V. ОТ УЛЬМА ДО РЕГЕНСБУРГА.

Даже в Ульме, пересекая очаровательное королевство Вюртемберг, Дунай представляет собой весьма скромную речку. Она еще не впитала в себя воды больших притоков, которые увеличивают ее мощь, и ничто здесь не предвещало ее превращения в одну из самых значительных рек Европы. Средняя скорость водного потока тут — лье в час. Тяжелые баржи, груженные почти до бортов, и лодки средних размеров спускались вниз по течению, одни просто сплавлялись, другие использовали утренний бриз, веющий из-под облаков на северо-востоке, и поднимали широкие паруса. Солнце сменяли легкие тучки, но дождя не ожидалось.

Такие погодные условия — самые благоприятные для рыбалки, и любой опытный рыболов не преминул бы ими воспользоваться, что уж говорить об Илье Круше!

Он тщательно и неторопливо приготовил снасти, как человек, чьим первейшим достоинством является терпение.

Его компаньон, сидя на корме, казалось, весьма заинтересовался этими приготовлениями. Он заявил, что искусство рыбной ловли особенно привлекает его своей непредсказуемостью.

Будучи по природе словоохотливым, хозяин лодки, не прерывая важных занятий, попробовал выяснить, а не является ли его гость сам рыболовом?

— Господин Егер, — начал он издалека, — мы отправились в долгое плавание…

— О, не по морю, всего-навсего по реке…

— Конечно, — согласился Илья Круш, — но оно, пусть и не такое опасное, продлится много недель, и вам может стать скучно… если только…

— Если только? — повторил господин Егер вопросительным тоном.

— Вы не такой же, как я…

— Какой, господин Круш?

— Рыболов… Как я…

— О! Я никчемный рыболов, — засмеялся господин Егер, — но жаждущий обучаться в вашей школе! Мне достаточно просто смотреть на то, что вы делаете, и, поверьте, это занятие не будет скучным ни секунды!

Смущенный Илья Круш кивнул, а господин Егер поинтересовался:

— Разве вы не начнете нынче же утром?

— Собираюсь, господин Егер, собираюсь, но спешка нам ни к чему… Рыба — существо недоверчивое, чтобы привлечь ее, нужно терпение и предусмотрительность. Попадаются очень умные рыбы, например линь… С ним надо соревноваться в хитрости, у него такая мощная пасть, что если он заглотит крючок и не сорвется с него, то может сломать удочку…

— Насколько я знаю, линь не очень ценится гурманами… — заметил господин Егер.

— Да, чаще всего он невкусный, поскольку любит тинистую воду, где добывает себе пропитание. Но, если повезет и у линя не окажется неприятного привкуса, он становится деликатесом.

— А щука, — поинтересовался господин Егер, — как, по-вашему, не является ли она одной из лучших с точки зрения стола?

— Разумеется, — согласился Илья Круш, — при условии, что она большая — весом не меньше пяти-шести фунтов, маленькие щуки очень костлявы. Но эту зубастую хищницу нельзя отнести к умным и хитрым рыбам…

— Неужели, господин Круш? А я всегда думал, что сии пресноводные акулы, как их называют…

— Столь же тупы, как морские, господин Егер. Безмозглые твари, такие же как окуни и угри! Поймать щуку — выгоды много, а чести мало! Это, как написал один тонкий знаток нашего дела, рыба, которую не надо «брать», поскольку она сама «отдается»!

Господин Егер мог только восхищаться убежденностью и уверенностью, с которой говорил господин Илья Круш, а также тем тщанием, с каким последний готовил свои снасти.

Прежде всего Круш взял удилище, одновременно эластичное и легкое, которое, после того как его перегибали почти до точки перелома, распрямлялось и становилось таким же прямым, как прежде. Оно состояло из двух частей: первая — крепкая, толщиной в четыре сантиметра — сужалась до одного сантиметра в том месте, где начиналась вторая — из тонкого и прочного дерева. Сделанное из орешника, удилище достигало больше четырех метров в длину. Рассудительный Илья выбрал его, чтобы, не удаляясь от берега, ловить на глубине лещей или красноперок. Благодаря гибкому концу удилища оно изматывает их и сводит на нет все рыбьи попытки сорваться с крючка.

И наконец, показав господину Егеру крючки, закрепленные на конце лески из крученого конского волоса, он сказал:

— Как видите, господин Егер, это крючки номер одиннадцать, очень тонкие. Я осторожно, протыкая только с одной стороны, наживляю на них мягкие шарики из пшенной каши, получается лучшая приманка для плотвы…

— Хотелось бы вам верить, господин Круш, — прервал собеседника господин Егер, — но если говорить не о рыбе, а о рыболове, то для него лучшее — это глоточек с утра. Немного водки, как мне кажется, показано…

И господин Егер вытащил из своего чемодана склянку, которая заиграла в лучах восходящего солнца.

— Что ж, охотно, — согласился Илья Круш, — но исключительно потому, что сейчас утро. Видите ли, трезвость для рыболова — прежде всего! Ни в коем случае нельзя употреблять белое вино — оно возбуждает, и вообще алкоголь влияет на глазомер… Предпочтительнее всего холодный кофе…

— Однако вы не откажетесь составить мне компанию, господин Круш?

— Ваше здоровье, господин Егер!

И два небольших стаканчика, наполненных отличной водкой, чокнулись друг о друга в знак доброй дружбы.

Ясно без слов, что, пока Илья Круш занимался своими приготовлениями, плоскодонка спокойно плыла по реке. Она сама держала курс, управлять ею не было необходимости. Да и кормовое весло находилось на месте, в задней уключине, так что, держа удочку в правой руке, рыболов мог поворачивать им левой. На этот раз Илья Круш не намеревался удаляться от левого берега, он рассчитывал плыть вдоль него на расстоянии не более двух туазов.

— Все готово, — закончил он наживлять крючки. — Остается только попытать счастья.

Господин Егер прислонился к рубке, а Илья Круш сел на корму, положив рядом сачок.

После легкого и равномерного, можно даже сказать грациозного, покачивания удочка была наконец заброшена, крючки погрузились в слегка желтоватую воду, грузило придало им вертикальное, как того и требуют профессионалы, положение. Лебединое перышко, которое не смачивается в воде, служило превосходным поплавком.

Само собой разумеется, в лодке установилась полная тишина. Рыба может легко испугаться шума голосов, впрочем, у серьезного рыбака и так много дел, чтобы пускаться в разговоры. Он должен внимательно следить за всеми движениями поплавка и не пропустить тот единственный момент, когда следует подсечь добычу.

В то утро Илья Круш мог поздравить себя с очередным успехом. Он поймал около двадцати плотвичек, а также несколько голавлей и язей. Господин Егер только и делал, что восхищался скоростью и точностью подсечек, столь необходимых при ловле этой рыбы. Почувствовав, что клюет, Илья Круш не сразу вытаскивал на поверхность плотву или иную рыбу, демонстрируя редкостное хладнокровие — одно из главных качеств всякого рыболова, достойного этого звания, он давал ей побиться в глубине, устать от бесплодных попыток сорваться с крючка и только тогда вытаскивал из воды.

Когда рыба была уже в лодке, беседа возобновилась. Илья Круш отнюдь не стремился утаивать секреты своего мастерства, поскольку не принадлежал к числу тех эгоистов, которые берегут исключительно для себя все приобретения многолетней практики. Господин Егер живо интересовался уроками столь выдающегося учителя, и не было никаких сомнений, что по прошествии какого-то времени он осмелится вооружиться второй удочкой хотя бы для того, чтобы скрасить долгие часы плавания.

Рыбалка закончилась к одиннадцати часам. Солнце стояло почти в зените, его лучи сверкали на поверхности дунайской воды, рыба больше не клевала, теперь только на закате радужного светила Илья Круш мог снова взяться за свой труд.

— Господин Егер, — сказал он, — прошедшие часы самые благоприятные для рыбалки, по крайней мере, в теплое время года. Зимой, наоборот, больше шансов на успех в середине дня.

Они пообедали не только продуктами, которые Илья Круш закупил накануне в Ульме, но и консервами, хранившимися в бортовых ящиках, а также окороком, который господин Егер извлек из своего чемодана. Съестные запасы австриец намеревался пополнять столько раз, сколько потребуется. Он не собирался в течение всего путешествия питаться за счет своего хозяина, а Илья Круш отдал должное угощению, произведенному на лучших колбасных фабриках Майнца.

После полудня, пока Илья Круш дремал, не выпуская изо рта трубку, господин Егер внимательно рассматривал оба берега, корабли, шедшие вверх и вниз по реке на буксире или влекомые течением. Вдоль правого берега, отвоеванного у реки для строительства железной дороги, ходили поезда, пыхтели паровозы, и их дым иногда смешивался с дымом пароходов, чьи колеса взбивали воды реки.

Илья Круш, похоже, не замечал, сколь пристально его спутник изучал как суда, уже довольно многочисленные в этой части Дуная, так и транспортные средства, курсировавшие на его берегах. Другой, более наблюдательный или менее равнодушный ко всему, что не касалось рыбной ловли, человек, несомненно, обратил бы на это внимание.

На закате дня удочка снова была заброшена. Дюжина рыб не отказалась от наживки. И утренняя и вечерняя добыча была продана по хорошей цене в маленькой деревушке, близ которой лодка провела ночь. В соответствии с договоренностью выручка от продажи улова перешла в карман господина Егера. Но Илья Круш чистосердечно признался:

— Все равно, господин Егер, вам будет непросто возместить те пятьсот флоринов, что вы намерены заплатить за мою рыбалку!

— Это, господин Круш, мое дело, вот увидите, она окажется гораздо успешнее, чем вы думаете.

По правде сказать, в этих скромных деревеньках нельзя было рассчитывать на тот же ажиотаж вокруг лауреата «Дунайской удочки», какой имел место в больших городах, как, например, в Ульме.

Ничего особенного не произошло ни третьего, ни четвертого мая. Рыбалка проходила в тех же условиях и принесла ту же выручку.

Вечером якорь был отдан у набережной Нойбурга, это случилось после того, как лодка прошла под двумя мостами, обеспечивающими связь между берегами. Старинный город-крепость насчитывал около шести тысяч жителей, и не будет преувеличением сказать, что если бы господин Егер захотел, как говорят французы, «сделать немного рекламы», то половина населения сбежалась бы, чтобы посмотреть на Илью Круша, и приняла бы его так, как он того заслуживал. Но, мало того, что бравый рыбак отнюдь не искал приветствий толпы, его спутник, несмотря на то, что от этого страдала торговля, по каким-то своим причинам держался столь же скромно.

За три дня от Ульма до Нойбурга лодка прошла двадцать пять лье, но ей понадобилось только полдня, чтобы преодолеть двадцать километров от Нойбурга до Ингольштадта. Она остановилась у впадения Шуттера, одного из притоков великой реки. Здесь пришлось задержаться из-за сильных ливней, шквалистого ветра и своего рода шторма на Дунае.

Два путешественника почли за счастье укрыться от ненастья на постоялом дворе. Но непогода не помешала Илье Крушу пройтись по городку. Он даже предложил господину Егеру составить ему компанию, но тот предпочел остаться в гостинице и если выходил, то только чтобы прогуляться по берегу и, как всегда, посмотреть на движение судов.

Само собой разумеется, пообедали господин Егер и господин Круш вместе на постоялом дворе, они встретились за тем же столом и вечером, за ужином, который оплатил первый, за что получил благодарность второго. Дождь, слегка утихший после полудня, вечером пошел с новой силой. Поэтому господин Егер решил снять комнату на постоялом дворе. Но он занял ее один. Несмотря ни на что, Илья Круш решил вернуться на лодку.

— В моей рубке, — сказал он, — можно не бояться ни ветра, ни ливня, и я не хочу оставлять лодку на ночь без присмотра.

— Тогда до утра, господин Круш, — попрощался с ним господин Егер.

— До раннего утра, — уточнил Илья Круш, — так как мы отправимся на рассвете…

— Если позволит погода…

— Она позволит, господин Егер! Поверьте старому речному волку!

И старый речной волк не ошибся. Полночи под напором западного ветра ревели волны. Но затем ветер повернул к северу, и, когда первые лучи солнца показались на горизонте, слева от реки небо было уже совершенно чистым.

Господин Егер явился спозаранку, когда Илья Круга занимался уборкой, вычерпывая воду, скопившуюся на дне лодки.

— Вы были правы, — признал господин Егер, — небо ясно.

— Да, клев будет отличный! — с энтузиазмом отметил Илья Круш.

Четверть часа спустя лодка отчалила от набережной, но на этот раз, вместо того чтобы следовать вдоль левого берега, пересекла реку и поплыла по течению вдоль правого. Учитывая направление ветра, условия для рыбалки здесь обещали быть более выигрышными.

Миновав Ульм, Дунай течет в общем направлении с юго-запада на северо-восток. Между Нойбургом и Ингольштадтом он несколько раз принимает широтное направление, затем поднимается к северу и достигает своей самой северной точки на широте Регенсбурга. Этот город находится всего в сотне километров от Инголыптад-та, и лодка вполне могла достичь его вечером седьмого мая.

Как предрекал Илья Круш, рыбалка оказалась удачной. Он отлично умел подбирать наживку и выбирал то мошек для форели, голавля и пескаря, то мясные шарики для усача, то слизняков для угря, то головастиков для щуки.

В результате за утренние часы его сачок вытащил на борт около сорока различных рыб, почти таким же оказался и вечерний улов, хотя, возможно, большая скорость лодки мешала рыбалке. Течение было довольно быстрым, что позволило за двое суток преодолеть двадцать пять лье. Уже довольно поздно, почти в девять часов вечера, Илья Круш остановился у моста в Регенсбурге.

Продажу рыбы пришлось отложить на завтра. К тому же наш чемпион не собирался проводить весь день восьмого мая в этом городе, поскольку уже несколько раз бывал здесь. Но если господин Круш не горел желанием осмотреть Регенсбург, то, похоже, у господина Егера были другие намерения: он предложил провести здесь целые сутки.

— Я бы хотел, — сказал он, — посвятить этому городу весь завтрашний день. Мне необходимо урегулировать тут кое-какие дела, чтобы не возвращаться сюда специально еще раз.

— Никаких возражений, господин Егер, правда, мы слегка задержимся… Но раз это создаст вам неудобства…

— Спасибо, господин Круш, остается только пожелать друг другу доброй ночи.

Договорившись, отужинав, выкурив трубку, оба, полураздетые, вытянулись в рубке, и ничто не потревожило их сон вплоть до того момента, как восходящее солнце осветило огненной точкой острый шпиль собора на Гезандтенштрассе[41].

Самое время напомнить, что после отбытия из Ульма лауреату «Дунайской удочки» ни разу не оказывали того восторженного приема, с каким его встретили в баденском городе. Как могло случиться, что такая знаменитая персона проскользнула незамеченной между берегами Дуная? Ни в Нойбурге, ни в Ингольштадте не было ни толпы любопытных, ни даже дежурного, призванного сообщить о прибытии Ильи Круша.

Правда, газеты Ульма информировали о его отъезде утром седьмого мая, но при этом еще никто не прознал, что теперь он путешествует вниз по Дунаю не один. В тот момент, когда любопытные на набережной собрались попрощаться с ним, плоскодонка уже покинула берег, и никто не заметил его спутника. А иначе сколько было бы разговоров!.. Кто напарник рекордсмена?.. И на каких условиях Илья Круш согласился взять его с собой?.. В дело немедленно вмешалась бы ульмская пресса… Затем новость была бы воспроизведена всеми немецкими, австрийскими и венгерскими газетами со всяческими более или менее достоверными комментариями. Но, как ни странно, после Ульма новостей не поступало. Казалось, никто не знает, что стало с героем-рыболовом, столь восхваляемым до сих пор. Он спокойно прошел Нойбург, Ингольштадт, незамеченным проплыл мимо городков и деревней обоих берегов.

В Регенсбурге, так же как и в прочих местах, Илья Круш не стремился себя афишировать. Он, так же как и господин Егер, предпочитал сохранять инкогнито. Возможно, поэтому никто не обратил внимания на скромное суденышко среди многочисленных барж, стоявших на причале у набережной Регенсбурга. Отметим, что судоходство здесь очень оживленное, поскольку Дунай, после того как в черте города в него вливаются Наб[42] и Реген, становится достаточно глубоководным даже для кораблей водоизмещением в двести тонн.

Что до плоскодонки, то Илья Круш привязал ее у первой из пятнадцати арок моста, соединявшего два берега великой реки. Сооруженный в середине XII века, этот мост, длиной в триста шестьдесят футов и опирающийся на два острова, до сих пор самый большой в Германии.

Нам остается предположить, что жители Регенсбурга, который в течение пятидесяти лет был резиденцией имперского сейма, слишком поздно узнают, что после Карла Великого и Наполеона в их городе проездом целые сутки гостил лауреат «Дунайской удочки».