УТРО И СОЛНЦЕ.

Я проснулся в тети Марфиной светелке отдохнувший, бодрый, с удивительным чувством свободы. Уж и не помню, когда я так ощущал ее. Это чувство было свежо и остро, сон как рукой сняло. Некоторое время я полежал в кровати под стеганым одеялом, глядя на яркие пятна солнца на занавесках.

Ясно мне стало, что каждый день теперешней жизни — событие, много событий. Время удивительно растянулось, словно удалось перейти какой-то барьер, и не только день — каждый час теперь был полон больших и маленьких происшествий.

Да разве что в детстве бывали такие вот минуты, да и то ненадолго. Но теперь… Ни одна душа не знает, где я нахожусь, — шутка ли: в пятидесяти километрах от Калуги, в одной из многочисленных деревушек, поди-ка отыщи меня здесь. Даже тетя Марфа и Вася понятия не имеют, кто я такой в городской своей жизни, да им и не нужно, самая лучшая визитная карточка — я сам, со своими человеческими свойствами, достоинствами, недостатками… Все — снова, все — как будто бы в первый раз. И впереди — неведомый, но наверняка насыщенный событиями пятый день. Что будет? Где я окажусь днем, вечером, ночью?

«Не имейте, ничего не стремитесь иметь, — предупреждали мудрецы всех времен. — То, что ты взял, потеряно для тебя. То, что отдал, — твое». Большой смысл, огромный смысл в этих простых словах. Вновь и вновь я осознавал его. Именно желание иметь предметы материального мира лишает нас главного в человеческой жизни — свободы.

В щель между ослепительными занавесками виднелось голубое холодное небо. Погода опять на редкость. Дорога зовет.

Сбросив с себя одеяло, я соскочил на дощатый пол, ощутив ступнями его теплую, чисто вымытую шероховатость.

Вася, который, к моему удивлению, еще спал на своем сундуке, зашевелился тотчас, протер глаза и, как по команде, вскочил тоже — стукнул босыми пятками. Увидев, что я делаю гимнастику, он принялся было за мной повторять, но, сделав пару движений, махнул рукой и побежал умываться, вспомнив про свое строительство.

Тетя Марфа давно встала — в своей обычной одежде, в неизменном платочке, вздыхая и охая, она уже раздула самовар: он тоже пыхтел и гудел, трещали разгорающиеся лучинки. Тоненько и сипло, с переливами, запела вдруг закипающая вода.

Я полил Васе из ковшика, Вася полил мне — вода была холодная, только что из колодца, прямо ледяная, да и на дворе еще было прохладно. И так молодо и бодро стояли, сверкая окнами, освещенные с одного бока желтовато-розовым утренним солнцем, ладные, словно помолодевшие за ночь дома Каменки, так звонко распевали птицы, что я почувствовал радость уже оттого, что встал так рано, а не разлеживался — и вот теперь, позавтракав наскоро, нажму на педали и поеду сквозь этот пронзительно свежий утренний мир.

Завтракал я так, словно опаздывал, оправдываясь перед тетей Марфой и Васей тем, что много нужно проехать сегодня.

И было удивительное чувство важности и необходимости предстоящего.

И тетя Марфа, и Вася оба подтвердили слова Сергея из Калуги, что дороги до Брянска неважные. Правда, сами они дальше Ульянова не бывали, да там и вообще мало кто из здешних бывал. Брянск — это «другая губерния», вся связь через Калугу, но все, кто забирался когда-нибудь дальше Ульянова, в один голос говорили, что не проехать там, не пройти — песок. Лучше мне сворачивать от Козельска направо и ехать через Сухиничи — длиннее дорога, но зато вернее: машины там вроде как ходят.

Но на меня их советы произвели как раз обратное действие: я решил ехать прямо.

Перед отъездом Вася спросил мой московский адрес, на всякий случай, по обычаю гостеприимных людей обмениваться адресами — вообще-то он редко бывает в Москве. А тетя Марфа сказала: «Вы, сынок, поспрашивайте там у себя, у художников, может, кто избу купит или приедет на лето. У нас сюда много художников из города приезжает…».

Простившись, я в последний раз посмотрел на гостеприимный двор, на большую избу, где одинокая тетя Марфа охает долгими зимними вечерами, на плетень, к которому вчера, знакомясь с Васькой, прислонил велосипед, на горку досок, нужных для коровника, на все мелкие детали дворика, избы, крыльца, которые теперь останутся со мной навечно. Решительно взял за руль своего друга, вывел его на шоссе, сел — и тотчас замелькали мимо придорожные камни, травы, кустики на обочине, поплыли домики и деревья, защелкал счетчик, набирая привычный ритм. Впереди был новый день, впереди был огромный мир, залитый солнцем.

Машин совсем не было на шоссе, — видимо, еще рано, — я был один, совсем один, летящий в неведомое, солнце поднялось еще не очень высоко, но уже припекало. Оно было слева, а прямо перед глазами, по ходу — растворенный в прохладном воздухе солнечный свет — утренняя серебристая дымка.

Как еще передать это чувство свободы? Нет слов, но стойко в памяти воспоминание об ощущении свежести утра, новизны и необычной прелести его, об ожидании непременной радости и в дальнейшем…

Да, да, истина совсем близко: иметь только то, что крайне необходимо для жизни, не отягощать себя лишним грузом. Да, да… Но… Увы, нет истины, нет счастья без людей. Увы, увы, при всем блаженстве одиночества человек не может один. А как только появляются людские связи, тут-то и начинается… Эти поля, леса, реки, это небо, деревья и травы, цветы — вот истина, они прекрасны… Как же, как же найти нам истину и между собой, чтобы всем вместе дружно, чтобы так же вот естественно и хорошо?.. Задача!

Первое большое поселение — Козельск. Русский город, исконно русский, крепко стоявший против врагов: и против татар («Злой город» — потому что защищался крепко), и в Отечественную. Странно было увидеть, что внешне он — ничего особенного: обычная большая деревня, ни крепостных стен, ни валов. И только в центре — сгущение изб и переход количества жилья в качество: двух-трехэтажные деревянные и каменные дома. И, как всегда, противный велосипеду тряский старинный булыжник, седой от пыли и времени. И конечно же крутизна улиц: раз город, — значит, у реки, а раз у реки, — значит, крутые берега, холмы. Река Жиздра.

Вот оно, истинное значение слова «провинция». Как поссорился Иван Иванович с Иваном Никифоровичем… Когда-то этот город был центром удельного княжества.

Около девяти часов утра стоял я на холме над Жиздрой в центре Козельска, прислонив к себе велосипед и раздумывая, как ехать дальше. Было летнее провинциальное утро. Хозяева и дачники вставали и шли с бидонами и сумками за молоком, за хлебом, за маслом — к завтраку. Матово-серебристые бидоны сверкали на солнце, качаясь в руках, белели платьица и косынки — мирные дачные фигурки двигались вдоль пыльных улиц героического древнего городка. Кому и чему всегда так верен был он, какую тайну так свято и неприкосновенно хранил? Когда-то события бурлили вокруг него, но вот повернулось колесо времени, история выбрала другие пути, безжалостно оставив его в стороне…

Люди, которых я спрашивал, советовали ехать через Сухиничи. Только один шофер бывал дальше Ульянова. Он подтвердил, что там непролазный песок.

Солнце для меня — все. Никакие опасности не страшны, не пугают беды, когда все вокруг залито его лучами. Между нами словно бы существует прочная связь, и, когда солнце светит, опасности преодолимы, беды проходят и кажется, жизнь будет продолжаться вечно.

Кроме солнца — ничего запоминающегося на пути. Однообразный пейзаж, к которому я привык, поля, перелески, а впереди — пустынная, блестящая отраженным светом лента асфальта. Изредка, очень редко, проносились грузовики, объезжая меня, в зависимости от характера своего водителя: осторожный, спокойный водитель — объезд широкий и бережный; лихой и нервный — грузовик едва не задевал меня своим бортом.

Время как будто бы остановилось: я двигался по шоссе, а вокруг все оставалось по-прежнему — такое же солнце, такие же перелески, поля, такая же тишина. Слышно было шуршание шин велосипеда, и, как всегда, с периодичностью ударов сердца пощелкивал счетчик.

Миновав двадцатый километровый столб, я стал присматривать место, и, когда шоссе погрузилось в лес, негустой и нехмурый, наполненный солнцем, я остановился, пересек неглубокий кювет, продрался сквозь заросли кустарника и очутился на уютнейшей маленькой полянке, желтой от солнца, с резкими тенями, с высокой травою до пояса и цветами. Озеро солнца.

Какая же была тишина…