпуская его рук, Дженни положила их, одну поверх другой, себе на грудь, туда, где стучало сердце.

— Послушай, милый, как оно бьется. Вроде твоего набата, оно предвещает рождение сына или дочери Франции.

Лаймонд вырвался так резко, что она пошатнулась. Невзирая на выпитое вино и усталость, он ринулся к окну и стоял там, пытаясь совладать с гневом. Наконец он произнес:

— «У умной молодки вовремя детки родятся», как у нас говорят. Значит, вы ждете ребенка от французского короля? И когда же срок?

Выпрямившись, она смерила его взглядом.

— В мае.

— И после того, что произошло сегодня ночью, вы воображаете, будто король вас утвердит в правах вместо Дианы?

Ее рыжие волосы разметались по шелковому халату; карие, как у всех Стюартов, глаза метали молнии.

— Полагаю, — изрекла Дженни Стюарт, леди Флеминг, — что вы забываете, кто я.

Толстый, потрепанный и грязный, простой наемник, авантюрист, незваным вторгшийся к ней в комнату, Лаймонд не выказал по отношению к Дженни ни крупицы того милосердия, каким оделил шотландского лучника.

— Вы — незаконнорожденная, — сказал Фрэнсис Кроуфорд. — И ваш сын тоже будет бастардом. А кто герцогиня? Двоюродная сестра королевы. Богатейшая женщина Франции. Лучшая охотница во всей Европе. Покровительница каждого нового придворного фаворита. Пятнадцать долгих лет она управляет малейшим движением Генриха, и скорее всего так оно и будет впредь, еще года три по меньшей мере. Ее будуар — ось французской политики; кардинал каждый день обедает у нее; она если и не вынашивает королевских детей, то воспитывает их. Ее положение общеизвестно и общепризнанно: оно прочное, гласное, королева давно смирилась с ним, тут нет ни тени скандала — только ставшая уже привычной часть ежедневного придворного обихода. Ни одна женщина, будь она хоть сама Гиневра 57), не могла бы сейчас удалить Диану.

С глазами, горящими гневом, Дженни слушала его, стоя у кровати, и белой, с голубыми венами руками поглаживала столбик из черного дерева.

— Может, побьемся об заклад?

Лаймонд ответил все тем же ровным голосом:

— Не вижу смысла. Вас отошлют в Шотландию, миледи, и назначат содержание. Вот какова ваша судьба. Но прежде всего: теперь уже ничто не сможет предотвратить скандала. И все те эпитеты, какими французские обыватели наделят вас, будут приложены, да еще и в двойном размере, к маленькой королеве.

— Чепуха, — возразила Дженни неожиданно резко. — Милый мой, мы ведь не валяемся на сеновале и не заводим интрижки в задних комнатах деревенских гостиниц. При дворе к подобным вещам относятся по-другому.

— Не думаете ли вы, — мягко произнес Лаймонд, и тон его голоса напомнил о многом, — не думаете ли вы, что я не знаю по собственному опыту, как в точности к подобным вещам относятся при дворе?

Они долго молчали, и Дженни первая опустила глаза. Лаймонд спросил:

— Как часто вы отсылаете пажей и фрейлин?

— Один-два раза в неделю. Но это не причиняет королеве ни малейшего вреда. — Помолчав, она добавила сердито: — И потом, это больше не повторится. Король больше не придет.

— Значит, вы пойдете к нему. Во всяком случае, если таково будет ваше желание. Что до вреда… то его вы уже причинили достаточно. Что могли бы предпринять враги, видя, что двери в комнату королевы не охраняются?

Леди Флеминг вышла из себя:

— Но ведь двери заперты на ключ. И коннетабль…

— Это я уже слышал. Любой слесарь в королевстве способен изготовить дубликат ключей. Вы здесь храните лекарства?

— Нет.

— Какое-нибудь питье?

— Нет.

— О, ради всего святого, — сказал Лаймонд. Он отошел от окна и схватил леди Флеминг за плечи. — Подумайте. Вообразите, будто вы желаете смерти Марии и можете тайно пройти в ее комнату и отомкнуть шкаф. Какой вред вы могли бы причинить?

Дженни устремила на него сверкающий взгляд.

— Никакого. Девочка в полной безопасности, и так было всегда. Неужели ты думаешь, что мы бы не услышали, если?..

— Черта с два, — грубо огрызнулся Лаймонд, — вы бы что-нибудь услышали. Думайте же. Куда можно было подсыпать мышьяк?

Выскользнув из его рук, Дженни опустилась на постель — волосы рассыпались по плечам, спина безупречно прямая, несмотря на все треволнения. Истинная дочь короля — и в величии, и в невзгодах; но на лице ее читалось совсем другое.

— Полагаю… это… сладости: пастила, — сказала она наконец.

Восьмилетняя сладкоежка Мария. Герцогиня де Валантинуа запретила давать ей сладости, и Дженет, леди Флеминг, сама варила пастилу; ночью, хихикая, они разводили огонь: королева, маленькие фрейлины, Джеймс и Дженни. У аптекаря Частэна брали корицу и сахар — по четыре фунта того и другого, по десять солей за фунт. Все выходило достаточно легко. Жак Александр давал коробки. Из кухонь тайком доставали фрукты. Айву чистили, разрезали, вынимали сердцевину, потом варили, процеживали, и все дети по очереди толкли цедру в каменной ступе с сахаром и специями; затем массу раскладывали по коробкам и через какое-то время резали на ломтики.

Все это было проделано уже давно. Коробки, полные толстых кусков пастилы, присыпанных сахарной пудрой, хранились в гардеробной у Дженни: их становилось все меньше и меньше и теперь осталось всего с полдюжины.

Лаймонд вытаскивал коробку за коробкой, открывал их и складывал на пол, а Дженни молча стояла рядом. Вся пастила выглядела одинаково безобидной. Он вынул кусочек из последней коробки и пометил крышку. Затем Лаймонд вышел из комнаты, и Дженни услышала его голос в глубине анфилады: ему отвечал один из верных слуг, Джоффри де Сейнкт. Джеймс, которого Дженни отослала еще с вечера, внезапно появился, весь заспанный, и она велела мальчик уйти. Потом вернулся Лаймонд.

— Сложите коробки к себе в сундук и заприте на ключ. Утром внимательно осмотрите все в комнатах: если что-нибудь окажется не на месте, сообщите мне. Скоро мы узнаем, трогал ли кто-нибудь пастилу.

— Как? — Лицо ее, лишенное ярких дневных красок, оставалось все же самоуверенным и привлекательным.

— Я скормил кусочек старой левретке. Оплакивать ее ни к чему. — Мягкий голос звучал враждебно, без всякого снисхождения. — Пора положить конец страданиям бедного существа. — Он помолчал. — Вы, конечно, отдаете себе отчет в том, что жизнь королевы в опасности; что яд украден, и мы это знаем; что каждый кусок, который она ела с самого времени приезда в Блуа, готовился особо и подвергался проверке, кроме этой пастилы? Не надеетесь ли вы, что ваш отпрыск унаследует трон?

Она поднялась и сказала резким, решительным тоном:

— Положение, конечно, серьезное, но все-таки не надо городить чепуху. Если что-то, по твоему мнению, сделано неправильно, возьми и поправь. Я помогу тебе, чем смогу. Но, откровенно говоря, я нахожу всю эту суматоху несколько глупой. У тебя нет и тени доказательства, будто кто-либо прикасался к пастиле — да и к чему бы то ни было в наших двух комнатах… — Тут ее голос смягчился. — Нелегко расставаться с ярким тряпьем атамана, а, Фрэнсис?

Не слушая ее, он направился к двери и лишь чуть замедлил шаг, чтобы в последний раз окинуть взглядом всю обстановку: стол, кровать, сундук, полки, аналой, кресла. Между бровей у него появилась тонкая морщина, признак крайней усталости.

— Фрэнсис? — вновь окликнула Дженни. -Мне понадобится помощь. Я не хочу ссориться с тобой.

— Разве мы ссоримся? — спросил Лаймонд.

— Мы ругаемся, как брат с сестрой. — Она помедлила. — Милый, мне пора спать. Ты простишь меня? — И она положила свою руку, все еще прелестную и молодую, на его крепкое плечо, потом нежно притянула его к себе и поцеловала в губы.

Лаймонд не ответил на поцелуй, губы его оставались напряженными и сухими. Но Дженни целовала с теплотой и любовью, прикасаясь легко, чтобы он ощутил и свежесть ее дыхания, и дорогие духи, и женскую беззащитность.

Она подумала, если только вообще была в состоянии думать, что Лаймонд слишком устал и поэтому холоден. Но вот его пальцы разжались, он мягко отстранился — и скука, пресыщенность, светская учтивость яснее ясного запечатлелись на его лице.

— Я уже давно перестал проявлять пристрастия. Доброй ночи, леди Флеминг, — сказал Лаймонд, и в том, как произнес он ее имя и титул, Дженни распознала пропасть, которая разделяла их и всегда будет разделять. Затем дверь закрылась.

Когда он проходил через двор, в небе уже чувствовалось приближение зари. Рядом с черной спиралью лестницы светились окна караулки, а из капеллы доносились голоса. Стражи, стоявшие у каждой двери, не обращали на него внимания. Ночные привычки Тади Боя ни для кого не были секретом, а при таком дворе незнание часто оказывалось предпочтительным.

Машинально, по инерции, он поднялся по лестнице в свое крыло и один раз налетел на стену в темном коридоре. Робин Стюарт с наслаждением припоминал это, Дженни Флеминг пока еще ничего об этом не знала, но Лаймонд всю эту ночь провел под впечатлением серенады в честь Уны О'Дуайер и в предвкушении того, что в собственной комнате его ждут не сон и покой, а принц Барроу.

На мгновение он помедлил перед дверью, держась за ручку, и в это мгновение не было в его лице ни грубости, ни ярких чувств, ни безразличия. Потом он налег на дверь и ввалился в комнату.

Буря ждала его там — но не О'Лайам-Роу явился ее творцом. Горели свечи, в камине пылал огонь, но в комнате не было никого, кроме Пайдара Доули: черные глаза его злобно сверкали, а дубленые щеки, покрытые суточной щетиной, от бешенства пошли пятнами. Тади Бой закрыл за собой дверь, и тяжелый дух пролитого вина и засохшего пота наполнил комнату.

— И где же его светлость?

Маленький фирболг никогда не разделял безразличия О'Лайам-Роу по поводу тайной подоплеки оллава. Голос Доули с ярким ирландским выговором из Уиклоу звучал вкрадчиво:

— Разве мало у вас забот, чтобы еще печься об О'Лайам-Роу? Слыхал я, вы да все эти знатные вельможи забрались в шерстяных носочках на самые звезды, вместо камушка вставили в перстень весь Божий свет, да и спустились к нам на грешную землю… — Тут он умолк.

Тади быстро пересек комнату и остановился перед ним.

— Где он?

Глаза ирландца под набрякшими веками были полны ненависти.

— Сказывали мне, будто нынче вечером вы при дворе глазели на борцов. Крепкие, сильные ребята — просто гроза ночных прохожих… Они напали на О'Лайам-Роу, когда тот возвращался домой от госпожи О'Дуайер.

— Ты тоже там был? — спросил Тади Бой.

— Шел позади. Ему предлагали остаться, мастер шотландец. Он пошел только потому, что хотел кое-что обсудить с вами. — Доули осекся снова.

Тади Бой склонился над креслом, крепко ухватившись за спинку обеими руками. Голос его звучал спокойно:

— На тебе не видно никаких следов. А поэтому, видишь ли, я могу предположить, что и О'Лайам-Роу не слишком пострадал. Но все-таки расскажи-ка подробнее.

Лицо Пайдара Доули вспыхнуло.

— Из соседнего переулка нас услышали и пришли на помощь. Двух борцов убили, а третий сбежал — парень, как мы решили, из Корнуолла, а там, впрочем, кто его разберет. О'Лайам-Роу порезали руку, и кровь сильно текла, так что он воротился к госпоже О'Дуайер. — Доули помедлил. — Там я его и оставил. Она пригласила принца в Неви, и завтра они вместе туда отправятся. Меня просили вам передать, что через какое-то время он, возможно, вернется.

— Лучше бы, — заметил Тади Бой, — он оставался в Блуа.

Дубленое лицо фирболга окаменело.

— Он так и знал, что вы это скажете. Он просил вам передать, что рассмотрел дело со всех сторон и все же решил завтра ехать в Неви. И леди просила сказать вам то же самое.

— Что именно сказала леди? — Голос оллава смягчился.

— Госпожа О'Дуайер? Она просила вам передать, что и вас готовы принять в Неви — так, как вы сами можете ожидать; но если вы предпочтете остаться с королевами, она присмотрит за вашим хозяином вместо вас. Вот что она сказала.

Кончив говорить, Доули ощутил на себе испытующий, отнимающий волю взгляд синих глаз. Потом Баллах заговорил:

— Она любит его? Как сильно любит?

Выражение побагровевшего, со впалыми щеками лица Пайдара Доули из насмешливого сделалось презрительным.

— Кто я такой, чтобы судить, как сильно леди любит джентльмена? Уж вы-то ей точно не по нраву. Тут я готов поклясться, но вашей милости, поди, это и так известно. Помоги нам Боже — спальня ваша этой ночью просто проходной двор. Опять кто-то скребется.

Лаймонд услышал. Он подошел к двери и отпер ее, уже догадавшись, в чем дело. Молодой лорд Флеминг вошел, притворил дверь и взглядом дал понять, что имеет сообщить нечто важное.

— Валяй, — сказал Лаймонд. Он вернулся к очагу и облокотился о камень, свесив покрытые ссадинами и синяками руки. — Выкладывай все. Тщетность моих усилий не удивит Пайдара Доули.

Сын Дженни, стоящий прямо, с каменным лицом, доложил:

— Собака околела, сэр.

— Понятно. — Лаймонд не пошевелился. — Значит, предполагалось, что еще до отъезда из Блуа королева должна была принять все сто гранов мышьяка. Как ты думаешь, Джеймс, кто это сделал?

Лорд Флеминг старался не смотреть на Доули,

— Это мог сделать кто угодно. Там не было стражи. — Он поколебался немного, но все же продолжил: — Я должен вам сказать: она очень расстроилась. Правда, сэр. И велела спросить вас, что делать дальше.

Лаймонд слегка расслабился, выпрямился и опустил руки.

— Еще бы ей не расстроиться. Скажи, чтобы сожгла пастилу и коробки. Это все. Остальное я сделаю сам.

— А что вы станете делать, сэр?

Глаза мальчика горели. Фрэнсис Кроуфорд отвернулся и взглянул на мрачного ирландца, сидящего рядом.

— Передай от меня О'Лайам-Роу, друг Пайдар, что я желаю ему счастливого пути в Неви, если только это возможно…

Доули встал, собираясь уходить. Но Флеминг все еще надеялся получить ответ. Лаймонд потер усталые глаза тыльной стороной грязной ладони и прикинул расстояние между очагом и кроватью.

— А я… с меня довольно козлов отпущения и всех тех неприятностей, какие от них происходят. С этой минуты, да поможет мне Бог, приманкой буду я сам.

Гости ушли, и, когда заря осветила истоптанные, с продавленными черепицами, разбитые и покореженные крыши Блуа и свет нового солнца пронзил веки изнуренных, лишенных сна горожан, Фрэнсис Кроуфорд из Лаймонда наконец завалился в постель.