Часть третья. АУТОДАФЕ КАК АКТ НАДЕЖДЫ.

Задача инквизиции – истребление ереси; ересь не может быть уничтожена, если не будут уничтожены еретики, еретики не могут быть уничтожены, если не будут истреблены вместе с ними их укрыватели, сочувствующие и защитники. Бернар Ги, инквизитор XIV века

Глава 1. ЗДОРОВЫЙ ДУХ В ИЗБИТОМ ТЕЛЕ.

1.

Болело всё. Наверное, именно так ощущает себя отбивная котлета, побывав в руках повара, сублимирующего на кухне свои садистские наклонности…

Меньше всего боли вызывали движения языка, им-то я не без содрогания пересчитал зубы. На месте двух передних торчали острые обломки…

Я лежал на спине, ухо и щеку что-то мерзко щекотало, и даже сквозь плотно сжатые веки ощущался направленный в лицо свет.

Надо было открыть глаза и понять, где я и что со мной происходит, но совершенно не хотелось. Казалось, стоит шевельнуть веками – и приступ боли убьет агента Хантера на месте.

К тому же имелось подозрение, что ничего утешительного увидеть не придется. Я сразу вспомнил обстоятельства, при которых отрубился в подвале «Уральского Чуда», – хотя, конечно, последние видения стоит признать явным бредом… Но в любом случае ясно, что предстоит весьма неприятный разговор с господином Жебровым и его мордоворотами.

Проще выражаясь – допрос. И финалом его запросто может стать прогулка на дно Кети – без маски, ласт и акваланга, но с привязанным к ногам грузом…

Полностью осознав неприятные перспективы, я рывком поднял веки. И удивился, узрев вместо железобетонных подвальных перекрытий бездонную синеву неба. И в лицо мне бил свет отнюдь не фонаря, сжимаемого кем-либо из подручных Жеброва, но полуденного солнца.

Чуть скосив глаза – поворачивать голову совершенно не хотелось, – я увидел высокую некошеную траву, именно она щекотала ухо и щеку. По стеблю тимофеевки проползла божья коровка, затем расправила крылышки и улетела.

Интересные дела…

Посмотрел, опять-таки двигая лишь глазными яблоками, в другую сторону. И встретился с осуждающим взглядом Федора Михайловича Достоевского. Так вот где я оказался непонятно почему и зачем… В местном парке как бы культуры и отдыха. Лежу на травке. Культурно отдыхаю.

– Влетел ты, паря, – проинформировал меня памятник. – Тут одна карга тя заметила и в ментовку звонить намылилась… Вот-вот хмелеуборочная подкатит. Рвал бы ты когти, если встать могёшь.

Голос у великого писателя оказался хриплый, пропитой, с характерным местным выговором. Я рискнул и двинул-таки шеей – легонько, осторожненько, проверяя свои мрачные подозрения о работоспособности мышц.

Подозрения подтвердились, зато в поле зрения возник мужичок неопределенных лет и бомжеватой наружности. По всему судя, именно он суфлировал чугунному классику.

«Рвать когти» не было ни сил, ни желания… Хотелось лежать и лежать, любуясь небом и вдыхая запах цветущего разнотравья. И пусть меня заберет «хмелеуборочная», и пусть доставит куда положено, и пусть – мечтать так уж мечтать! – там окажется молодой талантливый врач, капризом судьбы занесенный в Лесогорск, и пусть он определит, что за гадостью накачал меня Скалли, и очистит кровь от остатков этой гадости…

Откуда-то со стороны послышался скрип тормозов. Ханыга-доброхот подозрительно быстро дематериализовался, и я понял – мечты начали сбываться.

– Ну и ну… И впрямь ты, Серега… – пробасил знакомый голос. Кружаков? Он и есть. – Давай-ка, поднимайся, поднимайся, сейчас пособлю…

Я попробовал подняться – единственно для того, чтобы продемонстрировать старшему лейтенанту, что затея эта абсолютно бессмысленная. К моему удивлению, всё оказалось не так плохо. Ноги подкашивались, но потихоньку шагали в сторону «лунохода». Дяде Грише даже не пришлось меня слишком сильно поддерживать…

– Хорошо, хоть Васька Колупаев тебя видел, когда ты к нам в РУВД приходил, – говорил минуту спустя дядя Гриша, заводя машину и трогаясь с места. – Запомнил и мне позвонил – мол, приятель твой тут на травке разлегся, не ровен час заберут…

Он говорил что-то еще, но я уже не понимал, что значат скользящие мимо сознания слова, хотел перебить журчащую речь, сказать, что мне срочно надо в больницу, к хорошему токсикологу… Хотел и не смог. Снова провалился в беспамятство.

2.

Не знаю, какое время спустя ко мне снова вернулась способность к восприятию окружающей действительности. Похоже, я опять провалялся без сознания достаточно долго. Хотя наверняка утверждать трудно. Но судя по тому, под каким углом падали в окошко солнечные лучи, – вечерело.

Я вновь лежал – на сей раз на чем-то мягком. И болезненные ощущения несколько поумерились. Больница? Возможно… Кружакову вполне логично было бы отвезти меня именно туда.

Но это оказалась не больница – убедился я с первого взгляда. Даже в патриархальном Лесогорске стены в больничных палатах едва ли обшивают некрашеными, грубо обструганными досками. Равно как и в вытрезвителях, и управлениях внутренних дел… Куда еще мог отвезти меня Кружаков? Или встреча с ним и разговаривающим памятником мне лишь примерещилась? Тоже вариант…

Тем не менее – где я?

Визуальная разведка ни в малейшей степени не прояснила сей животрепещущий вопрос. Небольшая комнатушка – дощатый пол, дощатый потолок, дощатые стены – оказалась вызывающе, демонстративно пустой. Единственный предмет обстановки – топчан с лежащим на нем агентом Хантером.

И больше ничего. Даже лампочки под потолком нет, источник освещения – небольшое окно…

Столь же пустыми оказались мои карманы. Что револьвер исчез из подплечной кобуры, я убедился еще в парке. Теперь и сама кобура куда-то подевалась…

Вздохнув, я попробовал сесть. Получилось. Топчан громко скрипнул, и тут же скрипнула дверь комнатушки. Вошел Кружаков.

– Ну слава богу, оклемался вроде, – приветствовал он меня.

– Где я?

– У меня в гостях, где же еще… Покушать не хочешь? А то ведь двое суток с лишком не живой и не мертвый валяешься.

Я покачал головой. Встал – голова кружилась, ноги подкашивались; пришлось вновь опуститься на топчан.

Старший лейтенант молча, но с интересом наблюдал за моими попытками. Стиснув зубы, я вновь поднялся. И на сей раз устоял.

– Пошли в горницу, поговорим… – сказал Кружаков. И вышел.

Я последовал за ним – поначалу не без труда, но каждый шаг давался легче предыдущего. Мышцы явно возвращались в рабочую форму.

3.

На большом обеденном столе лежали принадлежавшие мне вещи: карабин, револьвер, персик, всевозможные изъятые из карманов мелочи, вроде шприца с «правдорезом»… Патроны из оружия вынуты и разложены аккуратными рядочками – либо для придания большей внушительности композиции, либо во избежание каких-нибудь авантюр с моей стороны.

При виде сего натюрморта я понял: разговор предстоит нелегкий.

Но начал его старший лейтенант с неожиданного пассажа:

– А к Настасье-то Филимоновой, Пашкиной матери, ты так и не зашел…

– Да заходил я, дома не застал, – соврал я абсолютно бездумно, торопливо выстраивая версию, объясняющую появление у студента Рылеева коллекции любопытных предметов.

– В самом деле?! – наигранно изумился Кружаков. – Не знаю уж, к кому ты заходил и не застал кого, да только у Сережки Рылеева не было одноклассников с фамилией Филимонов. У настоящего Сережки.

Провал… Но почему?! Почему провинциальный мент с ходу, на первых минутах знакомства учинил мне этакую проверку? Вполне достойную матерого контрразведчика?

В любом случае сознаваться в самозванстве нельзя. Документы никакая экспертиза поддельными не признает…

– А какая же у Пашки фамилия? – изумился я не менее наигранно. – Хоть убей, не помню. Вы сказали: Филимонов, я и повелся… А к дому Пашкиному по памяти шел, дорогу не спрашивал.

Ни малейшей надежды, что Кружаков поверит в мои провалы памяти, не было. Но поскольку разговор наш протекает не в РУВД, можно предположить, что есть у старшего лейтенанта далеко не служебный интерес… И неплохо бы выяснить – какой.

– Забыл? Случается… – благодушно согласился дядя Гриша. – Имя-то дружка небось тоже позабыл? Не учились вместе с тобой Павлы, вот ведь какое дело. Не повезло…

Я тяжело вздохнул. Ну что поделаешь, коли у человека такая плохая память?

– А какого цвета глаза у тебя в детстве были, хоть помнишь? – продолжал давить Кружаков. – И как дразнили тебя из-за этого?

У меня глаза серо-голубые – что сейчас, что в детстве.., А у Сергея Рылеева, надо понимать, другого оттенка. Удружил Альберт Иванович. «Достаточно легкого внешнего сходства…».

Только ведь врет дядя Гриша, как сивый мерин. Все близкие знакомые семьи Рылеевых в досье перечислялись. Кружаков в их число не входил. Не верю, что он столько лет помнил глаза моего альтер эго…

Для проверки я попробовал вспомнить цвет глаз настоящих своих одноклассников – и не сумел… Точно врет.

И тут же в памяти всплыла еще одна деталь первого знакомства со старшим лейтенантом… «Скорая», приехавшая очень уж быстро, совсем чуть-чуть отстав от милиции. Я звонил лишь «02» и не сказал, что на месте происшествия имеется пострадавший и нуждается в госпитализации. Тогда я всё списал на невеликие расстояния Лесогорска и небольшую загруженность здешних экстренных служб. А сейчас вдруг усомнился: не за мною ли приехали санитары с носилками? Не ожидал ли, часом, Кружаков вызова к трупу Сергея Рылеева, зарезанного Васькой-Колымой? Такая версия заодно объясняет и смерть незадачливого уголовника в одиночной и хорошо охраняемой палате медизолятора… Его подельник ничего о контактах Колымы со старшим лейтенантом не знал – и остался жить.

Дядя Гриша наблюдал за моими размышлениями с доброй улыбкой. И одновременно перекладывал украшавшие стол предметы – словно придавал им наиболее выгодный ракурс в ожидании журналистов с телекамерами. Перекладывал, что характерно, левой рукой. Правая всё время оставалась под столом. И я отчего-то не сомневался, что она сжимает пистолет, нацеленный мне в живот…

– Врете вы всё, дядя Гриша, – сказал я. И объяснил почему.

4.

– Хватит резину тянуть и комедию ломать, – жестко сказал Кружаков. – Вляпался ты, парень, по самые уши. Не мечтай, что я тебя в камеру отправлю и дело заведу. Для таких, как ты, законы не писаны. И чтобы живым уйти – расскажешь всё. И всё, что тебе прикажут, – выполнишь.

Я и в самом деле тянул резину и ломал комедию: попытался изобразить, что вновь, как в «луноходе», вот-вот потеряю сознание… Причиной тому послужил некий звук, донесшийся с улицы.

Кружаков не купился. Не то я оказался бездарным актером, не то, пока валялся в беспамятстве, получил необходимые антидоты. Или всё гораздо проще – старший лейтенант играет в одной команде со Скалли и прекрасно знает, что за гадость вколол мне доктор и какой у нее срок действия…

– Хорошо. Не будем тянуть резину, – ответил я столь же решительно, выпрямившись на стуле. А сам решил тянуть резину до победного конца – но иным способом.

Потому что звук, донесшийся с улицы, оказался удаляющимся ревом подвесного лодочного мотора. И я понял, где находится дом дяди Гриши (если, конечно, это действительно его дом), – в поселке временных. Нет в окрестностях других столь близко к реке расположенных строений. Времянки, в одной из которых обитал покойный Синягин, – не в счет. Горница таких размеров в них не разместится.

А значит… Значит, река слева и светившее в окно солнце, которое я недавно посчитал закатным, – на деле утреннее, рассветное. Что в сочетании со словами Кружакова о времени моей отключки дает весьма интересную арифметику.

– Но мне хотелось бы внести ясность, – продолжил я. – На кого вы работаете? И чего, собственно, добиваетесь?

Первый вопрос Кружаков проигнорировал. Но на второй ответил:

– Добиваюсь я, парень, одного – чтоб людям здесь тихо и спокойно жилось. Чтоб всякая мразь вроде тебя тут не шлялась.

– Насаженные на штырь головы – признак тишины и спокойствия?

– Опять шарманку крутишь… – несколько раздраженно констатировал борец с мразью и защитник спокойствия. Повертел в пальцах шприц с «правдорезом» и задумчиво, словно сам себя, спросил: – А вот интересно мне: как ты через несколько часов запоешь, чтобы баян свой получить?

Так-так-так… Похоже, я поспешил объявить Скалли и Кружакова сообщниками. Старший лейтенант наверняка видел у меня следы уколов и, обнаружив в кармане футляр со шприцем и карпулами, сделал вполне логичный вывод: перед ним или ширяющийся наркоман, или серьезно больной человек, нуждающийся в регулярных инъекциях… Прекрасный рычаг для давления. Что можно попробовать добиться результата проще – вколов мне «правдорез», – дядя Гриша не подозревал. Можно надеяться, что тайной для него остается и кое-что другое…

Едва прозвучали слова про «несколько часов», я словно бы машинально взглянул на запястье. Хотя прекрасно помнил: мой хронометр исполняет роль экспоната на мини-выставке Кружакова.

– Часы верните, – попросил я. Постарался подпустить тревоги в голос, как будто инъекция в определенный час и в самом деле жизненно важна.

– Может, сразу уж карабин с патронами? – хмыкнул Кружаков. Взял часы (опять левой рукой), повертел так и сяк. – Перебьешься. Мало ли с каким секретом твоя тикалка?

Затаив дыхание, я смотрел, как он возвращает часы на прежнее место… Ура! Циферблат оказался теперь повернут ко мне. Перевернут вверх ногами, но это мелочи жизни. Семь часов ноль три минуты с секундами… До чего же вовремя я очнулся! Теперь самое главное – постараться не выдать свой интерес к текущему времени.

Хотя нет… Гораздо важней другой вопрос: насколько отразилось на моей памяти знакомство с ядовитой химией Скалли?

5.

Меня, разумеется, учили и методам ведения допроса, и другим способам добывания информации. Но сложившейся ситуации педагоги предусмотреть никак не могли: необходимо было в самый сжатый срок вытянуть максимум сведений из человека, уверенного, что все козыри у него на руках, что это он допрашивает меня…

Один момент я прояснить уже успел: наша филиальская крыса – доктор Скалли – ведет свою, независимую от Кружакова игру. Теперь надо выяснить, что связывает милиционера с Жебровым и его командой…

И допрос внутри допроса продолжился.

Естественно, молчать я не мог – что-то отвечать приходилось. В ход пошла запасная легенда, сочиненная загодя: я, дескать, сотрудник одной из частнодетективных контор родного Екатеринбурга. Получил задание: собрать максимум сведений об одном здешнем предприятии. Кто заказчик информации, понятия не имею, моё дело маленькое, меньше знаешь – крепче спишь…

Объект своего якобы промышленно-шпионского интереса «Уральским Чудом» я не назвал. Хотя, конечно, не надо быть семи пядей во лбу, чтобы догадаться, о чем речь… Но пусть Кружаков сам произнесет это название. А я послушаю, как и в каком контексте он это сделает…

Не сложилось.

– Брехня! – коротко оборвал Кружаков мою исповедь. – Если ты частный розыскник, то я королева английская. Похоже, полюбовного разговора у нас не выйдет. Придется по-плохому…

И он начал медленно подниматься со стула. Интуиция меня не подвела – в правой руке дядя Гриша и в самом деле сжимал пистолет.

В иное время я только обрадовался бы возможности поговорить «по-плохому» Но не сейчас. В нынешней моей форме лучше и не пытаться отобрать оружие или предпринимать что-либо подобное.

Секундная стрелка на циферблате моих часов успела обежать пять кругов и начала шестой…

– Хорошо, – быстро сказал я. – Вижу, придется рассказывать всё… Но я предпочел бы получить некоторые гарантии. Причем хочу услышать их лично от Михаила Аркадьевича.

Кружаков скроил удивленную физиономию: что, дескать, за Михаил Аркадьевич? – но сделал это на редкость неубедительно.

– От Жеброва, – уточнил я.

Нечего старлею тут изображать сироту казанскую. Без сговора этих двух господ ничем не объяснить мою загадочную телепортацию из подвала «Уральского Чуда» в городской парк, прямиком в объятия Кружакова.

Дядя Гриша хмыкнул и бросил быстрый взгляд на дверь – не на ту, за которой имела место крохотная комнатушка с топчаном, на другую. Неужели Жебров за стенкой слушает нашу милую беседу?

Угадал!

Почти без паузы дверь распахнулась, и в горницу вошел Михаил Аркадьевич. А вместе с ним… Вместе с ним внутрь проникло кое-что нематериальное. Странный парфюм, как выразилась некогда Эльза.

6.

Легкий привкус крови я ощущал постоянно – обломки передних зубов царапали язык и губы Но сейчас, после удара дяди Гриши, рот обильно наполнился ею. Я смачно сплюнул – свежевымытый пол украсила кровавая клякса. А в мозгу размеренно звучал словно бы чужой голос: «Тридцать девять… Тридцать восемь… Тридцать семь…» Истекала последняя минута.

– Мы ведь можем сами найти специалиста по компьютерному взлому, – сказал Жебров, барабаня пальцами по персику. – И сами вычислим, где ваши друзья-приятели спрятали похищенные в офисе материалы. Тогда наш интерес к общению с вами, господин псевдо-Рылеев, значительно снизится.

«Тридцать пять… Тридцать четыре…».

Эти два придурка не нашли ничего лучшего, кроме как сыграть в старую игру «добрый и злой следователь». Причем мне показалось, что в последний момент, экспромтом, они поменялись ролями. После того, как я обвинил Кружакова в откровенной лжи.

«Двадцать семь… Двадцать шесть…».

– Сам расскажет, сука… – пообещал дядя Гриша, вновь сжимая кулак.

Жебров демонстративно поморщился, будто и впрямь не одобрял провинциально-ментовских методов допроса. «Двадцать один… Двадцать… Девятнадцать…».

– Я думаю, близкое знакомство с Зинаидой Макаровной быстренько развяжет язык молодому человеку, – задумчиво предположил экс-чекист. И пояснил, обращаясь ко мне: – Известный вам Вербицкий тоже пытался изобразить стойкого комсомольца, угодившего в гестапо. До тех пор, пока клыки нашей знакомой не прошлись по его гениталиям. Жаль, словоохотливость его оказалось недолгой… Но у вас-то, мой юный друг, сердце молодое и здоровое…

Он добро улыбнулся, намекая: не будь дураком, расскажи, что спрашивают, – и знакомство с челюстями Морфанта не состоится. Гуманный выстрел в затылок, и никаких мучений.

«Пятнадцать… Четырнадцать…».

Черт возьми! Кружаков отправился к двери, приоткрыл ее, негромко сказал что-то… Да так там и остался. Как не вовремя…

– Идите в задницу! Оба и быстро! – сказал я, намеренно обостряя обстановку.

«Девять… Восемь…».

Ставка на ментовские замашки дяди Гриши оправдалась. Не привык старший лейтенант слышать этакие слова от допрашиваемых. Быстро пересек горницу, направляясь ко мне.

«Пять… Четыре…».

А за дверью послышались шаги. Вновь прибывший шагал грузно, но в то же время достаточно тихо… Словно огромная туша передвигалась на мягких лапах. Впрочем, прислушиваться было уже некогда.

«Три… Два…».

Высокий ботинок дяди Гриши завершал траекторию, конечной точкой которой служила моя голова. Но не завершил. Вместо этого в полет отправился обладатель убийственной обуви – поближе к столу и Жеброву.

А резидент Хантер, едва успев прикрыть лицо локтем, рыбкой сиганул в окно. На лету мелькнула мысль: обидно будет, если снаружи у стены лежит что-либо не подходящее для мягкого приземления. Борона зубьями вверх, к примеру…

«Один… Ноль!!!».

Приземлился я на мягкую грядку. Саднил рассеченный осколком стекла лоб. В покинутой горнице ничего не происходило… Вернее, происходило, но далеко не то, что я ожидал: хрипел раненым мастодонтом Кружаков, ему вторил рык, который при всём желании трудно было признать за человеческий.

Твою мать!!! Или я в чем-то просчитался, или противники хитрее, чем казались… А может, в дело вступило вечное проклятие всех до секунд просчитанных планов – случайность. Например, Кружаков вертел в руках часы и случайно перевел стрелки… И со времени моей последней работы с персиком прошло вовсе не семьдесят два часа.

Все эти мысли пронеслись за какое-то мгновение – пока я поднимался на ноги. Зачем – непонятно. Шансов уйти от погони и переплыть Кеть – никаких, короткая вспышка двигательной активности съела остаток сил… Но не сдаваться же просто так?

Я поковылял к низенькой, из горизонтальных жердей ограде, тоскливо предчувствуя дальнейшее развитие событий: сейчас Кружаков подскочит к окну и неторопливо, как на стрельбище, прострелит мне бедро. А дальше всё по плану: мадам Зинаида, отгрызенные гениталии…

Взрыв за спиной грохнул негромко. Гораздо тише ожидаемого пистолетного выстрела. Но я знал: температура вокруг покойного персика подскочила до нескольких тысяч градусов. Стоявшие рядом мгновенно обуглились, находившиеся поодаль корчатся от дикой боли, вызванной обширными ожогами. Почти одновременно раздалась серия хлопков – взорвались лежавшие на столе патроны.

Переваливаясь через оградку, я обернулся. Из окон приземистого дома валил густой дым, дерево вспыхнуло мгновенно. Никакого сочувствия к оставшимся в избе-крематории я не испытывал. Свое аутодафе они заслужили.

7.

Возможно, Скалли врал не во всём. Возможно, Добрыня Никитич и в самом деле умудрился нанести мне очень неприятную травму… По крайней мере после километрового бега по пересеченной местности легкая ноющая боль в животе значительно усилилась. А когда я попытался ощупать поврежденное место – обнаружил под кожей большую, с кулак ребенка, опухоль. Весьма болезненно реагирующую при надавливании… Или это украшение – дело рук (вернее, шприца) Скалли? Дабы замотивировать сделанную в нужный момент инъекцию?

Раздумывать над этим не хотелось. Хотелось остановиться, прилечь на траву, дождаться, когда утихнет режущая боль…

Но останавливаться нельзя. Тварь, выкатившаяся из пылающего дома, не прекращала погоню. Впервые я мог подробно рассмотреть при солнечном свете одного из своих ночных противников – но не стал. Точнее, не успел… Не знаю, где находился Морфант в момент взрыва персика. Судя по обширным подпалинам, проредившим густую шерсть с левого бока, – не так уж далеко от эпицентра. Но полученные ожоги прыть зверюги почти не убавили…

Я всё-таки остановился на несколько мгновений, переводя дыхание. Прислушался. Хруст ломаемого молодого подлеска раздавался всё ближе и ближе. Похоже, заложенная мною петля не обманула тварь – и она уверенно срезала изгиб, пользуясь верхним чутьем.

Лес в окрестностях поселка мало заслуживал такого названия – мелкорослый, перемежающийся полянами, зарослями кустарника и болотистыми луговинками. Но, однако, от погони укрыть мог – если бы гнались за мной люди… Но по следу шел Морфант.

Бегал он (она?) не слишком быстро и не мог потягаться со мной в спринте. Но скудный запас сил не оставлял никаких шансов на длинной дистанции…

Пришлось вновь бежать, пытаясь па ходу продумать варианты спасения. Возвращаться в поселок временных в поисках помощи бессмысленно. Помогут, да вот только никак не мне…

Дорог, где можно было бы подсесть в какой-нибудь транспорт, поблизости нет.

Единственная возможность разминуться с пастью морфанта – описать широкую дугу и добраться до берега Кети поодаль от поселка. Примерно в том месте, где причалили мы с Василием Севстьяновичем во время ночного разведывательного рейда.

Глупо мечтать, что там обнаружится лодка, да еще с веслами, да еще и не прикованная прочной цепью к прибрежному дереву… Однако давно известно: при заплывах на скорость человек способен с успехом тягаться с сухопутными тварями, легко догоняющими его на твердой земле. К тому же я надеялся, что ледяная вода Кети окажется хорошим анестетиком. Умерит боль в животе и поможет продемонстрировать преимущества изобретенных людьми стилей плавания… Проклятая тварь словно читала мысли. Спрямляла описываемую мною дугу, настойчиво отрезая от реки… И – подбиралась всё ближе и ближе. Несколько раз, оборачиваясь, я видел мелькающую между кустами громадную тушу.

Это зрелище придавало сил. Увы, ненадолго. Боль терзала уже не один лишь брюшной пресс, расползлась по всему телу, добралась до ног – переставлял я их из чистого упрямства.

…Впереди в разрыве деревьев сверкнула речная гладь. Полторы сотни шагов, не больше… Каждый из них давался с трудом и жуткой болью. Ветки хлестали по лицу. Я не замечал. Оборачиваться уже не имело смысла – сзади слышался не только топот погони, но и шумное дыхание.

«Всё! Конец!» – понял я, споткнувшись о корень и не удержав равновесия. И всё-таки попытался вскочить на ноги…

Не успел.

Казалось, совсем рядом выстрелила пушка – и прямо по мне. От акустического удара заложило уши. Над головой пронесся раскаленный вихрь. Оглушенный, я сидел на земле и был способен лишь на судорожные глотательные движения…

Затем медленно обернулся.

Огромная туша – разодранная, окровавленная – скребла лапами по земле. Наверное, из распахнутой пасти вырывался рев или предсмертный хрип, – я не слышал ничего. Завороженно наблюдал за агонией Морфанта… И лишь спустя несколько секунд повернулся к источнику убившего его катаклизма.

Сначала из кустов показалось пушечное дуло, словно по недоразумению приделанное к ружейному прикладу. Затем владелец «Громовержца». Губы Василия Севастьяновича беззвучно шевелились. Я сделал жест в районе уха – ничего, дескать, не слышу… Он пояснил (опять-таки жестом): отодвинься чуть в сторону. Переломил свое чудовищное оружие и вставил новый патрон, размерами напоминающий гильзу от пушки-сорокапятки.

Но контрольный выстрел уже не требовался.

Глава 2. ОСОБЕННОСТИ НАЦИОНАЛЬНОГО АЛКОГОЛИЗМА.

1.

– Пей, пей, – настаивал Василий Севастъянович. – Хуже не будет. Ничего, окромя спирта, нынче тебе не поможет…

Покорно вздохнув, я задержал дыхание и одним духом опустошил стакан с обжигающим, на каких-то целебных таежных травах настоянным напитком. О-у-у-х… Подцепил на вилку маринованную черемшу, отправил в рот, не почувствовав вкуса. Подцепил еще – неуверенно, убежденный, что сейчас первая порция полезет обратно. Черемша уныло свисала с вилки и, казалось, разделяла убеждение резидента Хантера. Обошлось… Мой спаситель, тоже не преминувший принять дозу, уже пододвигал тарелку с нежными ломтиками малосольного хариуса.

– Закусывай, закусывай… У вас, в Европах, спирт пить не научены. В глотку вольют, чем ни есть сверху притиснут – думают, так и надо. А закусь, милок, это первейшее дело… Если правильно закусить, спирт как вода идет, и пьян человек по-хорошему, без дурости и озверения.

Сюрреализм… Полчаса назад мы схоронили в неглубокой, чуть прикрытой дерном могилке тушу Морфанта – а теперь сидим в избе, и хозяин поучает меня, как надо пить спирт.

Как ни странно, универсальное русское лекарство и сейчас не подвело. Спустя недолгое время сонное отупение, не покидавшее меня после неожиданного финала погони, отступило. Никакие иные признаки опьянения не проявлялись. Бывают такие состояния тела и духа, когда спирт и в самом деле идет как вода.

Второй стаканчик лишь усилил положительный эффект. От третьего я решительно отказался. Спросил о главном:

– Как вы умудрились оказаться так удачно в нужном месте в нужный момент?

– Сдается мне, это ты, парень, удачно в нужное место подбежал… А я, сам знаешь, за рекой да поселком ихним порой приглядываю. А нынче ночью вообще не спалось что-то, поставил пару сетей-сороковок в заводинке, сам в лодке, в камышах сижу – нынче всякой шушеры развелось немерено; раньше-то как бывало: коли снасть чужая, так и не трогают, есть ли хозяин вблизи, нету ли… В общем, видел, как в лодку тебя затаскивают, – едва-едва развиднелось. Ну, думаю, всё, кончилось мое терпение… Федор, потом Юрий, потом дружок его… Теперь вот ты… Я ж ведь много ночей не спал, думал, как бы с нечистью этой разобраться. Не в газету ж писать… К Гришке Кружакову письмецо и вернется, закатают в дурку – и рассказывай там санитарам про бабищ, что медведями оборачиваются. В общем, сходил домой за ружьем – и на тот берег. Решил: завалю хоть одну тварь, и будь что будет. Скока ж терпеть-то можно?

– За сына вы рассчитались… Теперь уезжайте, переждите где-нибудь, пока всё не закончится. Если труп найдут, сразу поймут, кто тварь прикончил. Одно такое ружье во всём Лесогорске.

– Э-э-э, нет… Не дождутся. Мои деды-прадеды тут охотничали, когда Лесогорска и в помине не было. Это они пришлые и временные. Пусть они и уходят.

Я не стал спорить, хоть и понимал: победой одинокая война старика едва ли закончится. Расспросил, кто именно грузил меня в лодку. Выяснилось – Кружаков и еще двое незнакомых Василию Севастьяновичу мужчин. Скалли, судя по описанию, среди них не было.

Сколько продлится прилив сил, вызванный снадобьем старика, я понятия не имел. Ввиду малого опыта поглощения настоянного на травах спирта. И поспешил откланяться, еще раз посоветовав уехать куда-нибудь на время…

На прощание Василий Севастьянович, не слушая протестов, вручил мне литровую солдатскую флягу со своим эликсиром. Второй его подарок порадовал больше – длинный и острый как бритва охотничий нож с рукоятью из лосиного рога.

С этой экипировкой я вновь шагал пешком по бесконечной улице Баймеджона, совсем как неделю назад. Шагал и думал: смешно получится, если резидента Хантера заметут коллеги покойного Кружакова за незаконное ношение холодного оружия…

2.

Странное место этот Лесогорск… Неприятное. Пора бы уже мне привыкнуть к зрелищу последствий взрывов, пожаров и погромов, возвращаясь в избранные для проживания места, – но всё никак не привыкну.

Такая мысль пришла в голову, едва я переступил порог хибары Котовского.

План действий до сего момента у меня имелся непритязательный: ничем не выдавая Скалли своих подозрений, улучить момент и поговорить наедине с Мартыновым. Потом вдвоем повязать предателя – и немедленно связаться с Юзефом. Пусть получит столь желанную крысу, а заодно обеспечит безопасный вывоз из Лесогорска наших трофеев.

Мечты, мечты…

В избе – полный разгром: поломанная мебель, битая посуда, вдребезги разнесенный старенький черно-белый телевизор, на полу небольшая лужица подсохшей крови. Ни Генки, ни Скалли… И никаких следов захваченной в «Уральском Чуде» добычи.

«Красный командир» Котовский, как ни удивительно, пребывал на своем законном месте. Спокойненько дрых, сидя на табуретке и опустив голову на стол, лишившийся скатерти. Рука «героя гражданской войны» сжимала литровую водочную бутылку, полностью опустошенную. Точно такие же – порожние – бутылки обильно усеяли пол, некоторые были разбиты. Коробка, служившая вместилищем водочным емкостям, опустела.

Да-а-а… Следующие четверть часа были посвящены приведению Котовского в пригодное для беседы состояние. Не помогало ничего. Я разболтан в литровом ковше воды изрядное количество нашатырного спирта, найденного в аптечке, и попробовал влить эту адскую смесь в глотку «красного командира», – тщетно. Вылил ковш ему на голову – Котовский пробормотал нечто невразумительное и вновь отключился. Бил по щекам, энергично массировал уши… Безрезультатно. Отчаявшись, я налил в стакан толику содержимого фляги Василия Севастьяновича.

Котовский, не открывая глаз, цепко ухватил емкость. Поднес к губам, осушил… Заморгал, сфокусировал взгляд на мне. Спросил хрипло:

– Еще есть?

– Есть. Но не налью, – безжалостно ответил я. – Пока не расскажешь, что тут приключилось.

Намучались оба – Котовский, пытавшийся заработать еще толику спирта, и я, пытавшийся выделить рациональное зерно в его посталкогольиом бреду.

В конце концов обрисовалась следующая картина: вчера (или позавчера, или три дня назад – чувство времени мой собеседник совершенно утратил) он не то очнулся, не то проснулся от оглушительного выстрела, прозвучавшего над самым ухом. Открыл глаза и увидел незнакомого человека, хладнокровно расстреливающего из пистолета квартирантов.

– Городской крендель, фу-ты ну-ты, – описывал «краском» внешний вид пришельца. – Костюмчик отглаженный шкары начищены, сам побритый-завитый…

Жебров? Подтвердить либо опровергнуть догадку не удалось. Ни лица, ни фигуры стрелявшего Котовский не запомнил. Даже на вопрос о росте не смог толком ответить Городской отглаженный костюмчик стал для него главной приметой незнакомца…

А дальше произошло следующее. Котовского до глубины проспиртованной души возмутило такое обхождение с людьми, на добрую неделю избавившими его от хлопот по добыванию насущной выпивки. Да и городской костюмчик вызывал глухую классовую ненависть. Сам «герой гражданской» всё время нашего знакомства носил неимоверно грязную тельняшку с длинными рукавами (черные полосы почти не отличались по цвету от белых), армейские штаны той же степени чистоты и бесформенные кирзовые сапоги.

Возмущение претворилось в немедленные действия – Котовскому в тот момент, что называется, море было по колено, не испугался бы и десятка пистолетов.

– Гляжу – тот, что постарше, лысый такой, – на пол уже шваркнулся. А энтот хмырь в молодого палить давай… Ах так, сука?! У меня под рукой сковородка случилась – хвать ее, да как шарну гада по кумполу! Закуси не пожалел даже, вся картофля по полу разлетелась… Наповал уложил, так рассерчал. Лежит, сучара, не дышит, не шевелится.

Улики подтверждали странную историю – по полу действительно рассыпалась жареная картошка, ныне частично раздавленная. Там же валялась алюминиевая сковородка с длинной ручкой. На днище ее красовалась огромная вмятина. Удар «по кумполу» и впрямь получился качественный.

Но, пардон, где жертвы побоища?

Как выяснилось, для Котовского сей факт представляет не меньшую загадку.

– Я осмотрелся маленько – глядь, еще трупешник на полу болтается: бабень здоровущая… Всё, думаю, пропал Котовский, прямая дорожка на кичу рисуется. Эх, решил, была не была, зарою всех четырех в огороде, авось да пронесет…

Понятное дело, «герой гражданской» не мог приступить к столь масштабному мероприятию, хорошенько не подкрепившись. Однако, добив литровку водки и начав вторую, почувствовал усталость – решил немного подремать и сделать дело глубокой ночью, гарантированно без свидетелей…

На этом короткий период относительно адекватного восприятия действительности для Котовского завершился. Просыпался ли он с тех пор, оставались ли при этом тела на прежнем месте – решительно не помнил. Судя по тому, что водочные запасы полностью иссякли, всё же просыпался.

Заподозрив, что алкоголик-одиночка исполнил-таки роль могильщика и напрочь забыл об этом, я вышел на подворье. Свежих следов земляных работ не обнаружилось. Да и наши исчезнувшие трофеи – документы, компьютерные диски, склянки, прихваченные в лаборатории чудотворцев, – «красный командир», по его словам, зарывать никак не собирался. Так что же, черт побери, здесь произошло?! Котовский как источник информации выжат досуха. Может, соседи заметили что-то подозрительное? Не могут же тут обитать сплошь алкоголики… Я подошел к дощатому заплоту, выглянул на улицу, пытаясь вычислить по внешнему виду домов, хозяева которых из них менее склонны к чрезмерным возлияниям. И замер. В сторону обиталища Котовского шагала девушка. Госпожа Эльза Серебрякова собственной персоной… Увидев меня, она ничуть не удивилась.

3.

– Похищение? Ерунда какая… Никто меня не похищал.

– Вот даже как… Тогда просвети, куда и зачем ты исчезла из квартиры. А то я немного встревожился.

– Хм… По-моему, это ты исчез среди ночи, не оставив прощальной записки. А мне в тот день предстояла поездка на объект «Уральского Чуда», за сто пятьдесят километров отсюда – туда, где непосредственно добывают сырьё для эликсира. Дорог там никаких, попутный вертолет вылетал на рассвете, пришлось вставать очень рано, ночью. И, скажу честно, я немного на тебя обиделась. Потому и сама не написала записку.

– Понятно.. Ты одна летала на объект?

– Нет, со мной были двое сопровождающих из «Чуда».

– Много интересного увидела?

– Достаточно… Представь: тайга, предгорья, крохотная деревушка староверов. Живут, как жили их предки пару веков назад. Электричества нет, прочих благ цивилизации нет… Но в кое-каких товарах из внешнего мира нуждаются – и заготавливают целебные травы. Про некоторые из тех растений медики и слыхом не слыхивали. Причем заготовленное «Чуду» не продают, лишь выменивают – нельзя им держать в руках «антихристовы деньги».

История с похищением прояснилась… Жебров, наверняка принимавший участие в организации экскурсии для Эльзы, рассчитал всё точно. Да и я весьма облегчил ему задачу своим незаметным ночным уходом. Конечно, действовала бы в окрестностях Лесогорска мобильная связь – такой номер у экс-чекиста не прошел бы. Но чего нет, того нет…

– А как ты очутилась здесь?

– По просьбе твоего друга Гены. Он сказал, что по некоторым причинам не может сюда прийти, а ты, скорее всего, тут объявишься.

– Когда он тебя об этом попросил? – медленно, чуть ли не по слогам выговорил я.

– Вчера вечером…

Вот как… Всё-таки история Котовского – сплошной алкогольный бред. Мало ли каким способом могла деформироваться сковородка?

– Не знал, что вы знакомы с Генкой.

– Вчера и познакомились, – пожала плечами Эльза. – Пришел ко мне, сказал, что вы попали в трудную ситуацию… По-моему, Сергей, тебе стоит многое мне объяснить.

– Объясню, объясню.. – пообещал я. – Скажи сначала, зачем Мартынов просил разыскать меня?

– Чтобы передать устное сообщение. Дословно: «Как в кабинете у Бормана, только слева».

И она улыбнулась, словно не понимала, как взрослые люди могут играть в этакие мальчишеские шпионские тайны.

4.

Для меня, впрочем, ничего тайного в послании Генки не оказалось. Во времена нашего детства была весьма популярна ролевая игра «в Штирлица», порожденная сверхпопулярным телесериалом. У нас даже имелась своя «рейхсканцелярия» в одном из предназначенных на снос домов Екатеринбурга – с кабинетами Мюллера, Бормана, Шелленберга… Роль Бормана исполнял как раз круглолицый второклассник Гена Мартынов.

– Ну, раз твое дело сделано, пошли отсюда, – непринужденно сказал я. И столь же непринужденно добавил: – Подожди минутку, захвачу кое-что в доме.

Так… «Кабинет рейхсляйтера Бормана» в те далекие годы был не слишком респектабельным – располагался в каморке под лестницей, некогда служившей для хранения дворницкого инвентаря. Похожее, но меньшее помещеньице нашлось и в апартаментах Котовского, под лестницей, ведущей в оборудованную на чердаке летнюю комнату. Третья слева половица оказалась не прибита. Подцепив ее клинком охотничьего ножа, я запустил руку в от крывшийся тайник. Есть! Пакетик с какими-то документами, завернутый в промасленную тряпку пистолет Макарова… Тоненькая пачечка купюр – не зашикуешь, но и голодная смерть не грозит… А это что за сверточек? Ага, портативная рация, точь-в-точь как канувшая в «Уральском Чуде».

Быстро просмотренные документы украшала моя фотография и ставшая привычной фамилия Рылеев… Удостоверение екатеринбургского охранного агентства и лицензия на право ношения оружия. Отлично, повоюем…

Никакой проясняющей дело записки нет. Лишь крохотный клочок бумаги с текстом, поражающим своей лаконичностью: «№2» – и всё. Понимай как знаешь. Я понял так: Мартин ждет меня на второй запасной явке.

А теперь можно объясниться и с Эльзой. Причем ей придется объяснить мне куда больше странностей…

– Пообедаем где-нибудь вместе? Заодно и поговорим, – предложил я.

– Сережа.. Ты давно смотрелся в зеркало? – спросила Эльза.

Действительно давненько – в подвале «Уральского Чуда». И то узрел в нем не себя, а оскаленную пасть завхозихи школы №2, а затем и господина Жеброва, изрекавшего весьма странные сентенции… Хотя одна его фраза мне хорошо запомнилась.

Но и без зеркала я подозревал, что смогу в нем увидеть. Покрытые трехдневной щетиной щеки, следы знакомства с кулаком дяди Гриши, свежий порез на лбу… Да и одежда после всех приключений выглядела не лучшим образом. Мало удовольствия обедать в обществе столь потрепанного жизнью молодого человека.

– Поехали ко мне, – решительно сказала Эльза. – Поедим, заодно и тебя в порядок приведем…

– Твое «поехали» значит, что ты обзавелась своим транспортом?

– В некотором роде… – туманно ответила Эльза. Туман рассеялся, лишь когда я увидел стоявшего за углом Росинанта.

5.

Спустя два часа накормленный и принявший душ резидент Хантер отплатил гостеприимной хозяйке самой черной неблагодарностью. А именно – изложил вслух все свои подозрения, касавшиеся оной хозяйки, то есть Эльзы.

– Я согласен допустить, что первая наша встреча стала случайностью. Даже согласен сделать такое же допущение касательно второй встречи… Но с тех пор, милая девушка, вы прокололись как минимум дважды.

Эльза не проявила ни малейшего любопытства к тому, на чем могла проколоться. Лишь попросила:

– Ты не мог бы излагать свои параноидальные домыслы, направив пистолет куда-нибудь в сторону от меня?

– Повременю. После того как ты эффектно уложила Алешу Поповича – повременю.

– Что за Попович? Впервые слышу.

– Тот молодой человек, которого ты так лихо отправила в нокаут у «Заимки».

– С электрошокером в руках это мог сделать пятилетний ребенок.

– Сомневаюсь… С тем шокером, что ты носишь в сумочке, – не смог бы. Если так уж желаешь скрыть боевую подготовку, смени хоть батарейки в щекоталке. А то совершенно разряжены…

Лицо девушки не дрогнуло. Но вот взгляд… Я и впрямь счел бы свои подозрения паранойей, если бы не этот взгляд – холодный, цепкий взгляд опытного бойца, хладнокровно прокачивающего ситуацию и выбирающего момент для нанесения беспощадного удара.

– Многие молодые девушки увлекаются единоборствами, – пожала она плечами. – Но не все любят это навязчиво демонстрировать.

– Молодые девушки? Возможно… Хотя господин Жебров утверждал, что не так уж ты молода. Но дело происходило в наркотическом бреду, и верить тем утверждениям не стоит – если ты как-нибудь объяснишь причину появления на твоем плече следов прививок от оспы… Дело в том, что эту вакцинацию перестали проводить не то за пять, не то за шесть лет до даты твоего якобы рождения.

– Бестактно спрашивать женщину о возрасте…

– Если женщина пользуется документами с заведомо фальшивой датой рождения, о такте говорить не приходится.

Я подозревал, что в ее паспорте не соответствует действительности не только дата рождения… По крайней мере, почти целиком потратив на поиски в Интернете время спутникового сеанса связи, я установил: Эльза Серебрякова не числится среди постоянных и внештатных корреспондентов Уральского регионального радио. Равно как и не сотрудничает с парой печатных изданий, упомянутых девушкой.

Выкладывать на стол этот козырь не пришлось. Эльза коснулась плеча, словно хотела нащупать сквозь тонкую ткань предательские звездообразные шрамчики. И тихо сказала:

– Это не следы прививок от оспы… Это следы СКД-вакцинации. Если, конечно, вам знаком этот термин, младший агент Хантер.

Дела минувших дней – VII. Бывший опер Синягин.

1984 год.

Эту пивную не украшали столь обычные для заведений общепита таблички «У НАС НЕ КУРЯТ» – и посетители вовсю пользовались либерализмом администрации. В воздухе стояло сизое марево. Голоса посетителей сливались в негромкий монотонный гул – впрочем, не мешавший беседе. Синягин много лет не вел допросов, лишь беседовал… А так порой хотелось – например, сейчас – пустить в ход что-либо из старого доброго арсенала. Вместо этого приходилось тайком, под столиком, взбадривать пиво собеседника водкой из припасенной бутылки. Разговор того стоил.

С какого-то момента Синягин перестал на ходу анализировать детали рассказа – успеется, дома не раз прослушает и разберет по косточкам диктофонную запись. Перестал задавать вопросы… Пытался понять одно: врёт или нет бывший пилот международных линий, бывший пилот сельхозавиации, бывший… Много должностей сменил в своей катившейся под уклон карьере Василий Груздин, прежде чем стать Груздем, записным тунеядцем и алкоголиком.

Здраво рассуждая, принимать всерьез слова экс-авиатора не стоило. Подобная публика отличается невероятными способностями к сочинительству, особенно если имеется стимул – бесплатная выпивка.

Но интуиция, никогда не подводившая бывшего опера, твердила иное: Груздю можно верить.

Синягину казалось, что всё вернулось на сорок лет назад, и он, молодой, двадцатипятилетний, сидит в прокуренной опер-избе и слушает дикий рассказ геолога Мурашова.

Обе истории совпадали во многих деталях. Хотя рассказанная бывшим пилотом произошла далеко от таежной деревушки, где некогда довелось побывать Синягину, – почти в полутора тысячах километров к северо-востоку…

* * *

Отрывки из рассказа Груздина В. С.

(расшифровка диктофонной записи).

…Так этот Омельченко тот еще директор был – ни Бога, ни черта, ни прокурора не боялся. А что ему? – половина крайкома к нему ездила лосей да медведей стрелять, подступись-ка к этакому кренделю… Что хотит, то и вертит.

И ровным счетом ему насрать было, что за штурвал мне решением суда садиться запрещено аж на пять годиков. У него план горит, а тут пилот с аппендицитом слег, пока еще нового пришлют… Второй пилот, Генка Карбышев, – сопляк сопляком, только-только с училища.

В общем, продержал Омельченко меня три дня в черном теле – ни капли в рот взять не позволял, сука, а потом: давай, мол, лети в Пеледуй, там у промысловиков продукты кончаются… Заодно и Генку поднатаскаешь. И к «аннушке» меня чуть не под конвоем – чтобы по пути не остаканился.

Ну а я чего? Мне «аннушка» как жена родная… Полетели. В Пеледуе разгрузились, письма забрали, заодно и халтура наметилась – один охотник-штатник попросил свояку в Воронцовку тушу сохатого забросить. Что ж не срубить капусты по-легкому? Генка тоже не возражает. В общем, дали крюка на обратном пути пару сотен кэмэ – у Омельченки бензин немереный, несчитанный.

Рассчитался свояк честь по чести, и полетели мы обратно. Но тут какая закавыка вышла: в Пеледуй мы вдоль Лены летели – тут ни карта не нужна, ни штурман, не заблудишься… И в Воронцовку тоже вдоль реки, вдоль Витима. Но если обратно тем же манером лететь – вдвое дольше выйдет. Решили мы с Генкой напрямик срезать.

В общем, летим, места внизу незнакомые, тайга сплошняком – ни дорог, ни деревень, карту привязать не к чему… Летим по компасу – даже если чуть а сторону собьемся, всё равно с Леной-матушкой никак не разминемся. Вдруг Генка деревню внизу углядел. Что за чудеса? Куда ж нас угораздило, нет тут никаких деревень на карте… А я еще, грешным делом, у свояка на грудь принял малёхо – неужто, думаю, с двух стопарей заплутал в чистом небе?

Ладно, закладываю круг, снижаюсь – поглядеть, куда занесло нас. Странно – место вовсе незнакомое, а уж я в тех краях налетался, все деревни да поселки наперечет знаю. Да и неправильная какая-то деревня оказалась. Ни одной дороги, представь? Даже грунтовки самой занюханной – и то нет. Только троп нахоженных пара-тройка в разные стороны от домов ведет… Дома тоже непонятные. Сверху-то крыши лучше всего видать – и ни одной среди них, чтоб там из шифера или жести оцинкованной. Все по-дедовски дранкой крытые. И антенн – не единой штуки. Тут меня как стукнуло. Лет за десять-пятнадцать до того вокруг этаких деревенек большой шум случился. Запустили товарищи ученые спутники – глянуть, значит, из космоса, чем богата страна родная. По науке выражаясь, глобальную космическую фотосъемку произвесть. Глядь – то там, то тут живут по медвежьим углам людишки, никому не известные. Налогов не платят, детей в школу не шлют, в армии не служат, за кандидатов в депутаты не голосуют…

Словно у них своя страна, от народа отдельная. Ну, значит, авиацию на них бросили – не бомбить, понятно, а разглядеть поближе по наводке из космоса. Чтоб потом на земле разобраться, кто есть ху. И староверы попадались, и недобитки кулацкие, от колхозов сбегшие. Не сами кулаки, понятно, – дети, внуки. Поговаривали, что даже в Туве «республику» беглых зеков отыскали – Белую Юрту… Но и пустых деревень хватало, брошенных. Причем некоторые – совсем недавно брошенные… После самолетов пролетавших.

А самое-то главное: если летчики этакую деревеньку никому не известную отыскали, жилую, им тут же премию – по двести рубчиков, не шутка. На бумаге, понятно, совсем за другое давали – за экономию горючки или еще за что…

Ну, в общем, я быстренько Генке ситуёвину разъясняю: фарт, мол, попёр, деньга к деньге липнет… А сам снова над домами, низенько, на бреющем. Халупы вроде целые, не рассыпаются, но хочу кого живого увидеть, чтоб уж без ошибки.

Смотрю – никто из домов не вылазит, головы к небу не задирает. Тут Генка мне: «Ну-ка, ну-ка, еще раз, вроде мелькнул кто-то…» Думаю: если тут контра какая засела или староверы мракобесные, так на свет Божий им выползать ни к чему. Тише мыши сидеть им надобно. И схитрить решил: в сторону отвернул, высоту набираю, вроде как восвояси собрался… Подальше отлетел, а потом на малом радиусе обратно и вниз. И, заметь, правильно всё рассчитал – если тут и в самом деле прячутся, так обязательно должны люди из домов после такого повылезть, что к чему обсудить, обкашлять… Так и вышло. Только там не совсем люди оказались. Вернее, совсем не люди. Гляжу: возле хибары медведь стоит! Здоровенный, на дыбки поднялся, морду вверх задрал… А неподалеку еще один – тот, значит, на четырех лапах. И еще, и еще… В середине деревеньки не то чтобы площадь была, скорее поляна вытоптанная – там зверюг этак с десятка три собралось. Словно съезд медвежьих депутатов наметился… Нехорошо мне стало. Вот, думаю, и допился ты до белки, Владимир Семёнович… «Савсэм бэлый, савсэм гарячий…» Но тут слышу: Генка охает, бормочет что-то – то же самое, значит, видит… А медведи не разбегаются, не прячутся. Морды задирают, на «аннушку» нашу пялятся. И – не знаю уж, как я сверху понял и прочувствовал, – неприятные взгляды очень. Словно… Ну как сказать… Словно на тебя сквозь прицел зенитки глазеют. И в брюхо сейчас пальнут… Мне еще муторней. Белка – дело житейское, с каждым случиться может, а тут… Неправильно всё. Не бывает. В общем, отвернул я уже без дураков, на серьёзе, – и дай Бог крылья… И странное дело – вроде после этакого случая должны бы мы с Генахой обсуждать взахлеб, что же такое увидеть довелось… Ан нет. Летим, как в рот воды набравши. Всю дорогу – ни словечка. Потом, конечно, потолковали. И решили: никому ни гугу. Потому как тут не двумя сотнями дело пахнет, а палатой в дурдоме. Скажут ведь: Груздин и сам до мохнатых чертей допился, и парня туда же втянул…

Решить-то решили, да недолго то решение продержалось. Недели не прошло, разболтал я всё по пьяни… В большой компашке пили, и никто мне не поверил, понятно. Мало ли баек за стаканом травят, и не такого наслушаешься.

Только чуть опосля говорят мне ребята: «Ты при Мишке-то Жеброве за базаром следи поаккуратней». – «Какой-такой Жебров?» – удивляюсь. А тот, говорят, паренек молоденький, что тебе подлизал да вопросиками недоверчивыми подначивал. «Что за фрукт?» – спрашиваю. Думал, практикант какой, из новеньких, всех не упомнишь…

Практикант-то практикант, объясняют, да не из той конторы… А надо тебе сказать, при любом авиаотряде гэбэшники прям пасутся – бдят, чтобы кому в голову идея не стукнула за кордон перелететь… Хотя от Ленска до заграницы далеконько, но порядок есть порядок.

Тут струхнул я изрядно. Не из-за истории рассказанной – никто, понятно, такой байке не поверит ни на трезвую голову, ни на пьяную. А из-за того, что я без всяких на то прав незаконным пилотированием занялся… Омельченке-то что? – на него где сядешь, там и слезешь, всяко Груздин крайним окажется… Как в воду глядел.

Вызвали куда положено и впендюрили по полной программе. Кодекс раскрыли, статейку показали – мол, если хоть каким боком возле самолетов отираться будешь, пять лет общего режима мы тебе обеспечим.

Ну да это ладно, дело житейское… Хотя, получается, я в том рейсе на Пеледуй последний разок в небо поднялся. Но главное не в этом. Потому что, сдается мне, и к байке моей про медвежью деревню кое-кто с вниманием отнесся…

Через полгода странную историю мне Генаха Карбышев рассказал. Он к тому времени пооперился, поднатаскался, летал сам, без всяких инструкторов… А у самого мысль в башке гвоздем засела – про деревеньку, значит, медвежью. Любопытно, значит, ему, что за тайна нам с воздусей приоткрылась. Молодой еще, романтика в жопе играет.

В общем, старался Генка при любой оказии вновь над той деревней пролететь. Глянуть еще раз… И напоролся-таки по осени на место то самое. Да вот только смотреть не на что оказалось. Не осталось домов. То есть вообще – ни развалин каких, ни пепелищ. И место то, и тайга вокруг – сплошные воронки. На три метра вглубь всё перекопано…

С воздуха бомбили, дело ясное. Но удивительно… Не тридцатые вроде годы, чтобы этак вот. Даже со староверами, в тайге найденными, сейчас разговоры ведут, потихоньку-помаленьку к жизни нормальной приохотить пытаются. А тут…

Я тебе одно скажу: от таких загадок лучше подальше держаться. Спать спокойней будешь, и вообще…

Кстати, что у тебя с правой рукой-то случилось? Всё в порядке? Так наливай, не стесняйся… Вобла – она тоже рыба, а рыба посуху не ходит…

* * *

Информация, идеально стыкующаяся с рассказом авиатора-алкоголика, государственной тайной не являлась.

Напротив, пять лет назад многомиллионным тиражом в газете «Красная Звезда» была опубликована небольшая, на два десятка строк заметка о завершении учений авиации Дальневосточного военного округа. Никакой, конечно, конкретики: поставленные задачи выполнены успешно, доблестные защитники Родины в очередной раз продемонстрировали отличную боевую выучку и высокую морально-политическую подготовку. Всё как всегда.

Но в одном безымянный собкор «Красной Звезды» прокололся. Проговорился. Дважды помянул некий N-ский полигон, где демонстрировалась означенная выучка и подготовка, а затем назвал город Ленск, где командующий авиацией ДВО поведал журналисту о достигнутых успехах…

Стоп, сказал себе Синягин. При чем тут Ленск? Какие, интересно, тактические или стратегические задачи отрабатывали дальневосточные летчики в тысячах километрах от мест базирования? Их дело – небо над Тихим океаном прикрывать да над китайской границей… А в центре континента, в бескрайней якутской тайге или лесотундре, – что им делать? И полигонов там нет – ни N-ских, ни иных… Прииски золотые есть. Госпромхозы, пушнину заготавливающие, есть. Оленеводческие хозяйства имеются. А вот полигоны как-то отсутствуют.

Или Ленск был взят с потолка, в целях высшей секретности, или…

Или полигоном стала найденная Груздиным деревушка, стертая бомбами и ракетами даже не до основания – на несколько метров глубже.

Дата последнего рейса сильно пьющего летчика идеально стыковалась с датой учений. Вернее, стыковалась бы, если не знать, что планы всех масштабных учений составляются и утверждаются в Генштабе загодя, в лучшем случае за несколько месяцев до их начала.

И Синягин призадумался: это кто же заинтересовался находкой воздушного извозчика? Даже для бывшей его службы масштаб был крупноват. Ну никак не смогла бы провернуть родимая контора этакую акцию экспромтом, почти мгновенно. Не тридцатые годы, в самом деле. Это тогда нарком внутренних дел снимал трубку «кремлевки», просил соединить с наркомом обороны – и дело решалось в пять минут. Нынче попробуй всё утрясти да согласовать – полгода потратишь, не меньше…

Кончик следа оставался – имя, фамилия и место службы Михаила Жеброва. И место проведения учений… Но Синягин подбирался к разгадке осторожной и медленной поступью не раз избегавшего капканов волка. Хорошо понимал: стоит проколоться хоть в чем-то – сметут и не заметят. Словно и не было никогда на свете отставного майора госбезопасности Синягина.

Прошло несколько лет, пока он сумел найти подходы к непосредственным участникам тех загадочных учений.

Времена настали уже иные, журналюги на весь мир трубили о вчерашних государственных тайнах. Однако собеседники бывшего опера отчего-то никак не желали делиться воспоминаниями о загадочном человеке в штатском, все учения проведшем на командном пункте… Более того, порой Синягину казалось: очень хотят вспомнить, но не могут. Не получается…

Удалось – и то случайно – узнать лишь имя, на которое откликался таинственный человек: Альберт Иванович. Псевдоним Сапсан отставной гэбэшник так и не услышал.

А след Михаила Жеброва привел спустя пятнадцать лет в окрестности города Лесогорска…

Глава 3. СЛОЖНОСТИ ВЫСШЕЙ ПОЛИТИКИ (окончание).

1.

Материалы дела Лесник изучал в буквальном смысле на лету – в самолете. Впрочем, переносный смысл выражения тоже соответствовал моменту – читать приходилось очень быстро.

Внутри папки лежал большой конверт из черной светонепроницаемой бумаги. Лесник по одному извлекал листы дела, торопливо изучал – буквы при этом всё больше бледнели и через три-четыре минуты исчезали.

Конечно, обойти такую примитивную уловку не проблема – поработать с бумагами в фотолаборатории, при свете красной лампы, подобрать фиксаж… Но едва ли Юзеф применил эту хитрость из недоверия к подчиненному – просто понимал, что украшавшую папку директиву «По прочтении уничтожить» в воздухе исполнить затруднительно: огонь развести никто не позволит… Не тащить же с собой бумагорезку.

Документы подбирали явно второпях и не приложили какую-либо сопроводительную записку. В конверте вперемешку лежали отдельные страницы из отчета Семаго-младшего, из личного дела резидента Вербицкого, разрозненные документы по проекту «Кукушонок» и операции «Амга»… Картина, тем не менее, вырисовывалась однозначная. В 1975 году Инквизиция разгромила секретную лабораторию, работавшую под эгидой КГБ, хотя мало кто даже из высшего руководства комитетчиков подозревал, над какими проблемами там трудились чекисты в белых халатах.

А занимались они вещами интересными – пытались найти боевое применение людям с самыми различными паранормальными способностями. И не совсем людям. И совсем не людям…

В ходе штурма охране лаборатории удалось уничтожить значительную часть оборудования, документов и подопытных объектов. Удалось захватить несколько мертвых Морфантов. И живого ребенка – мальчишку нескольких месяцев от роду.

Никто из специалистов Трех Китов так и не смог дать ответ: что за изуверские опыты ставили на малыше. И кто из него вырастет… Насколько мог понять Лесник, обер-инквизитор принял тогда соломоново решение – если вырастет нечто опасное, то пусть уж стоит в их строю. Станет очередной «осой». Особым агентом.

Расти мальчику предстояло под самым плотным наблюдением – и в свой срок оказаться на службе в Конторе. Вне зависимости от того, сработают или нет латентные гены-модификаторы.

Но, похоже, за Кукушонком заинтересованно наблюдали не только люди Юзефа. Но и кое-кто еще.

2.

– Можно я по-прежнему буду звать вас Эльзой? – попросил я.

– Зови, – согласился особый агент Диана. – Можно даже на «ты». Мы ведь, кажется, пили на брудершафт?

Не часто в Конторе доводится пить на брудершафт с начальством, не говоря уж про ночь, последовавшую после ужина в «Заимке». А Эльза для меня являлась прямым начальником – и по званию, и согласно привезенным ею предписаниям… Вот и пойми теперь, как держать себя с экс-журналисткой.

Если учесть, что в момент этих размышлений агент Хантер сидел в одних трусах, а прямое и непосредственное начальство гладило его брюки, – ситуация складывалась сюрреалистичная.

– Какие будут приказания? – Она пожала плечами:

– Что делать со сморгонцами, решать не нам. Директиву Капитула предсказать нетрудно, но… В общем, наша задача номер один – вычистить здешний крысятник. Считай, что ты перешел во временное подчинение СВБ.

– Юзеф – твой начальник?

Эльза посмотрела на меня странно. И туманно ответила:

– Не только мой…

Однако хорошую комедию разыграл перед агентом Хантером шеф безпеки. Я-то, дурак, распинался ему про Морфантов в Лесогорске и про измену в филиале… А сам, оказывается, был под колпаком еще до того, как узнал о своем назначении резидентом… Бродил тут, как ежик в тумане. А большие дяди издалека наблюдали за метаниями бестолковой пешки. И спокойно ожидали, кто из противников засветится, ликвидировав меня… Волчьи всё-таки порядки в Конторе.

– Крыса – доктор Скалли?

– Отчего ты так решил?

Я коротко изложил все основания подозревать доктора.

– Ни слова никому, – предупредила Эльза. – Держи себя с ним как обычно.

И добавила после паузы:

– Всё, одевайся. Вид достаточно презентабельный… Выезжаем на вторую запасную явку.

Я не стал спрашивать, читала ли она лаконичную записку Мартынова…

За руль Росинанта села Эльза. И спросила, прежде чем тронуться с места:

– А почему ты, собственно, решил, что мы имеем дело лишь с одной крысой?

3.

Лесник прилетел в Томск в одиночестве – и первым, Вскоре должны были прибыть группа Алладина из Казани и подтянуться другие подкрепления, перебрасываемые со всей страны.

Лесник не стал их дожидаться – сразу же пересел на вертолет и вылетел в Лесогорск. Если там действительно окопалась целая стая Морфантов, Диане – практически в одиночку – придется нелегко.

На борту МИ-8 он продолжил изучение документов из папки – на сей раз повествующих о деталях операции «Амга». Операции, двадцать три года назад якобы полностью уничтожившей Сморгонь. В очередной раз уничтожившей…

Акцию тогда провели с размахом. Лесник удивился: зачем было привлекать столько лишних, ни во что не посвященных людей? Вполне можно было сработать аккуратно, без бомбежек, наземной группой полевых агентов… Тем более что окончательной цели операция так и не достигла.

Похоже, Капитул имел аналогичное мнение – следующим в папке лежал приказ о разжаловании координатора Сапсана, курировавшего акцию, обратно в полевые агенты. Причины понижения, тем не менее, названы не были. Сапсан…

Лесник потянулся было к первым просмотренным листам, выругался, увидев чистую бумагу… Попытался восстановить в памяти список исполнителей налета на гэбэшную лабораторию в 1975 году. Если память не занялась дезинформацией, то среди них числился некий полевой агент Сапсан…

Увидев подпись опять же Сапсана – находившегося уже в чине суб-командора – под приказом, назначавшим Вербицкого резидентом в Лесогорск, Лесник не удивился.

4.

– Нет, Сергунька, до белой горячки Котовский не допился, – сказал агент Мартин. – Всё как было тебе изложил.

– В самом деле? Для застреленных что-то вы слишком бодро держитесь… – подколол я, искоса поглядывая на доктора Скалли. Он держался хорошо, ничем не выдав своего изумления при виде живого и здорового агента Хантера. – Объясни толком, что это за буффонада со стрельбой и чудесным воскрешением?

– Никакой буффонады, всё на полном серьезе…

И Генка рассказал о неожиданной встрече с Альбертом Ивановичем и не менее неожиданном ее финале.

Я не поверил. Чтобы человек, служивший некогда полевым агентом, в упор стрелял в двоих – и оба живы-здоровы?

Надо думать, суб-командор давненько не проходил курс СКД-вакцинации, да и кабинетная работа подпортила ему форму – но не настолько же?!

– Доктор ему зачем-то живьем потребовался, – объяснил Мартынов. – И пальнул в него Иваныч капсулой с парализатором. А вторым в обойме шел боевой патрон. Для меня. И всадил, гад, пулю ровнехонько в сердце…

Я изумленно уставился на него. И увидел на пиджаке, слева, аккуратную дырочку. Так вот они какие, зомби…

Генка хитро разулыбался, полез во внутренний карман, вытащил свой знаменитый кастет и протянул мне. На гладком металле виднелась пулевая отметина.

– Я же говорил: талисман на счастье… Правда, когда пуля в него угодила, счастья было мало – словно Майкл Тайсон прямой в корпус провел. Раз – и в нокдаун. Упал, голову не поднять, ни рукой, ни ногой не шевельнуть. В общем, контузия. Лежу, жду контрольного в голову, с белым светом прощаюсь… А тут Котовский со своей сковородкой. Думал, каюк суб-командору, но нет, лишь оглушил. Очень вовремя.

– Ни пули тебя не берут, ни взрывы… Потому что суждено агенту Мартину помереть, подавившись вишневой косточкой, – сказал я и тут же сменил тон. – Где вы его держите? Уже допросили?

– Если бы… Всё куда хуже. Я полежал, полежал да и поднялся кое-как – шатаюсь, как былинка на ветру, ноги подгибаются, в ушах колокола звенят… А самое главное – не понять: то ли Контора отчего-то в расход нас решила списать, то ли Иваныч личную инициативу проявил… Решил я, что лучше смыться, а потом уж разбираться, что к чему. Дотащил доктора до «уазика» – не поверишь, трижды передохнуть останавливался… Обратно в дом поковылял – заберу, думаю, Иваныча да трофеи наши, а дамочку нынче мне одному не стащить… На крыльцо поднялся, слышу – очухался суб-командор. В рацию кому-то командует, чтоб приезжали немедленно, адрес называет… А я сдуру у него даже пушку не забрал. В общем, не стал судьбу пытать в этаком состоянии – дополз до машины и по газам. Едва успел за угол свернуть, вижу фары – подъезжает к дому кто-то, на всех парах несется. Ладно, хоть не заметили. Короче говоря, остались мы при своих: ни Морфанта, ни улик, ни доказательств… – Мартынов помолчал и закончил неожиданно оптимистичным тоном: – Выход один – повязать Сапсана и всё вернуть.

Вот как всё повернулось… Крысой действительно оказался непосредственный начальник, но отнюдь не Шмель. Причем, по мнению Эльзы, не единственной крысой. Оптимизм Генки едва ли оправдан. Скорее всего, Альберт Иванович уже отправил подробный рапорт об измене агентов Мартина, Хантера и примкнувшего к ним Скалли… И очень скоро по нашу душу приедет команда ликвидаторов Уральско-Сибирского филиала. Нам достанутся безымянные могилки в окрестной тайге, а Сапсану – все лавры за успешное разоблачение гнезда Морфантов. Или не достанутся – если именно он фактический глава «Уральского Чуда». Что, впрочем, на нашу судьбу никакого влияния не окажет.

Изложив эти свои соображения, я спросил у Эльзы:

– Ты можешь срочно связаться с Юзефом? Мой персик взорвался вместе с парой очень неприятных типов…

Особый агент Диана, молчавшая в течение всего разговора, ответила не сразу. Сказала после короткого молчания:

– Юзеф знает всё. И помощь на подходе. Вернее, на подлете. Через несколько часов будут здесь.. Беда в том, что за эти несколько часов Сапсан может уничтожить все доказательства измены. И у нас будут слова против его слов. А к словам суб-командоров Капитул прислушивается внимательно…

Она не добавила: внимательней, чем к речам младших и даже особых агентов. Но мы поняли.

– Что предлагаешь? – спросил я.

– Есть неподалеку местечко, где Сапсан мог спрятать всё, что вернул после стычки у Котовского. Километрах в пятнадцати вверх по реке… Именно там донорский пункт и производство полуфабриката. А деревня староверов, заготовляющих травы, – для журналистов. Катер я достала. Охрана у них небольшая, человек пятнадцать, – я управилась бы и сама. Но, честно говоря, боюсь оставлять вас одних. Опять во что-нибудь вляпаетесь.

Интересно, подумал я, все особые агенты такие снобы? Доброй маме Эльзе не с кем оставить малышей – упадут, расшибутся, заплачут. Вот и берет с собой на службу – но чтобы сидели в уголке тихо, не мешали работать.

– Нужен Морфант, – вмешался доктор Скалли. – Живой. В крайнем случае свежий труп. Пока снова в бега не ударились.

– Нет спецпуль, спецснаряжения, – вздохнула Эльза. – В офисе «Чуда» вам повезло за счет эффекта неожиданности. Ваша пленница не успела даже начать перекидываться. Иначе рассчитанные на людей парализаторы не сработали бы. А сейчас все они настороже… А чтобы убить из обычного оружия, придется буквально измочалить свинцом – исследования, мягко говоря, затруднятся.

И опять она говорила тоном воспитательницы детского сада, вразумляющей малышню. Попробую-ка сбить спесь с госпожи особого агента…

– Есть свежий труп, – заявил я с невинным видом. – Морфант в звериной ипостаси, застреленный сегодня утром. Одним выстрелом. Устроит?

Получилось! Ничего, кроме растерянности, в голосе Эльзы не осталось:

– Но как… Из чего? Ведь обычными пулями…

– Это смотря какой калибр, – наставительно сказал я.

5.

Заряд оказался совсем небольшой, если измерять в тротиловом эквиваленте. Фактически пиронож. Но свое черное дело сделал – перерубил топливный шланг. Горючка вспыхнула мгновенно…

Жизнь и Леснику, и обоим пилотам спасла низкая облачность: летели бы буквально на несколько сотен метров выше, и аварийная посадка стала бы весьма проблематичной. И без того в последнюю секунду выпрыгнули из объятой пламенем и затянутой удушливым дымом кабины.

Огонь, получив извне доступ наружного воздуха, тут же рванулся наружу. Через минуту вертолет превратился в большой костер.

Ай да Сапсан… Вот что значит старая гвардия. Не стоило надеяться, что он сидит в Лесогорске и тоскливо ожидает, когда прилетит полевой агент Лесник и поставит точку в затянувшейся игре. А ведь вертушка-то не из курируемого им филиала – от соседей, из Иркутска.

Впрочем, регулярные инспекции входили в прямые обязанности суб-командора… Вполне мог осмотреть авиапарк Конторы в Восточно-Сибирском филиале. И распихать небольшие, с шариковую ручку размером, подарочки – срабатывающие от сигнала определенной частоты. Например, от выдаваемого передатчиком Лесогорской районной телестудии. Летайте где хотите, но в Лесогорск не суйтесь.

Пока Лесник анализировал причины происшествия, пилоты попытались было бороться с последствиями. Сунулись к грузовому люку, надеясь спасти хоть что-нибудь из груза. Безуспешно… От погребального костра винтокрылой машины приходилось отодвигаться всё дальше – внутри что-то начало стрелять-взрываться, спецбоеприпасов среди перевозимого снаряжения хватало.

Когда малоцензурные комментарии происшедшего исчерпались, Лесник спросил:

– Где ближайшая дорога?

– Впереди, километрах в трёх, я сверху видел, – понуро махнул рукой один из пилотов. – Да только попуток там не дождаться. Старая грунтовка, от лесовозов оставшаяся.

Лесник огляделся. Действительно, тайга стояла вокруг низкорослая, лиственная, наросшая на месте былых вырубок. Кедры, сосны, лиственницы на голом месте не вырастают – исподволь тянутся вверх под сенью березово-осинового леса, чтобы войти в силу и задавить, заглушить приемных родителей. Так что в ближайшие десятилетия лесорубы и их транспорт здесь не ожидаются.

– Грунтовка должна куда-то выводить, – сказал Лесник полувопросительно-полуутвердительно.

– Если по ней налево двинуть, попадем на трассу Лесогорск—Ачинск. Наверное… – ответил пилот без энтузиазма.

Километров двадцать пять, решил Лесник, припоминая карту. Это по прямой, по полету ворона. Если же огибать все неровности рельефа, еще десяток верст можно накинуть смело. То-то у летунов такой вид тоскливый: в небе и на земле – на своих двоих – расстояния совсем по-разному измеряются.

– Я двину к большаку, вы остаетесь здесь, – сказал он приказным тоном. – Ждете двое суток. Если никто не прилетит – выбирайтесь сами. В распадке журчит что-то – от жажды не умрете.

Поколебавшись, вынул из кармана портативную рацию, протянул. Всё равно сейчас от этой игрушки с ее радиусом действия толку никакого.

– Чуть услышите вертолет, включите вот здесь. И дадите с земли корректировку.

…По-новому рассовывая по карманам остатки снаряжения, – чтобы не мешались на бегу, – Лесник с сомнением оглядел большой конверт из черной бумаги (как сидел с ним в руках, так и выскочил из кабины). Уничтожить, не читая? Ладно, груз невелик, будет чем заняться на привалах.

Сложил конверт вчетверо, положил во внутренний карман пиджака. Взмахом руки отсалютовал пилотам и побежал неторопливой, мерной, сберегающей силы рысью.

Глава 4. ПИРАТСТВО БЕЗ «ВЕСЕЛОГО РОДЖЕРА».

1.

Неглубокую могилку мы раскапывали уже затемно, в свете фонарей. Долго возиться не пришлось.

– В звериной, говоришь, ипостаси… – нехорошо протянул Мартынов, осторожно счищая землю с бока Морфанта.

Кожа была гладкая, ни единой шерстинки. Вполне человеческая кожа. Зато земля оказалась липкая, почти жидкая, перемешанная со зловонной слизью и клочьями длинных волос.

Через несколько минут сомнений не осталось: в яме лежит человек. Почти человек… Почти женщина… Никакой вытянутой морды, никаких торчащих из пасти клыков – обычные зубы, испачканные земляной кашицей. Искаженные гримасой черты лица вполне узнавались: Зинаида Макаровна, завхоз средней школы № 2.

Самое удивительное, что громадная рана на груди морфанта затянулась, зарубцевалась… Неужели жива? Или, по меньшей мере, была живой в момент погребения?

Но нет – Скалли, повозившись, обьявил: клиент мертв, мертвее не бывает… А процессы регенерации, дескать, порой продолжаются и после смерти – точно так же растут у мертвых людей ногти и волосы.

Всё так, но зрелище жутковатое – казалось, сейчас исполинская женщина зашевелится, откроет глаза, сядет в могиле.

Мне вдруг остро захотелось, чтобы все события последних дней оказались сном, кошмаром, наваждением, – проснуться в своей квартире, и пойти на службу, и обмениваться традиционными подколками с Генкой, и приглядывать за милыми, невинными «Детьми Сумрака», и привычно собачиться с мадам Гришняковой…

Мартынову тоже было не по себе – хоть и старался держаться спокойно, но я-то Генку с малых лет знаю… Неизвестно, какие эмоции испытывали Эльза и Скалли. Внешне это никак не выражалось, работали уверенно, деловито – два профессионала, повидавших всякое. Знающих о своем деле всё. Умеющих всё. Не умеющих лишь сомневаться, бояться, жалеть.

– Пакуйте, – коротко скомандовала Эльза, кивнув на здоровенный кусок брезента, принесенный с катера. – И тщательно, чтобы очертания тела не прорисовывались. С памятью капитана я потом поработаю, но сейчас смущать его незачем.

…Кожа Зинаиды Макаровны на ощупь показалась на удивление теплой. Я даже заподозрил, что Скалли мог ошибиться. А мог и солгать… Крыса он или нет, пусть разбирается особый агент Диана. В общем-то всё равно – по приказу Конторы или по личному почину он вколол мне парализатор, подбросив щуке-Жеброву живца-Хантера в бессознательном состоянии…

2.

Если имеется в наличии судно, у него должен быть капитан. Даже если он по совместительству исполняет обязанности и штурмана, и всех капитанских помощников, и моториста, и рулевого, и палубного матроса… Пусть и единственный член экипажа – а всё равно капитан.

Хотя, судя по размерам посудины, меньше чем вдвоем-втроем с ней не управиться. Трудно, к примеру, в одиночку даже попросту причалить к пирсу на Кети с ее достаточно быстрым течением – кто-то должен маневрировать, не выпуская штурвала, кто-то отдавать концы (в морском значении, естественно)…

Но Эльза, похоже, позаботилась убрать лишних свидетелей нашего пиратского рейда – и экипаж сократился до одной штатной единицы. Надеюсь, «убрать» – в переносном смысле. А я, помнится, еще жалел бедную девушку, угодившую в лапы Жеброва. Нашел кому сочувствовать…

Объединенными усилиями мы кое-как загрузили на борт неподъемный брезентовый сверток. Надо думать, капитан (нам он никак не представился, лишь молча кивнул) получил все инструкции заранее – катер тут же двинулся вверх по течению.

Мы сидели в каюте вчетвером. Молчали. Время от времени Эльза включала портативную рацию – и недовольно хмурилась… Не иначе как и в ее планах какая-то нестыковка. Интересно, понимает ли она, что при необходимости пожертвовать и полевым агентом, и даже особым – для Конторы не проблема? Весь вопрос в том, по каким ставкам идет игра. А ставки нынче немалые. Кто сказал, что авантюра с «Уральским Чудом» – дело рук одиночки Сапсана? За спиной Альберта Ивановича могут таиться руководители Конторы куда более высокого ранга… И противостоят им такие же зубры Инквизиции, и они улыбаются друг другу на заседаниях Капитула, и в своих подковерных войнах шлют на убой ничего не понимающих пешек вроде нас… Пауки. Пауки в банке… Черт возьми, даже Сморгонь симпатичнее! Пусть мутанты, но не виноваты же, что такими родились, много десятилетий никого не трогали, развлекали народ на ярмарках… Так нет же, вцепилась в них Инквизиция мертвой хваткой и трижды пыталась уничтожить под корень, а под конец превратила в живые источники сырья. И не стоит утешать себя тем, что Сапсан крыса, ренегат и изменник. Остальные не лучше.

Пока я предавался мрачным мыслям, Скалли достал свой – печально мне известный – кожаный футляр, извлек из него шприц-тюбик. И сказал совершенно обыденным тоном:

– Сергей, пора сделать инъекцию.

3.

Под дулом моего пистолета доктор держался хорошо, словно ему не впервой было попадать в похожие ситуации.

И я в очередной раз заподозрил, что Скалли не совсем тот, за кого себя выдает. Нет, многопрофильным экспертом он не притворялся, такую квалификацию профан не изобразит… Но и боевая подготовка, и практический опыт ее применения у доктора наверняка имелись.

Генка смотрел на пистолет ошарашенно. У него явно не укладывались в голове обвинения против Скалли, излагаемые мною подробно и доказательно.

А вот Диана… Она слушала спокойно, даже несколько скучающе. И порой обменивалась с доктором непонятными взглядами. Непонятными мне – эти же двое, кажется, прекрасно общались без слов.

Вот оно как…

Сдается мне, сладкая парочка решает, не пора ли сбросить маски. Еще до того, как мы доберемся до убежища Сапсана. Их шефа Сапсана.

И никто ведь в целом свете не знает, куда отправилась наша экспедиция…

Ствол пистолета переместился медленным, почти незаметным движением. Хотя, если слухи о феноменальной реакции «ос» правдивы, шансов у меня немного. Разве что…

Обвинительная речь агента Хантера завершилась. Повисло тяжелое молчание.

Затем Диана медленно сказала:

– Ты ошибаешься, Сергей… Необходимо сделать инъекцию. Поверь, это очень…

Она не договорила. Потому что я выстрелил ей в грудь.

4.

Катер медленно, на малых оборотах, полз вдоль темного берега. Мы вдвоем стояли на открытой корме. Правая кисть до сих пор болела. Попытка потягаться с особым агентом в скорости реакции не удалась…

Впрочем, и не могла удаться. В пистолете вновь оказались бутафорские патроны. Даже не газовые… На сей раз вычислять виновника подмены не пришлось. Оружие в тайник положила Диана (Эльзой называть ее больше не хотелось, даже мысленно). О чем сама поведала без утайки. И много еще о чем поведала…

Причем предварила повествование словами:

– С тобой хотел побеседовать сам Юзеф. Обер-инквизитор, если ты не в курсе. Но я имею полномочия в критической ситуации открыть тебе правду. Чтобы не было метаний, шараханий и неправильных решений.

После этого говорила в основном она. Уверенно разбивала все робкие попытки возражении, даже не дослушав. Вколачивала мне в голову аргумент за аргументом – словно гвозди в крышку гроба…

– А теперь вспомни своего школьного врача, Бориса Семеновича. Вспомнил? Ничего сегодня не кажется странным? Это был очередной твой куратор от Трех Китов.

Еще бы не казалось… Мужчина, работающий на этакой должности, вообще редкость. Особенно если за ним порой приезжают машины с обкомовскими номерами и увозят на консилиумы то в областную больницу, то в номенклатурную поликлинику… Можно, конечно, допустить, что в школьную ссылку угодило медицинское светило, по случайности отрезавшее что-то не то партийному боссу. Но почему – как вспоминалось задним числом – я бывал в его кабинетике куда чаще одноклассников? И почему, заглянув в школу спустя год после выпуска, обнаружил в медкабинете лишь предпенсионных лет женщину-врача?

– Пойми, если бы тебя априори считали врагом – никто не стал бы так долго возиться, – говорила Диана, и голос ее стал как-то мягче, душевней. – В Конторе служат люди с самыми разными паранормальными свойствами. Причем зачастую «осами» – если имеют хоть какое-то предрасположение к оперативной работе…

Она говорила что-то еще, я почти не слушал. Смотрел вниз, на Кеть. Хотелось перевалиться через фальшборт и проверить, нет ли среди моих паранормальных свойств способности дышать холодной речной водой… Наверное, так и поступают с морскими свинками, не оправдавшими надежд экспериментаторов. Топят в ведре и отправляют в муфельную печь… Хотя в Конторе, наверное, сразу в печь, без ведра. Мини-аутодафе…

Особый агент… Большой такой пряник – перескочить разом несколько должностных ступенек, получить звание, приравненное к координатору. Неужели она, дура, считает, что это предел мечтаний младшего агента Хантера? Черта с два. Потому что я не Хантер. И не агент. Я сам не знаю кто, но не тот, кем считал себя всю жизнь…

Что ни вспомнишь – всё ложь, фальшивка, декорация… Особенно погано оказалось вспоминать маму – которая никогда ею не была. И вся ее любовь к сыну – результат стараний накладывавших гипнограмму суггесторов… Ее странный взгляд, порой устремленный на меня – задумчивый, непонимающий… Ее недельные поездки якобы в санаторий – после которых она возвращалась переполненная лаской и нежностью к своему Сереженьке… Оказывается, не к своему. И не к Сереженьке.

– Кто мое родители? Настоящие? – резко оборвал я Диану.

Она ответила. Я не поверил. Хотя, может, всё так и было – хорошие большие дяди отбили несмышлёныша у плохих больших дядей. Чтобы, когда вырастет, не превратился в оружие, нацеленное в неправильную сторону. Чтобы стрелял куда надо. Может, всё именно так. Но я не поверил. Когда-то турки захватывали славянских детей – сербов, болгар, русских, украинцев. И с раннего детства воспитывали из них воинов ислама. А потом ставшие янычарами выросшие дети приходили на землю отцов – и убивали, убивали, убивали… Не хочу.

Она говорила и говорила – про выбор, который надо делать в жизни, и про знамя, которому присягаешь один раз…

Нет у меня выбора. Всё решено заранее. И не мной. Прощайте, младший агент Хантер. Добро пожаловать в строй, особый агент Кукушонок.

– У нашего знамени нет цвета, – сказал я тихонько, почти неслышно за рокотом двигателя.

Она услышала. Но не поняла.

– Оно насквозь пропитано кровью, – пояснил я. И спустился в каюту, на ходу засучивая рукав…

5.

Второй выстрел из гранатомета угодил в борт, совсем рядом с ватерлинией. В здоровенную пробоину тут же хлынула вода. Катер не утонул на прибрежном мелководье – лишь опустился, просел на полметра ниже, но средством передвижения служить уже никак не мог…

«Да и не потребуется нам такое средство, – подумал я. – Потому что нас очень скоро убьют…».

Пули ударяли в гальку и давали замысловатые рикошеты, и я всё ждал: какая из них моя? Но вскоре заподозрил, что в мою – именно в мою – сторону стреляют отнюдь не с целью убить. Прижимают огнем к земле, не более того. Похоже, меня ожидает беседа с Альбертом Ивановичем, который докажет как дважды два, что остальные подлецы, а уж его-то знамя чистое и святое…

Рассветало, и можно было оценить диспозицию… Слева лежал капитан, имени которого я так и не узнал. Теперь никогда не узнаю – невозможно живому человеку пролежать долго в такой неестественной позе, с расползающимся вокруг головы кровавым пятном.

Справа звучали пистолетные выстрелы – Генка и Скалли вели ответный огонь, всё более редкий. А может, уцелел лишь один из них – изгиб берега не позволял разглядеть.

В любом случае у них шансов никаких. Стоит выйти из-под прикрытия невысокого берегового откоса, – неважно, броситься вперед в самоубийственную атаку или попытаться уйти вплавь по Кети, – не первая, так вторая очередь противника достигнет цели.

А наша супергерл, особый агент Диана, похвалявшаяся шутя одолеть полтора десятка охранников, даже не сумела добраться до берега… Рухнула в воду, первой попав под пули. И не успела вернуть мне пистолет и нормальные патроны. Хотя зачем? Когда экспериментаторы выясняют отношения, морским свинкам вмешиваться не положено… Но с оружием в руках появился бы призрак выбора. Пустить пулю в висок и оставить всех в дураках. Жгучее желание – пусть всё хоть как-то кончится! – росло и крепло.

Стрельба стихла – замолк один автомат, второй, третий… Тишина. Звенящая, пронзительная. Голос Дианы:

– На катер, за грузом, быстро! Ничего еще не закончилось!

6.

На ее насквозь мокром комбинезоне пятна крови. Чужой, наверное. Неважно.

Здание зарылось в землю – с реки виден невысокий холм, поросший травой. Лишь вблизи можно разглядеть замаскированные амбразуры. Сектора обстрела во все стороны. Настоящий дот. Вдалеке еще пара небольших бетонных строений.

Ступени ведут вниз. Намокший брезент выскальзывает из пальцев. Скалли матерится. Под ногами куча тряпья, недавно бывшая человеком. Рядом оружие. Я выпускаю груз, поднимаю автомат, перебрасываю через плечо. Он странно легковесен – словно муляж, фальшивка, имитация… Так и должно быть. Вся моя жизнь – фальшивка. Имитация.

Скалли матерится еще громче – в мой адрес. Я не слушаю, я сдираю с трупа подсумок с запасными магазинами. Жду резких возражений Дианы. Она молчит. И молча подхватывает выпущенный мною край огромного свертка…

Внизу полумрак. И снова мертвецы. Агент Диана хвастать не любит – на берегу остались еще шестеро.

Генка изучает трофеи, вновь к нам вернувшиеся. Они самые – груда бумаг, безжалостно выдранные из компьютеров диски. Я рассматриваю убитых. Сапсана среди них нет. Значит, действительно ничего не закончилось.

Именно так, подтверждает Диана. Здесь стоит передатчик, большой, дальнобойный, и она уже успела послать сигнал о помощи. Но мертвецы успели сделать то же самое раньше. Надо продержаться…

Зачем я здесь?

В углу огромное кресло с привязными ремнями. Мое место – там. А рядом стол с разложенными железками хищного вида – это для меня. На стене зеркало – точь-в-точь как в подвале «Чуда». Для чего? Неважно…

Мартынов деловито собирает оружие и боеприпасы, подтаскивает к амбразурам. Герой-панфиловец… Умрем за родную Контору, но не сдадимся! Умрем, Гена, умрем…

– Вертолеты, – говорит Диана без всякого выражения. Я давно слышу рокот, но молчу. Мне всё равно.

– Наши? – спрашивает Генка с тоскливой надеждой. Она молча качает головой. И берется за штурвал броневой двери.

7.

Для начала нам отключили электропитание. Экраны кругового обзора погасли, автономные аккумуляторы поддерживали лишь освещение, вентиляцию и связь. Но связью пользоваться тоже не придется – вторым пунктом программы мы лишились наружной антенны.

Что будет дальше, понятно. Измором нас брать не будут. Подберутся поближе, вынесут бронедверь зарядом направленного действия – и всё. А чтобы нам не пришло в голову помешать установке заряда, выбросив наружу пару ручных гранат через крохотный лючок на двери, как раз для этого предназначенный, – для начала закачают в систему вентиляции усыпляющий газ. Если подходящего заряда нет – пустят в ход ацетиленовые резаки. Вариантов мною, результат один.

Диану этот результат не устраивает. Она быстро отдает команды – и в итоге обнаженное тело Зинаиды Макаровны располагается на столе, над ним хлопочет Скалли – готовится к экстренному вскрытию в режиме цейтнота. Генка и наша начальница занимают оборону у ближайших к двери амбразур, остальные закрыты бронезаглушками. А я цифровой камерой торопливо переснимаю документы: щелк! – следующий лист – щелк! – следующий лист…

Я догадываюсь, что задумала Диана. В одиночку она, пожалуй, сможет прорваться. Судя по результатам ее разборки с гарнизоном дота, наверняка сможет. И результаты рейда не пропадут для Конторы. А мы с Генкой и Скалли станем неизбежным производственным расходом.

Но мне всё равно… Щелк! – следующий лист – щелк! – следующий лист… Интересно, какой она была, моя мать?

Пальба начинается неожиданно. Стреляет Генка, стреляет Диана. Сапсан начал действовать, у него тоже цейтнот, и он это понимает.

Скалли тянет за рукав – ему нужна моя помощь. Откладываю камеру, бумаги, иду к столу… Длинным зажимом с защелкой оттягиваю в сторону край рассеченной брюшины завхоза. Вниз стараюсь не смотреть. Но иногда опускаю взгляд… Странно – никаких эмоций и омерзения, ничего. Доктор бубнит что-то в диктофон, я не вслушиваюсь, но потом смысл сказанного неожиданно доходит до сознания.

И я внимательно вглядываюсь в разверстое чрево морфанта. Вот он – странный, ни на что не похожий орган – бесформенный, словно скомканный, с губчатой ноздреватой поверхностью… Длинные отростки тянутся от него вниз, к паху. В брюшной полости человека нет ничего подобного.

Очереди гремят всё чаще, Скалли не обращает внимания, с увлечением орудует скальпелем, что-то подсекая, отрезая… Наконец с торжеством извлекает неведомый орган. Тот лежит на окровавленной ладони доктора – и лишь тогда мне становится по-настоящему мерзко…

Доктор машет рукой: мол, возвращайся к своему делу… Я отхожу, всё так же сжимая в руке хирургический зажим, но не к бумагам и камере. К зеркалу. Мне опять – как когда-то в подвале «Чуда» – кажется, что в нем разгадки и ответы. Разгадки чего, я и сам не понимаю.

Резкий запах заставляет обернуться. До меня доходит, что аромат мускуса давно уже пробивался через кислую вонь сгоревшего пороха. А сейчас внезапно усилился… Оказывается, Скалли рассек пополам свой трофей и изучает внутреннее строение с радостной улыбкой на лице.

Я возвращаюсь к зеркалу. И тоже улыбаюсь. Вернее, просто приподнимаю верхнюю губу. Так и есть: вместо обломков – ровненькие, целенькие передние зубы… Первая ласточка. Что дальше? И неожиданно осознаю – что. Пальцы ощупывают опухоль на животе – увеличившуюся, уплотнившуюся. Кулак богатыря не стал ее причиной… Просто угодил по зреющему органу. По такому же, какой сейчас рассек Скалли… Я вглядываюсь в отражение своего лица, совершенно человеческого лица, и вдруг понимаю: оно не моё, очень похожее, но не мое. Да это вовсе и не отражение – старая черно-белая фотография, покрытая мельчайшей сеточкой трещин, и я догадываюсь, кто изображен на ней, здравствуй, отец, говорю я, но он молчит, он мертв, и я, наверное, мертв тоже, просто мы умираем долго, не сразу, мы еще долго ходим, и говорим, и считаем себя живыми… Ты прав, внучок, подтверждает мертвая Зинаида, а еще мертвым бывает больно, как мне сейчас, жаль, что так получилось, что я тогда не догнала тебя и не объяснила всё… Ты лжешь, лжешь, лжешь, самозваная бабушка, – зачем тебе такие большие зубы? – ты не хотела ничего объяснять, ты хотела меня сожрать, ты выбрала свое знамя – окровавленную грязную тряпку – и убивала всех, кто стоял на твоем пути. Зачем? Зачем? Зачем? Потому что я человек, другой, но человек, и хотела жить как люди, а люди всегда убивают друг друга, даже чаще, чем нас… Ты лжешь, они не люди, они такие, как ты, только шерсть растет внутрь, хочу сказать я, но понимаю, что она не слышит и не отвечает, что она наконец умерла, и я остался один, совсем один, никого вокруг, лишь тишина и темнота… Потом в темноте что-то сверкает – металлическое и опасное. Я вижу его – оскаленного монстра, стоящего над растерзанным трупом. В лапах окровавленная железка, направленная в мою сторону…

Дела минувших дней – VIII. Кукушонок.

Восемь дней назад.

Нос лодки мягко ткнулся в береговой песок. Причалила она поодаль от поселка временных – в километре выше по течению Хантер снял карабин с предохранителя, опустил на глаза прибор ночного видения. Шагнул на берег.

– С Богом! – напутствовал его Василий Севастьянович. – Не геройствуй там дуриком…

– Да какой из меня герой… – улыбнулся Хантер. Улыбка была хорошая, мальчишеская. – Услышите пальбу – не ждите, отплывайте. Обернется дело плохо – к лодке прорываться не буду, попробую уйти вплавь.

– Смотри, Серега, даром что июнь – вода ледяная. Хватанет судорога – мигом сыграешь в Чапая.

– Ничего, приходилось и зимой плавать… – ответил Хантер. И пошагал в сторону поселка временных.

Старик недолгое время сидел, тревожно прислушиваясь… Потом не выдержал: подхватил чудовищных размеров ружьё, вылез из лодки, до половины втянул ее на берег. И пошагал следом за Хантером – бесшумной походкой таежного охотника. Ущербная луна давала мало света, но разглядеть дорогу позволяла.

* * *

Поселок временных казался необитаемым – в окнах ни огонечка. И не слышалось звуков, привычных для ночной деревни, – ни гавканья потревоженных чем-либо собак, ни мычания скотины в стайках, ни хлопанья крыльев курицы, увидевшей на насесте кошмарный сон про острый нож и раскаленную сковородку…

И тем не менее за молчаливыми фасадами низких домов чудилась какая-то жизнь – скрытая, неявная, безгласная.

Хантер терпеливо выжидал. И дождался – тихонько скрипнула входная дверь, смутно видимый силуэт скользнул в сторону. Человек? Не похоже… Слишком низкий контур. И слишком массивный.

Движения любителя ночных прогулок различались с трудом – лишь тени, отбрасываемые в лунном свете кустами, становились гуще, непрозрачнее… НЕЧТО медленно и бесшумно скользило в сторону дальней от реки окраины поселка. Хантер двинулся следом, постаравшись как можно точнее запомнить расположение логова в ряду безликих домов.

Еще одна дверь скрипнула – совсем рядом. Потом еще, еще, еще… Темные громоздкие фигуры проскальзывали на улицу. Некоторые оказались совсем близко, можно было хорошо разглядеть огромные мохнатые туши… Казалось, загадочные обитатели поселка получили сигнал: «Чужак! Все на облаву!».

Охотник замер – стиснув оружие, не дыша, не шевелясь. И с тоской ожидая, что сейчас превратится в дичь… Черный ночной комбинезон и полная неподвижность могли укрыть от глаза и уха, но не от чуткого обоняния.

Однако даже ближние твари не обращали внимания на неподвижного человека. Безмолвно двигались в ту же сторону, что и первая.

Хантер попытался было пойти вслед за удаляющейся странной процессией. Шагнул раз, другой – и замер. Потому что рядом прозвучал голос – тихий, на пределе слышимости:

– Спокойно. Не дергай карабином. Хотел бы добраться до твоей шеи – уже добрался бы. Обернись. Медленно.

Сергей обернулся – именно так, как просили. Отчего-то убежденный, что увидит огромную мохнатую тварь, заговорившую человеческим голосом…

Но позади стоял человек, лицо смутно белело в лунном свете. И было с этим лицом что-то не в порядке…

– Не надо туда ходить, – сказал человек. – Не наше дело. Не людское. В хату пошли. Есть о чем потолковать.

Короткие тихие фразы звучали уверенными приказами. Хантер подчинился, держа указательный палец в скобе карабина, рядом со спусковым крючком.

* * *

Электричества в доме не было. Даже керосиновой лампы не было. Горела одинокая свеча, но ее крохотный трепещущий огонек позволил разглядеть хозяина…

Он оказался стар, или так лишь казалось из-за белоснежных седых волос – по чертам лица ничего не понять, черт на искореженном лице фактически не осталось… Лишь одиноко поблескивал уцелевший глаз. Судя по всему, изуродовали человека давно.

– Кто вы? – первым делом спросил Хантер.

Человек пожал плечами. Мимику лица он старательно контролировал, старался не допускать движений разорванных и кое-как сросшихся лицевых мышц. Знал, какое неприятное впечатление производят его попытки улыбнуться или нахмурить лоб.

– Я здесь живу. А ты сюда пришел. Ночью, с оружием. Тебе и представляться первому. Но незачем… Ибо не знаешь, кто ты. И как тебя зовут – не знаешь.

– С утра еще помнил, – попытался пошутить Хантер. Слова прозвучали угрюмо, настороженно. Снятый с предохранителя карабин лежал на коленях, и направить ствол на хозяина было секундным делом.

Человек оставил его слова без внимания. Помолчал, затем спросил:

– Как считаешь, почему они (последовал кивок куда-то в сторону) тебя не учуяли?

Хантер, похоже, за короткую паузу собрался с мыслями и проанализировал недавние события.

– Потому что кто-то приказал им не обращать внимания и отвлечь меня этим ночным шествием. Чтобы незаметно подобраться сзади и изобразить благородного героя, брезгующего бить в затылок. Уточнить, кто именно?

– Никто никому ничего не приказывал. Ты пахнешь, как свой. У меня, к примеру, другой запах. И порой это… – Человек резко оборвал фразу. И столь же резко оборвал жест – словно хотел коснуться рукой изуродованного лица, но неожиданно передумал. Закончил иначе: – А мать назвала тебя Стасем. Станиславом – в честь деда.

– Ложь.

– Родимое пятно. У тебя на боку. Чуть выше поясницы. Похожее на букву «Y». С возрастом, вероятно, расплылось. Стало напоминать трилистник клевера, где один лепесток непропорционально вытянут.

Рука Хантера непроизвольно дернулась к указанному месту, но тут же вернулась на цевье карабина. Человек отметил жест и не удержался-таки от улыбки. Собеседник торопливо отвел взгляд. Человек вновь усмехнулся, но уже мысленно. Добавил:

– На пляж ты в Лесогорске не ходил. В общественную баню тоже. И других поводов снимать одежду при свидетелях не нашлось. Вывод?

– Вывод я сделал давно. Дураку ясно, что меня с самого Екатеринбурга ведут, и весьма плотно. Неясно другое – к чему вся мыльная мелодрама с родимыми пятнами, потерянными родителями и забытым родством… За дверью ждут папа с мамой, готовые прижать к груди и оросить слезами?

– Они умерли. Погибли. Оба. Давно, в семьдесят девятом.

– Хм… Если я не стану упорствовать и утверждать, что отец умер в двухтысячном, а мать жива до сих пор, – вы ответите на несколько вопросов?

Человек долго молчал, глядя на непроглядную темень за окном.

* * *

Василий Севастьянович тоже наблюдал за направленным непонятно куда шествием мохнатых тварей. Сам остался незамеченным: долгий опыт охоты не подвел и сейчас – встал,так, чтобы легкий ночной ветерок дул от зверей к нему.

Стоял, крепко стиснув ружье. Понимал: успеет сделать один, в лучшем случае два удачных выстрела. Потом навалятся и растерзают.

Да и как понять, разобраться, какая из зверюг повстречала в недобрый час Федора? Подстерегать по одной, валить всех без разбору не хотелось…

Человека, незаметно подбиравшегося к Сергею, старик увидел издалека. Ни крикнуть, ни предупредить – твари далеко уйти не успели. Василий Севастьянович поднял «Громовержец», прицелился. Ничего дурного незнакомец предпринять не успеет. Огромной двухсотграммовой пуле достаточно попасть куда угодно, хоть в кисть руки, – колоссальная кинетическая энергия снаряда мгновенно опеспечит шок и потерю сознания. Терминами внешней баллистики старый охотник не владел, но действие пуль «Громовержца» представлял неплохо.

Стрелять не понадобилось. Короткий разговор прошел без эксцессов, затем собеседники отправились в дом. Василий Севастьянович подумал, что его новый знакомый рассказал далеко не всё, что знал. Без всякого осуждения подумал – в этаком деле чем меньше язык распускаешь, тем дольше живешь.

* * *

Человек долго молчал, глядя на непроглядную темень за окном. Ничего не мог разглядеть там – пять поколений его предков прожили рядом со сморгонцами, но многих их умений перенять не сумели. Умение видеть в темноте, например.

Человек был стар, белоснежные волосы вполне соответствовали возрасту. Он сам лишь полтора десятилетия назад узнал подлинную историю своих предков. Не слишком удивился и поверил сразу: отец, доживший до ста с лишком лет, не раз намекал, что вполне мог бы претендовать на графский титул и обращение «ваше сиятельство», повернись всё по-другому в истории и страны, и их рода.

Мальчик, сидевший напротив, не хотел верить ничему. Так, наверное, хорошо натасканная собака-волкодав не поверит рассказу волка про общих предков…

– Ситуация странная, – сказал человек. – Ты желаешь задать вопросы. Но заранее объявляешь ложью ответы.

– Не так. Вопросы никоим образом не касаются моих так называемых родителей и их якобы гибели – уже догадываюсь, кого вы объявите ее виновником. Меня интересуют обстоятельства смерти двух других людей, убитых недавно и поблизости.

– Корни лежат в прошлом… – задумчиво протянул человек. И впервые заговорил не короткими взвешенными фразами – живо, эмоционально: – Именно тогда, в семьдесят девятом, ренегат Вербицкий рассказал о нашем поселении – в Якутии, в истоках Амги… Спасаясь, пришлось уходить поодиночке и мелкими группами – уцелевших искали с воздуха. И убивали. Ты представляешь, каково выдержать путь в тысячу километров – зимой, через Приленское плато, через полюс холода? Где птицы на лету замерзают? Где стволы деревьев раскалываются от холода? Выдержать одному и почти без продуктов…

Рука человека вновь потянулась к изуродованному лицу. И вновь отдернулась. Словно устыдившись вспышки эмоций, он закончил в прежней бесстрастной манере:

– Многие не дошли. Твои родители тоже. Ты даже не сможешь сходить на их могилу.

– Старая песня о главном… Может, сменим пластинку? Поговорим про старичка, чью голову ваши друзья насадили на штырь в городском парке. Или он тоже виновен в смерти моих «родителей» и голодном марше по Приленскому плато?

Человек помолчал. Сказал задумчиво:

– Пойми, Станислав… (Хантер недовольно дернул щекой.) Если ты услышишь всё, что хочешь, – уйти отсюда ты не сможешь. Вернее, уйти нашим врагом. Или станешь одним из нас, или… Но я опасаюсь, что ты опять ничему не поверишь.

– То есть я могу сейчас – не задавая вопросов – распрощаться, встать и уйти?

– Можешь, Никто не поджидает за дверью. Но ты всю жизнь будешь вспоминать этот незаконченный разговор. И когда-нибудь попытаешься узнать ответы. У своих командиров… И на этом всё закончится. Для тебя. Решай сам. Уйдешь – в следующий раз мы встретимся как враги.

– Чудненькая альтернатива… Решай, дескать, сам… Чтобы принять решение, предстоит услышать некую информацию. Услышав же ее, надо вливаться в ваши стройные ряды или украсить своей головой статую пионерки. Пожалуй, отложим беседу. А до реки вам придется меня проводить. Во избежание непредвиденных сложностей. Если что… – Хантер сделал легкое движение стволом карабина.

Человек, казалось, не слышал его последних слов. Долго раздумывал над чем-то, потом сказал:

– Есть еще один вариант. Ты услышишь всё. Полностью. Всё, что захочешь узнать, и даже больше. Без каких-либо неприятных последствий. Но – в несколько измененном психическом состоянии.

– Под гипнозом?

– Не совсем… Твоё «я»: и черты личности, и способность принимать решения – останутся в тот момент неизменными. Но наш разговор ты напрочь позабудешь. У нас есть… э-э-э… люди, способные на коррекцию чужой памяти. Научились. Когда охота на твоих предков и тебя тянется семь веков, научишься и не такому. Вопрос выживания.

Хантер изобразил сомнение, стараясь ничем не выдать радость. В Конторе имелись люди, хорошо умевшие помочь вспомнить – даже прочно забытое, даже стертое из памяти. И совсем неважно, что из памяти исчезнет даже само осознание необходимости что-либо вспоминать. Регулярный гипноконтроль – обязательная для младших агентов процедура – всенепременно зацепит след чужой суггестии. Остальное – дело техники.

Спустя приличествующее для раздумий время он согласно кивнул:

– Хорошо, попробуем. Приглашайте вашего гипнотизера.

…Женщина, весьма напомнившая Хантеру завхоза Зинаиду Макаровну, вышла. Он произнес недоуменно:

– Это не блеф? Что-то я никаких изменений не чувствую. Пришла, посмотрела, ушла…

– Взгляни на часы.

– Черт побери…

– Время дорого. Приступим.

* * *

– Похоже на правду… – задумчиво сказал Хантер. – Звучит непротиворечиво и стыкуется с известными фактами. Хотя тенденциозность лезет из всех щелей вашего рассказа: Сморгонь живет тихо и мирно, никого не трогает, во всём виноваты нехорошие дяди из Конторы и отщепенцы-кэгэбэшники, обложившие вас данью в уплату за их молчание. Данью в виде живого сырья… А вы все в белом.

– Люди везде разные. И не-люди тоже. Сморгонь не исключение. Но с нашими, как вы любите выражаться, отморозками мы разберемся сами. А ты, Станислав, должен сейчас решить главное: где и с кем твое место.

– Не называйте меня Станиславом! Как раз эта часть истории наименее доказательна. Да и не всё ли равно, где ты родился и как тебя называла в детстве мать? Какая разница, если ты этого не помнишь? Главное – во что ты веришь сейчас! И какому знамени служишь… Я своему знамени присягнул. Один раз и навсегда. В любой войне, кто бы ни победил, дети побежденных будут плакать. И считать отцов погибшими за правое дело. Даже если отцы приемные…

Хантер говорил и говорил, не замечая, что речь звучит всё горячее, всё бессвязнее. Не обращая внимания, что карабин давно лежит не на коленях, а на полу рядом со стулом…

Эдуард Браницкий – прямой потомок графа Ксаверия-Августа Браницкого – смотрел на него с грустью. На любой войне все средства хороши… Даже такие. Бедный мальчик не подозревает, что только что превратился в живую бомбу. Которой предстоит взорваться очень скоро. В признаках возрастной мутации Браницкий не мог ошибаться. Хотя и не представлял, какое химическое или иное воздействие настолько ее задержало. И с какими отклонениями от нормы она будет проходить. В любом случае едва ли бедняга сообразит, что можно снимать приступы неконтролируемой агрессии, разрывая на куски птиц и животных… И что стоит держаться подальше от зеркал.

Неслышно вошла женщина. Браницкий торопливо стер с лица грустную усмешку. Взял Станислава за руку, заглянул в глаза… Тот не отреагировал – голова клонилась к груди, бормотание стало вовсе уж неразборчивым.

Браницкий с усилием приподнял своего недавнего собеседника, поставил на ноги. Перекинул через плечо ремень карабина. Вопросительно взглянул на женщину. Она кивнула:

– Пора. Дойдет до околицы и проснется. Словно на секунду в глазах потемнело… Никого не встречал, ни с кем не говорил.

– Шагай… – Браницкий легонько вытолкнул Хантера в дверь.

Долго смотрел, как тот удаляется – медленно, слегка пошатываясь. И вспоминал, как…

* * *

…Как много лет назад брел по звенящей от мороза лесотундре – тоже пошатываясь, но от истощения. А рядом брёл зверь, очень похожий на медведя. Они шли вместе не один день и на ночевках засыпали, плотно прижавшись друг к другу, – длинная шерсть спасала от холода обоих. И оба одинаково обессилели от голода.

И обезумели…

Однажды, к исходу месяца кошмарных странствий, Браницкий проснулся от дикой боли – зверь грыз его лицо. Находящегося в полной силе «соседушку» – так и только так иносказательно называли своих зверей сморгонцы – ни один человек не одолел бы в рукопашной. Но по огромной твари, сжигающей слишком много энергии, голод ударил куда сильнее, чем по ее спутнику. Браницкий бил и бил ножом в навалившуюся тушу, не замечая, что она перестала двигаться, что кровь уже не струится сквозь шерсть.

А потом…

Самое страшное случилось потом. Наверное, он мог успеть, если сразу бы занялся разделкой. Но сил осталось слишком мало, и надо было позаботиться о страшных ранах, сплошь покрывших лицо… Затем тугорослый кедровый стланик никак не хотел поддаваться ножу, а уложенный в костер, никак не хотел вспыхивать…

Жевал он неторопливо, медленно, прекрасно зная, как опасно набивать утробу после длительной голодовки. Желудок выл от нетерпения и счастья. Почти всю трапезу Браницкий не открывал уцелевший глаз – лежавшие у костра куски мяса ничем не отличались от расчлененного человеческого тела…

* * *

– Думал, не дождусь… Ну как, удачно? – тихонько спросил Василий Севастьянович.

Хантер молча кивнул головой. И на следующий вопрос ответил неопределенным жестом. Старик не стал расспрашивать дальше. Ежику понятно: служба у парня такая, что болтливые на ней не задерживаются.

Глава 5. ЗНАМЯ ЦВЕТА КРОВИ.

1.

Агент Мартин полностью потерял чувство времени – ему казалось, что бой длится много часов и будет длиться еще вечность. Всю оставшуюся жизнь. Их жизнь.

Раскалившийся металл автомата обжигал руки, правое плечо превратилось в сплошной синяк, Мартынов стрелял по фигурам, короткими перебежками приближавшимся к доту, они вжимались в землю и стреляли в ответ, потом снова перебегали но некоторые, не сумев разминуться с буравящим воздух свинцом, оставались лежать неподвижно.

Казалось, так будет бесконечно. Но лишь казалось: вычислив «мертвые», непростреливаемые зоны, противник подбирался всё ближе..

Дышалось тяжело – систему принудительной вентиляции Диана отключила почти сразу. Пропитанный пороховой гарью воздух впивался в легкие тысячами крохотных зазубренных крючочков. И отчего-то оставлял кислый металлический привкус во рту…

Потом – неожиданно – всё закончилось. Вернее, замерзло в неустойчивом равновесии. Смолкла стрельба, пятнистые фигуры не попадали больше в прорезь прицела.

Небольшая пауза – и зазвучал голос. Холодный, спокойный, усиленный мегафоном голос Сапсана.

Им давали пять минут на раздумья – не больше и не меньше. А потом в действие будет дистанционно приведена система самоликвидации дота. Если, конечно, они не предпочтут отпереть дверь и убраться по оставленной им дорожке отхода…

– Блефует, – сказала Диана, не отрываясь от амбразуры. Ни она, ни Мартынов не расслаблялись, понимали: переговоры – лучший способ отвлечь внимание. – Ему просто нечем вскрыть дверь, а время работает на…

Она не договорила. Обернулась прыжком, вскидывая автомат.

Стол, исполнявший сейчас функции патологоанатомического, опрокинулся. По полу, сцепившись, катались два человека. Хотя один из них человека напоминал уже мало…

2.

Шансов никаких, но я бросаюсь вперед, монстр вцепляется в меня, когтистые лапы полосуют мне плечи, мир со звоном раскалывается на миллион кусков, острых, режущих до кости, это зеркало, я всего лишь разбил зеркало, не стоит воевать с отражениями, настоящий монстр за спиной – поворачиваюсь, и вижу его оскал, и скалюсь в ответ… Потом он оказывается рядом, или я оказываюсь рядом с ним, густая шерсть забивает мне глотку, я пытаюсь дотянуться, добраться зубами до его горла и добираюсь, крик сменяется хрипящим бульканьем – или это журчит кровь? – неважно, Скалли лежит на спине и смотрит вверх мертвыми глазами, он весь в крови, но жив, так просто они не умирают, потом я оборачиваюсь: надо мной Диана – нет, Эльза, ее зовут Эльза! – оружие в ее руках тянется ко мне и никак не может дотянуться, лишь черный провал дула становится всё больше, всё шире, наползает бездонной темной пропастью, потом в нем вспыхивает обжигающе-яркая звезда, и еще, и еще, если звезды зажигают, это кому-нибудь нужно; спасибо, Эльза! – хочу крикнуть я, но не…

3.

Одежда лопалась, расползалась по швам. Мышечная масса существа прирастала стремительно, и столь же стремительно вытягивалась, густела темная, почти черная шерсть.

Диана, мгновенно оказавшаяся рядом, медлила непозволительно долго. Секунды две или три. И лишь когда из глотки доктора Скалли ударила струя крови – тугая, ярко-алая, автомат взорвался очередью.

Мартынов застыл, оцепенел.

И, казалось ему, так же застыло и оцепенело всё вокруг. Автоматные гильзы медленно, тягуче летели к полу, словно воздух стал густым и вязким сиропом. Медленно наклонялась Диана, протянув руку к Скалли, – и всё не могла дотянуться. Но медленнее всего умирало существо…

Наверное, в эти резиново растянувшиеся секунды их могли прикончить легко и просто. Подобраться к покинутым амбразурам и забросать дот гранатами или вымести всё живое автоматным огнем. Не подобрались, не забросали, не вымели…

Потом Геннадий понял, что взрывы и стрельба отнюдь не застрявшее в ушах эхо недавнего боя, что снаружи и в самом деле что-то происходит, – понял и никак не отреагировал. Не мог оторвать взгляда от темно-красного провала глотки Скалли – Диана наконец вытащила доктора из-под агонизирующего существа.

Прошла целая вечность, пока он опустился на колени рядом с затихшей тушей, осторожно взялся не то за лапу, не то за руку – пальцы из густой шерсти торчали почти человеческие, лишь ногти странно утолщенные, начавшие менять форму, заостряться…

Он рассматривал эту руку-лапу, словно ничего важнее её не осталось на свете, – а на самом деле просто не мог заставить себя взглянуть на лицо (морду?), взглянуть и увидеть, во что превратились знакомые черты.

Гена не обратил внимания, что звуки боя снаружи стихли. Проигнорировал стук чем-то тяжелым в бронедверь и тягучий скрип штурвала. Лишь когда бункер наполнился шумом и движением, агент Мартин медленно повернул голову.

– Герои Бреста, часть вторая, – констатировал вошедший первым человек в камуфляже и с оружием, обежав цепким взглядом бункер.

– Не слишком ты спешил, – сказала Диана с неожиданной злостью.

– Техническая накладка, – пожал плечами человек, нимало не смущаясь. Несмотря на внешнюю молодость, у него были седые виски. И когда-то сломанный «боксерский» нос… И, показалось Мартынову, глаза убийцы.

Гена ничего не понял из их разговора, смысл знакомых слов куда-то ускользал… Человек с глазами убийцы нагнулся над существом, сказал одобрительно:

– Удачно сработала, успела… Только-только перекидываться начал.

Агенту Мартину остро захотелось выстрелить в голову человеку. Не выстрелил. Так и стоял на коленях над телом Морфанта. Над телом давнего друга Сереги. Над телом кукушонка, оказавшегося в гнезде хищных свирепых орлов…

4.

Сумерки подкрадывались к Лесогорску медленно, осторожно, словно хищник к мирно пасущейся корове.

Во временном штабе сидели двое – Лесник и Мартынов, и Гене уже не казалось, что у руководителя операции глаза убийцы, – просто глаза смертельно уставшего человека.

Впрочем, руководить Леснику осталось недолго. В Лесогорск вскоре прибывали высшие чины Инквизиции – взять на себя руководство финальным этапом полностью подготовленной операции и вставить фитиль растяпам– подчиненным за как-то сумевшего ускользнуть изменника Сапсана… Лесник ожидал грядущих служебных неприятностей с философским спокойствием, могло обернуться и хуже…

Время тянулось тягуче, медленно. Лесник перебирал разрозненные листы из архива Синягина. Гена Мартынов сидел рядом. Просто сидел молчал, смотрел в никуда отсутствующим взглядом.

Лесник не приставал с вопросами, понимал: парню надо прийти в себя.

Когда друг детства превращается в косматую тварь и пытается добраться клыками до горла, хорошего настроения ждать не приходится… И если бы не выстрел Дианы… Вернее, полтора десятка выстрелов – новое тело Кукушонка отличалось кошачьей живучестью.

И тут же, словно откликом на недавнее воспоминания, под руку Леснику попала пожелтевшая вырезка, повествующая о не боящемся пуль медведе. Он прочитал, хмыкнул, протянул Мартынову, помаленьку выходящему из прострации. Пусть хоть чем-нибудь отвлечется.

– Прочти. Если отделить мух от котлет – любопытное совпадение получается.

Мартынов начал читать…

5.

ШАЙТАН-МЕДВЕДЬ [11] Во время охотоведческих экспедиций по Западной и Восточной Сибири в тридцатых-сороковых годах мне приходилось довольно часто охотится на бурого медведя. Любопытный случай произошел в 1929 г , когда экспедиция работала в бассейне реки Елогуя, притока Енисея. Экспедиция должна была выбрать место для выпуска ондатры и организации производственно-охотничьей станции. И вот на факторию, где мы расположились, приехал местный охотник и рассказал, что он встретил шайтан-медведя, что трижды стрелял в него, но пули не берут зверя – отскакиваю!.. Я посмотрел его одностволку и поинтересовался патронами. Он почувствовал, что я ему не верю и предложил поехать с ним отыскать зверя, которого он оставил в 20 километрах от фактории. У Василия, так звали охотника, была лайка по кличке Шангома, у меня был молодой кобель. Захватив обеих собак, мы на двух оленьих нартах на следующий день отправились искать шайтан-медведя. Проехав около 25 километров, наткнулись на свежий след медведя. Привязали оленей и пустили по следу собак. Было начало зимы. Снег выпадал и стаивал, сменяясь дождем. Примерно через час впереди раздался лай собак. Мы побежали к собакам и на небольшой полянке увидели, что они облаивают медведя, который стоял за большой поваленной елью, опершись на нее передними лапами. Не доходя до зверя метров 15-20, я прицелился из своей двустволки 16 калибра и почти одновременно с Василием выстрелил. Но, увы, наши выстрелы на него не подействовали. Тогда я подбежал шагов на 10, и, облокотившись на дерево, выстрелил прямо в грудь зверю. Он рухнул, и собаки бросились к нему. Сделав еще выстрел и убедившись, что он мертв, мы подошли. Это был молодой самец, очень худой и, очевидно, поэтому не залегший в берлогу. Прошедший несколько дней назад во время оттепели снег смочил его шерсть, а грянувший затем мороз сковал ее в ледовый панцырь. Пули, попадавшие в него по касательной, рикошетом отлетали, откалывая кусочки льда. И только пуля, попавшая прямо, пробила ледовый панцырь и поразила зверя. Так раскрылась тайна шайтан-медведя. Э. Шерешевский

6.

– Господин Шерешевский занимался художественным свистом, – сумрачно прокомментировал Гена Мартынов. – Причем бесталанным. Где это видано, чтобы промокший зверь так и ходил, пока не обледенеет? Любое животное, если шерсть намочит, тут же отряхивается. Но допустим даже: медведь им повстречался с придурью, не отряхнулся. Всё равно «панцирь» не получится! Ледяные сосульки из смерзшейся шерсти! Какой тут, к чертям, рикошет, для рикошета гладкая поверхность нужна… Думаю, дело было так: старый экспедишник прислал письмо про медведя, которого пули не брали. Стреляли по нему, стреляли – так и не застрелили. А редактор, сам в жизни в лесу не бывавший, сочинил другую концовку, с «научно-материалистическим» объяснением… Повезло охотоведу, что они с якутом не на самку напоролись, та дала бы им прикурить. А этот был вроде… вроде…

Он так и не смог заставить себя произнести: «Вроде Сереги», сбился и замолчал.

Лесник, казалось, не слушал агента Мартина. Сказал задумчиво:

– Шайтан-медведь… Встречал я зверя с похожим именем, тоже пуль не боялся… Только назывался чуть по другому: шайтан-манул…

Мартынов ждал продолжения, но больше Лесник не скачал ничего.

Дела минувших дней – IX. Шайтан-манул.

Иранская граница, осень 1998 года.

Тварь прорвала внешнее кольцо оцепления легко, не напрягаясь. Играючи.

Ладно, хоть обошлось почти без жертв – парнишке-пограничнику когти глубоко разодрали бедро, второго шайтан-манул просто опрокинул. Оборотень не тратил время на убийства – лишь прорывался. Спасался…

Впрочем, менее опасным от этого он не стал: разорванная артерия вполне могла прикончить погранца, Леснику пришлось применить методы первой помощи, которым на Курсе молодого бойца не учат. Да и врачей-профессионалов – не учат. Оставалось надеяться, что в суматохе никто не заметил весьма странной остановки кровотечения…

Крокодил тем временем торопливо бросал кодовые фразы в рацию. Операция входила в завершающую стадию. Шайтан-манул прорвался – но примерно там, где этого от него и ожидали. Лесник поднялся с колен, посмотрел на побледневшее, даже скорее посеревшее лицо паренька – был тот скуластенький, темноволосый, смуглый. Из местных – границу по договору охраняла российская ФПС, но по тому же договору призывали в пограничники и туркменов. Ладно, жить будет. Довезут до госпиталя, сделают переливание… Вдалеке грохнул взрыв. Почти сразу – еще один. Ага, сработало! Тварь напоролась-таки на растяжки – и начиненные серебряными шариками мины-лягушки наверняка убавят ей прыти.

– Пошли, Эдик, – сказал Лесник. – Пора заканчивать.

– Может, всё-таки.. – неуверенно начал капитан Ильченко. Хотя заранее был предупрежден – его люди используются лишь на начальных этапах операции. Точку поставят звероловы-профессионалы. По легенде, объектом охоты был крайне опасный зверь-людоед – не то реликтовый азиатский леопард, не то спустившийся с гор ирбис. А то даже и туранский тигр, полвека считавшийся истребленным.

– Займитесь раненым, – отрезал Лесник. – Подойдет наш спецтранспорт – обеспечьте подъезд как можно ближе к предгорьям. Вы ведь тут каждый закуток…

Фразу оборвал третий взрыв. И полевые агенты устремились на звук.

Пробежали сотню метров – рвануло еще дважды. Судя по удаленности взрывов, тварь всё-таки уходила… И достаточно быстро.

Это тревожило. Такое количество серебра давно стреножило бы даже ликантропа… Но с шайтан-манулом никому дела иметь не приходилось. По крайней мере из нынешнего состава Конторы. Недаром охоту на легендарную тварь возглавил лично обер-инквизитор. И кто знает, на какие еще сюрпризы способен известный лишь по старым книгам монстр…

Радецки, похоже, тревожился и опасался не меньше. Потому что, как всегда в таких случаях, отпустил мрачную шуточку после очередного взрыва:

– Ох, влетит он Конторе в копеечку. Чует мое сердце – заставит Юзеф нас по кустам ползать. Шарики серебряные собирать…

Лесник ответил на бегу коротко, чтобы не сбить дыхание:

– Юзеф может. Легко.

Потом оба замолчали. Дальше бежать предстояло с крайним вниманием – дабы не напороться на собственную растяжку.

* * *

Здесь, среди скал, мин не было. Но и без того скорость шайтан-манула резко снизилась – с вертолета увидели тварь, выскочившую ненадолго на открытое место, передали: движется по ущелью впереди, метрах в пятистах, не более. Шел оборотень прямиком к границе. Конечно, Юзефу наплевать на суверенность чужой территории: если что, люди из родственной службы шейх-уль-ислама нажмут на нужные рычаги и замнут скандал. Но лишних проблем не хотелось…

Они прибавили темп, хотя это и казалось уже невозможным.

Но – что казалось еще менее возможным – тварь тоже ускорилась. Промежутки между кровавыми пятнами увеличились.

Впереди послышалась стрельба. Длинные автоматные очереди. Скалы искажали звук, точно расстояние не определялось – но неподалеку. Совпадение? Иранские пограничники? Именно здесь и сейчас?

Прояснилось всё быстро. Клипса-наушник ожила голосом Юзефа:

– Лесник! Мы нашли пятачок и выбросили десант! У меня потери, но тварь мы завернули. Идет прямиком на вас! Сработайте аккуратно. Семаго не простит, если не возьмёте живьем!

– Разберемся… – неопределенно пообещал Лесник вшитому в воротник микрофончику. И отключил связь. Нечего тут под руку…

Синхронными движениями они с Крокодилом перекинули из-за спин оружие – весьма напоминавшее стандартные АГК, [12] лишь вместо подствольных гранатометов крепились портативные сетеметатели. Разберемся… А живьем или нет – как уж получится…

* * *

Вопреки названию, ничего общего с манулом – некрупным диким котом, живущим в горах и предгорьях, – тварь не имела.

Окраска шкуры весьма напоминала снежного барса: белую шерсть испещрял сложный узор темных пятен и других – свежих, кровавых…

Впрочем, приглядываться долго не пришлось. Едва увидев, ударили в два ствола… И всё равно едва не проиграли.

Очередь Крокодила не остановила прыжок зверя – длинный, больше похожий на полет. В последнюю долю секунды Эдик успел отпрянуть, разминуться с когтями-кинжалами. Откатился в сторону, целый и невредимый – но на пару секунд вышел из схватки. Шайтан-манулу их хватило, чтобы обрушиться на Лесника…

Автомат грохотал, прыгал в руках. Смерть смотрела в глаза – бездонными желтыми зрачками. Красивая, грациозная, безжалостная смерть…

…Три десятка серебряных спецпуль, снаряженных миостагнатором, стоили, надо думать, вообще целое состояние. Но дело свое те пули в конце концов сдепали. К обрыву шайтан-манул едва полз, оставляя на камне широкий красный след, от грациозных стремительных движений не осталось и следа. Надеялся уцелеть, рухнув с сорокаметровой высоты? Или предпочел смерть плену? Неважно…

Крокодил прицелился, теперь уже неторопливо. Метатель выстрелил – совсем негромко после рвущих уши очередей. Сеть опутала зверя. Он сделал слабую попытку вырваться, разорвать путы – но тут же был накрыт второй сетью.

Они не сразу поняли, что означают продолжавшиеся судорожные движения шайтан-манула – не приближались, опасаясь любых сюрпризов. Лишь когда сквозь ячеи сетей полезли окровавленные клочья шерсти, догадались…

– Перекидывается… – констатировал Крокодил, подходя. И спустя несколько секунд добавил: – Да ведь это…

Фраза осталась незаконченной Но Лесник и сам всё видел.

* * *

– М-да… – задумчиво протянул Юзеф. – На вид лет четырнадцать-пятнадцать… В звериной ипостаси процессы старения замедляются, но не так уж сильно. Стало быть, родилась она лет девятнадцать-двадцать назад, никак не больше.

Затянутая в сеть, у их ног лежала девчонка – худенькая, смуглая, ничем не отличающаяся от местных жительниц. Если, конечно, девушку-туркменку догола раздеть и изрешетить автоматным огнем с близкой дистанции.

Впрочем, раны исчезали, затягивались. Куда медленнее, чем в зверином облике, но затягивались… Хотя миостагнатор оставался в крови. Никакой опасности девчонка сейчас не представляла. Если не ввести антидот, естественно.

– А это значит: прайд, – продолжил свою мысль Юзеф. – Целый прайд таких зверюшек жил у нас под самым носом – а мы ни сном, ни духом…

– Нереально, – усомнился Радецки. – Уж заметили бы. Не было нападений на людей. Даже на скот – не было. Может, забрела с той стороны? – Он кивнул в направлении границы.

– Нет, – отрезал обер-инквизитор. – Я связывался с шейх-уль-исламом. И там всё тихо.

– Значит, латентный W-ген… – не сдавался Крокодил. Лесник в дискуссии не участвовал. Внимательно наблюдал, как сокращается смуглая кожа рядом с маленькой, остренькой девчоночьей грудью – выталкивая кусочек серебряной оболочки пули…

– Дремавший два века ген? – сухо спросил Юзеф. – Не бывает. – И добавил с вовсе уж странным выражением: – Ладно, вскрытие покажет… Семаго-младший будет доволен…

Лесник вспомнил небольшой и загаженный лесок неподалеку от подмосковного Реутова. И девчонку-вервольфа, так же лежавшую у их ног. Тогда Семаго-младший остался весьма недоволен. Труп Ядвиги ему не достался. Сгорел на сооруженном там же погребальном костре. Труп дочери Юзефа…

– Значит, приспособились, – предположил Лесник. – Или охотятся лишь на диких животных, или вообще не питаются в звериной ипостаси. Тогда здесь, в глухом углу, вполне мог выжить прайд… А эта совсем молоденькая – и засветилась. Иных вариантов нет. Ну что, вызываем вертушку?

Ему хотелось поскорее покончить с этим делом. И забыть. Если сумеет…

– Не охотились, – согласился Юзеф и надолго молчал. Тоже вспомнил Ядвигу? Потом обер-инквизитор заговорил с тем же, так и не понятым Лесником выражением: – Видел я там, за поворотом, вроде как подходящую площадку. Схожу посмотрю ещё раз. А вы тут приглядывайте за ней…

Лесник изумленно посмотрел на Крокодила. Что за ахинея? Отчего бы им не подняться на борт зависшего вертолета точно так же, как спустился полчаса назад обер-инквизитор? И не поднять груз на тросе?

А Юзеф продолжал удивлять:

– Внимательно приглядывайте! Попадались мне свидетельства, что у этих тварей и в человеческом облике сила феноменальная. Чуть оклемается – может разорвать сети…

Крокодил изумленно посмотрел на Лесника. Оклемается? Разорвет прочнейшие, к тому же армированные серебром сети? Оклемается без введения антидота?!

Юзеф ничего не добавил. Пошел прочь тяжелым размеренным шагом. И скрылся за поворотом.

* * *

– Упустили… – процедил обер-инквизитор, переводя тяжелый взгляд с одного агента на другого.

Те стояли с самым печальным и покаянным видом.

– Виноваты, не уследили… – попытался объяснить Радецки. – Чуть отвлеклись, а она..

– Куда? – перебил Юзеф.

Крокодил кивнул на почти отвесную стену ущелья:

– Наверх… Мы глазам своим не поверили, пока за пушки схватились, она уже…

Лесник стоял молча, демонстрируя медленно намокающий кровью бинт на руке: мол, пытались, делали что могли…

– Достаточно, – вновь перебил Крокодила Юзеф. – От операции я вас отстраняю. Объяснять продолжите дисциплинарной комиссии Капитула. Думаю, по месяцу ареста вам обеспечено… Пошли, вертушка на подлете.

Радецки подобрал обрывки сетей, понуро пошагал за обер-инквизитором. Месяц в подвале скита, на хлебе и воде, – бр-р-р..

Лесник же чуть задержался. Сделал несколько шагов к обрыву и выбросил использованный шприц-тюбик из-под антидота.

Глава 6. АУТОДАФЕ В ИСТОРИЧЕСКОМ АСПЕКТЕ.

1.

Стемнело. Свет не был включен. На столе подмигивала двумя зелеными светодиодами рация – Мартину казалось, что это глаза затаившегося в темноте хищника. Безжалостного, готового прыгнуть, убить…

По рации должен был поступить приказ, состоящий из одной кодовой фразы. Приказ на аутодафе – в современном понимании этого слова. В понимании Новой Инквизиции. Приказ на уничтожение нескольких сотен людей, родившихся другими и живущих по-другому. Или не-людей – чтобы выполнить приказ, наверное, стоило думать именно так. Но у Гены Мартынова думать так не получалось. После того, как Серега… Не получалось.

Впрочем, могла прозвучать и отмена приказа. Но агент Мартин не верил в подобный исход. Огромная машина Сибирского военного округа уже пришла в движение – машина, подавляющее большинство людей-винтиков в которой понятия не имеют, чем и в чьих интересах будут заниматься… Учебная тревога, учебная цель, нажатая кнопка – ракеты «воздух-земля» поползут по экранам безобидными светящимися точками, где-то вдали, в десятках километров, к небу взметнется пламя, и всё закончится. Цель отработана на отлично. Можно спокойно ожидать благодарности командующего СибВО в приказе по итогам учений…

Но Мартин знал. Знал, что именно им – ему, Леснику, другим солдатам Инквизиции – придется здесь, в Лесогорске, сделать главное. Сделать так, чтобы не повторилась ошибка семьдесят девятого года. Чтобы живым не ушел никто.

Лесник словно чувствовал настроение младшего коллеги. Говорил негромко, как будто рассуждая сам с собой. Говорил слова, вроде и не относящиеся напрямую к делу, – любопытные исторические аналогии, не более. Но Мартин чувствовал: его убеждают. Мягко, но настойчиво. А если убеждения не подействуют, то…

– Аутодафе стало для людей словом-пугалом… – говорил Лесник. – Услышав его, все тут же морщат нос от вони горелого мяса и не желают задумываться, что же за реальные причины стояли за аутодафе, за актами веры… И об их реальных последствиях не желают вспоминать. Хотя достаточно знать историю в объеме школьного курса, чтобы произвести корелляцию между числом аутодафе в той или иной стране – и числом убитых в междуусобных религиозных войнах. Про средневековую Испанию рассказывают глупые страшилки – можно подумать, что осужденных там приковывали к столбам, обложенным поленьям, каждый день, а по праздникам – в удвоенных количествах… Не к ночи помянутый Солженицын однажды произвел нехитрый расчет – поделил количество осужденных испанской инквизицией на количество лет ее существования… Занялся арифметикой буревестник контрреволюции не из любви к инквизиторам, естественно, – для сравнения с ГУЛАГом. И получилось меньше ста сожженных в год. От ударов молниями люди гибли чаще, по крайней мере до изобретения громоотвода. А результат очевиден: Испания не знала религиозных расколов и, соответственно, религиозных войн и смут. Во Франции инквизиторы оказались куда либеральней – и в результате французы постоянно резали французов в войнах за веру. Хорошо, хоть нашлись люди, сообразившие, что малой кровью уже не отделаешься, и организовавшие акцию, известную в истории как Варфоломеевская ночь. Первое массовое аутодафе – аутодафе в современном понимании слова… И до сих пор либералы всех мастей стонут над несчастными, безвинно зарезанными гугенотами: жестокость! кошмар! варварство! Тридцать тысяч убитых! Никто не вспоминает, что гугеноты резали при любой оказии католиков с не меньшим рвением. И мало кто задумывается, что в соседней Германии инквизиция тоже поначалу благодушествовала и не задавила процесс Реформации в зародыше. А потом, когда зараза распространилась, не нашлось никого, способного организовать свою Варфоломеевскую ночь. Результат известен: тридцатилетняя резня между германскими католиками и протестантами втянула в себя все соседние страны. Счет жертв пошел не на сотни и даже не на десятки тысяч – на миллионы. К концу Тридцатилетней войны Германия потеряла почти половину населения А если считать лишь мужчин, то четыре пятых. Вот тогда они спохватились. И «Молот ведьм» сочинили, и даже в маленьких городках сжигали по нескольку сотен в год… Причем, заметь, «Молот ведьм», а не «Молот колдунов»! Большинство сожженных оказались именно женщинами. Исправляли демографическую ситуацию, как умели… Кстати, любопытный факт: именно в десятилетия, последовавшие за той войной, во многих немецких католических общинах де-факто установилось многоженство. Жаль, Церковь и государство не закрепили эту практику. Всё-таки лучше, чем изводить дрова на избыток женского населения…

2.

Он ведь историк по образованию, вспомнил вдруг Мартынов от кого-то слышанное. Значит, сможет доказать всё, что угодно. Выбрать из безбрежного моря известных ему и неизвестных мне исторических фактов лишь те, что подтвердят любую его концепцию.

Даже не его, всё придумано задолго до Лесника… Кто только ни оправдывал себя тем, что лучше сжечь (расстрелять, уморить в лагере смерти, уничтожить высокоточной бомбой с лазерным наведением) десяток, сотню, тысячу – и спасти на порядок большее число людей. Гибель же случайно попавших под удар невинных – неизбежное и простительное зло… Печальная необходимость.

Спорить с Лесником на исторические темы не хотелось. И Геннадий вернул разговор к современности:

– Сейчас ведь не семьдесят девятый год. Это тогда могли взрываться космические ракеты на пусковых установках и тонуть атомные подлодки – а страна ни сном, ни духом… Скрыть уничтожение целого поселка вместе с жителями не удастся. Мы засветим Контору, черт возьми! Вы же имеете прямой выход на высшее начальство! Попробуйте втолковать этим старым маразматикам, что они рубят сук, на котором сидят. Есть еще время…

– Думаешь, в Политбюро дураки собрались? На Солнце ночью полетите… – мрачно процитировал Лесник бородатый анекдот. Потом добавил серьезно: – Скрывать никто ничего не будет. Версия простая: катастрофа. Самая обыденная техногенная катастрофа Подземное газохранилище под поселком. Остатки газа смешались с просочившимся снаружи воздухом. И как раз сегодня процентное содержание газовой смеси достигло критического значения. Достаточно самой слабой искры для взрыва… Журналисты посмакуют кровавые подробности, ритуально оплюют ядовитой слюной тоталитаризм, оставивший этакое недоброе наследство, помянут десятки подобных хранилищ, разбросанных до сих пор по стране… А потом всё потихоньку забудется.

– И мы забудем? Те, кто будет знать? Скажите, Лесник, – это ведь не первое ваше аутодафе?

Лесник помолчал. Потом ответил – сухо, коротко, одним словом:

– Третье.

– И как? Всё забыли?

– Сплю спокойно.

3.

Тебе-то точно придется всё забыть, думал Лесник.

Никогда агент Мартин не вспомнит о командировке в Лесогорск… О том, что однажды ему пришлось заниматься не своим делом. Делом, не терпящим жалости – ни к себе, ни к другим. К себе в первую очередь. Снова будет работать с играющими в сатанизм детками да с шарлатанами, выдающими себя за колдунов и магов…

И будет младший агент Мартин свято уверен, что Сергей Чернецов (псевдоним Хантер тоже придется позабыть) – одноклассник и друг детства Серега – уехал после школы учиться в столицу да так и не вернулся в родные края.

И только на медведей – на экране телевизора или за решеткой зоопарка – Мартынов будет смотреть с каким-то неприятным, неосознанным ощущением. Эмоции, впечатавшиеся в подсознание в момент смертельной опасности, трудно стереть до конца даже самым опытным суггесторам…

Но зачем он произнес целую речь о великой исторической пользе аутодафе, Лесник сам не понимал. Не себя ли хотел убедить? Смешно стараться для человека, обреченного всё забыть.

Запищала рация. Лесник нажал кнопку приема, поднес наушник к голове. После короткой паузы отрывисто бросил в микрофон:

– Вас понял.

Геннадию почудился оттенок недовольства в тоне старшего коллеги. «Неужели всё-таки отбой?» – мелькнула надежда. Но Лесник произнес сумрачно, без всякого выражения:

– Аутодафе.