51. АРГУМЕНТЫ В ПОЛЬЗУ ПРИНЦИПОВ ЕСТЕСТВЕННЫХ ОБЯЗАННОСТЕЙ.

В одной из предыдущих глав (§§ 18–19) я вкратце описал принципы естественных обязанностей и обязательств, которые относятся к индивидам. Теперь мы должны рассмотреть, почему эти принципы были бы выбраны в исходном положении. Они являются существенной частью теории правильности: они определяют наши институциональные узы и то, как мы становимся обязанными друг другу. Концепция справедливости как честности без объяснения этих принципов является неполной.

С позиции теории справедливости важнейшая естественная обязанность заключается в поддержке и продвижении справедливых институтов. Эта обязанность имеет две части: во-первых, мы должны подчиняться справедливым институтам и выполнять свою роль в них, когда они существуют и касаются нас; во-вторых, мы должны помогать установлению справедливого устройства, если его не существует, по крайней мере, когда это может быть сделано без больших затрат для нас самих. Отсюда следует, что если базисная структура общества справедлива, или настолько справедлива, насколько этого можно разумно ожидать в существующих обстоятельствах, у всех имеется естественная обязанность делать то, что от них требуется. Каждый связан ею независимо от его добровольных действий, перформативных или нет. Теперь наш вопрос заключается в том, почему был бы принят этот, а не какой-либо другой принцип. Предположим, что, как и в случае с институтами, у сторон нет способа исследовать все возможные принципы, которые могли бы быть предложены. Многие имеющиеся возможности определены неясно, и лучшего выбора из них может и не быть. Чтобы избежать этих трудностей, я, как и раньше, предполагаю, что выбор должен быть сделан из короткого перечня традиционных и знакомых принципов. Для того чтобы упростить дело, я упомяну здесь лишь об утилитаристской альтернативе, сравнивая и проясняя при этом свою позицию; это позволит мне весьма сильно сократить аргументацию.

Итак, выбор принципов для индивидов очень упрощается тем обстоятельством, что принципы для институтов уже были выбраны. Спектр достижимых альтернатив сразу же сужается до таких, которые вместе с двумя принципами справедливости составляют согласованную концепцию обязанностей и обязательств1. Это ограничение представляет особую важность в связи с теми принципами, которые являются определяющими для наших институциональных уз. Так, предположим, что люди в исходном положении, приняв эти два принципа справедливости, раздумывают над выбором принципа полезности (в том или ином варианте) в качестве стандарта для действий индивидов. Даже если это предположение и непротиворечиво, принятие утилитаристского принципа привело бы к непоследовательной концепции правильности. Критерии для институтов и индивидов не подогнаны друг к другу должным образом. Это особенно ясно в ситуациях, когда человек занимает некоторое общественное положение, регулируемое принципами справедливости. Представим, например, гражданина, принимающего решение, за какую политическую партию голосовать, или законодателя, размышляющего, одобрить ли тот или иной законопроект. Предположение здесь заключается в том, что эти индивиды — члены вполне упорядоченного общества, принявшего наши два принципа справедливости для институтов и принцип полезности для индивидов. Как они должны поступать? В качестве рационального индивида или законодателя человек, как представляется, должен поддерживать ту партию или одобрять тот законопроект, которые наилучшим образом согласуются с этими двумя принципами справедливости. Это означает, что он должен голосовать соответствующим образом, призывать к этому других и т. д.

Существование институтов включает определенные способы поведения в соответствии с публично признанными правилами. Принципы для институтов имеют, таким образом, следствия для действий людей, занимающих положения в этом устройстве. Но эти люди должны также принять во внимание, что их действия должны подчиняться принципу полезности. В этом случае рациональный гражданин или законодатель должен поддерживать ту партию и законопроект, успех которых должен, наверняка, максимизировать чистый баланс (или среднее) удовлетворения. Выбор принципа полезности в качестве стандарта для индивида ведет к противоположным директивам. Для того чтобы избежать этого конфликта, необходимо, по крайней мере когда индивид занимает институциональное положение, выбрать принцип, который некоторым подходящим образом соответствует этим двум принципам справедливости. Только в неинституциональных ситуациях утилитаристский подход совместим с уже заключенными соглашениями. Хотя принцип полезности может иметь место в определенных, должным образом ограниченных, контекстах, он уже исключен как общее описание обязанностей и обязательств.

Самое простое, таким образом, — это использовать два принципа справедливости в качестве концепции правильности для индивидов. Мы можем определить естественную обязанность справедливости как такую, которая заключается в поддержке и развитии устройства, удовлетворяющего этим принципам; таким путем мы придем к принципу, который согласуется с критериями для институтов. По-прежнему остается вопрос — добились бы люди, находящиеся в исходном положении, лучшего результата, если бы требование подчиняться справедливым институтам они обусловили определенными добровольными действиями со своей стороны, например, своим согласием на выгоды этих устройств или своим обещанием, а также каким-либо другим обязательством, оставаться верным им. На первый взгляд, принцип с условием такого рода больше соответствует договорной идее с ее акцентом на свободном согласии и защите свободы. Но фактически это условие ничего бы не дало. Ввиду лексического порядка этих двух принципов, полный комплект равных свобод уже гарантирован. Никакие дальнейшие заверения по этому поводу не нужны. Более того, у сторон есть все основания для того, чтобы гарантировать стабильность справедливых институтов, а самый легкий и прямой способ сделать это — принять требование поддерживать и подчиняться им, независимо от чьих-либо добровольных действий.

Эти замечания могут быть усилены, если вспомнить наше предыдущее обсуждение коллективных благ (§ 42).

Мы отмечали, что во вполне упорядоченном обществе публичное знание того, что граждане имеют эффективное чувство справедливости, является очень большим общественным достоянием. Оно имеет тенденцию стабилизировать справедливое общественное устройство. Даже когда проблема изолированности преодолена, а справедливая широкомасштабная схема производства коллективных благ уже существует, есть два рода тенденций, ведущих к нестабильности. С точки зрения личного интереса, каждый человек испытывает искушение уклониться от внесения своего вклада. Он получает выгоду от коллективного блага в любом случае; и даже хотя минимально эффективная (общественно необходимая) социальная ценность его налоговых взносов гораздо больше ценности минимально эффективных (общественно необходимых) затрат на себя, лишь небольшая часть этой суммы оборачивается к его выгоде. Эти тенденции, возникающие из личного интереса, ведут к нестабильности первого рода. Но так как даже при наличии чувства справедливости согласие людей на совместные предприятия зависит от убеждения, что другие внесут свой вклад, люди могут испытывать искушение уклониться от своего вклада, когда они полагают или имеют основания подозревать, что другие не вносят свой. Эти тенденции, проистекающие из опасений относительно честности других, ведут к нестабильности второго типа. Эта нестабильность, наверняка, будет сильной, когда опасно придерживаться правил при несоблюдении их другими. Именно эта трудность омрачает надежды на соглашения о разоружении; в условиях взаимного страха даже справедливые люди могут быть обречены на состояние перманентной враждебности. Проблема гарантий состоит, как мы видели, в том, чтобы поддерживать стабильность путем устранения искушений первого рода, а так как это делается посредством публичных институтов, искушения второго рода также исчезают, по крайней мере, во вполне упорядоченном обществе.

Эти замечания важны здесь потому, что обоснование политических уз с помощью некоторого принципа обязательств осложнило бы проблему гарантий. Граждане не были бы связаны даже справедливой конституцией, если бы они не получали и не намерены были получать дальше выгоды от нее. Более того, это получение выгод должно быть в некотором соответствующем смысле добровольным. Но что это за смысл?

Трудно найти правдоподобное объяснение в случае политической системы, в которой мы рождаемся и продолжаем нашу жизнь2. И даже если такое объяснение и можно было бы дать, любой гражданин по-прежнему мог бы испытывать сомнения относительно других — являются ли они связанными обязательствами, или считают ли себя таковыми. Публичное убеждение в том, что все связаны справедливым устройством, было бы менее прочным, и для достижения стабильности потребовалась бы большая опора на принуждающие механизмы правителя. Но причины идти на такой риск нет. Следовательно, стороны в исходном положении правильнее всего поступают, когда признают естественную обязанность справедливости. Учитывая наличие ценности публичного и эффективного чувства справедливости, важно, чтобы принцип, определяющий обязанности индивидов, был простым и ясным и обеспечивал стабильность справедливых институтов. Я, следовательно, предполагаю, что будет принята естественная обязанность справедливости, а не принцип полезности, и что с точки зрения теории справедливости — это фундаментальное требование для индивидов.

Принципы обязательств, хотя и совместимы с ней, не являются альтернативами, а играют, скорее, дополняющую роль.

Существуют, конечно, другие естественные обязанности. Ряд их был упомянут ранее (§ 19). Вместо того чтобы рассматривать их все, было бы полезнее проанализировать несколько случаев, начиная с обязанности взаимного уважения, которая ранее не упоминалась. Это обязанность выказывать человеку уважение, которое ему полагается как моральному существу, т. е. существу, обладающему чувством справедливости и концепцией блага. (В некоторых случаях эти характеристики могут быть лишь потенциальными возможностями, но я оставляю здесь эти трудности в стороне; см. § 77.) Взаимное уважение выказывается несколькими путями: нашим желанием увидеть ситуацию других с их точки зрения, с перспективы их концепции блага; и нашей готовностью представить основания наших действий, когда затронуты материальные интересы других3.

Эти два способа соответствуют двум аспектам моральной личности. Когда потребуется, доводы должны быть адресованы тем, кого это затрагивает; они должны быть предложены со всей искренностью, с верой в то, что это обоснованные доводы, так как их определяет взаимно приемлемая концепция справедливости, которая принимает в расчет благо всех. Таким образом, уважать друг друга в качестве моральных личностей означает попытаться понять цели другого и его интересы с его собственной точки зрения и представить соображения, позволяющие ему принять ограничения на свое поведение. Так как другой человек предположительно желает регулировать свои действия на основе принципов, с которыми все могли бы согласиться, его нужно ознакомить с относящимися к делу факторами, которые, таким образом, объяснят эти ограничения. Уважение выказывается и в готовности оказывать небольшие услуги и любезности, не потому, что они представляют какую-то материальную ценность, но потому, что это подходящее выражение нашего осознания чувств и устремлений другого человека. Итак, причина, по которой эта обязанность должна быть признана, заключается в том, что хотя стороны в исходном положении и не проявляют внимания к интересам друг друга, они знают, что в обществе они нуждаются в поддержке в виде уважения своих партнеров. Их чувство собственного достоинства и уверенность в ценности собственной системы целей не могут вынести безразличия, не говоря уже о презрении со стороны других. Каждый получает выгоду от жизни в таком обществе, где соблюдается обязанность взаимного уважения. Издержки для личного интереса несущественны по сравнению с поддержкой чувства собственной значимости.

Аналогичное рассуждение поддерживает другие естественные обязанности. Рассмотрим, например, обязанность взаимной помощи. Кант предполагает, и остальные мыслители в этом за ним следуют, что основание этой обязанности в том, что могут возникнуть ситуации, когда мы будем нуждаться в помощи остальных, и не признавать этот принцип — значит лишать себя помощи с их стороны4. Хотя в определенных ситуациях от нас требуется выполнение действий, которые не в наших интересах, мы, по всей вероятности, выигрываем в итоге, по крайней мере, в долговременном плане при нормальных обстоятельствах. В каждом конкретном случае выигрыш человека, нуждающегося в помощи, намного перевешивает потери того, от кого требуется оказать ему помощь, и если предположить, что шансы оказаться получателем не намного меньше шансов оказаться тем, кто должен предоставлять помощь, то этот принцип явно в наших интересах. Но это не единственный аргумент в пользу обязанности взаимной помощи, и даже не самый важный. Достаточное основание для принятия этой обязанности — это ее устойчивое воздействие на качество повседневной жизни. Публичное знание о том, что мы живем в обществе, в котором мы можем надеяться на то, что другие придут нам на помощь в трудных ситуациях, само по себе имеет огромную ценность. Не очень важно, если мы никогда, в соответствии с обстоятельствами, не будем нуждаться в этой помощи, и время от времени нас будут призывать ее оказать. Баланс выгоды, в узкой интерпретации, может не иметь значения. Главная ценность этого принципа измеряется не помощью, которую мы действительно получаем, но скорее чувством уверенности и доверия к намерениям других людей и знанием о том, что они доступны, если они нам понадобятся. Действительно, достаточно лишь представить, каким было бы общество, если бы было публично известно, что эта обязанность отвергается. Так, хотя естественные обязанности не являются особыми случаями какого-либо одно принципа (по крайней мере, это мое предположение), аналогичные доводы, без сомнения, подкрепляют многие из них, когда рассматриваются глубинные установки, которые они представляют. Как только мы пытаемся представить жизнь общества, в котором ни у кого не было ни малейшего желания вести себя в соответствии с этими обязанностями, мы видим, что это было бы выражением безразличия, если не пренебрежения, к человеческим существам, которое сделало бы чувство нашего собственного достоинства невозможным. И вновь, мы должны отметить огромную важность эффектов публичности.

Если взять любую естественную обязанность саму по себе, доводы в пользу ее принятия достаточно очевидны.

По крайней мере ясно, почему эти обязанности предпочтительнее полного отсутствия подобных требований.

Хотя их определение и систематическая организация нестроги, особых сомнений в том, что они были бы приняты, нет. Действительная трудность лежит в их более детальной спецификации, а также в вопросах приоритета: как должны балансироваться эти обязанности в случае их конфликта либо друг с другом, либо с обязательствами, и с благом, которое может быть достигнуто посредством действий, выходящих за рамки долга? Нет каких-либо очевидных правил для разрешения этих вопросов. Мы не можем сказать, например, что обязанности имеют лексический приоритет по отношению к действиям, или обязательствам, выходящим за рамки долга. Не можем мы и просто применить утилитаристский принцип, чтобы все поставить на место.

Требования к индивидам так часто противоречат друг другу, что это привело бы примерно к тому же самому, что и принятие стандарта полезности для индивидов; а это, как мы уже видели, исключается, так как ведет к несогласованной концепции правильности. Я не знаю, как должна быть решена эта проблема, или даже того, возможно ли систематическое решение, формулирующее полезные и практически применимые правила.

Представляется, что теория базисной структуры на самом деле проще. Так как мы имеем дело со всеобъемлющей системой общих правил, мы можем опираться на определенные процедуры агрегации для того, чтобы исключить значение усложняющих элементов конкретных ситуаций, как только мы примем более масштабную, долговременную точку зрения. Следовательно, в этой книге я не буду пытаться обсуждать вопросы приоритетности в общем виде. Вместо этого я исследую несколько особых случаев, связанных с гражданским неповиновением и уклонением от воинской службы по убеждениям в обстоятельствах, которые я буду называть почти справедливым режимом. Удовлетворительное описание этих вопросов, в лучшем случае, только начало; но это может дать нам некоторое представление о том, с какого рода трудностями мы сталкиваемся, и помочь сфокусировать наши интуитивные суждения на верных вопросах.

При таком положении дел уместно вспомнить знакомое различие между обязанностью при прочих равных условиях (так называемая обязанность prima facie) и обязанностью, когда в расчет берутся все обстоятельства.

(Параллельное различение верно и в отношении обязательств.) Формулировкой этого понятия я обязан Россу, изложению которого я и следую в основных чертах5. Предположим, что известна полная система принципов, которые были бы выбраны в исходном положении. Она будет содержать принципы для институтов и индивидов и, конечно, правила приоритета для взвешивания этих принципов, когда они поддерживают противоположные стороны. Далее я предполагаю, что эта полная концепция правильности является конечной: она состоит из конечного числа принципов и правил приоритета. Хотя существует смысл, в котором число моральных принципов (добродетелей институтов и индивидов) является бесконечным или неопределенно большим, полная концепция приблизительно завершена, т. е. моральные соображения, не попадающие в нее, по большей части не имеют особой важности. Обычно их можно проигнорировать без серьезного риска ошибиться. Значимость моральных доводов, для которых нет объяснения, становится все меньшей по мере более полной разработки концепции правильности. К этой полной концепции (конечной, но завершенной в определенном выше смысле) присоединяется принцип, утверждающий ее полноту, и если мы пожелаем, то также и принцип, предписывающий субъекту выполнять то действие, которое, из всех для него доступных, разумно оценивается как правильное (или лучшее) в свете полной системы (включающей правила приоритета). Здесь я предполагаю, что правил приоритета достаточно для разрешения конфликтов между принципами или, по крайней мере, для указания на способ верного приписывания им весов. Очевидно, мы еще не находимся в том положении, которое позволяет нам сформулировать эти правила более, чем для нескольких случаев; но так как нам удается выносить эти суждения, полезные правила существуют (если только не прав интуитивист, и существуют лишь описания). В любом случае, полная система способствует нашим действиям в свете всех доступных нам существенных доводов (как они определены принципами системы), в той степени, в которой мы можем или должны их установить.

С учетом вышеизложенных соображений мы можем считать, что фразы «при прочих равных условиях» и.

«принимая во внимание все обстоятельства» (и другие родственные выражения) указывают на степень, в которой суждение основывается на всей системе принципов. Принцип, взятый отдельно, не выражает универсального утверждения, которого всегда достаточно для установления того, как мы должны себя вести, когда условия антецедента удовлетворены. Скорее, первые принципы выделяют существенные черты моральных ситуаций, такие, что проявление этих черт является доводом для вынесения определенного этического суждения. Корректное суждение зависит от всех существенных черт, идентифицированных и приведенных в соответствие с полной концепцией правильности. Мы претендуем на полный обзор всех этих аспектов какого-то случая, когда мы говорим, что нечто является нашей обязанностью, принимая во внимание все обстоятельства; или же мы подразумеваем, что знаем (или имеем основания полагать), каким будет результат этого более широкого исследования. В противоположность этому, говоря о некоторой обязанности при прочих равных условиях (так называемая обязанность prima facie), мы указываем, что до сих пор мы учли лишь некоторые принципы; что мы выносим суждение, основанное лишь на некоторой части более обширной системы причин. Как правило, я не буду указывать на различие между чем-то, что является обязанностью (или обязательством) индивида при прочих равных условиях, и тем, что является его обязанностью с учетом всех обстоятельств. Обычно для того чтобы понять, что имеется в виду, можно опираться на контекст.

Я полагаю, что эти замечания выражают самое существенное в концепции обязанности prima facie. Важно то, что такие поправки как «при прочих равных условиях» и «с учетом всех обстоятельств», (и, конечно, «prima facie») не являются операторами над единичными предложениями, а тем более над предикатами действий. Они, скорее, выражают отношение между предложениями, отношение между суждением и его основаниями, или, как я выразил это раньше, отношение между некоторым суждением и частью целой системы принципов, которая определяет его основания6. Эта интерпретация созвучна с идеей Росса. Ведь он ввел ее как способ изложения первых принципов для того, чтобы позволить доводам, которые они определяют, поддерживать противоположные линии поведения в определенных случаях, как на самом деле часто и происходит, не вводя нас в противоречие. Традиционная доктрина, которую можно найти у Канта (во всяком случае, так полагал Росс), состоит в разделении принципов, относящихся к индивидам, на две группы — совершенных и несовершенных обязательств, а затем ранжировании принципов первого типа как лексически приоритетных (используя мой термин) по сравнению с принципами второго типа. Однако неверно в общем то, что несовершенные обязательства (например, обязанность благодеяния) должны всегда уступать совершенным обязательствам (например, обязанности верности), но у нас нет ясности в случае конфликта совершенных обязательств7. Возможно, теория Канта и позволяет найти выход, но, во всяком случае, он оставил эту проблему нерешенной. Для этой цели удобно воспользоваться понятием Росса. Эти замечания, конечно, не означают принятия его утверждения о самоочевидности первых принципов. Этот тезис имеет отношение к тому, как эти принципы узнаются, или какого рода следствия они допускают. Этот вопрос не зависит от того, как принципы соотносятся друг с другом в одной системе оснований и как поддерживают определенные суждения обязанностей и обязательств.