БАБАЙ.

Когда над диваном включают синюю лампочку, вместе с ее безжизненным светом в комнату вползает страшная сказка. Расступаются стены, тает во мгле потолок, и ожившая пальма начинает чуть-чуть шевелить черными рассеченными листьями.

Ничего удивительного: лампочка волшебная. Своим таинственным светом она может даже изгонять прыщики с маминого лица.

Но сегодня мама не лежит под лампочкой. У папы, на беду, оказалось два билета, и родители ушли в театр. А посидеть с Димушком упросили бабушку, благо живет она неподалеку — на соседней улице.

Теперь малышу забот на целый вечер — следить, чтобы сонуля-бабушка не уснула первой. Такое уже случалось… Вот и сейчас что-то уж больно подозрительно поникла старушка на своем стуле. Голова ее толчками спадает все ниже на грудь, глаза утонули в чернильной тени, и не поймешь — смотрят они или уже закрылись.

Димушку становится жутко в синем одиночестве.

— Бабушка! — испуганно звенит в тишине. Старушка вздрагивает.

— Ну, что еще?

Если сейчас не удастся затеять дипломатичный разговор, Димушка могут изобличить в трусости, а он же как-никак мужчина.

— Бабушка, ты… ты когда-нибудь летала в космос?

— Довольно болтать! Спать давно пора! Закрой глаза и спи. Какой еще космос?

Димушок обиженно вздыхает.

— Космос — это высоко-превысоко… Где звезды, — с достоинством поясняет он, глядя в потолок.

— Эвон где! И чего бы я туда полетела? Чай не рехнулась еще, — ворчит бабушка. — А ты спи, пострел. Глянь-ка, времюшка-то сколько!

— Сколько? — с надеждой подхватывает мальчишка.

Ах, если б бабушка снова включила люстру! Все страхи сняло бы как рукой. Однако старушка не спешит подыматься. Чтобы взглянуть на часы поверх очков, она изгибает шею, как бодливая коза, щурится, мигает дряблыми веками. Но где уж разглядеть в синем мраке маленький будильник, что невидимкой тикает на комоде!

Ворча и покряхтывая, бабушка бредет к выключателю и при свете люстры, который кажется сейчас празднично ярким, долго соображает что-то вслух, водя пальцем по стеклу будильника.

— Девять часов, вот сколько, — подытоживает она наконец свои вычисления.

— И нет, и нет! И вовсе не девять! — торжествует Димушок, которому с кроватки хорошо видны часы. — Когда девять, маленькая стрелка спать ложится, а большая совсем прямо стоит, маленькую караулит. Мне папа рассказывал.

— «Папа, папа»! Все-то он знает, твой папа! Нешто стрелки спать ложатся? Морочит всем голову твой папа.

Вслед за щелчком выключателя комната снова проваливается в синюю мглу. В покоях Кащея Бессмертного и Бабы-Яги не иначе такой же зловещий свет… Какое опять жуткое лицо стало у бабушки — она будто умылась чернилами. Димушок ревностно следит за ней через прутья кроватки… Ох, снова вроде у старой тяжелеет голова, и дыхание какое-то странное, с хрипотцой… Ну, конечно, спит.

— Бабушка!

Старушка передергивается всем телом, издает губами всхлипывающий звук.

— Что еще? Ошалел что ли? Кричать этак… Чего тебе?

О чем же спросить на этот раз? Пить Димушок просил уже дважды. В сказке отказано наотрез. И вот сам собою выскакивает тот неприличный вопрос, который уже давно беспокоит мальчугана.

— Бабушка… — Димушок запинается, пожевывая нижнюю губу. — Бабушка, это правда, что ты — теща?

— Для кого как, — сердито отзывается старушка и шпилькой, вынутой из волос, почесывает в затылке. — Тебе-то кто докладывал об этом? Отец, поди?

— Да, это папка тебя так обзывает, — чистосердечно признается Димушок, но, спохватившись, добавляет поспешно: — Он уже давно так не ругается. Он больше не будет.

Бабушка усмехается. Синие тени сдвинулись на лице. Над губою, темной и жухлой, как прошлогодний лист, показались два длинных зуба, которые всегда наводят Димушка на нелегкие размышления.

— А ты сам-то знаешь, кто такая теща?

— Знаю.

— Ну, кто это?

Мальчуган с головой прячется под одеяло, что-то невнятно шепчет оттуда.

— Чего, чего? Говори ясней!

Одеяло медленно сползает.

— Это вроде ведьмы, — чуть слышно лепечет ребенок, не открывая крепко зажмуренных глаз.

Бабушка нежданно зашлась своим рокочущим грубоватым смехом и так же внезапно умолкла, помрачнела.

— Тоже, поди, папка учил? Про ведьму-то?

— Не, нет! Это я сам придумал, — горячо заверяет Димушок.

— То-то же! Сам… Внучок называется. Бабушка родная у него вроде ведьмы. Эх ты-ы, чучел пучеглазый!.. А спать кто нынче будет? Ты будешь спать наконец или нет? Вот позову Бабая, узнаешь тогда.

— А какой он — Бабай?

— Придет вот, сам увидишь, какой.

— Он с хвостом?

— И с хвостом и с рогами. Увидишь!

— Он черный?

— Да, заснешь ты, мучитель, или нет? — не выдерживает бабушка. — Хочешь, чтобы позвала? — И зловещим голосом негромко заклинает: — Бабай! Где ты там? А ну, иди-ка сюда…

Синий сумрак в углу сгустился как будто еще плотнее, гуще, и все в комнате притихло в жутком настороженном ожидании, только часы на комоде застучали испуганно, внятно.

— Не надо, бабушка, — шепотом взмолился Димушок. — Я не буду больше. Я сейчас засну. Я уже сплю.

Последние слова скрадывает натянутое на голову одеяло.

Теперь бабушка может дремать спокойно: Димушок не рискнет больше выглянуть из своей душной темницы. Отныне повсюду в темноте ему будет мерещиться что-то косматое, темное, с кошачьими глазами. Наутро бабушка уйдет, но таинственный Бабай, вызванный к жизни ее заклинаниями, останется.

…Увидеть его суждено было на следующую же ночь.

Не чьи-то шаги, не голоса, не шорох — Димушка разбудила це-пенящая недобрая тишина, повисшая над кроваткой. Такая мертвая тишина не может предвещать ничего хорошего, если в мире владычествует кромешная тьма.

Распознать его оказалось нетрудно. Черный, расплывчатый, он прицеливался из-под стола своим единственным, загадочно мерцающим глазком. В сущности, только этот хищно нацеленный глазок и был виден отчетливо, но воображение тотчас дорисовало остальное — и звериную морду, и горбатое, неестественно скорчившееся тело, и далее черный хвост, палкой протянувшийся по полу.

Никогда в жизни не чувствовал себя Димушок столь беспомощным и одиноким. Звать на помощь бессмысленно: до родительской спальни далеко, Бабай же — вот он, рядом. Не лучше ль затаиться, не дышать? Ведь, если случаются на свете чудеса, почему бы не быть и такому чуду: Бабай попросту не заметит схоронившегося под одеялом мальчишку?

Что может быть ужасней томительного ожидания беды? Минуты ползут, словно мухи по липкой бумаге, и не знаешь, какая из них окажется последней.

Уснул Димушок лишь перед рассветом, когда серыми квадратами обозначились окна по стенам. А утром — новое испытание. Всегда такая понятливая, внимательная мама на этот раз никак не хотела принимать всерьез открывшийся ребенку жуткий, таинственный, непостижимый мир. Напрасно, запинаясь от волнения, приводил Димушок в доказательство все новые и новые подробности, мама только смеялась над его ночными страхами.

— Выбрось из головы все эти глупости! — приказывала она, осердясь. — Выдумали какого-то Бабая. Чушь! Чтоб я больше не слышала! Тоже мне — мужчина! Трусишка ты, вот кто!

Нет, не всегда можно быть со взрослыми откровенным, не все тайны можно поверять даже маме.

…А каждую ночь вершилось неизбежное: с проклятым постоянством Бабай продолжал навещать Димушка. В нем было ужасно все — и то, что он пока не нападал, а лишь настойчиво выслеживал свою жертву, дожидаясь какого-то заранее предопределенного часа; и то, что он несомненно умел проникать сквозь стены, значит, в роковой час от него не спасет и одеяло; и то, что тело его могло принимать самые причудливые очертания — вытягиваться, как у змеи, растекаться, словно блин на сковородке, сжиматься темным шаром.

Чаще всего Бабай выглядывал из-под стола, но случалось — перевешивался через спинку стула, или распластывался по полу, либо затаивался в щели за комодом. Нередко преследовал он Димушка и во сне, темным грозовым облаком гнался за ним, обдавая спину жарким и влажным дыханием. Наконец, даже днем где-нибудь в темном углу Димушок стал угадывать облик своего вездесущего врага. Не так-то просто было отважиться в поход через неосвещенный сумрачный коридор.

Жизнь становилась тяжелей день от дня. Заброшенные игрушки пылились нетронутые на детском столике, а невыспавшийся за ночь маленький хозяин их частенько засыпал днем, приткнувшись где-то в самой неудобной позе. Он был страшно одинок в своем несчастье, если даже мама не поняла, как ужасна подстерегавшая его каждую ночь опасность…

Однажды в воскресный день Димушок безучастно следил из окна за непоседливыми воробьями, что резвились в ветвях опушенного инеем тополя. Пичужки, греясь, поминутно перепархивали с ветки на ветку, осыпая вниз струйки серебристых игл.

— Похудел ты, Димулька, — вздохнул отец, неожиданно появляясь сбоку. — И вообще не узнать парня. Ну, что ты вздрогнул сейчас так, скажи на милость?

Вместо ответа Димушок закрылся ручонками и заплакал.

— Ну, вот что, брат. — Сильные руки осторожно легли на хрупкие плечики ребенка. — Давай-ка поговорим, как мужчина с мужчиной. Присядем-ка на диван, и выкладывай все начистоту.

Серьезная мужская беседа затянулась надолго. Не смея прерывать ее, мама дважды подогревала на кухне остывший обед. Остаток дня Димушок ходил сосредоточенный, углубленный в себя, как полководец перед решительным сраженьем. А вечером, уложив сына в постель, отец ободряюще подмигнул:

— Помни же: никого не зови. Иди смело. Какой из тебя космонавт, если темноты боишься? Не забывай — мужчина ты. Это очень ответственно и ко многому обязывает.

Димушок ответил жалкой улыбкой.

…Как всегда, Бабай явился глубокой ночью.

Пронзительный взгляд его магического зеленого ока был способен убить всякое мужество. Поэтому, готовясь к страшному поединку, Димушок старательно отворачивал голову, чтобы даже случайно не 156 взглянуть на цитадель противника — под стол. План баталии во всех подробностях был обдуман еще днем. Оставалось действовать.

…Первый вызов врагу — одеяло отброшено к ногам. Это должно означать: «Забрало поднято! Осмелишься — нападай!».

Коварный противник затаился, ничем не выдает своего присутствия. Тогда следует еще один дерзкий выпад — Димушок встает в кроватке во весь рост. Сердце у него провалилось куда-то глубоко-глубоко, перехватило дыхание.

Но враг (о, чудо!) оставил без внимания и этот безумно смелый маневр. Уж не бежал ли он позорно из-под стола?

Теперь только не выпускать из рук инициативы! Димушок решается взглянуть опасности прямо в лицо. Бабай оказался на месте, под столом. Пугающий вечным безмолвием, он чего-то ждал, поблескивая неусыпным глазком.

«Чего же ты ждешь? хочется крикнуть Димушку. — Ты же видишь меня… Ну!».

Кровь оглушительно стучит в висках, когда Димушок заносит ногу над решеткой кроватки.

Вот он уже на полу, босиком, маленький, тонкий, задыхающийся. Он собирается идти один на один против таинственного всесильного Бабая… Но как трудно сделать первый шаг! Как страшно тяжелы ноги! Может быть, все-таки закричать, пока не поздно? Позвать на помощь?

Непонятно, почему медлит косматый Бабай? Неужели он не видит своим мерцающим глазком — во мраке посреди комнаты один-одинешенек стоит безоружный мальчишка?

…По улице промчался запоздалый автомобиль, и привычный бодрый гул его мотора придал Димушку смелости. Он делает первый шаг навстречу врагу. Помедлив, еще один шаг… И еще полшага.

Теперь Бабай рядом. Если присесть на корточки, можно дотянуться рукой. Отступать уже поздно: побежишь — схватит сзади.

Холодея от ужаса, Димушок падает на колени и, защищая одной рукой лицо, другой начинает быстро шарить под столом. Крик отчаянья колючим комком застрял у него в горле.

…Но куда вдруг девался ужасный Бабай?!

Там, где минуту назад поблескивал неусыпный глазок, стояла возле стены забытая пивная бутылка, и невесть откуда взявшийся лучик зеленым светлячком уселся на ее горлышке. Протянувшийся по полу хвост оказался тенью от ножки стола. Что же касается горбатого и косматого тела чудища, то его не было вовсе. Со стола наискось свисала плетеная сетчатая скатерть, и только.

В комнате было по-прежнему темно, но покров таинственности навечно был сорван с темноты, и она почти не пугала больше.

Комод опять стал просто комодом, а не ширмой для вездесущего Бабая. Со стула, как выяснилось, свисали совершенно безобидные папины брюки, подслеповатым желтым угольком тлела у пояса медная пряжка. На полу протянулся обыкновенный коврик с загнутым уголком, такой привычный, спокойный и милый, что захотелось погладить его ладошкой.

Теперь, когда страх растаял окончательно, мстительное чувство вдруг замутило умиротворенную душу ребенка.

— Бабай! — позвал Димушок, сжимая кулачки. — А ну, выйди, Бабай!

Тишина была ответом. Сонно тикали на комоде часы.

— Выходи же, Бабай! Боишься? продолжал взывать маленький воин, восхищаясь собственной отвагой.

Вместо поверженного чудища, явился на голос отец. Сграбастал храбреца в охапку и потащил к постели.

— Не кричи! Нет никаких Бабаев, Димулька. Нет! Сам убедился. А за смелость хвалю и уважаю. Одним мужчиной на земле стало больше. Ведь самая тяжелая победа— это победа над собой, сынок!