АЛЕКСИН.

Можно было бы еще долго и подробно вспоминать, как спускался я по зигзагообразной, похожей на горную, дороге к Оке, к мосту, как, весь соленый от пота, купался недалеко от моста, загорал на переполненном пляже, как потом смертельно голодный въехал в Соцгородок, искал камеру хранения и столовую — сначала меня послали на железнодорожный вокзал (здесь есть одноколейная линия на Калугу), а камера хранения была закрыта на длительный перерыв, и пришлось, чтобы сократить утомительный обратный путь, перелезать по виадуку, таща в руках ставший неимоверно тяжелым транспорт, — как негде было велосипед оставить, чтобы пойти в столовую, как сделали мне замечание какие-то подвыпившие мужички из Соцгородка за то, что вот я, мол, по их приличному городу езжу в таких неприлично коротких штанах («Вы что, из Прибалтики приехали? — с сарказмом спросил один. — У нас здесь без штанов не ходют…»), как не разрешили мне остановиться на одну ночь в каком-то рабочем общежитии — даже велосипед на час не дали поставить, — как сжалилась надо мною одна молодая некрасивая женщина, что гуляла с ребенком: сказала, что присмотрит за велосипедом, пока я в столовую пойду… И как, когда я пришел наконец в столовую, она оказалась закрытой, а когда, расстроенный, вернулся я к женщине и начал прощаться, собираясь ехать в Алексин, на ту сторону, и там попытаться устроиться, она сказала: «Если там не найдете, приехать можете, у меня переночуете, устроимся как-нибудь, я ведь одна живу…».

Собрав последние силы, решил я все же достичь Алексина и в легком розоватом тумане усталости покатил обратно, к мосту, чтобы переехать через Оку и рискнуть подняться на крутой противоположный берег, где, по крайней мере, как сказали, есть человеческая гостиница и много столовых.

Все же сравнительно успешно я въехал на берег, удачно избегнув столкновений с яростно шипящими на подъеме автобусами, краем глаза успев даже заметить сверху, с моста, колдовскую необычность пейзажа — кипящий под солнцем незнакомый мне город, населенный множеством движущихся людей, — заметить и подивиться, несмотря на невероятную усталость.

Смутно помню въезд в самый Алексин, его крутые, мощенные светлым булыжником улицы, по которым почти и не пришлось ехать — только идти, волоча за собой машину. Я был уже на пределе. Наконец страждущим глазам моим явилась цистерна с квасом, и в пустой, сжавшийся желудок мой влилось две кружки кислосладкой, прохладной, божественно вкусной жидкости, в которой хоть несколько калорий, но все же есть.

И вот — даже не верится! — гостиница, и, как ни странно, место в ней для меня — пусть не на втором добропорядочном этаже и даже не на первом, а лишь на самом нижнем, в подвале. Койка и возможность поставить велосипед.

Вот оно, чувство приюта, вожделенного отдыха, немудреное счастье путника, добравшегося наконец до желанной стоянки! Давно я не был так счастлив при виде обыкновенной сырой подвальной комнаты и койки.

Как хороший, осмотрительный всадник, я сначала пристраивал своего «коня» — полноватая благодушная хозяйка гостиницы разрешила поставить его в комнате, рядом с кроватью, — и теперь уже не торопясь развязывал свой багаж, чтобы достать необходимые вещи. После солнца я едва мог рассмотреть эту низкую прохладную, сыроватую комнату, в которой стояло по крайней мере с десяток кроватей, — вынырнул наверх налегке, с ощущением бодрости и свободы, несмотря на усталость, пошатываясь, направился в столовую, которая, как сказали, находилась неподалеку.

Она и правда была совсем близко и еще не успела закрыться, я вошел в нее. А когда вышел, то уже совсем едва двигался — к усталости прибавилась еще и сытость, накрывшая и обволокшая меня, словно ватное одеяло.

Не помню, когда еще в жизни я так уставал.

Я шел обратно чуть не по стенке, как пьяный, думая о том, чтобы не упасть, предметы покачивались вокруг, теряя свою земную устойчивость, дома, казалось, плыли, как корабли, и в опасной близости от меня, явно превысив скорость, сновали подводные лодки — люди.

Кое-как добрался до гостиницы, стремясь к своей койке в глубоком трюме, где предстояло провести ночь.

Из маленького уютного дворика, наполовину залитого еще самыми последними рыжими лучами солнца, где на лавочках и просто на стульях, вынесенных из дома, расположилась чуть ли не половина обитателей гостиницы — полные нарядные женщины, явно отдыхающие, их лениво и осторожно улыбающиеся мужья, дети, — все или почти все были заняты важным дачным делом: приводили в порядок свои дневные трофеи, грибы, — из этой мирной и милой обители я по темной и узкой лестнице спустился в подвал: сначала пришлось миновать небольшую, совсем не освещенную каменную коробку — подобие прихожей, — где слышался шум канализационной воды, пахло погребом, а неровный плиточный пол был скользким от сырости, затем распахнуть одну за другой две двери и в жидких сереньких сумерках разглядеть довольно просторную, низкую комнату, уставленную кроватями в два ряда. Машинально я пересчитал кровати. Их было 13. Угасающий дневной свет сочился из нескольких полуподвальных окон, расположенных одно за другим слева от входа. На одной из кроватей кто-то спал, высунув из-под простыней бурые заскорузлые ступни, на другой сидел одетый тщедушный мужичок и молча внимательно смотрел на меня.

Я поздоровался, бросил быстрый взгляд на велосипед — рюкзак был по-прежнему крепко увязан, — разложил во всю ширину одеяло и — можно было наконец облегченно вздохнуть — прилег. По направлению моего взгляда светилось маленькое арестантское окно, и в его тусклом свете на железной койке сидел сгорбленный хилый мужичок, упершись руками в одеяло, чтобы не упасть, сдержанно кашлял и время от времени быстро посматривал в мою сторону.

— Курить есть, сынок? — спросил он наконец.

— Нет, не курю. С удовольствием бы.

— А машина ваша?

— Да, велосипед мой.

— Издалёка?

— Из Москвы.

— Ну?

Мужичок вдруг надолго и мучительно закашлялся, схватившись одной рукой за грудь и мотая головой, словно пытаясь таким образом отогнать кашель.

— Отдыхать приехали? — спросил он, наконец утихомирив свою разбушевавшуюся грудную клетку.

— Нет, путешествую. В Винницу еду.

— Далеко… А я вот к сыну. В третьем отряде он. Завтра родительский день. Написал: «Приезжай, папа, обязательно».

— Пионерский лагерь?

— Нет, спецшкола. Вот, гостинцев везу. Кормят, говорит, хорошо, но все ж таки… Нет, вообще-то ничего у них здесь, место хорошее. И — строгость, дисциплина. Хорошо. Уж второй год пошел нынче.

— За что?

— Подрались да украли чего-то… Да нет, он-то не виноват, он по глупости. Я ему говорю: Санька, ты смотри, с кем ходишь, не будь дураком. Он как тот раз пришел — я сразу его спрашиваю: ну, ты чего натворил? Он и рассказал. Ребята, говорит, папа, грабили, а я на шухере стоял. Они, значит, все убежали, а мой-то дурак остался. Его и поймали. А на другой день милиционер приходит. Как за соучастие и взяли. Эх, дураки, дураки, а все водка виновата. С чего начинается-то? Я ему сколько раз говорил: гуляй-то гуляй, но только не вздумай водку пить. А в тот раз пришел, а от него за версту тянет — хоть закусывай!

Мужичок хрипло засмеялся.

Вот тебе и на. Ничего себе, первая встреча. А я-то уехал как раз от этого — повесть о несовершеннолетних преступниках в городе сочинял. Настигло меня, значит, и здесь, в Алексине.

А мужичок тем временем продолжал. Он уже не смотрел на меня и говорил как бы сам с собой — видно было, как отчаянно хочется ему поговорить хоть с кем-то. Не останавливаясь, не дожидаясь моих сочувственных слов, — ему главное было, чтоб слушали, слушали, не перебивая, — он рассказал, как жена собирала ему харч на дорогу, — сама-то она не могла поехать, так как больна, да и денег на дорогу нужно, а потом сообщение плохое: до Москвы на поезде — они под Волоколамском живут, — а от Москвы сюда очень нескладно, автобусом, да на автобус посадка трудная — народу много, и все сюда, все в Алексин. Хорошо, что она не поехала, а то бы не сели. Потом стал говорить о себе, о том, что сам ни-ни, пороком этим не страдает — ну, если и примет при случае, то немного, а так, чтоб голову потерять, этого нет. Потом предложил мне пойти и распить бутылочку на двоих. Я сказал, что мне ехать завтра, нагрузка большая и пить нельзя. А он уже завелся и, ничуть не обидевшись на меня, отправился вон из подвала на поиски другого напарника.

Да, вот так. Странная встреча: я думал, что стоит мне только добраться до койки, как тут же усну до утра. Но сон не шел. Телу было неприятно от высохшего пота, а сырой подвальный воздух только усиливал ощущение неудобства. А тут еще болтовня мужичка. Не хочу, не хочу возвращаться. Уехал ведь, уехал, черт побери…

И, бросив взгляд на велосипед — на своего бессловесного верного друга, — вспомнив сегодняшний длинный яркий день и вчерашний, поняв вдруг, что только ведь еще второй день — второй только! — рывком поднялся я на ноги, по-быстрому вытащил из рюкзака мыло, полотенце и плавки и — освященный своей новой солнечной верой, могучий и сильный — вышел наверх — в домашнюю теплоту августовского субботнего вечера. И из гостиничного уютного дворика решительно зашагал к крутому берегу, где тут же, неподалеку, еще давеча направляясь в столовую, видел внизу под обрывом Оку.

Наверное, высота берега здесь была метров пятьдесят. Тяжелое красное солнце уже легло краем на горизонт, словно раздумывая, чего еще оно не сделало за день. Слева и справа от солнца горизонт был неровный, темный. Дымили силуэты труб Соцгородка. Но эти тонкие струйки дыма только подчеркивали очарование холмистой, покрытой лесом местности, которая тихо отходила ко сну. Было совсем безветренно — даже здесь, на высоте, на естественной смотровой площадке, где я стоял, не ощущалось движения воздуха. Слабые стуки и шорохи доносились с той стороны реки — кто-то садился в лодку. Внизу в самых последних лучах солнца отсвечивали стены нескольких маленьких домиков, чудом примостившихся на обрыве. Сверкали бидоны на частоколе. Дальше была Ока, волшебная живая Ока, словно бы замершая в робком и трогательном ожидании. Даже отсюда, сверху, видно было быстрое движение струй посредине ее, но в спокойной прибрежной воде отражался темнеющий берег, большие камни, мост. Вольным, широким изгибом уходила она направо, огибая алексинский бор, а слева решительно и круто устремлялась по направлению моего взгляда — вдаль.

И не только Ока, а и эти поросшие лесом холмы, и трубы, и домики Соцгородка на той стороне, и мост — все словно чего-то ждало. Я тоже стоял, затаив дыхание, глядя во все глаза, боясь пропустить то чудо, которое обязательно должно произойти: ну, хоть полет ангела, что ли…

Солнце наконец скрылось. Стало быстро темнеть. В неудержимо густеющих сумерках спустился я вниз по узенькой крутой каменистой тропинке — мимо жестких кустиков и торчащих корней, цепляясь за них, мимо домиков и больших валунов, занесенных сюда какой-то природной прихотью в незапамятные времена, — к пологой песчаной полоске берега, к воде. Теплый воздух, скопившийся у реки, ласково обволок меня, позволил с удовольствием сбросить ставшую ненужной одежду. Я аккуратно положил ее на большой теплый камень, посидел на нем с минуту, стараясь продлить этот миг. Кто-то уже плескался невдалеке, метрах в двадцати, отдувался и фыркал. Потом я медленно зашел по колени в воду, намылил голову, намылил тело. Течение даже у берега было довольно быстрым, комки пены, падая, тут же растворялись и светлыми невесомыми призраками уносились прочь. Вода чуть-чуть журчала, омывая икры. Наконец, когда кожа головы под волосами стала чистой и ожила, задышала, а мыла в волосах не осталось, можно было нырнуть.

У меня было такое чувство, будто не в воду я погружаюсь, а в сгустившийся теплый воздух, и ничего плохого не может случиться, и даже если я не буду плыть — река все равно не даст захлебнуться.

И действительно: вода подхватила, и понесла, бережно и плавно, как носила меня когда-то — так давно, что невозможно припомнить, — женщина, которая меня родила.

Я сделал несколько кругов по Оке — уже совсем стемнело, и видно было огни Алексина наверху и железнодорожные фонари на той стороне, которые отражались в воде. Высыпали первые звезды.

Когда, с трудом найдя свой камень с одеждой, я выбрался на берег, от недавней усталости ничего не осталось — добрая река незаметно отобрала ее у меня и чистого отпустила в мир.