Дела минувших дней – VIII. Кукушонок.

Восемь дней назад.

Нос лодки мягко ткнулся в береговой песок. Причалила она поодаль от поселка временных – в километре выше по течению Хантер снял карабин с предохранителя, опустил на глаза прибор ночного видения. Шагнул на берег.

– С Богом! – напутствовал его Василий Севастьянович. – Не геройствуй там дуриком…

– Да какой из меня герой… – улыбнулся Хантер. Улыбка была хорошая, мальчишеская. – Услышите пальбу – не ждите, отплывайте. Обернется дело плохо – к лодке прорываться не буду, попробую уйти вплавь.

– Смотри, Серега, даром что июнь – вода ледяная. Хватанет судорога – мигом сыграешь в Чапая.

– Ничего, приходилось и зимой плавать… – ответил Хантер. И пошагал в сторону поселка временных.

Старик недолгое время сидел, тревожно прислушиваясь… Потом не выдержал: подхватил чудовищных размеров ружьё, вылез из лодки, до половины втянул ее на берег. И пошагал следом за Хантером – бесшумной походкой таежного охотника. Ущербная луна давала мало света, но разглядеть дорогу позволяла.

* * *

Поселок временных казался необитаемым – в окнах ни огонечка. И не слышалось звуков, привычных для ночной деревни, – ни гавканья потревоженных чем-либо собак, ни мычания скотины в стайках, ни хлопанья крыльев курицы, увидевшей на насесте кошмарный сон про острый нож и раскаленную сковородку…

И тем не менее за молчаливыми фасадами низких домов чудилась какая-то жизнь – скрытая, неявная, безгласная.

Хантер терпеливо выжидал. И дождался – тихонько скрипнула входная дверь, смутно видимый силуэт скользнул в сторону. Человек? Не похоже… Слишком низкий контур. И слишком массивный.

Движения любителя ночных прогулок различались с трудом – лишь тени, отбрасываемые в лунном свете кустами, становились гуще, непрозрачнее… НЕЧТО медленно и бесшумно скользило в сторону дальней от реки окраины поселка. Хантер двинулся следом, постаравшись как можно точнее запомнить расположение логова в ряду безликих домов.

Еще одна дверь скрипнула – совсем рядом. Потом еще, еще, еще… Темные громоздкие фигуры проскальзывали на улицу. Некоторые оказались совсем близко, можно было хорошо разглядеть огромные мохнатые туши… Казалось, загадочные обитатели поселка получили сигнал: «Чужак! Все на облаву!».

Охотник замер – стиснув оружие, не дыша, не шевелясь. И с тоской ожидая, что сейчас превратится в дичь… Черный ночной комбинезон и полная неподвижность могли укрыть от глаза и уха, но не от чуткого обоняния.

Однако даже ближние твари не обращали внимания на неподвижного человека. Безмолвно двигались в ту же сторону, что и первая.

Хантер попытался было пойти вслед за удаляющейся странной процессией. Шагнул раз, другой – и замер. Потому что рядом прозвучал голос – тихий, на пределе слышимости:

– Спокойно. Не дергай карабином. Хотел бы добраться до твоей шеи – уже добрался бы. Обернись. Медленно.

Сергей обернулся – именно так, как просили. Отчего-то убежденный, что увидит огромную мохнатую тварь, заговорившую человеческим голосом…

Но позади стоял человек, лицо смутно белело в лунном свете. И было с этим лицом что-то не в порядке…

– Не надо туда ходить, – сказал человек. – Не наше дело. Не людское. В хату пошли. Есть о чем потолковать.

Короткие тихие фразы звучали уверенными приказами. Хантер подчинился, держа указательный палец в скобе карабина, рядом со спусковым крючком.

* * *

Электричества в доме не было. Даже керосиновой лампы не было. Горела одинокая свеча, но ее крохотный трепещущий огонек позволил разглядеть хозяина…

Он оказался стар, или так лишь казалось из-за белоснежных седых волос – по чертам лица ничего не понять, черт на искореженном лице фактически не осталось… Лишь одиноко поблескивал уцелевший глаз. Судя по всему, изуродовали человека давно.

– Кто вы? – первым делом спросил Хантер.

Человек пожал плечами. Мимику лица он старательно контролировал, старался не допускать движений разорванных и кое-как сросшихся лицевых мышц. Знал, какое неприятное впечатление производят его попытки улыбнуться или нахмурить лоб.

– Я здесь живу. А ты сюда пришел. Ночью, с оружием. Тебе и представляться первому. Но незачем… Ибо не знаешь, кто ты. И как тебя зовут – не знаешь.

– С утра еще помнил, – попытался пошутить Хантер. Слова прозвучали угрюмо, настороженно. Снятый с предохранителя карабин лежал на коленях, и направить ствол на хозяина было секундным делом.

Человек оставил его слова без внимания. Помолчал, затем спросил:

– Как считаешь, почему они (последовал кивок куда-то в сторону) тебя не учуяли?

Хантер, похоже, за короткую паузу собрался с мыслями и проанализировал недавние события.

– Потому что кто-то приказал им не обращать внимания и отвлечь меня этим ночным шествием. Чтобы незаметно подобраться сзади и изобразить благородного героя, брезгующего бить в затылок. Уточнить, кто именно?

– Никто никому ничего не приказывал. Ты пахнешь, как свой. У меня, к примеру, другой запах. И порой это… – Человек резко оборвал фразу. И столь же резко оборвал жест – словно хотел коснуться рукой изуродованного лица, но неожиданно передумал. Закончил иначе: – А мать назвала тебя Стасем. Станиславом – в честь деда.

– Ложь.

– Родимое пятно. У тебя на боку. Чуть выше поясницы. Похожее на букву «Y». С возрастом, вероятно, расплылось. Стало напоминать трилистник клевера, где один лепесток непропорционально вытянут.

Рука Хантера непроизвольно дернулась к указанному месту, но тут же вернулась на цевье карабина. Человек отметил жест и не удержался-таки от улыбки. Собеседник торопливо отвел взгляд. Человек вновь усмехнулся, но уже мысленно. Добавил:

– На пляж ты в Лесогорске не ходил. В общественную баню тоже. И других поводов снимать одежду при свидетелях не нашлось. Вывод?

– Вывод я сделал давно. Дураку ясно, что меня с самого Екатеринбурга ведут, и весьма плотно. Неясно другое – к чему вся мыльная мелодрама с родимыми пятнами, потерянными родителями и забытым родством… За дверью ждут папа с мамой, готовые прижать к груди и оросить слезами?

– Они умерли. Погибли. Оба. Давно, в семьдесят девятом.

– Хм… Если я не стану упорствовать и утверждать, что отец умер в двухтысячном, а мать жива до сих пор, – вы ответите на несколько вопросов?

Человек долго молчал, глядя на непроглядную темень за окном.

* * *

Василий Севастьянович тоже наблюдал за направленным непонятно куда шествием мохнатых тварей. Сам остался незамеченным: долгий опыт охоты не подвел и сейчас – встал,так, чтобы легкий ночной ветерок дул от зверей к нему.

Стоял, крепко стиснув ружье. Понимал: успеет сделать один, в лучшем случае два удачных выстрела. Потом навалятся и растерзают.

Да и как понять, разобраться, какая из зверюг повстречала в недобрый час Федора? Подстерегать по одной, валить всех без разбору не хотелось…

Человека, незаметно подбиравшегося к Сергею, старик увидел издалека. Ни крикнуть, ни предупредить – твари далеко уйти не успели. Василий Севастьянович поднял «Громовержец», прицелился. Ничего дурного незнакомец предпринять не успеет. Огромной двухсотграммовой пуле достаточно попасть куда угодно, хоть в кисть руки, – колоссальная кинетическая энергия снаряда мгновенно опеспечит шок и потерю сознания. Терминами внешней баллистики старый охотник не владел, но действие пуль «Громовержца» представлял неплохо.

Стрелять не понадобилось. Короткий разговор прошел без эксцессов, затем собеседники отправились в дом. Василий Севастьянович подумал, что его новый знакомый рассказал далеко не всё, что знал. Без всякого осуждения подумал – в этаком деле чем меньше язык распускаешь, тем дольше живешь.

* * *

Человек долго молчал, глядя на непроглядную темень за окном. Ничего не мог разглядеть там – пять поколений его предков прожили рядом со сморгонцами, но многих их умений перенять не сумели. Умение видеть в темноте, например.

Человек был стар, белоснежные волосы вполне соответствовали возрасту. Он сам лишь полтора десятилетия назад узнал подлинную историю своих предков. Не слишком удивился и поверил сразу: отец, доживший до ста с лишком лет, не раз намекал, что вполне мог бы претендовать на графский титул и обращение «ваше сиятельство», повернись всё по-другому в истории и страны, и их рода.

Мальчик, сидевший напротив, не хотел верить ничему. Так, наверное, хорошо натасканная собака-волкодав не поверит рассказу волка про общих предков…

– Ситуация странная, – сказал человек. – Ты желаешь задать вопросы. Но заранее объявляешь ложью ответы.

– Не так. Вопросы никоим образом не касаются моих так называемых родителей и их якобы гибели – уже догадываюсь, кого вы объявите ее виновником. Меня интересуют обстоятельства смерти двух других людей, убитых недавно и поблизости.

– Корни лежат в прошлом… – задумчиво протянул человек. И впервые заговорил не короткими взвешенными фразами – живо, эмоционально: – Именно тогда, в семьдесят девятом, ренегат Вербицкий рассказал о нашем поселении – в Якутии, в истоках Амги… Спасаясь, пришлось уходить поодиночке и мелкими группами – уцелевших искали с воздуха. И убивали. Ты представляешь, каково выдержать путь в тысячу километров – зимой, через Приленское плато, через полюс холода? Где птицы на лету замерзают? Где стволы деревьев раскалываются от холода? Выдержать одному и почти без продуктов…

Рука человека вновь потянулась к изуродованному лицу. И вновь отдернулась. Словно устыдившись вспышки эмоций, он закончил в прежней бесстрастной манере:

– Многие не дошли. Твои родители тоже. Ты даже не сможешь сходить на их могилу.

– Старая песня о главном… Может, сменим пластинку? Поговорим про старичка, чью голову ваши друзья насадили на штырь в городском парке. Или он тоже виновен в смерти моих «родителей» и голодном марше по Приленскому плато?

Человек помолчал. Сказал задумчиво:

– Пойми, Станислав… (Хантер недовольно дернул щекой.) Если ты услышишь всё, что хочешь, – уйти отсюда ты не сможешь. Вернее, уйти нашим врагом. Или станешь одним из нас, или… Но я опасаюсь, что ты опять ничему не поверишь.

– То есть я могу сейчас – не задавая вопросов – распрощаться, встать и уйти?

– Можешь, Никто не поджидает за дверью. Но ты всю жизнь будешь вспоминать этот незаконченный разговор. И когда-нибудь попытаешься узнать ответы. У своих командиров… И на этом всё закончится. Для тебя. Решай сам. Уйдешь – в следующий раз мы встретимся как враги.

– Чудненькая альтернатива… Решай, дескать, сам… Чтобы принять решение, предстоит услышать некую информацию. Услышав же ее, надо вливаться в ваши стройные ряды или украсить своей головой статую пионерки. Пожалуй, отложим беседу. А до реки вам придется меня проводить. Во избежание непредвиденных сложностей. Если что… – Хантер сделал легкое движение стволом карабина.

Человек, казалось, не слышал его последних слов. Долго раздумывал над чем-то, потом сказал:

– Есть еще один вариант. Ты услышишь всё. Полностью. Всё, что захочешь узнать, и даже больше. Без каких-либо неприятных последствий. Но – в несколько измененном психическом состоянии.

– Под гипнозом?

– Не совсем… Твоё «я»: и черты личности, и способность принимать решения – останутся в тот момент неизменными. Но наш разговор ты напрочь позабудешь. У нас есть… э-э-э… люди, способные на коррекцию чужой памяти. Научились. Когда охота на твоих предков и тебя тянется семь веков, научишься и не такому. Вопрос выживания.

Хантер изобразил сомнение, стараясь ничем не выдать радость. В Конторе имелись люди, хорошо умевшие помочь вспомнить – даже прочно забытое, даже стертое из памяти. И совсем неважно, что из памяти исчезнет даже само осознание необходимости что-либо вспоминать. Регулярный гипноконтроль – обязательная для младших агентов процедура – всенепременно зацепит след чужой суггестии. Остальное – дело техники.

Спустя приличествующее для раздумий время он согласно кивнул:

– Хорошо, попробуем. Приглашайте вашего гипнотизера.

…Женщина, весьма напомнившая Хантеру завхоза Зинаиду Макаровну, вышла. Он произнес недоуменно:

– Это не блеф? Что-то я никаких изменений не чувствую. Пришла, посмотрела, ушла…

– Взгляни на часы.

– Черт побери…

– Время дорого. Приступим.

* * *

– Похоже на правду… – задумчиво сказал Хантер. – Звучит непротиворечиво и стыкуется с известными фактами. Хотя тенденциозность лезет из всех щелей вашего рассказа: Сморгонь живет тихо и мирно, никого не трогает, во всём виноваты нехорошие дяди из Конторы и отщепенцы-кэгэбэшники, обложившие вас данью в уплату за их молчание. Данью в виде живого сырья… А вы все в белом.

– Люди везде разные. И не-люди тоже. Сморгонь не исключение. Но с нашими, как вы любите выражаться, отморозками мы разберемся сами. А ты, Станислав, должен сейчас решить главное: где и с кем твое место.

– Не называйте меня Станиславом! Как раз эта часть истории наименее доказательна. Да и не всё ли равно, где ты родился и как тебя называла в детстве мать? Какая разница, если ты этого не помнишь? Главное – во что ты веришь сейчас! И какому знамени служишь… Я своему знамени присягнул. Один раз и навсегда. В любой войне, кто бы ни победил, дети побежденных будут плакать. И считать отцов погибшими за правое дело. Даже если отцы приемные…

Хантер говорил и говорил, не замечая, что речь звучит всё горячее, всё бессвязнее. Не обращая внимания, что карабин давно лежит не на коленях, а на полу рядом со стулом…

Эдуард Браницкий – прямой потомок графа Ксаверия-Августа Браницкого – смотрел на него с грустью. На любой войне все средства хороши… Даже такие. Бедный мальчик не подозревает, что только что превратился в живую бомбу. Которой предстоит взорваться очень скоро. В признаках возрастной мутации Браницкий не мог ошибаться. Хотя и не представлял, какое химическое или иное воздействие настолько ее задержало. И с какими отклонениями от нормы она будет проходить. В любом случае едва ли бедняга сообразит, что можно снимать приступы неконтролируемой агрессии, разрывая на куски птиц и животных… И что стоит держаться подальше от зеркал.

Неслышно вошла женщина. Браницкий торопливо стер с лица грустную усмешку. Взял Станислава за руку, заглянул в глаза… Тот не отреагировал – голова клонилась к груди, бормотание стало вовсе уж неразборчивым.

Браницкий с усилием приподнял своего недавнего собеседника, поставил на ноги. Перекинул через плечо ремень карабина. Вопросительно взглянул на женщину. Она кивнула:

– Пора. Дойдет до околицы и проснется. Словно на секунду в глазах потемнело… Никого не встречал, ни с кем не говорил.

– Шагай… – Браницкий легонько вытолкнул Хантера в дверь.

Долго смотрел, как тот удаляется – медленно, слегка пошатываясь. И вспоминал, как…

* * *

…Как много лет назад брел по звенящей от мороза лесотундре – тоже пошатываясь, но от истощения. А рядом брёл зверь, очень похожий на медведя. Они шли вместе не один день и на ночевках засыпали, плотно прижавшись друг к другу, – длинная шерсть спасала от холода обоих. И оба одинаково обессилели от голода.

И обезумели…

Однажды, к исходу месяца кошмарных странствий, Браницкий проснулся от дикой боли – зверь грыз его лицо. Находящегося в полной силе «соседушку» – так и только так иносказательно называли своих зверей сморгонцы – ни один человек не одолел бы в рукопашной. Но по огромной твари, сжигающей слишком много энергии, голод ударил куда сильнее, чем по ее спутнику. Браницкий бил и бил ножом в навалившуюся тушу, не замечая, что она перестала двигаться, что кровь уже не струится сквозь шерсть.

А потом…

Самое страшное случилось потом. Наверное, он мог успеть, если сразу бы занялся разделкой. Но сил осталось слишком мало, и надо было позаботиться о страшных ранах, сплошь покрывших лицо… Затем тугорослый кедровый стланик никак не хотел поддаваться ножу, а уложенный в костер, никак не хотел вспыхивать…

Жевал он неторопливо, медленно, прекрасно зная, как опасно набивать утробу после длительной голодовки. Желудок выл от нетерпения и счастья. Почти всю трапезу Браницкий не открывал уцелевший глаз – лежавшие у костра куски мяса ничем не отличались от расчлененного человеческого тела…

* * *

– Думал, не дождусь… Ну как, удачно? – тихонько спросил Василий Севастьянович.

Хантер молча кивнул головой. И на следующий вопрос ответил неопределенным жестом. Старик не стал расспрашивать дальше. Ежику понятно: служба у парня такая, что болтливые на ней не задерживаются.