ГЛАВА IV. Марло.

Состояніе народной сцены передъ появленіемъ Марло. — Свднія объ его жизни и отзывы о немъ современниковъ. — Характеристика главнйшихъ произведеній Марло: Тамерланъ. — Фаустъ. — Сравненіе Фауста Марло съ Фаустомъ Гёте. — Мальтійскій Жидъ. — Эдуардъ II, сопоставленный съ Эдуардомъ I Пиля и драматическими хрониками Шекспира. — Значеніе Марло въ исторіи англійской драмы.

Изъ приведенныхъ нами во второй глав отзывовъ Уэтстона, Сиднея и Госсона читатели могли себ составить нкоторое понятіе о томъ хаотическомъ состояніи, въ которомъ находилась народная сцена въ семидесятыхъ годахъ XVI столтія. Если исключить изъ этихъ отзывовъ то, что явно внушено ложноклассической и пуританской тенденціями, то картина англійской драмы, начертанная двумя классиками и однимъ пуританиномъ, будетъ въ общихъ чертахъ довольно врна и легко можетъ быть подтверждена многими уцлвшими отъ этой эпохи памятниками. Дйствительно, порицатели были правы, утверждая что англійская драма страдаетъ эпическою растянутостью дйствія, что ей недостаетъ художественнаго плана и внутренняго единства, что клоуны кстати и не кстати нарушаютъ ходъ дйствія своими импровизированными шутками и т. д.; но они были не правы, во первыхъ въ томъ, что изъ за этихъ недостатковъ не усмотрли ея несомннныхъ достоинствъ, и во вторыхъ, что прописали ей слишкомъ сильную дозу формальнаго псевдоклассицизма, который шелъ въ разрзъ съ ед исконными традиціями. Въ начал восьмидесятыхъ годовъ англійская драма начинаетъ мало по малу освобождаться отъ недостатковъ, замченныхъ въ ней классиками, не утрачивая ничего изъ своихъ прежнихъ достоинствъ, хотя обновленіе ея идетъ вовсе не съ той стороны, откуда они его ожидали. Уже въ произведеніяхъ Лилли мы замчаемъ попытку сообщить драм внутреннее единство, стягивая вс нити дйствія къ одному центральному событію или характеру (Александръ и Кампаспа), но Лилли главнымъ образомъ имлъ въ виду придворную, а не народную аудиторію; притомъ же его аффектированный, изысканный мозаическій стиль, полный миологическихъ намековъ и искусно подобранной игры словъ, былъ сильнымъ препятствіемъ къ переходу его произведеній на народную сцену; за его произведеніями навсегда упрочилось названіе придворныхъ пьесъ (courtly plays) — знакъ, что он никогда не были популярны. Починъ художественнаго обновленія англійской народной драмы составляетъ неоспоримую заслугу человка, именемъ котораго мы озаглавили настоящую главу.

Кристофэръ Марло — истинный сынъ народа — увидлъ свтъ въ бдной семь кэнтербэрійскаго башмачника въ феврал мсяц 1564 г., и въ томъ же году, ровно два мсяца спустя, родился Вилльямъ Шекспиръ. Любители мистическихъ сближеній могутъ увидть нчто боле обыкновенной случайности въ томъ обстоятельств, что два величайшіе драматурга Англіи, изъ которыхъ одинъ указалъ англійской драм истинную дорогу, а другой довелъ ее по ней до неслыханной дотол художественной высоты, увидли свтъ почти въ одно и тоже время, — и можетъ быть захотятъ продолжить это сближеніе черезъ всю жизнь обоихъ поэтовъ. Но мы заране спшимъ предупредить, что попытки ихъ будутъ совершенно напрасны, такъ какъ нтъ двухъ судебъ боле несходныхъ, какъ судьба Шекспира и Марло. Одному изъ нихъ суждено было достигнуть при жизни обезпеченнаго положенія, величія и славы, а посл смерти сдлаться кумиромъ всего человчества; другой — всю жизнь боролся съ бдностью, погибъ насильственною смертью въ самомъ разгар дятельности, едва достигши двадцатидевятилтняго возраста и имя его только недавно сдлалось извстно любителямъ литературы. Ненависть враговъ не давала ему покоя даже въ могил; посл своей смерти онъ сдлался жертвой самой беззастнчивой клеветы, пущенной съ цлью очернить его память. Получивъ первоначальное образованіе въ городской школ въ Кэнтербэри, Марло, шестнадцати лтъ, поступилъ въ число студентовъ кембриджскаго университета. На университетской скамь онъ завязалъ дружескія связи съ Робертомъ Гриномъ и Томасомъ Нашенъ, — лицами игравшими впослдствіи важную роль въ его жизни. Дейсъ предполагаетъ, что Марло воспитывался въ Кембридж насчетъ какого нибудь богатаго родственника или покровителя, ибо его отецъ едва-ли былъ въ состояніи ежегодно платить за него значительную сумму. Предположеніе это мы находимъ весьма вроятнымъ, такъ какъ въ то время университетское образованіе въ Англіи стоило сравнительно дороже, чмъ теперь. Какъ бы то ни было, но окончивъ курсъ наукъ съ степенью баккалавра, (1583 г.) Марло отправился въ столицу искать себ счастья. Есть извстіе, что въ этомъ період своей жизни онъ поступилъ на сцену, но по несчастью сломалъ ногу, и долженъ былъ навсегда отказаться отъ сценической каррьеры ²⁸¹).

За то съ тмъ большимъ рвеніемъ онъ сталъ трудиться для театра въ качеств драматурга. Первая пьеса, снискавшая ему громкую извстность, была трагедія Тамерланъ, поставленная на сцену около 1586 г., когда ея автору было не боле двадцати двухъ лтъ. — Громадный успхъ Марло, какъ драматурга, возбудилъ сильную зависть его университетскихъ товарищей. Наша и Грина, которые не замедлили зло посмяться надъ напыщенной дикціей и блыми стихами Тамерлана. ²⁸²) Что касается до самого Марло, то, повидимому, онъ не придавалъ большаго значенія такъ легко пріобртеннымъ лаврамъ, и въ слдующемъ году мы его видимъ въ Кембридж, куда онъ отправился, чтобъ пріобрсть высшую ученую степень магистра искусствъ (Master of Arts). Только по возвращеніи изъ Кембриджа, Марло, не бросая своихъ прежнихъ классическихъ занятій, становится присяжнымъ писателемъ для сцены. Съ этихъ поръ съ изумительной быстротой слдуютъ одна за другой его драмы: Тамерланъ (вторая часть), Фаустъ, Мальтійскій жидъ, Парижскія Убійства и Эдуардъ II. — Работая для театра, Марло невольно долженъ былъ столкнуться съ своими товарищами по профессіи, — Гриномъ, Пилемъ, Нашемъ, Лоджемъ и др., которые поселились въ Лондон до него и составили первый кружокъ драматурговъ. Членовъ этого кружка связывала вмст общность интересовъ, любовь къ искусству и одинаковость вкусовъ и убжденій. Все это были молодые и талантливые люди, объявившіе войну старому міру съ его оффиціальной религіей и обрядной нравственностью и заработывавшіе себ хлбъ литературнымъ трудомъ; а такъ какъ литературный трудъ былъ въ то время поставленъ въ условія крайне неблагопріятныя, то имъ нердко приходилось голодать. Одинъ изъ членовъ этого кружка, талантливый Томасъ Нашъ, горько жалуется, что литератору зачастую приходится умирать съ голоду, тогда какъ мастеровые и ремесленники наживаютъ себ дома и капиталы. "Тщетно — говоритъ онъ — я ложился поздно и вставалъ рано, велъ диспутъ съ холодомъ и бесдовалъ съ нуждой; вс мои труды пропали даромъ: моя незатйливая народная муза находилась въ презрніи; трудъ мой былъ не оцненъ или вознагражденъ мало, и я самъ, въ цвт моего остроумія, былъ осужденъ на бдность. Тогда, въ порыв негодованія, я обвинялъ судьбу, бранилъ покровителей, грызъ перо, рвалъ бумагу, словомъ поступалъ, какъ сумасшедшій. Я перебралъ въ своемъ ум тысячу способовъ выйти изъ этого досаднаго положенія, но вс мои размышленія привели меня къ отчаянному убжденію, что свтъ безжалостенъ и что я заране осужденъ быть несчастнымъ" ²⁸³). Впрочемъ, будемъ справедливы: тогдашніе литераторы были люди не такого сорта, чтобъ что нибудь сберечь на черный день, и даже при самыхъ благопріятныхъ обстоятельствахъ переходъ отъ роскоши и довольства къ нищет былъ у нихъ явленіемъ весьма обыкновеннымъ. Получивъ деньги за какой нибудь памфлетъ или пьесу, они спускали все въ одинъ день и снова начинали поститься, выжидая слдующей получки. Въ обществ такихъ веселыхъ товарищей Марло проводилъ свои лондонскіе досуги. Какъ натура страстная, онъ жадно прильнулъ къ мутному кубку наслажденій, который ему предлагала жизнь тогдашняго лондонскаго полусвта, и на себ испыталъ вс рзкіе повороты колеса фортуны ²⁸⁴). Мы охотно вримъ, что на пирушкахъ и оргіяхъ, которыми молодые люди праздновали свои успхи на поприщ драматургіи, не было недостатка въ смлыхъ рчахъ и самыхъ крайнихъ мнніяхъ. Когда нервы напряжены и вино шумитъ въ голов, каждый изъ собесдниковъ хочетъ превзойти другаго смлостью своихъ гипотезъ и радикализмомъ своихъ отрицаній. Особенно далеко заходилъ въ своихъ отрицаніяхъ Марло, утверждавшій, что религія есть дло политики, что основа человческихъ дйствій есть личная выгода и т. п. Въ 1592 году, разрушительныя теоріи Марло, долгое время остававшіяся въ кругу товарищей, неожиданно получили широкую огласку. Посл одной изъ попоекъ, на которой было не въ мру выпито рейнскаго вина, Гринъ опасно заболлъ. Чувствуя приближеніе смерти, онъ обратился къ своимъ товарищамъ по профессіи съ увщаніемъ бросить разгульный образъ жизни, оставить драматическое искусство и употребить свои таланты на что нибудь боле достойное человка. Марло кром того онъ заклиналъ отказаться отъ пагубнаго атеизма и обратиться къ Богу ²⁸⁵). Хотя никто изъ драматурговъ не былъ названъ по имени, но намеки были такъ прозрачны, что скоро весь Лондонъ зналъ, кого имлъ въ виду авторъ. Должно полагать, что вслдствіе заявленій Грина за Марло былъ учрежденъ секретный надзоръ, потому что уже въ начал слдующаго года въ верховный совтъ королевы былъ присланъ доносъ, подписанный именемъ какого-то Ричарда Бэна, въ которомъ подробно излагались вс преступныя мннія Марло ²⁸⁶). Разумется, если бы донощикъ могъ подтвердить, какъ онъ и общалъ, справедливость своихъ обвиненій показаніями свидтелей, то Марло неминуемо постигла бы участь его учителя, Кэтта, сожженнаго въ 1589 году въ Норрич за свои нечестивыя мннія объ I. Христ ²⁸⁷). Но прежде чмъ началось слдствіе по этому длу, Марло уже не было въ живыхъ. Блистательная драматическая каррьера его была прервана насильственнымъ и трагическимъ образомъ. Въ бытность свою въ Депфорд, маленькомъ, городк на Темз, расположенномъ въ нсколькихъ миляхъ отъ Лондона, онъ былъ приглашенъ своимъ знакомымъ Фрэнсисомъ Арчеромъ на ужинъ. За ужиномъ, вроятно подъ вліяніемъ неумренныхъ возліяній, у нихъ вышла ссора ²⁸⁸), во время которой вспыльчивый Марло выхватилъ кинжалъ и бросился на своего хозяина, но послдній отразилъ ударъ и, схвативъ Марло за руку, направилъ его кинжалъ въ его же собственный глазъ. Несчастный поэтъ упалъ навзничь и, не смотря на тотчасъ же поданную медицинскую помощь, умеръ черезъ нсколько часовъ въ страшныхъ страданіяхъ ²⁸⁹).

При извстіи о трагической кончин Марло пуритане не могли скрыть своей радости. Въ ней, какъ и въ смерти Грина ²⁹⁰), они видли актъ божескаго правосудія, покаравшій ихъ безбожную дятельность. Пуританскій священникъ Томасъ Бэрдъ въ своемъ Theatre of God's Judgements (L. 1597), приводя нсколько примровъ наказанія хулителей слова Божія, говоритъ о Марло слдующее: "никому изъ предшествующихъ не уступалъ въ атеизм и нечестіи и понесъ одинаковую съ ними кару нашъ соотечественникъ, недавно умершій, Марло, человкъ ученый, воспитанникъ кембриджскаго университета, занимавшійся впрочемъ сочиненіемъ драматическихъ произведеній и непристойныхь стиховъ. Этотъ человкъ, давшій слишкомъ много воли своему уму и совершенно распустившій удила своихъ страстей, скоро дошелъ до такого неистовства, что отрицалъ Бога и его Сына, I. Христа и не только богохульствовалъ на словахъ противъ св. Троицы, но даже, по весьма достоврнымъ свденіямъ, писалъ объ этомъ предмет цлыя книги ²⁹¹), въ которыхъ доказывалъ, что Спаситель былъ обманщикъ, а Моисей фокусникъ и колдунъ, что библія есть собраніе пустыхъ и нелпыхъ сказокъ, а религія — изобртеніе политиковъ. Но смотрите, какой крюкъ Господь вонзилъ въ ноздря этого лаявшаго пса! (Слдуетъ извстный намъ разсказъ о смерти Марло отъ своего собственнаго кинжала). Въ смерти его правосудіе Божіе проявилось самымъ очевиднйшимъ образомъ въ томъ, что рука, которою онъ писалъ свои богохульныя сочиненія, сама пронзила мозгъ, задумавшій ихъ!".

На основаніи дошедшихъ до насъ скудныхъ извстій, трудно съ перваго разу составить себ опредленное понятіе о личности Марло. Съ одной стороны клика пуританъ и піэтистовъ старалась изобразить его какимъ-то исчадіемъ ада, чудовищемъ порока и нечестія; съ другой стороны друзья не ршались защищать его, боясь, чтобы ихъ не обвиняли въ сочувствіи къ его преступнымъ мнніямъ. — ²⁹²). Оставляя въ сторон отзывы враговъ, внушенные фанатизмомъ и ненавистью, мы думаемъ, что даже показанія его стараго друга, Роберта Грина, должно принимать съ крайней осторожностью. Не нужно забывать, что Гринъ писалъ свои признанія на смертномъ одр, въ страшныя минуты душевной агоніи, когда, вспугнутая близостью смерти, совсть представляла ему всю его прошедшую жизнь какимъ-то сплошнымъ позорнымъ дяніемъ. Въ эти минуты человкъ не обладаетъ яснымъ сознаніемъ, необходимымъ для связнаго и послдовательнаго разсказа; въ порыв благочестиваго раскаянія онъ можетъ многое представить себ и другимъ въ боле мрачномъ свт, чмъ оно было на самомъ дл. Такъ было и съ Гриномъ. Неточность его показаній состоитъ не столько въ умышленномъ искаженіи фактовъ, сколько въ ихъ ложномъ освщеніи, которое объясняется его исключительнымъ душевнымъ состояніемъ. Напр. отзывъ его о Шекспир показался впослдствіи до того несправедливымъ Четтлю, что тотъ жаллъ, что не смягчилъ его, а Нашъ, нисколько не задтый Гриномъ, называлъ его признанія пошлымъ и лживымъ памфлетомъ (scald, trivialle, lying pamphlet). Но намъ могутъ возразить: положимъ, что Гринъ, какъ человкъ больной, находившійся на краю гроба, могъ многое преувеличить, но отчего-же другіе современники, отдающіе справедливость поэтическому генію Марло, не скупятся на черныя краски, когда дло доходитъ до оцнки его нравственнаго характера? ^29З). По нашему крайнему разумнію, разгадка этого обстоятельства лежитъ, во первыхъ, въ религіозныхъ мнніяхъ Марло, наводившихъ ужасъ на его современниковъ и заставлявшихъ ихъ предполагать въ смломъ отрицател всевозможные пороки, и во вторыхъ — въ самой натур Марло, необладавшей мягкими свойствами, которыя иногда боле чмъ солидныя нравственныя достоинства привлекаютъ къ себ симпатіи людей. По всему видно, что это былъ человкъ съ грубыми плебейскими манерами, задорный, рзкій въ своихъ отзывахъ о людяхъ ²⁹⁴), но вмст съ тмъ добрый, великодушный, способный забыть обиду и даже стать другомъ оскорбившаго его человка. Нашъ и Гривъ, совокупному нападенію которыхъ онъ подвергся въ самомъ начал своего литературнаго поприща, были впослдствіи его лучшими друзьями, и весьма вроятно, что за эту трогательную черту его характера одинъ современникъ ²⁹⁵) называетъ его благодушнымъ Марло (Kynde Kit Marloe), — эпитетъ, заключаетъ по этому поводу Дейсъ, который онъ, не смотря на свои нечестивыя теоріи и нравственную распущенность, вполн заслужилъ. Да не подумаютъ читатели, что мы задались невозможной, да и едва-ли нужной, задачей представить Марло человкомъ безъ всякихъ нравственныхъ пятенъ. Весьма возможно, что онъ давалъ больше чмъ слдуетъ воли своему страстному темпераменту, что онъ зачастую не ногъ сладить съ своимъ безпокойнымъ сердцемъ и достигнуть того нравственнаго равновсія, той душевной гармоніи, безъ которой невозможно счастье для человка. Бываютъ люди, говоритъ въ одномъ мст Блинскій, которые отвратительны при всей безукоризненности своего поведенія, потому что она въ нихъ есть слдствіе безжизненности и душевной вялости. Мы отъ себя прибавимъ, что бываютъ люди, которымъ многое можно простить за богатство ихъ натуры и энергію духа. Къ такимъ людямъ принадлежалъ, по нашему мннію, и Марло. Истинный сынъ своего безпокойнаго и порывистаго вка, онъ часто переходилъ за черту позволеннаго обрядной моралью, но никакія излишества и увлеченія не могли затушить въ немъ божественной искры. Въ этомъ можно даже сослаться на враговъ его, которые, упрекая его въ разгульной жизни и въ проповдываніи разрушительныхъ теорій, не знаютъ однако за нимъ ни одного неблагороднаго поступка, ни одного чернаго дла. Новйшіе обвинители Марло забываютъ, что судьба не дала ему дожить до той поры, когда характеръ человка окончательно устанавливается, когда человкъ изъ пылкаго юноши становится разумнымъ мужемъ. Разв Шекспиръ не заплатилъ дань своей страстной натур? Разв онъ постоянно сохранялъ власть надъ собой? Разв въ его молодости не было преступныхъ увлеченій, въ которыхъ онъ съ такой трогательной искренностью сознается въ своихъ сонетахъ? ²⁹⁶). Побда надъ собой не дается человку сразу; нравственная выдержка есть результатъ житейской борьбы и подчасъ горькаго опыта. Мы не сомнваемся, что періодъ нравственнаго обновленія рано или поздно наступилъ бы для Марло, что онъ, съ ршимостью, свойственной его энергическому характеру, круто бы повернулъ въ противоположную сторону. Порукой въ этомъ его богато одаренная натура и идеальный строй его духа, полный смлыхъ порываній къ безконечному, составляющихъ отличительную черту его художественнаго міросозерцанія. Произведенія его свидтельствуютъ о неустанной, жгучей работ духа, посвященной уясненію важнйшихъ вопросовъ человческаго бытія, а въ нкоторыхъ, созданныхъ имъ образахъ (напр. въ Фауст) онъ, какъ многіе не безъ основанія догадываются, только объективировалъ свои собственныя душевныя муки.

Такимъ представляется намъ Марло посл тщательнаго изученія всхъ дошедшихъ о немъ скудныхъ извстій, и мы ничмъ не можемъ лучше заключить нашу характеристику, какъ приведя благородныя слова Боденштедта, которыми этотъ, уважаемый нами, писатель защищаетъ личность англійскаго драматурга отъ нападокъ его новйшихъ обвинителей. "Теперь, — говоритъ онъ — мы приходимъ къ самой мрачной страниц въ исторіи нашего поэта, котораго обыкновенно рисуютъ намъ человкомъ безпутнымъ, лишеннымъ всякаго религіознаго и нравственнаго содержанія. Если врить всему дурному, что о немъ разсказываютъ враги и друзья, то можно подумать, что онъ только и длалъ, что проводилъ время въ разгульной компаніи, упражняясь въ пьянств и разныхъ безчинствахъ, но если мы вспомнимъ, что онъ умеръ не достигши тридцатилтняго возраста, что въ продолженіе своего семилтняго пребыванія въ Лондон онъ написалъ, кром тома стихотвореній, заключающихъ въ себ много поэтическихъ красотъ, шесть пятиактныхъ драмъ, выходящихъ до сихъ поръ новыми изданіями, не говоря о многихъ другихъ, навсегда для насъ утраченныхъ, пьесахъ, то мы должны наконецъ согласиться, что, при такой разносторонней и напряженной дятельности духа, ему не могло много оставаться времени для бездлья и пустыхъ развлеченій". ²⁹⁷).

Выше было замчено, что въ начал восьмидесятыхъ годовъ XVI в. на англійской народной сцен царствовалъ полнйшій хаосъ. Это было время наибольшей популярности Камбиза, Солимона и Персиды и т. п. кровавыхъ пьесъ, носившихъ на себ весьма замтные слди тсныхъ связей съ моралите и народными фарсами. Классическія трагедія и такъ называемыя "Исторіи", фантастическія драмы и сатирическія моралите смняли другъ друга, оставляя въ душ зрителя смутное и далеко не художественное впечатлніе. Произведенія эти, безспорно обладавшія нкоторыми хорошими частностями (обиліемъ дйствія, патетической дикціей и т. д.) были совершенно ничтожны въ цломъ. Тщетно мы стали бы искать въ нихъ строго-обдуманнаго художественнаго плана или покрайней мр хоть внутреннаго центра, къ которому бы естественнымъ образомъ стягивались безчисленные эпизоды, смнявшіе другъ друга неожиданно и безцльно, какъ туманныя картины. Если и была между ними какая нибудь связь, то связь чисто вншняя, обусловленная временемъ и пространствомъ, а не законами внутренней необходимости. Каждое произведеніе легко можно было продолжать до безконечности или прекратить на половин; отъ этого его достоинство пострадало бы весьма мало. Хаосъ еще боле увеличивался введеніемъ множества ненужныхъ лицъ, хоровъ изъ аллегорическихъ фигуръ, клоуновъ съ ихъ джигами, танцами и смшными тлодвиженіями. Лилли пытался было внести въ этотъ хаосъ нкоторую гармонію, но прочному водворенію его произведеній на народной сцен противился ихъ искусственный жаргонъ, пряная пикантность котораго могла быть только оцнена свтскими людьми и была не по вкусу народной аудиторіи, предпочитавшей энергическій, хотя и грубый стиль, Престона и Кида утонченной, приторно-манерной рчи автора Эвфуэса. Вслдствіеэтого Лилли не имлъ большаго вліянія, и народной сценой по прежнему владли второстепенные драматурги, нисколько не заботившіеся о художественной обработк своихъ произведеній, но въ совершенств усвоившіе себ искусство забавлять толпу, льстя ея грубымъ инстинктамъ. Таково было состояніе народнаго театра, когда прибылъ въ Лондонъ изъ Кембриджа даровитый, классически образованный, исполненный гордыхъ надеждъ, юноша — Кристофэръ Марло.

Марло началъ свою драматическую каррьеру трагедіей Тамерланъ Великій, которая по мннію Колльера, была поставлена на сцену въ 1586 г. Изъ множества существовавшихъ въ его время направленій, Марло примкнулъ въ тому, гд исторія сливалась съ фантастикой, но примкнулъ только затмъ, чтобъ преобразовать его. Уже въ пролог къ Тамерлану замчается со стороны автора сознательное желаніе проложить новые пути драматическому искусству. Марло не дорожилъ той дешевой популярностью, которая пріобртается пожертвованіемъ своей художественной самостоятельности измнчивымъ вкусамъ толпы. Не желая идти по троп, проложенной доморощенными поэтами (rhyming mother — wits) снискивавшими себ расположеніе партера комическими эпизодами и шутовскими сценами, Марло чувствовалъ въ себ довольно силы, чтобы увлечь публику за собой, ввести своихъ слушателей въ кругъ интересовъ боле широкаго объема, заставить ихъ быть свидтелями всемірно-историческихъ событій, паденія царствъ и народовъ ²⁹⁸).

Трудно подыскать сюжетъ, который бы въ такой степени удовлетворялъ вкусамъ народной аудиторіи XVI в. и въ тоже время давалъ столько простора фантазіи поэта, какъ жизнь Тамерлана. Бродить съ великимъ завоевателемъ по зыбучимъ пескамъ Персіи и Египта, присутствовать при кровопролитныхъ сраженіяхъ и осадахъ городовъ, быть свидтелями пріема посольствъ и депутацій, одтыхъ въ роскошные костюмы Востока, наконецъ во очію видть загадочнаго и грознаго человка, о которомъ въ средневковой Европ ходило столько фантастическихъ разсказовъ — какое утшеніе для глазъ, какой праздникъ для воображенія! Въ первой части своей драмы Марло изображаетъ намъ только начало завоевательной и кровавой каррьеры Тамерлана, какимъ образомъ онъ изъ предводителя маленькой степной орды длается повелителемъ всего извстнаго тогда міра. Въ первомъ дйствіи у него всего пятьсотъ всадниковъ, но и съ этими ничтожными силами онъ успваетъ, привлекши на свою сторону брата персидскаго царя, Мицета, Козроя, которому онъ общаетъ персидскую корону, — покорить Персію. Едва-ли нужно прибавлять, что лишь только Козрой сталъ ему больше не нуженъ, какъ Тамерланъ тотчасъ же поспшилъ избавиться отъ него. Вс пять актовъ заняты походами Тамерлана: изъ Персіи онъ устремляется въ Сирію, разбиваетъ Баязида и возитъ его повсюду за собой въ желзной клтк, потомъ беретъ приступомъ Дамаскъ и покоряетъ владнія союзника Баязида, султана египетскаго. Повидимому, въ этой трагедіи, гд событія слдуютъ другъ за другомъ съ сказочной быстротой, нтъ никакого внутренняго единства, нтъ никакой связи между разнообразными эпизодами, кром связи чисто вншней, хронологической. Но это въ высшей степени несправедливо. Центральнымъ пунктомъ, движущимъ нервомъ дйствія служитъ грандіозная личность героя пьесы, очерченная поэтомъ съ замчательнымъ искусствомъ. Въ самой наружности Тамерлана есть нчто импонирующее, заставляющее предполагать въ немъ человка, созданнаго повелвать. Вотъ какъ описываетъ Тамерлана одно изъ дйствующихъ лицъ: "Онъ высокъ ростомъ и строенъ; величественное чело его стремится къ небу, подобно его желаніямъ". Красивы и крпки его члены; плечи такъ широки, что кажется могутъ сдержать на себ тяжесть Атласа. На нихъ возвышается великолпная голова съ глазами, блескъ которыхъ не уступаетъ блеску небесныхъ свтилъ. На блдномъ лиц его сильныя страсти и стремленіе къ господству оставили свои глубокіе слды; Каждая гнвная складка на его чел грозитъ смертью и разрушеніемъ; когда-же чело его ясно — изъ него льются теплыми лучами привтъ и жизнь. Втеръ свободно играетъ его кудрями, напоминающими кудри Ахиллеса. Рука его сильна; сильны и длинны его пальцы; каждое его движеніе дышетъ энергіей; въ каждомъ его жест виднъ человкъ, рожденный для того, чтобъ повелвать цлымъ міромъ." (Act. II. sc. I). Въ образ Тамерлана Марло нарисовалъ яркими красками типъ восточнаго завоевателя. Въ характер и дятельности свирпаго сына степей онъ уловилъ черты, свойственныя цлому классу честолюбцевъ. Рожденный въ низкой дол, но одаренный гигантскими силами духа, геніальный дикарь рано почувствовалъ потребность выйти изъ тснаго круга, очерченнаго вокругъ него судьбой. Смлостью и коварствомъ онъ успваетъ пріобрсти себ власть и значеніе. Каждый новый шагъ его на этомъ кровавомъ пути только усиливаетъ въ его душе стремленіе къ господству, превращающееся подъ конецъ въ какую-то манію, въ какое-то болзненное, можно сказать, сладострастное влеченіе къ власти. Послушайте, какъ онъ оправдываетъ себя въ глазахъ, обманутаго имъ, Козроя: "Жажда господства, сладость обладанія короной, побудившія Юпитера согнать съ престола своего отца, заставили меня возстать противъ тебя съ оружіемъ въ рукахъ. Сама природа, создавшая насъ изъ четырехъ, вчно борющихся другъ съ другомъ, началъ, вложила въ нашу грудь стремленіе къ владычеству надъ людьми. Душа наша, способная понять чудное устройство міра и измрить бгъ каждой планеты, вчно стремится къ безконечному знанію, подобно небеснымъ сферамъ, не знающимъ покоя и утомленія и съ своей стороны безпрестанно побуждаетъ насъ безъ отдыха идти впередъ, пока мы не достигнемъ самаго зрлаго плода, единственнаго счастья на земл — царской короны!" (Act, II, sc. VII). Подобно всмъ великимъ честолюбцамъ, старавшимся уврить себя и другихъ, въ томъ, что они, преслдуя свои эгоистическія цли, тмъ не мене дйствуютъ не по своей вол, но исполняютъ невдомыя предписанія Провиднія, и Тамерланъ постоянно называетъ себя бичемъ Божіимъ, призваннымъ покорить и наказать весь міръ. Каждая новая побда, поддерживая въ немъ вру въ свое божественное посланничество, зароненную въ его душу предсказаніями астрологовъ и оракуловъ, въ тоже время убиваетъ въ его врагахъ всякую энергію сопротивленія, всякую надежду на успхъ. Когда жена Баязида, Сабина, утшаетъ своего плннаго мужа надеждой, что быть можетъ въ битв съ египетскимъ султаномъ Тамерланъ потерпитъ пораженіе, Баязидъ отвчаетъ ей, что все напрасно. "Мы можемъ, говоритъ онъ, проклинать его успхи; небеса могутъ гнваться на него и земля дрожать отъ негодованія, но звзда, ведущая его къ побд, не померкнетъ, и сами боги не могутъ воспрепятствовать совершиться тому, что назначено судьбой." (Act. V, sc. I). Съ другой стороны увренность въ побд придаетъ особую силу словамъ Тамерлана и привлекаетъ на его сторону суеврныхъ людей. Этой черт своего характера Тамерланъ обязанъ многими изъ своихъ успховъ. — "Оставь своего царя и перейди на службу ко мн — говоритъ онъ высланному противъ него персидскому полководцу, Теридаму — и мы завоюемъ цлый міръ. Скорй солнце низвергнется съ своего пути на землю, чмъ Тамерланъ будетъ убитъ или побжденъ. Вынимай же свой мечъ, могучій воинъ, и рази меня, — и ты увидишь, что самъ Юпитеръ (sic!) удержитъ твою руку и защититъ меня отъ удара" (Act. I. sc. II). Теридамъ былъ такъ пораженъ этой рчью и тономъ, съ которымъ она была произнесена, что увидлъ въ Тамерлан человка судьбы, орудіе бога на земл, и перешелъ къ нему со всмъ своимъ войскомъ. Увряя другихъ въ своемъ божественномъ избраніи, Тамерланъ кончилъ тмъ, что, упоенный невроятными успхами, самъ увровалъ въ него и съ этихъ поръ безъ оглядки шелъ впередъ, неотразимый какъ судьба, безжалостно сокрушая все что оказывало ему хотя бы малйшее сопротивленіе. Такою представлялъ себ личность восточнаго завоевателя талантливый драматургъ XVI ст. Не будучи спеціалистами по исторіи Востока, мы не можемъ судить, на сколько взглядъ Марло на Тамерлана оправдывается историческими свидтельствами, но что онъ вренъ въ психологическомъ отношеніи, — это едва ли можетъ быть подвергнуто сомннію. Правда Марло не усматриваетъ въ дятельности Тамерлана плодотворной идеи, для которой, правду сказать, не было мста въ дикой жизни азіатскихъ ордъ, но во всякомъ случа онъ видитъ въ ней нчто больше безотчетной, ребяческой страсти въ разрушенію. Романическую сторону драмы составляетъ любовь Тамерлана къ дочери египетскаго султана, Зенократ. Захваченная въ плнъ воинами Тамерлана въ то время, когда она хала въ Мемфисъ къ своему жениху, арабскому царю Алкидаму, Зенократа становится спутницею всхъ походовъ и свидтельницей всхъ успховъ Тамерлана. Сначала она нсколько дичится суроваго хана и принимаетъ холодно его восторги, но красота Тамерлана, его рыцарское обращеніе съ плнницей и наконецъ ея собственная молодость мало по малу производятъ то, что она отдается Тамерлану всей душой. Съ другой стороны нжное чувство къ Зенократ открываетъ въ душ Тамерлана неистощимый родникъ поэзіи и любви. Изъ устъ его, изрекавшихъ до сихъ поръ смертные приговоры, льются теперь сладкіе гимны любви и красот. "О Зенократа — говоритъ онъ своей возлюбленной — лучшая изъ женщинъ, драгоцннйшая жемчуга и драгоцнныхъ каменьевъ, единственная любовь Тамерлана! Твои глаза сіяютъ свтле звздъ небесныхъ и слаще самой гармоніи твой голосъ. Твой ясный взоръ можетъ разгладить морщины на нахмуренномъ чел неба и укротить гнвъ самого Юпитера громовержца" и т. д. (Act. III. sc. II). Эти восторженныя изліянія, которыми полны рчи Тамерлана, показываютъ, что въ такой богатой натур всякая страсть разыгрывается поэтичне и грандіозне, чмъ въ обыденныхъ натурахъ. Между тмъ событія идутъ своимъ чередомъ; Баязидъ разбитъ на голову и взятъ въ плнъ, но его союзники, въ числ которыхъ находится египетскій султанъ, отецъ Зенократы, еще разъ хотятъ попытать счастья и, собравъ многочисленныя войска, приближаются къ лагерю Тамерлана. Съ минуты на минуту нужно ждать ршительной битвы. Сердце Зенократы разрывается отъ противоположныхъ ощущеній: на одной сторон сражается ея отецъ; на другой — ея возлюбленный. За кого молиться, кому желать успха? Посл нкоторой борьбы любовь одерживаетъ верхъ, и она молитъ бога даровать побду Тамерлану, но вмст съ тмъ пощадить жизнь ея отца. Молитва Зенократы прерывается приходомъ ея прежняго жениха: онъ сражался на сторон ея отца и, смертельно раненый, пришелъ чтобъ взглянуть на нее въ послдній разъ и потомъ умереть у ея ногъ. При вид своего прежняго жениха, истекающаго кровью, потухшее чувство на мгновеніе проснулось въ душ Зенократы и она сказала несчастному юнош нсколько теплыхъ словъ, усладившихъ его послднія минуты. "Теперь, сказалъ онъ, я могу умереть съ удовлетвореннымъ сердцемъ. Я видлъ Зенократу и пусть мой духъ отлетитъ въ радостномъ созерцаніи ея красоты, одинъ видъ которой принесъ такое облегченіе моимъ страданіямъ, что я не чувствую больше моей смертельной раны." Съ глазами полными слезъ слдитъ Зенократа за тмъ какъ угасаетъ жизнь въ сердц горячо любившаго ее человка, но въ это время за сценой раздаются звуки трубъ и восторженные клики войска. Входитъ побдоносный Тамерланъ со свитой, ведя за руку Султана.

Тамерланъ. Иди за мной, счастливый отецъ Зенократы. Въ моихъ глазахъ этотъ титулъ выше всякаго султанскаго титула. Хотя моя рука привела тебя сюда плнникомъ, но твоя царственная дочь можетъ даровать теб свободу. И кому же приличне даровать теб свободу какъ не той, которая укротила ярость моего меча, купавшагося прежде въ ркахъ человческой крови.

Зенократа. О трижды блаженное зрлище для моей счастливой души видть отца здравымъ и невредимымъ, посл жестокаго сраженія съ моимъ возлюбленнымъ,

Султанъ. Хотя въ этомъ сраженіи я потерялъ Египетъ и корону, все-таки я очень радъ видть тебя, дочь моя.

Тамерлонъ. Я одержалъ побду надъ тобой, и потому не скорби о своемъ пораженіи. Я возвращу теб все завоеванное и даже прибавлю къ твоимъ прежнимъ владніямъ новыя страны.

Тронутый великодушіемъ Тамерлана и его любовью къ своей дочери, султанъ благословляетъ ихъ союзъ и соглашается быть вассаломъ Тамерлана. Послдній такимъ образомъ уже исполнилъ свое предназначеніе. Непокорный міръ лежитъ теперь у его ногъ, ожидая его приказаній. Нтъ боле противниковъ, которые бы могли соперничать съ нимъ въ величіи и слав. Теперь онъ можетъ насладиться вполн обаяніемъ власти и сознаніемъ своего земнаго могущества. Но странный переворотъ совершился въ душ Тамерлана: власть сама по себ утратила для него всю свою цну, если онъ не можетъ раздлить ее съ любимой женщиной. Пьеса оканчивается торжественнымъ коронованіемъ Зенократы, какъ супруги Тамерлана. Великій завоеватель обращается къ ней съ слдующими словами: "Взойди же теперь на твой тронъ, божественная женщина, и позволь намъ возложить на тебя, достойную тебя, корону. Привтствуемъ тебя, какъ королеву Персіи и повелительницу всхъ царствъ и земель, покоренныхъ Тамерланомъ. Подобно Юнон, смотрвшей съ высоты небесъ на пораженіе гигантовъ, осмлившихся возстать противъ Юпитера, смотришь ты, моя любовь, съ высоты своего трона, и твой торжествующій взоръ, отражающій въ себ вс мои тріумфы, вдохновляетъ меня на новые подвиги. Теб будутъ платить дань и Египтяне и Мавры и народы Азіи, и отъ границъ Африки до береговъ Ганга будетъ простираться твое могущество". Затмъ, обращаясь къ своимъ храбрымъ сподвижникамъ, Тамерланъ приказываетъ имъ сбросить свои тяжелые воинскіе доспхи и, облекшись въ пурпурныя мантіи, зажить спокойной жизнью въ покоренныхъ провинціяхъ, такъ какъ съ этихъ поръ "Тамерланъ даруетъ миръ всему міру".

Ободренный успхомъ первой части Тамерлана, Марло въ скоромъ времени поставилъ на сцену вторую, въ которой довелъ событія до смерти своего героя. Долго покоренные народы сносили гнетъ чужеземнаго завоеванія, но наконецъ всеобщее недовольство приняло форму открытаго возстанія. Бывшіе вассалы Баязида, царьки Сиріи, Іерусалима, Анатоліи и т. д. сгруппировались вокругъ сына его, Каллапина, убжавшаго изъ заключенія, гд онъ содержался по повелнію Тамерлана, и провозгласили его турецкимъ императоромъ. Тамерланъ уже готовился выступить противъ мятежниковъ съ своими тремя сыновьями, но въ это время заболваетъ Зенократа. Тамерланъ не отходитъ отъ ея постели. Вс т тяжелыя ощущенія, которыя испытываетъ человкъ, проводя долгіе, томительные часы у изголовья любимаго существа, обреченнаго на врную гибель, вс т внезапные переходы отъ подавляющаго отчаянія къ самымъ несбыточнымъ надеждамъ, происходящіе оттого, что сердце, на зло разсудку, не хочетъ помириться съ неминуемой потерей, воспроизведены нашимъ авторомъ съ поразительной силой. Поэтическому сердцу Тамерлана кажется, что вся природа надла трауръ по его милой: "Потускнла — говоритъ онъ — красота сіяющаго дня, померкъ вчный свтъ неба, радостно игравшій на серебряныхъ волнахъ; нтъ боле огня, способнаго согрть его холодные лучи" и т. д. То ему чудится, что Зенократа уже умерла, и онъ проситъ ангеловъ, стоящихъ на страж у вратъ неба, радостно привтствовать ея безсмертную душу, а херувимовъ и серафимовъ, поющихъ славу Царю Царей, утшать ее своими сладкими пснями… Пришедши въ себя, онъ съ тоской спрашиваетъ врачей: неужели нтъ никакой надежды? И получивъ, какъ водится, неопредленный отвтъ, обращается къ самой Зенократ и умоляетъ ее не оставлять его одного въ этомъ пустынномъ мір. Когда же Зенократа наконецъ умираетъ, то имъ овладваетъ не скорбь, не тоска, а какое-то безумное отчаяніе горя: онъ рыдаетъ, мечется, сумасшествуетъ и въ порыв ярости грозитъ самому небу.

Тамерланъ. Какъ? Она уже умерла? Вынимай же свой мечъ, Течеллъ, руби землю, авось дорубимся до сводовъ преисподней, вытащимъ оттуда за косы роковыхъ сестеръ, похитившихъ мою Зенократу и ввергнемъ ихъ въ самую глубокую пропасть ада. Казанъ и Теридамъ, къ оружію! Насыпайте валы выше облаковъ, ставьте пушки, и мы ими пробьемъ кристальную раму неба, разрушимъ сіяющій дворецъ солнца и потрясемъ весь сводъ небесный… Взгляни на меня, Зенократа, посмотри какъ я тоскую и сумасшествую по теб! Если въ теб есть хоть искра жалости, то сойди съ неба и не оставляй своего Тамерлана.

Теридамъ. Мой добрый государь, ради Бога успокойтесь! Она умерла, и вс ваши безумства не въ состояніи оживить ее. Поймите вы, что ни слова, ни слезы, ни скорбь ничего не помогутъ, такъ какъ она умерла.

Тамерланъ. Такъ какъ она умерла! Вотъ эти-то слова и пронизываютъ насквозь мою душу. Не произноси ихъ больше, добрый Теридамъ! Пусть она умерла, но позволь мн воображать, что она еще живетъ, и тмъ утшать мое сердце, изнывшее отъ разлуки съ нею. Но гд бы ни была душа Зенократы, ты, тло ея, не разстанешься со мной. Я тебя велю набальзамировать амброй, миррой и кассіей, и пока я живу, ты не будешь предано земл. Когда же я умру — насъ положатъ въ одной гробниц, великолпіемъ своимъ напоминающей гробницу Мавзола и напишутъ на ней одну общую эпитафію на языкахъ тхъ народовъ, которые я покорилъ моимъ мечомъ. Городъ же, лишившій меня моей милой, я велю сжечь, чтобъ обгорлые остовы его домовъ казались носящими вчный трауръ по Зенократ. На пепелищ его я велю поставить ея статую и ежедневно буду обходить ее съ моимъ печальнымъ войскомъ, плача и тоскуя о Зенократ.

Когда такимъ образомъ Тамерланъ оплакивалъ Зенократу, до него дошли слухи объ успхахъ Каллапина и его союзниковъ. Въ одно мгновеніе въ немъ проснулся прежній великій воинъ. Онъ велитъ сыновьямъ оставить безплодную скорбь и готовиться къ походу. Совты, которые онъ имъ даетъ, показываютъ, что годы бездйствія не убили въ немъ талантовъ полководца. Онъ посылаетъ впередъ Теридама съ приказомъ жечь турецкіе города, чтобъ помшать сосредоточенію непріятельскихъ отрядовъ, а самъ ударяетъ на главныя силы Турокъ. Счастье не измнило Тамерлану и на этотъ разъ: союзники Каллапина были разбиты на голову и взяты въ плнъ, а самъ онъ едва усплъ спастись бгствомъ. Для попавшихся въ плнъ царей Тамерланъ придумалъ казнь, поражающую своей утонченной жестокостью: онъ веллъ ихъ запречь въ свою колесницу и на нихъ пріхалъ въ Вавилонъ. Городъ этотъ, не хотвшій сдаваться войскамъ Тамерлана, былъ разрушенъ до основанія, а жители его истреблены отъ мала до велика; новая армія, собранная Каллапиномъ и шедшая подъ его начальствомъ на выручку Вавилона, была разсяна. Въ припадк гордости и религіознаго фанатизма и желая притомъ выказать пренебреженіе въ религіи побжденныхъ, Тамерланъ приказываетъ принести изъ храма магометовъ коранъ и сжигаетъ его въ присутствіи плнныхъ царей и всего войска. Пока книга горла, Тамерланъ не переставалъ издваться надъ безсиліемъ Магомета и призывать его гнвъ на себя.

Тамерлань. Теперь, Магометъ, если ты обладаешь могуществомъ, сойди съ неба и сотвори чудо; въ противномъ случа ты не заслуживаешь почитанія, такъ какъ ты допустилъ, чтобы огонь сжегъ книгу, заключающую въ себ сущность твоего вроученія и т. д.

Впрочемъ похвальба молодецкая и кощунство надъ святыней не прошли Тамерлану даромъ: черезъ нсколько часовъ безъ всякой причины онъ почувствовалъ себя дурно, слегъ въ постель и въ скоромъ времени умеръ. Но и на смертномъ одр Тамерланъ является такимъ же героемъ, какимъ былъ всегда на пол битвы. Онъ знаетъ свою близкую кончину, но ему кажется, что сама смерть пугается его грознаго взгляда. "Смотри, Течеллъ, говоритъ онъ одному изъ своихъ приближенныхъ, какъ блдная и дрожащая отъ страха смерть направляетъ на меня свое смертоносное копье. Она не можетъ выносить моего взгляда, но стоитъ мн только обернуться въ сторону, какъ она тотчасъ же снова начинаетъ подкрадываться ко мн. Иди прочь, негодная, на поле битвы, и я взвалю теб на плечи души тысячи убитыхъ мною враговъ. Смотри — она ушла! Нтъ она возвращается снова. Пойдемъ, Течеллъ, и заставимъ ее тащить свою добычу въ адъ". Потомъ, призвавъ къ себ своихъ сыновей, Тамерланъ убждаетъ ихъ продолжать начатое дло завоеванія міра, а старшему изъ нихъ завщаетъ свою корону. Покончивъ такимъ образомъ съ земными длами, онъ приказываетъ принести гробъ Зенократы, останавливаетъ на немъ свой потухающій взоръ и умираетъ, оплакиваемый своими сыновьями и войскомъ…

Въ чемъ же состоитъ реформа англійской драмы (подъ именемъ драмы мы разумемъ исключительно трагедію, такъ какъ комедія получила художественную обработку гораздо раньше, подъ рукой Гейвуда и Юдолла), предпринятая Марло и возвщенная имъ съ такой торжественностью въ пролог къ Тамерлану? Неужели заслуга его ограничивается только изгнаніемъ буффонства клоуновъ, да замной римованныхъ стиховъ блыми? Мы думаемъ иначе. Въ пролог къ Тамерлану, который можетъ быть названъ манифестомъ новой школы, Марло перечисляетъ недостатки стариннаго англійскаго театра, которыхъ нужно избгать, но ничего не говоритъ о принцип, на которомъ должна быть построена новая драма, справедливо предполагая, что онъ долженъ быть угаданъ художественнымъ инстинктомъ каждаго драматурга. А между тмъ въ проведеніе этого плодотворнаго принципа въ драматическое искусство и заключается главная заслуга Марло. До него драма была только чередованіемъ кровавыхъ событій, съ рядомъ потрясающихъ сценъ, связанныхъ между собой чисто вншнимъ механическимъ способомъ. Марло первый попытался придать ей боле художественную организацію, поставивъ въ центр дйствія одну грандіозную личность, одну преобладающую страсть. Основной мотивъ дятельности Тамерлана есть его безграничное честолюбіе, жгучая жажда власти, которая, въ соединеніи съ другими второстепенными свойствами его характера, длаетъ изъ него типъ честолюбца и завоевателя. Единство трагедіи (мы говоримъ о первой части Тамерлана) состоитъ въ томъ, что вс лица приведены въ соотношеніе съ этой роковой трагической чертой его характера — возвышаются и гибнутъ черезъ нее. Нтъ нужды, что въ обрисовк характера своего героя Марло нарушилъ законъ не только исторической, но и психологической вроятности, заставивъ восточнаго деспота, ежеминутно топчущаго ногами человческую личность, питать рыцарское обожаніе въ женщин и изливаться въ гимнахъ любви и красот, достойныхъ средневковаго трубадура, что имя дло съ публикой, привыкшей къ богатому и разнообразному содержанію, онъ приплелъ къ главному дйствію (особенно во второй части пьесы) нсколько эпизодовъ, стоящихъ съ нимъ въ весьма отдаленной связи (напр. эпизодъ о войн Орвана съ Сигизмундомъ Венгерскимъ), во всякомъ случа Тамерланъ Марло иметъ великое историческое значеніе, какъ первая попытка вывести трагедію изъ хаотическаго состоянія и осмыслить ея содержаніе внутренними мотивами. Прогрессъ въ этой области драматической поэзіи сталъ возможенъ только тогда, когда въ развитіи ея содержанія была выдвинута на первый планъ внутренняя психологическая основа, и въ этомъ отношеніи можно сказать, что съ Тамерлана ведетъ свою эру англійская художественная драма.

Вслдъ за Тамерланомъ Марло поставилъ на сцену своего Фауста ²⁹⁹). Содержаніе этой пьесы заимствовано имъ изъ древнйшей литературной обработки народныхъ сказаній о Фауст, изданной въ 1587 г., во Франкфурт книгопродавцемъ Шписомъ ³⁰⁰). Смутнымъ порываніямъ средневковаго чародя проникнуть въ тайны природы, Марло придалъ глубокій смыслъ, изобразивъ ихъ слдствіемъ сознательнаго неудовлетворенія схоластической наукой. Народная книга о Фауст напоминаетъ волшебную сказку; пьесу же англійскаго драматурга можно назвать философской поэмой, въ которой сказались муки, томившія бдное человчество въ ту эпоху, когда оно, на половину утративъ вру въ средневковые идеалы и не успвъ еще выработать себ новыхъ, изнывало въ скептицизм и мучительномъ раздвоеніи съ самимъ собою. Чтобъ понять всю бездну, отдляющую Фауста легенды отъ Фауста драмы, стоитъ сравнить начало легенды, гд описывается паденіе Фауста, съ вступительной сценой трагедіи Марло. По словамъ легенды, отецъ Фауста былъ бдный крестьянинъ, который, не будучи въ состояніи воспитывать сына, отдалъ его къ богатому родственнику въ Виртембергъ. Здсь Фаустъ поступилъ въ университетъ съ цлью посвятить себя изученію богословія, но его "дерзкій и дурно направленный умъ отвращался отъ этой цли и предавался другимъ занятіямъ, за что дядя неоднократно журилъ Фауста". Дале легенда разсказываетъ, что по выход изъ университета со степенью доктора богословія, Фаустъ началъ задумываться до того сильно, что многіе смялись надъ нимъ, а студенты прозвали его Созерцателемъ (Speculator), потомъ предался распутной жизни и снова погрузился въ тайныя науки, просиживалъ ночи за волшебными книгами, творилъ чары, заклинанія, лечилъ народъ разными травами и наконецъ, пришедши въ уединенное мсто, вызвалъ дьявола и продалъ ему свою душу. Вотъ и все объясненіе. Оказывается, что всему виною былъ дерзкій, дурно направленный умъ, не хотвшій изучать богословія. Правда, легенда даетъ намъ догадываться о перелом, происходившемъ въ душ Фауста, по его глубокой задумчивости, смняемой разгуломъ, въ которомъ онъ, повидимому, хотлъ утопить грызшую его тоску, но въ чемъ состоялъ этотъ переломъ, что было причиной душевныхъ мукъ Фауста — остается неизвстнымъ. Поставимъ же въ параллель съ этимъ наивнымъ разсказомъ величественный монологъ Фауста, которымъоткрывается трагедія Марло. Авторъ вводитъ насъ въ рабочій кабинетъ Фауста, заваленный книгами, химическими ретортами, анатомическими препаратами и т. п. Потративъмного лтъ на изученіе различныхъ наукъ, преподаваемыхъ въ нмецкихъ университетахъ, Фаустъ убдился въ безплодности человческаго познанія. Въ философіи онъ видитъ только искусство словопренія; въ богословіи — безъисходный лабиринтъ противорчій; юридическія науки представляются ему сборникомъ ни на что негодныхъ казуистическихъ формулъ. Даже къ медицин, оказавшейся въ его глазахъ состоятельне другихъ наукъ, онъ подступаетъ съ такими требованіями, которымъ она не можетъ удовлетворить. Но мы считаемъ не лишнимъ привести этотъ характеристическій монологъ вполн.

Фаустъ. Сосредоточь твои занятія, Фаустъ, и старайся исчерпать до дна науку, избранную тобой. Такъ какъ ты началъ съ теологіи, то будь богословомъ для виду, но старайся проникнуть въ сущность всякой науки, живи и умирай, не выходя изъ твореній Аристотеля. (Раскрываетъ книгу). Благородная аналитика, ты просто обворожила меня! Bene disserere est finis logices. Неужели высшая цль логики состоитъ въ томъ, чтобъ хорошо диспутировать? Неужели эта наука не можетъ дать ничего боле чудеснаго? Въ такомъ случа, Фаустъ, ты можешь преспокойно отложить ее въ сторону, такъ какъ ты уже достигъ желаемаго. Духъ Фауста стремится къ познаніямъ боле плодотворнымъ. Философія прощай! Теперь твоя очередь, Галенъ. Ubi desinіt philosophus, ibi incipit medicus. (Раскрываетъ другую книгу). Будь медикомъ, Фаустъ, копи золото и прославь свое имя какимъ-нибудь необыкновеннымъ цлебнымъ средствомъ. Summum bonum medicinar sanitas. Здоровье есть высшая цль медицины. Но разв ты уже не достигъ этой цли? Разв твои слова не стали афоризмами? Разв твои рецепты, избавлявшіе, цлые города отъ чумы и отъ тысячи другихъ заразительныхъ болзней, не хранятся бережно, какъ дорогіе памятники? И при всемъ томъ, ты не больше, какъ Фаустъ, не больше, какъ человкъ! Если бы ты могъ сдлать людей безсмертными или по крайней мр оживлять мертвыхъ, тогда твоя наука была бы достойна удивленія. И такъ, медицина, тоже прощай! Но гд же мой Юстиніанъ? (Беретъ со стола книгу и читаетъ). Si una eademque res legatur duobus, alter rem, alter valorem rei etc. A! Это несчастный законъ о наслдств. (Читаетъ дальше). Exhereditari filium поп potest pater nisi etc. Таково содержаніе институтовъ Юстиніана и всего свода законовъ. Нтъ, эта наука можетъ удовлетворить разв какого-нибудь жалкаго наемщика, который бьется изъ за матеріальныхъ выгодъ, но для меня она слишкомъ низменна. Теперь, когда пройденъ весь кругъ знанія, нужна снова возвратиться къ теологіи, лучшей изъ наукъ. Передъ тобой, Фаустъ, библія въ перевод Іеронима. Изучи ее хорошенько. (Раскрываетъ книгу и читаетъ). Stipendium pecca ti mors est. Смерть есть воздаяніе за грхи. Ну, это немного жестоко! (продолжая читать). Si pecasse negamus, fallimur et nulla est in nobis vervtas. Отрицая наши прегршенія, мы обманываемъ самихъ себя, и нтъ истины въ насъ. Какъ же это? Мы должны гршить и не смотря на это все-таки осуждены на смерть, на вчную смерть. Какъ назвать такое ученіе? Нтъ, будь что будетъ! Съ богомъ, теологія! (Отбрасываетъ книгу въ сторону).

При такомъ безотрадномъ взгляд на науку, выходъ въ магію представляется дломъ весьма естественнымъ, и договоръ Фауста съ дьяволомъ, который въ легенд кажется чмъ-то случайнымъ и неожиданнымъ, въ драм находитъ себ разумное оправданіе. Слабое мерцаніе протеста и жажды знанія, выражающееся въ легенд дтскимъ разсказомъ о томъ, какъ Фаустъ привязалъ себ орлиныя крылья, съ цлью узнать тайны неба и земли, разгорается въ драм яркимъ пламенемъ, освщающимъ тайники мятежной души Фауста и сообщающимъ всей его личности великое историческое значеніе. Вторымъ мотивомъ, опредлившимъ собою обращеніе Фауста къ магіи была жажда жизни и ея наслажденій, удовлетвореніе которой тайныя науки всегда общаютъ своимъ адептамъ. Въ народныхъ сказаніяхъ этотъ второй мотивъ ршительно преобладаетъ надъ первымъ ³⁰¹); въ драм они сливаются и пополняютъ другъ друга. Фаустъ Марло не любитъ науку ради ея самой, но, подобно Бэкону, смотритъ на нее съ практической точки зрнія, видитъ въ ней врное средство расширить власть человка надъ природой и тмъ увеличить сумму земнаго благосостоянія. Это реальное отношеніе къ наук и жизни, такъ свойственное XVI вку, составляетъ характеристическую черту, отличающую Фауста Марло отъ Фауста Гете. Изъ первыхъ словъ, произносимыхъ Фаустомъ Гете, видно, что этой души, томимой чувствомъ безконечнаго, не можетъ наполнить никакое конечное наслажденіе, никакая земная радость. Когда Мефистофель предлагаетъ ему рядъ наслажденій, отъ которыхъ закружилась бы голова у обыденнаго человка, Фаустъ отвчаетъ съ грустью:

"Пойми, что я ищу не радости одной, Нтъ, жизни жажду я, хочу страстей угара, Мукъ ревности, любви безумной жара; Хочу упиться я слезами и тоской, Чтобъ, исцленная отъ жажды знанья, Была открыта грудь моя, Для каждой радости, для каждаго страданья… Чтобъ все, что послано на долю бытія Въ даръ человчеству — прочувствовать глубоко; Постигнуть все что въ немъ прекрасно и высоко. Вс наслажденія, весь грузъ его скорбей, Вмстить въ душ, носить въ груди моей, И, слившись духомъ съ нимъ и личностью моею, Жить жизнію его и истребиться съ нею" ³⁰²).

Такъ говоритъ Фаустъ Гете. Фаустъ Марло не задается такими идеальностями, не стремится леттъ на встрчу всему, гд слышится хоть слабый голосъ человческаго духа. Какъ натура глубоко реальная, онъ довольствуется благами, достижимыми для человка съ помощью магіи, и изъ за нихъ, онъ съ полнымъ убжденіемъ продаетъ свою душу дьяволу.

"Мн эта мысль покоя не даетъ, Она меня приводитъ въ упоенье, Что могъ бы я духами управлять, Ихъ заставляя длать безпрестанно, Все, все, что только пожелаю я. Загадки вс мн будутъ разршимы, И нтъ такихъ безумныхъ предпріятій, Которыя, при помощи духовъ, Мн будутъ невозможными казаться, Я захочу — и въ Индію т духи За золотомъ слетаютъ для меня; Я прикажу — переплывутъ моря, Чтобъ мн доставить рдкости Востока, Они проникнутъ смло въ новый свтъ И явятся съ сладчайшими плодами И съ чудесами новыхъ, чудныхъ странъ. Раскрыть передъ собой я ихъ заставлю Всю глубину безвстныхъ мудрыхъ книгъ, И тайны всхъ властителей узнаю. По моему желанью сонмъ духовъ Мгновенно стну мдную воздвигнетъ Вокругъ родной Германіи, и Рейномъ, Какъ лентою блестящей, опояшетъ Мой милый Виртембергъ. Я прикажу Чтобъ ожилъ и воскресъ народный духъ. На золото, которымъ овладю, Я сформирую армію большую, * Чтобъ разомъ принца Пармскаго прогнать Изъ нашихъ мстъ, и самъ царить останусь Надъ всми областями… ³⁰³).

Когда же Мефистофель общаетъ ему исполнить вс эти желанія, Фаустъ, восхищенный проносящейся предъ его воображеніемъ картиной власти и могущества, въ восторг говоритъ: "о еслибъ у меня было столько душъ, сколько звздъ на неб, я вс бы ихъ отдалъ Мефистофелю". Что же касается до самого Мефистефеля, то характеръ его также мало схожъ у обоихъ поэтовъ, какъ и характеръ Фауста. Мефистофель Гете — это продуктъ отрицательной философіи XVIІІ в., истинный "духъ отрицанья и сомннья", осмивающій всякое святое побужденіе человческой души; между тмъ какъ марловскій Мефистофель есть падшій ангелъ легенды, горюющій объ утраченномъ блаженств и до того подавленный сознаніемъ своего несчастія, что внушаетъ сожалніе самому Фаусту, который однажды принимается даже ободрять его.

Мефистофель. Неужели ты думаешь, что я, который удостоился лицезрть самаго Бога, я, вкусившій вчныхъ радостей неба, не ношу въ своей груди тысячу адовъ, лишась этого блаженства. О, Фаустъ! оставь свои пустые вопросы, вселяющіе ужасъ въ мою изнемогающую душу.

Фаустъ. Какъ? Великій Мефистофель огорченъ тмъ, что не вкушаетъ боле небеснаго блаженства? Въ такомъ случа бери примръ съ меня и отвернись съ презрніемъ отъ тхъ радостей, которыми теб не суждено наслаждаться и т. д. Признавая излишнимъ излагать содержаніе англійскаго Фауста посл того какъ онъ въ прошломъ году былъ переведенъ на русскій языкъ, приступаемъ прямо къ разбору отношеній драмы Марло къ ея литературному источнику. Откуда бы ни почерпнулъ Марло содержаніе своей пьесы — изъ нмецкаго ли подлинника, или англійскаго перевода — несомннно, что онъ держался народной легенды довольно близко, и если иногда, въ интересахъ художественныхъ, онъ позволялъ себ отступать отъ своего источника, то число такихъ отступленій весьма незначительно. Для примра попробуемъ сличить эпизодъ о договор съ дьяволомъ въ драм и въ легенд. И здсь, и тамъ, Фаустъ идетъ въ густой лсъ и вызываетъ Мефистофеля, который является ему сначала въ вид огненнаго человка, потомъ звря и наконецъ, по требованію Фауста, принимаетъ образъ, "наиболе приличный дьяволу", францисканскаго монаха. Разница въ томъ, что, вступая въ союзъ съ дьяволомъ, Фаустъ легенды, начавшій заниматься чернокнижіемъ еще на студенческой скамь, не нуждается въ наставник, между тмъ какъ Фаустъ драмы посвящается въ тайны магіи своими друзьями, Корнеліусомъ и Вальдесомъ, которые научаютъ его, какъ творить заклинанія и снабжаютъ его необходимыми для этой цли книгами. Самая формула заклинанія (Sint mihi Dei Acherontis propitii etc.) не находится въ народной легенд, и вроятно заимствована Марло изъ какой-нибудь чародйственной книги. Вызвавъ Мефистофеля силою магическихъ заклинаній, Фаустъ приказываетъ ему всюду слдовать за собой и исполнять все, что ему будетъ приказано. Въ отвтъ на это Мефистофель возражаетъ, что онъ подчиненъ великому Люциферу и не можетъ ничего длать безъ его позволенія. Подобный же отвтъ к почтя въ тхъ же выраженіяхъ даетъ Мефистофель Фаусту и въ народной книг. Заключеніе договора обставлено и въ драм и въ легенд однми и тми же подробностями, указывающими на прямое заимствованіе. Запродажная запись, писанная Фаустомъ его же собственной кровью, есть ничто иное какъ сокращеніе подобной же записи въ народной книг ³⁰⁴). Продолжая дале наше сличеніе, мы пришли бы къ заключенію, что, за исключеніемъ шутовскихъ сценъ, которыми изобилуетъ пьеса Марло, почти вс вншніе факты, словомъ весь остовъ драмы, заимствованъ авторомъ изъ книги Шписа. Но заимствуя содержаніе своей драмы изъ народной легенды, Марло поступалъ, какъ истинный художникъ, подкладывая подъ вншніе факты внутренніе мотивы и осмысливая ими поступки своего героя. Примръ такого художественнаго обращенія съ матеріаломъ мы видли въ вступительной сцен, гд Марло нсколькими мастерскими штрихами очертилъ причины неудовлетворенія Фауста современной наукой и такимъ образомъ сдлалъ для насъ понятнымъ обращеніе его къ магіи. Укажемъ еще на нсколько подобныхъ примровъ. Составитель народной книги подробно описываетъ занятія Фауста тайными науками, его первыя заклинанія, появленіе Мефистофеля и договоръ съ нимъ, но онъ не упоминаетъ ни однимъ словомъ о внутренней борьб, которая должна была происходить въ сердц Фауста, прежде чмъ онъ ршился на такой роковой и безвозвратный шагъ. Напротивъ того Марло аллегорически изобразилъ душевныя колебанія Фауста въ вид двухъ ангеловъ добраго и злаго, изъ которыхъ первый убждаетъ его бросить магическія книги, угрожая за непослушаніе гнвомъ Божіимъ, а послдній искусно разжигаетъ въ немъ запретную. жажду знанія и могущества, увряя, что магія дастъ ему возможность проникнуть въ тайны природы и сдлаться властелиномъ міра. Увщаніе злаго духа находитъ боле отголоска въ сердц Фауста, и онъ посылаетъ Вагнера за Вальдесомъ и Корнеліусомъ, которые и посвящаютъ его въ тайны чародйства. Заключивъ союзъ съ дьяволомъ, Фаустъ легенды прежде всего требуетъ отъ Мефистофеля золота, роскошныхъ одеждъ, лакомыхъ блюдъ и тонкихъ винъ и, вдоволь пресытившись этими благами, начинаетъ мимоходомъ, какъ бы не хотя, распрашивать его о тайнахъ неба и земли. Такимъ образомъ отпаденіе Фауста отъ Бога теряетъ всякій смыслъ, и Фаустъ легенды является пошлымъ эпикурейцемъ, продавшимъ свою душу и будущую жизнь за чувственныя наслажденія. Не такъ поступаетъ Фаустъ Марло. Томимый неудовлетворенной жаждой знанія, побудившей его къ занятію магіей, онъ тотчасъ же по заключеніи договора начинаетъ докучать Мефистофелю своими обстоятельными распросами объ устройств вселенной, неб, ад, Люцифер и т. д., выказывая при этомъ самое настойчивое любопытство. Но нигд, можетъ быть, не выступаетъ такъ ярко художественное превосходство Фауста Марло передъ его литературнымъ источникомъ, какъ въ заключительной сцен драмы, изображающей душевную агонію Фауста въ ту ужасную ночь, когда истекалъ срокъ условія, заключеннаго съ дьяволомъ, и Мефистофель долженъ былъ придти за его душой. Не чувствуя себя въ силахъ передать глубокій драматизмъ и трогательную поэзію этой сцены, мы отсылаемъ читателя къ прекрасному переводу ея, сдланному Михайловичъ ³⁰⁵) и просимъ сличить ее съ соотвтствующимъ мстомъ въ народной книг.

Въ драматическомъ отношеніи Фаустъ значительно уступаетъ Тамерлану. Въ немъ много прекрасныхъ монологовъ, чудныхъ лирическихъ мстъ, но нтъ никакого драматическаго движенія, нтъ ни одной мастерски веденной сцены. Сосредоточивъ весь интересъ дйствія на изображеніи душевнаго состоянія Фауста, волнуемаго страхомъ и надеждой, поминутно переходящаго отъ самыхъ смлыхъ порывовъ духа къ самому малодушному отчаянію, Марло до того увлекся этой психологической проблемой, что изъ за нея совершенно пренебрегъ задачами чисто-драматическими. У него не хватило искусства слить вмст дв драмы, психологическую и жизненную, заставить своего героя принимать участіе и въ той и другой, какъ это сдлалъ напр. Гёте. Единственная женщина которую мы встрчаемъ въ драм Марло — Елена Троянская, — не живой человкъ, но аллегорія, тнь, вызываемая Фаустомъ по просьб студентовъ. Внушивъ Фаусту высоко-поэтическій монологъ, она исчезаетъ чтобъ уже боле не появляться. Весьма жаль, что Марло не послдовалъ указаніямъ народной книги, которая разсказываетъ, что Фаустъ не только вызвалъ Елену по просьб своихъ учениковъ, но жилъ съ нею и даже имлъ отъ нея сына, который посл смерти Фауста исчезъ съ матерью неизвстно куда.

Ни одна пьеса Марло не имла ршительнаго успха на сцен, какъ Фаустъ; по свидтельству Филипса, писателя XVII в. этимъ успхомъ она была обязана не своимъ драматическимъ достоинствамъ, но трагическимъ сценамъ съ чертями, которыя очень нравились народу. ³⁰⁶) Фаустъ Марло раздлилъ участь всхъ популярныхъ пьесъ XVI в. именно — дошелъ до насъ въ страшно искаженномъ вид. Когда пьеса игралась часто и подъ конецъ начинала приглядываться публик, ловкіе антрепренеры переставали нкоторое время ее давать, потомъ возобновляли и ставили на сцену съ новыми прибавленіями, что всегда привлекало массу публики. Такой пріемъ былъ употребленъ и относительно марловскаго Фауста. Чтобы привлечь начинавшую охладвать публику, его передлывали и дополняли два раза: первый разъ меньше, второй — больше; первый разъ въ 1597 г. ³⁰⁷), второй въ 1602. Должно полагать, что послдніе прибавленія были весьма значительны, такъ какъ за нихъ было заплачено четыре фунта стерл., что составляло примрно половину гонорарія, получаемаго въ то время писателями за новую пьесу ³⁰⁸). Древнйшее изъ дошедшихъ до насъ изданій Фауста (editio princeps) относится къ 1604 г. За нимъ слдуютъ изданія 1609, 1611, 1616 и др. Мэлонъ полагалъ что editio princeps напечатано съ подлинной рукописи Марло, но Дейсъ давно уже опровергнулъ это предположеніе и доказалъ, что изданіе 1604 г. не чуждо позднйшихъ прибавокъ ³⁰⁹) Самъ Дейсъ первоначально держался мннія, что editio princeps представляетъ подлинную рукопись Фауста съ тми незначительнымъ измненіями, за которыя въ 1597 г. Деккеру было заплачено двадцать шиллинтовъ, но боле внимательное изученіе изданій 1604 и 1616, какъ наиболе разнящихся между собою, привело его къ заключенію, что ни одно изъ нихъ не можетъ претендовать на подлинность, такъ какъ передлки и дополненія марловскаго Фауста начались раньше 1597 г. ³¹⁰). Не имя притязаній на ршеніе вопроса надъ которымъ до сихъ поръ тщетно ломали голову лучшіе европейскіе шекспирологи, мы считаемъ себ въ прав предложить нсколько данныхъ, которыя можетъ быть будутъ способствовать его боле правильной постановк. По нашему мннію, центръ тяжести вопроса лежитъ не въ томъ, какое изъ дошедшихъ до насъ изданій Фауста заключаетъ въ себ подлинный текстъ Марло (вопросъ, при существующихъ средствахъ науки, положительно неразршимый), но какое изъ нихъ стоитъ ближе къ нему. Если поставить такимъ образомъ вопросъ, то всы видимо склонятся на сторону Editio princeps. Во первыхъ, оно явилось раньше другихъ, стало быть могло быть напечатано съ боле древней рукописи; во вторыхъ, оно много короче изданія 1616 г. заключающаго въ себ много лишнихъ сценъ и дополненій, за которыя вроятно и было заплачено четыре фунта въ 1602 г.; въ третьихъ, оно ближе держится своего литературнаго источника, чмъ изданіе 1616 г. ³¹¹). Многія мста въ изданіи 1604 г. становятся понятными только тогда, когда мы ихъ сопоставимъ съ соотвтствующими мстами въ народной книг. Задумавъ жениться, Фаустъ обращается къ Мефистофелю съ просьбой добыть ему для этой цли прекраснйшую двушку въ Германіи. Но Мефистофель (въ Editio Princeps) и слышать не хочетъ о женитьб. "Какъ? жену? говоритъ онъ; умоляю тебя, Фаустъ, перестань и говорить объ этомъ" и только посл усиленныхъ просьбъ Фауста соглашается вызвать ему какую-то вдьму. Откуда же явилось у Мефистофеля такое печоринское отвращеніе къ браку? отвтъ на этотъ вопросъ даетъ намъ народная книга, гд Мефистофель подробно объясняетъ причину своего нежеланія видть Фауста женатымъ. "Ты не можешь жениться, точно также какъ не можешь служить двумъ господамъ. Бракъ есть важнйшее изъ учрежденій божіихъ, и такъ какъ ты общалъ намъ ненавидть все божественное и подтвердилъ это общаніе своею кровью, то въ силу этого ты долженъ презирать и бракъ". Въ изданіи 1616, гд встрчается больше отступленій отъ народной книги, вроятно потому, что въ начал XVII в. она уже начала утрачивать свою популярность, Мефистофель тотчасъ же соглашается исполнить просьбу Фауста, но обманываетъ его и вызываетъ вдьму. Сравнивая изданія 1604 и 1616 г. съ народной книгой о Фауст и между собою, мы приходимъ къ заключенію, что Editio princeps носитъ на себ на каждомъ шагу слды близкаго знакомства съ своимъ источникомъ, чего никакъ нельзя сказать объ изданіи 1616 г.

Наконецъ, въ четвертыхъ: изданіе 1604 г. гораздо меньше испещрено шутовскими сценами, чмъ Quarto 1616 г. ³¹²). Зная отвращеніе Марло къ выходкамъ клоуновъ, выраженное имъ съ такой ршительностью въ пролог къ Тамерлану, легко понять, почему сравнительно-меньшая доза шутовства можетъ служить важнымъ свидтельствомъ въ пользу большей древности текста. Сопоставивъ вмст вс указанные нами признаки, мы позволяемъ себ утверждать, что текстъ Editio princeps, если и не представляетъ собою подлинной рукописи Марло, то во всякомъ случа стоитъ ближе къ ней, чмъ Quarto 1616 г. и что вслдствіе этого, онъ непремнно долженъ быть положенъ въ основу будущаго критическаго изданія Фауста.

Наибольшей зрлости драматическій талантъ Марло достигаетъ въ его трагедіи Мальтійскій Жидъ, написанной около 1590 ³¹³) и, подобно Фаусту, имвшей громадный успхъ на сцен. Сюжетъ трагедіи, по всей вроятности заимствованный изъ народной баллады или какой-нибудь старинной пьесы, вполн достоинъ мрачной кисти Марло; это — мщеніе еврея за вс гоненія и несправедливости, претерпнныя отъ христіанъ, какъ имъ самимъ, такъ и его соотечественниками. Пьеса открывается монологомъ мальтійскаго негоціанта, еврея Барабаса (Вараввы), который сидитъ въ своей контор, окруженный мшками съ золотомъ, и мысленно перебираетъ вс свои богатства. Барабасъ — Ротшильдъ Мальты; торговые обороты его громадны; онъ не иметъ соперниковъ на бирж; онъ захватилъ въ свои руки торговлю съ Востокомъ, и со дня день ждетъ прибытія двухъ кораблей, нагруженныхъ персидскими шелками, золотомъ и жемчугомъ. Два купца приносятъ извстіе, что ожидаемые корабли благополучно вошли въ гавань. При этой всти Барабасъ не можетъ скрыть своей радости; изъ его груди невольно вырывается крикъ гордости и самоудовлетворенія. "Такимъ образомъ, говоритъ онъ, идутъ къ намъ земныя блага и сушей и моремъ, и богатства наши отовсюду прибываютъ. Вотъ въ чемъ состоитъ обтованіе, данное Израилю; вотъ въ чемъ состоитъ счастье стараго Авраама! Въ чемъ же иначе можетъ выражаться благоволеніе неба къ жителю земли, какъ не въ томъ, что оно осыпаетъ его изобиліемъ, вскрываетъ для него ндра земли, заставляетъ море быть его слугой и повелваетъ втрамъ гнать къ нему сокровища попутнымъ дыханіемъ? За что же меня ненавидятъ, если не за мое богатство? Или, лучше сказать, разв въ настоящее время кого нибудь уважаютъ за что-нибудь другое, кром богатства? Что до меня, я скоре предпочитаю быть богатымъ и ненавидимымъ всми жидомъ, чмъ бднымъ христіаниномъ, возбуждающимъ участіе своей нищетой, потому что я не вижу, чтобъ ихъ религія приносила бы какіе-нибудь другіе плоды, кром ненависти, вроломства и чрезмрной гордости, которая, по моему, противорчитъ сущности ихъ ученія. Они говорятъ, что мы народъ ничтожный, разсянный по всему свту; я объ этомъ ничего не знаю, но я знаю, что мы съумли сосредоточить въ своихъ рукахъ больше богатствъ, чмъ т, которые хвастаются своей религіей". Размышленія Барабаса прерваны приходомъ его соплеменниковъ, привыкшихъ съ нимъ совтоваться въ затруднительныхъ обстоятельствахъ. Дло въ томъ, что многочисленный турецкій флотъ прибылъ въ Мальту за просроченной данью. (Мальтійскіе рыцари считались тогда данниками турецкаго султана). Не имя чмъ выплатить слдуемую туркамъ громадную сумму, рыцари ршили собрать ее съ евреевъ. Чтобъ объявить имъ состоявшееся ршеніе, ихъ и призвали въ сенатъ. Евреи поражены этимъ ршеніемъ, какъ громомъ. Одинъ Барабасъ не теряетъ присутствія духа и старается убдить коменданта Мальты въ несправедливости его требованій. Сцена эта такъ типична, такъ ярко рисуетъ средневковой фанатизмъ и нетерпимость, что, надемся, читатели не постуютъ на насъ, если мы приведемъ ее вполн.

Комендантъ. Жиды, приблизьтесь ко мн. Извстно вамъ, что въ нашъ городъ прибылъ Селимъ Калиматъ, сынъ его величества, султана, съ цлью взять съ насъ дань за десять истекшихъ лтъ. Вотъ дло, которое касается всхъ насъ.

Барабасъ. Я думаю, ваше лордство, чтобъ быть спокойне, нужно постараться поскорй ее выплатить.

Комендантъ. Это легче пожелать, чмъ исполнить. Притомъ же раззорительныя войны до того истощали нашу казну, что мы ршились прибгнуть къ вашей помощи.

Барабасъ. Увы, мой лордъ! Мы не солдаты, да къ тому же, что значитъ наша помощь противъ такого могущественнаго государя?

Первый рыцарь. Потише, жидъ; мы очень хорошо знаемъ, что ты не воинъ, а купецъ и денежный человкъ. Намъ нужны твои деньги, Барабасъ, и ничего больше.

Барабасъ. Какъ? Мои деньги?

Комендантъ. Да, деньги твои и остальныхъ жидовъ. Короче — мы ршили взыскать требуемую сумму съ васъ.

Первый еврей. Увы, мой лордъ! Большая часть изъ насъ — бдные люди.

Комендантъ. Тогда пусть богатые заплатятъ больше.

Барасъ. Позвольте васъ спросить, справедливо-ли заставлять иностранцевъ платить вашу дань?

Второй рыцарь. Разв иностранцы не здсь пріобрли свои богатства? А если здсь, то они должны вмст съ нами участвовать въ уплат дани.

Барабасъ. Какъ? платить поровну съ вами?

Комендантъ. Вотъ чего захотлъ, жидъ; нтъ, вы должны платить, какъ неврные, потому что мы, щадя вашу, проклятую небомъ, жизнь, навлекли на себя это несчастіе. Вслдствіе чего мы ршили… Секретарь, прочтите статьи нашего декрета.

Секретарь (читаетъ). Во-первыхъ: дань, слдуемая туркамъ, должна быть взыскана съ жидовъ; каждый изъ нихъ долженъ внести сумму, равную половин его имущества.

Барабасъ. Что я слышу? Половину всего имущества? (Въ сторону). Надюсь, что тутъ идетъ дло не о моемъ имуществ.

Комендантъ. Читайте дальше.

Секретарь. Во-вторыхъ — всякій, отказывающійся платить, долженъ принять христіанскую вру.

Барабасъ. Какъ? Сдлаться христіаниномъ? (Въ сторону). Что тутъ длать?

Секретарь. Всякій же, отказывающійся креститься, лишается всего состоянія.

Евреи. Мы даемъ половину.

Барабасъ. О презрнныя созданія! Вы — не евреи. Неужели вы униженно согласитесь допустить ихъ распоряжаться вашимъ имуществомъ?

Комендантъ. Ну что, Барабасъ, ты хочешь креститься?

Барабась. Не имю пока этого желанія.

Комендантъ. Въ такомъ случа отдавай половину своего состоянія?

Барабасъ. Знаете-ли вы, чего вы отъ меня требуете? Вдь половина моего состоянія равняется богатству цлаго города. Мое состояніе, г. комендантъ, не легко досталось мн, чтобъ я могъ такъ скоро разстаться съ нимъ.

Комендантъ. Половина твоего состоянія — это пеня, наложенная на тебя въ силу нашего декрета; если ты не заплатишь ее, мы возьмемъ все.

Барабасъ. Corpo di Dio! Вы получите половину; я согласенъ заплатить, наравн съ моими братьями.

Комендантъ. Нтъ, жидъ, теперь ужъ поздно. Ты возражалъ противъ нашего декрета, и теперь не имешь права ссылаться на него.

Барабасъ. Что же вы хотите совсмъ ограбить меня? Разв воровство есть основаніе вашей религіи?

Комендантъ. Нтъ, жидъ; мы беремъ только твое имущество, чтобъ спасти отъ раззоренія массу народа. Пусть лучше одинъ пострадаетъ для общаго блага, нежели вс погибнутъ ради одного. Впрочемъ, Барабасъ, мы не изгоняемъ тебя изъ нашего города; оставайся здсь, и если можешь, наживи еще больше.

Барабасъ. Христіане, изъ чего же я могу нажить? Изъ ничего не будетъ ничего.

Первый рыцарь. Вдь прежде же изъ ничего ты нажилъ маленькую сумму, изъ маленькой — большую и т. д. Если же проклятіе лежащее на вашемъ племени обрушилось на твою голову и сдлало тебя презираемымъ всми бднякомъ, то обвиняй въ этомъ не насъ, а свой прирожденный грхъ.

Барабасъ. Зачмъ подкрпляете вы авторитетомъ Св. Писанія ваши несправедливости? Отнимите у меня мое состояніе, но по крайней мр избавьте меня отъ вашихъ наставленій. Я очень хорошо знаю, что есть нечестивые евреи, равно какъ есть и порочные христіане, но если даже племя, къ которому я принадлежу, разсяно по міру за свой грхъ, то разв я отвчаю за грхи моего народа? Человкъ, ведущій дла свои честно, иметъ право жить, а кто изъ васъ можетъ укорить меня въ противномъ?

Комендантъ. Вонъ отсюда, презрнная тварь! Стыдись оправдывать себя такимъ образомъ. Разв намъ неизвстна твоя профессія? Если же ты увренъ въ своей правот, то имй терпніе и ты скоро опять разбогатешь. Чрезмрное богатство пораждаетъ любостяжаніе, а любостяжаніе, о, это ужасный грхъ!

Барабасъ. Я думаю, воровство еще ужасне. Слушайте же, рыцари: не отнимайте у меня, моего имущества, потому что это будетъ чистое воровство; а если вы меня обворуете, я тоже принуженъ буду воровать и еще больше копить.

Первый рыцарь. Почтенный комендантъ, не слушайте его жалобъ, а лучше прикажите взять его домъ подъ монастырь. Въ немъ можно будетъ помстить много святыхъ отшельницъ.

Комендантъ. Пусть будетъ такъ.

Барабасъ уходитъ изъ сената съ сердцемъ подавленнымъ горемъ и безсильной злобой. Онъ холодно выслушиваетъ утшенія своихъ соотечественниковъ, приводящихъ ему въ примръ Іова и убждающихъ его терпливо переносить свое несчастіе. "Вы — говоритъ они имъ — сами не были никогда богаты, и потому вамъ не понять моего горя. Я похожъ на полководца, у котораго вс солдаты убиты, самъ онъ обезоруженъ и не видитъ никакихъ средствъ къ спасенію. Оставьте меня одного горевать на свобод и повторять въ припадк ярости: великія обиды не такъ-то легко забываются". — И потомъ, когда они удаляются, Барабасъ произноситъ имъ вслдъ: "неужели эти люди въ самомъ дл считаютъ меня кускомъ глины, способной превратиться въ грязь отъ одной капли воды. Нтъ, Барабасъ рожденъ для лучшей участи и созданъ не изъ такого хрупкаго матеріала, какъ другіе люди". На пути къ дому Барабасъ встрчаетъ дочь свою, Абигайль. Она шла къ отцу, чтобъ извстить его о томъ, что ихъ домъ уже занятъ подъ монастырь, и они лишены крова. Едва дочь успла выговорить эту страшную новость, какъ изъ груди Барабаса вырвался вопль скорби и отчаянія; въ этомъ дом, подъ половицею одной изъ верхнихъ комнатъ, предусмотрительный Барабасъ скрылъ нсколько мшковъ съ золотомъ и драгоцнными каменьями. Теперь все это можетъ попасть въ руки христіанъ — и тогда прости мщеніе, ибо что можетъ предпринять нищій, парія, противъ могущественнаго коменданта и его сообщниковъ? Но тутъ-то и сказывается вся энергія этой необыкновенной натуры. Чмъ тяжеле обрушивается на нее несчастіе, тмъ эластичне она выпрямляется, тмъ скоре она сосредоточивается въ самой себ, въ сознаніи своей несокрушимой силы. На зло преслдующей судьб, Барабасъ хочетъ жить, хотя бы для того, чтобъ жестоко отомстить врагамъ своимъ. "Несправедливое небо, чмъ я заслужилъ эту кару? А вы, злосчастныя звзды, знающія, какъ я нетерпливо переношу всякое несчастіе, зачмъ вы преслдуете меня? Неужели вы думаете, что я до того обезумлъ, что повшусь съ горя или просто исчезну съ лица земли, не оставивъ никакихъ слдовъ своего существованія? Нтъ, я буду жить; мн еще не опротивла жизнь и такъ какъ вы меня бросили въ океанъ одного, предоставивъ мн полную свободу утонуть или плыть, то я употреблю вс мои силы, чтобъ не утонуть". Онъ тотчасъ же придумываетъ планъ возвращенія своихъ сокровищъ: убждаетъ дочь притвориться желающей принять христіанскую вру и поступить въ монастырь, учреждаемый въ ихъ бывшемъ дом, потомъ научаетъ ее, какъ отыскать мшки, какъ передать ихъ ему. Посл нкотораго колебанія, въ которомъ иметъ случай выказаться ея благородная натура, она изъ любви къ отцу соглашается на все. Абигайль обращается въ христіанство, поступаетъ въ монастырь и проситъ позволенія у аббатиссы занять ту же комнату, которую она прежде занимала. Аббатисса охотно соглашается на ея просьбу. Абигайль отыскиваетъ скрытыя сокровища и выжидаетъ удобной минуты, чтобъ передать ихъ отцу. Самый пламенный любовникъ едва-ли шелъ на заране условленное свиданіе съ такимъ замираніемъ сердца, съ какимъ старый Барабасъ подкрадывался ночью къ завтному балкону, откуда дочь должна была выбросить ему драгоцнные мшки.*

Барабасъ. Подобно зловщему ворону, чье хриплое карканье предвщаетъ смерть больному, чьи черныя крылья отряхаютъ съ себя заразу въ безмолвномъ сумрак ночи, идетъ бдный Барабасъ, измученный и разбитый, проклиная ненавистныхъ христіанъ. Измнчивыя радости быстротекущаго времени умчались, погрузивъ меня въ отчаяніе, и отъ моихъ прежнихъ богатствъ осталось одно воспоминаніе….. О Ты, что нкогда въ столп огненномъ велъ дтей Израиля по мрачнымъ пустынямъ, освти путь потомку Авраама, направь въ эту ночь руку моей Абигайли и затмъ преврати день въ вчную ночь. Сонъ бжитъ отъ моихъ бодрствующихъ очей, нтъ покоя моимъ взволнованнымъ мыслямъ, пока я не получу отвта отъ моей Абигайли." Но вотъ на балкон показалась Абигайль. Перекинувшись нсколькими словами съ отцомъ, она бросаетъ ему подъ ноги мшки, и исчезаетъ какъ привидніе. Въ порыв восторга, Барабасъ начинаетъ цловать свои сокровища и благословляетъ руку, возвратившую ему ихъ. "О моя дочь, мое золото, мое счастье, мое блаженство! Твердыня моей души и смерть враговъ моихъ! Привтствую тебя, виновница моего счастья! Для полноты блаженства мн недостаетъ только тебя, но я тебя выручу отсюда, непремнно выручу". "Теперь, продолжаетъ онъ, Фебъ, открой рсницы дня, и вмсто ворона разбуди жаворонка, чтобы я могъ, подобно ему, рять въ утреннемъ воздух и пть надъ моими сокровищами туже радостную пснь, которую онъ поетъ надъ своими птенцами". Сдлавшись съ помощью возвращенныхъ сокровищъ почти такимъ же богачемъ, какимъ онъ былъ прежде, Барабасъ не оставилъ однако своего намренія отомстить христіанамъ и въ особенности коменданту Мальты; напротивъ того, мщеніе длается съ этихъ поръ idee fixe его жизни. "Я не изъ кодна левіина, говоритъ онъ, и не такъ то скоро забываю обиды. Мы евреи, можемъ ласкаться, какъ собаки, но когда разсердимся, съумемъ также больно укусить". Онъ покупаетъ домъ, великолпіемъ своимъ не уступающій дому коменданта, возвращаетъ изъ монастыря дочь и на этотъ разъ снова длаетъ ее слпымъ орудіемъ своихъ черныхъ замы словъ. Дло въ томъ, что сынъ коменданта, донъ Лодовико, влюбленъ въ Абигайль, которая съ своей стороны чувствуетъ склонность къ другу его, донъ Матіасу, и взаимно любима имъ. Барабасъ знаетъ это, нарочно зазываетъ къ себ донъ Лодовико и умоляетъ дочь быть съ нимъ какъ можно любезне. "Поступай съ нимъ, какъ съ филистимляниномъ, притворяйся, лги, объясняйся ему въ любви — вдь онъ не изъ племени авраамова".

Абигайль. Поврь отецъ, что ради тебя и ради его самого, я буду съ нимъ ласкова.

Барабасъ. Нтъ, этого мало. Дочь, слушай меня: кокетничай съ нимъ, цалуй его, словомъ поступай такъ, чтобы онъ теб сегодня же сдлалъ предложеніе.

Абигайлъ. Но, отецъ, вдь я люблю донъ-Матіаса.

Барабасъ. Я знаю это и однакоже умоляю тебя полюбезничать съ нимъ. Пожалуйста сдлай такъ; для меня это очень нужно.

Абигайль не хотя подчиняется желзному характеру своего отца и кокетничаетъ съ сыномъ коменданта… Въ то время, какъ они, обмниваясь любезностями, ходили рука объ руку по саду, входитъ въ комнату донъ Матіасъ, и видя изъ окна эту сцену, не можетъ скрыть своего негодованія. Не малаго труда стоило Барабасу убдить его не длать скандала и уйти изъ дому. Матіасъ уходитъ, но клянется отомстить вроломному другу. Барабасъ замчаетъ его гнвъ и заране торжествуетъ побду. Теперь ему остается настроить другаго соперника. Донъ-Лодовико видлъ, какъ Матіасъ уходилъ изъ дому, и ему хочется знать причину такого поспшнаго удаленія.

Д. Лодовико. Барабасъ, кто это сейчасъ ушелъ отъ тебя? Мн показалось, что донъ-Матіасъ.

Барабасъ. Да, это онъ, но только Бога ради будьте осторожны, потому что онъ поклялся убить васъ.

Д. Лодовико. Меня? Что онъ, не сошелъ-ли съ ума?

Барабасъ. Нтъ, но, быть можетъ, онъ опасается того, о чемъ вы даже и не воображаете….. Впрочемъ, все дло въ этой глупой двочк.

Д. Лодовико. Какъ? Разв она любитъ донъ-Матіаса?

Барабасъ. Разв эта улыбка не служитъ вамъ лучшимъ отвтомъ на вашъ вопросъ?

Абигайль. (въ сторону). Да, сердце мое принадлежитъ ему. Я улыбаюсь не по своей вол.

Д. Лодовико. Барабасъ, ты, вдь, знаешь, что я уже давно люблю твою дочь.

Барабасъ. И она васъ также чуть не съ самаго дтства.

Д. Лодовико. Я не могу подавлять дольше моихъ чувствъ.

Барабасъ. Равно какъ и я не могу больше скрывать привязанности, которую питаю къ вамъ.

Д. Лодовико. Скажи же мн прямо, могу-ли я назвать своимъ этотъ алмазъ?

Барабасъ. Возьмите и носите его. Но можетъ быть ваше лордство сочтетъ униженіемъ для себя жениться на дочери жида? Въ такомъ случа я дамъ за ней много золотыхъ крестовиковъ съ христіанскими надписями по краямъ.

Д. Лодовико. Я люблю ее, а не твое богатство. Мн нужно только твое согласіе.

Барабасъ. Что до меня, то я согласенъ; только позвольте мн сказать нсколько словъ моей дочери. (Тихо). Слушай, этотъ потомокъ Каина, никогда не вкушавшій пасхальнаго агнца, этотъ пустой франтъ, который никогда не увидитъ Ханаанской земли, словомъ, этотъ болванъ Лодовико, долженъ быть обманутъ. Скажи, что ты согласна отдать ему свою руку, но сердце свое береги для донъ-Матіаса.

Абигайлъ. Какъ? Я должна быть помолвлена за Лодовико?

Барабасъ. Нтъ никакого грха обмануть христіанина. Они сами слдуютъ тому принципу, что общаніе, данное еретику, не иметъ никакой силы. Для насъ же съ тобой, вс не евреи еретики; вслдствіе этого ничего не бойся, дочь моя. (обращаясь къ д. Лодовико). Я говорилъ съ ней, и она согласна.

Д. Лодовико. Теперь, милая Абигайль, дай мн обтъ быть врной женой.

Абигайль. Я не смю противорчить желанію моего отца, Только смерть разлучитъ меня съ моимъ возлюбленнымъ.

Д. Лодовико. Теперь я достигъ того, чего такъ пламенно желала душа моя.

Барабасъ. (въ сторону). А я, хотя еще и не достигъ, но надюсь скоро достигнуть.

Абигайль. О, несчастная Абигайль, что ты сдлала!

Д. Лодовико. Отчего ты такъ вдругъ поблднла, милая Абигайль?

Абигайль. Не знаю. Впрочемъ, прощайте, я пойду къ себ.

Барабасъ. Поддержите ее, но не говорите съ ней ни слова.

Д. Лодовико. Она совершенно онмла. Какая внезапная перемна!

Барабасъ. Не удивляйтесь этому. У насъ, евреевъ, есть обычай, что невста всегда должна немного поплакать. Оставьте ее въ поко. Прощай, благородный Лодовико и помни, что она твоя жена, а ты мой наслдникъ.

Тактика Барабаса увнчивается полнымъ успхомъ: соперники начинаютъ подозрвать и ненавидть другъ друга и ждутъ только случая встртиться съ оружіемъ въ рукахъ. Разумется, Барабасъ не прочь употребить вс усилія, чтобы роковая встрча произошла какъ можно скоре. Съ этой цлью онъ посылаетъ своего слугу и сообщника Итамора, отъявленнаго мерзавца, купленнаго имъ на рынк, гд продавались турецкіе невольники, къ Лодовико съ письменнымъ вызовомъ будто бы отъ Матіаса, и часъ спустя такой же вызовъ получаетъ и Матіасъ. Противники сходятся въ условленномъ мст и убиваютъ другъ друга. Барабасъ видитъ съ своего балкона всю эту сцену, и его мстительное сердце радуется. Даже Итаморъ не можетъ скрыть своего удовольствія, что такъ ловко обдлалось дльцо само собою и съ торжествующимъ видомъ сообщаетъ Абигайли о поединк между донъ Матіасомъ и донъ Лодовико. Изъ разсказа Итамора Абигайль узнаетъ, какую предательскую роль игралъ во всемъ этомъ дл ея отецъ и ршается навсегда покинуть родительскій домъ, ставшій для нея съ этихъ поръ ненавистнымъ, и поселиться въ монастыр, чтобы тамъ всю жизнь оплакивать своего возлюбленнаго. Пользуясь отсутствіемъ отца, она уходитъ изъ дому, въ монастырь, и уже оттуда письменно извщаетъ отца о своемъ ршеніи и убждаетъ его покаяться. Барабасъ вн себя отъ ярости. Дочь которую онъ, по его словамъ, любилъ какъ Агамемнонъ Ифигенію, теперь безъ сожалнія оставила его одного, измнила вр своихъ отцовъ и перешла въ лагерь его заклятыхъ враговъ. Отнын у него нтъ уже дочери. Съ этой минуты для Барабаса порваны вс узы, связывавшія его съ міромъ; родъ человческій окончательно ему опротивлъ, и для него осталось только одно наслажденіе — мстить и мстить христіанамъ. Къ чувству негодованія присоединилось еще опасеніе, что Абигайль знаетъ, кто былъ виновникомъ смерти Матіаса и Лодовико (иначе, какой же смыслъ имютъ ея слова о необходимости раскаянія?) и можетъ каждую минуту выдать его христіанамъ. Въ его озлобленной душ мгновенно созрлъ адскій планъ мщенія. Въ Мальт существовалъ старинный обычай наканун дня св. Іакова посылать въ монастырь разные жизненные припасы. Для того, чтобы никто не видлъ руку дающаго, слуги оставляли приношенія въ темномъ корридор, а на утро монахини приходили за ними. Барабасъ посылаетъ Итамора отнести въ монастырь блюдо отравленной рисовой каши. Вс монахини, попробовавшія этого кушанья, умираютъ и въ томъ числ Абигайль. Передъ смертью она открываетъ на исповди преступленіе отца и умоляетъ духовника держать все соообщенное ею въ глубочайшей тайн. Духовникъ отвчаетъ, что онъ очень хорошо знаетъ свои обязанности, что каноническое право строго запрещаетъ открывать кому бы то ни было признанія умирающихъ, что неисполненіе этого правила ведетъ за собой для священника потерю сана, но лишь только Абигайлъ успла закрыть глаза, какъ Фра Бернардино (такъ звали духовника) разсказываетъ довренную ему на духу тайну Фра Джьякомо, и они сговариваются вмст хорошенько напугать жида. Между тмъ Барабасъ не чуетъ грозящей ему бды и бесдуетъ съ своимъ сообщникомъ о томъ, какъ имъ удалось схоронить концы въ воду. На вопросъ Итамора, жалетъ-ли онъ сколько нибудь свою покойную дочь, Барабасъ отвчаетъ, что если онъ жалетъ о чемъ, такъ это о томъ, что она долго жила — "еврейка, принявшая христіанство… Cazzo, diabolo!" Въ это время входятъ въ комнату Фра Джьякомо и Фра Бернардяно. Съ первыхъ словъ, сказанныхъ ему монахами, Барабасъ понялъ, что имъ извстно многое и тщетно старался притвориться непонимающимъ. Видя же, что это ему не удается, онъ, чтобы склонить ихъ на свою сторону, изъявляетъ желаніе покаяться и принять христіанство.

Фра Бернардино. Стой, проклятый жидъ, стой, я говорю, и покайся.

Фра Джьякомо. Ты согршилъ, слдовательно ты долженъ быть осужденъ.

Барабасъ (въ сторону). Боюсь, не знаютъ ли они чего-нибудь о посланной нами рисовой каш.

Итаморъ. Весьма возможно, и потому, господинъ, будьте съ ними любезны.

Фра Бернардино. Барабасъ, намъ извстно, что ты имешь…

Фра Джьякомо (перебивая его). Мн извстно, что ты имешь…

Барабасъ. Что я имю деньги. Справедливо. Что же еще я имю?

Фра Бернардино. Намъ извстно, что ты…

Фра Джьякомо. Мн извстно, что ты…

Барабасъ. Къ чему вы это? Я очень хорошо знаю, что я жидъ.

Фра Берпардино. Твоя дочь…

Фра Джъякомо. Да, именно, твоя дочь…

Барабасъ. О не говорите о ней, ради Бога, потому что я умру съ горя.

Фра Бернардино. Помни, что ты…

Барабасъ. Помню и сознаюсь, что я былъ ростовщикомъ.

Фра Бернардино. Ты совершилъ…

Барабасъ. Знаю — прелюбодяніе, но это случилось въ другой стран, да и потерпвшая двушка давно уже умерла.

Фра Бернардино. Нтъ, не то, Барабасъ. Я тебя прошу вспомнить о донъ Матіас и донъ Лодовико.

Барабасъ. Ну, что же? Что же я долженъ помнить о нихъ?

Фра Бернардино. Я не хочу сказать сказать, что они погубили другъ друга вслдствіе мнимаго вызова, но…

Барабасъ (тихо Итамору). Она созналась во всемъ на исповди — и мы погибли. Сердце мое кипитъ, но я долженъ притворяться. (Громко) О, святые отцы! Бремя прегршеній гнететъ мою душу; скажите, не поздно мн еще раскаяться и принять христіанскую вру? Я былъ ревностнымъ евреемъ, жестокосердымъ къ бднымъ и корыстолюбивымъ человкомъ; я бралъ сто на сто, теперь мое состояніе равно соединеннымъ состояніямъ всхъ евреевъ Мальты. Но что толку въ богатств? Я жидъ, и долженъ быть осужденъ. Если искреннимъ раскаяніемъ можно загладить прежнія прегршенія, я позволилъ бы забичевать себя до смерти; я готовъ поститься и молиться и на колняхъ доползти до Іерусалима. А между тмъ состояніе мое громадно: оно состоитъ въ винныхъ погребахъ, магазинахъ съ разнымъ товарами, сундукахъ, наполненныхъ золотомъ и драгоцнными камнями; я имю должниковъ по всему міру и кром того у меня есть большія суммы денегъ, хранящіяся въ банкахъ, и все это я отдамъ тому монастырю, который посл крещенія приметъ меня въ свою святую обитель.

Монологъ Барабаса былъ расчитанъ необыкновенно врно; монахи таяли, слушая эти рчи, гд больше говорилось о деньгахъ и винахъ, чмъ о покаяніи, и каждый изъ нихъ старался перетащить Барабаса на свою сторону. Они даже вошли въ такой азартъ, что передрались изъ за Барабаса. Наконецъ посл долгихъ препирательствъ, въ которыхъ Барабасъ и поочередно уврялъ каждаго изъ нихъ въ своемъ расположеніи, поршили на томъ, что Фра Бернардино останется въ дом Барабаса, а Фра Джьякомо, приготовивъ все нужное для крещенія, придетъ за новообращеннымъ въ часъ ночи. Когда Джьякомо удалился, а Итаморъ увелъ Фра Бернардино въ приготовленную для него комнату, Барабасъ вздохнулъ свободне.

Барабасъ. Теперь страхъ прошелъ, и я чувствую себя въ безопасности. Духовникъ моей дочери находится въ моемъ дом. Ну что, если я его отправлю на тотъ свтъ прежде чмъ придетъ Фра Джьякомо? Въ моей голов начинаетъ созрвать такой планъ, который никогда не приходилъ въ голову ни жиду, ни христіанину. Одинъ обратилъ мою дочь въ христіанство, слдовательно онъ долженъ умереть; у другаго въ рукахъ моя жизнь, стало быть нтъ особой причины желать, чтобъ онъ остался въ живыхъ. Ну, нечего сказать, умны же они, когда могли поврить, что я оставлю мой домъ, мое состояніе, словомъ все, и для чего же? Для того, чтобъ поститься и быть высченнымъ. Нтъ, слуга покорный! Теперь, Фра Бернардино, я иду къ теб; я тебя угощу, пригрю, успокою ласковыми словами, а потомъ я и мой врный турокъ… Ни слова больше — это должно быть сдлано и будетъ сдлано.

Свить петлю и затянуть ее вокругъ шеи спящаго монаха было дломъ одного мгновенія. Покончивъ съ Фра Бернардино, Итаморъ и Барабасъ, приставили трупъ его съ стн и стали ждать прибытія Фра Джьякомо. Тотъ не заставилъ себя долго ждать. Увидя своего соперника, ставшаго у входа съ палкой въ рук и какъ бы преграждавшаго ему путь къ сокровищамъ Барабаса, Фра Джьякомо ударилъ его палкой. Трупъ Фра Бернардино тяжело рухнулся на землю. Въ это время выбжали изъ дому Барабасъ и Итаморъ, захватили Фра Джьякомо на мст преступленія и не смотря на его просьбы, сдали начальству. Фра Джьякомо былъ казненъ, какъ убійца. Казалось бы, что со смертью Фра Джьякомо и Фра Бернардино некому будетъ уличать Барабаса преступленіяхъ, но ударъ послдовалъ оттуда, откуда онъ всего мене могъ ожидать его.

Наперсникъ Барабаса, Итаморъ, знакомится съ куртизанкой Белламирой и чтобы задать шику, начинаетъ хвастаться своей близостью къ Барабасу, увряетъ, что стоитъ ему сказать слово, намекнуть на одно дло — и жидъ, не смотря на свою скупость, тотчасъ же пришлетъ ему сто кронъ. Белламира подбиваетъ его написать Барабасу такое письмо, а любовникъ ея, Пиліа-Борза, берется доставить его по адресу. Дйствительно, не прошло и полчаса, какъ посланный возвратился съ деньгами. Ободренный успхомъ перваго посланія, Итаморъ пишетъ второе и на этотъ разъ требуетъ вручить его посланному уже не сто, а пятьсотъ кронъ, угрожая, въ случа отказа, все открыть властямъ. Барабасъ видитъ, что Итаморъ служитъ только орудіемъ въ рукахъ ловкой куртизанки и ея любовника и очень хорошо знаетъ, что пока эти люди будутъ существовать, требованія Итамора будутъ постоянно возрастать. Да при томъ, разв можно надяться на Итамора, который позволилъ себя опутать такимъ образомъ? Кто поручится, что онъ уже не разболталъ имъ всего? Для Барабаса не остается ничего другого, какъ извести ихъ всхъ. Чувство самосохраненія подсказываетъ ему отчаянный планъ. Барабасъ переодвается странствующимъ французскимъ музыкантомъ и съ лютней въ рукахъ и съ букетомъ отравленныхъ цвтовъ за шляпой, отправляется въ лагерь враговъ своихъ, въ жилище Белламиры. Подгулявщіе сообщники принимаютъ мнимаго музыканта съ восторгомъ и щедро награждаютъ его взятыми у него же деньгами. Замтивъ, что Белламир понравился его букетъ, Барабасъ подноситъ его ей, и поспшно уходитъ. По уход Барабаса, Белламира и ея возлюбленный, заране выпытавъ у охмлвшаго Итамора подробности объ отравленіи монахинь, убійств Фра Бернардино и т. п., идутъ и сообщаютъ все это коменданту, который тотчасъ же велитъ арестовать Барабаса и Итамора и подвергнуть ихъ строгому допросу. Итаморъ сознается во всемъ, а Барабаса, какъ упорствующаго, велно подвергнуть пытк, а въ случа если онъ ее не выдержитъ и умретъ, то трупъ его выбросить за городскія ворота на съденіе собакамъ. Передъ пыткой Барабасъ принимаетъ усыпительный порошокъ и и палачи, думая, что онъ умеръ отъ страха, выбрасываютъ его за городскую ограду. Барабасъ просыпается, идетъ къ туркамъ, осаждавшимъ въ то время Мальту, и открываетъ имъ потаенный ходъ, по которому можно ночью войти въ городъ. Мальта взята и турки, въ благодарность за оказанную Барабасомъ услугу, назначаютъ его правителемъ города. Зная, какую непримиримую ненависть питаетъ Барабасъ къ гонителямъ своимъ, христіанамъ, можно было ожидать, что комендантъ Мальты, ставшій теперь плнникомъ Барабаса, дорого заплатитъ за свою несправедливость по отношенію къ нему, но къ немалому удивленію читателей Марло придумалъ развязку, вовсе не соотвтствующую мстительному характеру Барабаса. Поэтъ заставляетъ Барабаса не только отпустить коменданта, но даже вступить съ нимъ въ заговоръ противъ турокъ, оказавшихъ ему такое довріе. За извстную сумму денегъ Барабасъ соглашается измнить туркамъ и снова передать Мальту во владніе рыцарей. Онъ хочетъ пригласить къ себ на ужинъ фельдмаршала турецкихъ войскъ и главныхъ пашей и посредствомъ особаго механизма устроить такъ, чтобы полъ столовой провалился и гости упали бы въ резервуаръ, наполненный кипящей жидкостью. Исполненіе этого плана Барабасъ поручаетъ коменданту, который, зная коварство Барабаса, открываетъ все дло туркамъ, и Барабасъ, попавъ въ приготовленную имъ для другихъ ловушку, умираетъ въ страшныхъ мукахъ и съ проклятіемъ на устахъ.

Мы остановились нсколько подробне на Мальтійскомъ Жид, потому что въ этой пьес выступаютъ съ особенною яркостью вс достоинства равно какъ и вс недостатки Марло, какъ драматурга. Къ достоинствамъ его драматическаго стиля несомннно должно отнести — умнье завязать интригу, обиліе дйствія, мастерское веденіе сценъ, наконецъ разнообразіе выводимыхъ имъ типовъ, изъ которыхъ каждый иметъ свою опредленную, врно очерченную, нравственную физіономію; къ недостаткамъ — отсутствіе художественной законченности, невыдержанность характеровъ, отзывающихся сверхъ того преувеличеніемъ, сказочность мотивовъ, неумнье свесть концы съ концами, погоня за вншнимъ трагизмомъ и т. п., короче сказать — исполненіе не соотвтствуетъ величію замысла. Первые четыре акта превосходны, но пятый способенъ разрушить все впечатлніе, произведенное предыдущими. Если судить по первому акту, заключающему въ себ превосходную экспозицію дйствія, задачей Марло было изобразить постепенное нравственное одичаніе человка подъ вліяніемъ обрушившихся на него гоненій и несправедливостей. Въ начал пьесы сочувствіе зрителя ршительно на сторон Барабаса, потому что на его сторон и право, потому что мы видимъ въ немъ члена угнетенной народности, жертву религіознаго фанатизма и національной вражды. Въ самомъ характер его еще не замтно никакихъ отталкивающихъ свойствъ: даже корыстолюбіе не особенно выдается; повидимому, онъ любитъ богатство не ради его самого, но потому что въ его глазахъ оно возвышаетъ еврея надъ его угнетателями. Съ чувствомъ національной гордости, Барабасъ говоритъ самому себ, что не смотря на то, что евреи разсяны по всему свту и порабощены христіанами, они все-таки съ помощью своего золота фактически владютъ міромъ. Питая ненависть къ христіанамъ, ненависть, нужно сознаться, вполн заслуженную ими, Барабасъ тмъ не мене любитъ свой народъ и горюетъ объ его униженномъ состояніи. У него есть два кодекса нравственности: одинъ для чужихъ; другой — для своихъ. Относительно первыхъ онъ считаетъ вс средства дозволенными: обманъ, лицемріе, даже убійство. "Нтъ никакого грха обмануть христіанина", говоритъ онъ своей дочери, убждая ее согласиться на бракъ съ донъ Лодовико. "Вдь они сами держатся того правила, что общаніе, данное еретику, ни къ чему не обязываетъ. Для насъ же еретики вс т, кто не евреи". Относительно же своихъ соплеменниковъ онъ держится иной политики и является горячимъ патріотомъ, принимающимъ на свою грудь удары, слдуемые имъ. Евреи считаютъ его своимъ естественнымъ заступникомъ и обращаются къ нему въ затруднительныхъ случаяхъ за совтомъ и помощью. Въ сенат онъ одинъ осмливается возвысить голосъ за себя и своихъ соотечественниковъ. Когда же, за смлый протестъ противъ несправедливости и насилія, его лишаютъ всего имущества, евреи идутъ толпой утшать его. Пока Барабасъ является суровымъ мстителемъ за себя и за свой угнетенный народъ, личности его нельзя отказать въ нкоторомъ трагическомъ величіи; даже самыя преступленія его — какъ они ни ужасны сами по себ — если не оправдываются, то объясняются фанатизмомъ, жаждой мести, наконецъ чувствомъ самосохранененія, естественнымъ въ каждомъ преступник желаніемъ скрыть слды своихъ черныхъ длъ, хотя бы это пришлось сдлать путемъ новыхъ злодйствъ. Но когда онъ изъ за денегъ вступаетъ въ союзъ съ своимъ злйшимъ врагомъ и замышляетъ погубить людей, великодушно доврившихъ ему управленіе городомъ, онъ не только измняетъ самому себ, но перестаетъ внушать къ себ всякій интересъ и становится отвратителенъ. Ошибка Марло состоитъ въ томъ, что въ послднемъ акт онъ неожиданно сдлалъ мелкую корысть преобладающей чертой въ характер своего героя и подчинилъ этой гнусной страсти его вковую, святую ненависть къ христіанамъ. Едва-ли стоитъ долго останавливаться на мнніи тхъ критиковъ, которые утверждаютъ, что Марло, поступая такимъ образомъ, дйствовалъ подъ вліяніемъ ненависти ко всему еврейскому, свойственной его грубому вку. Если бы Марло дйствительно хотлъ польстить предразсудкамъ невжественной толпы и бросить грязью въ ненавистное ой еврейское племя, то, во-первыхъ, онъ выставилъ бы христіанъ въ боле привлекательномъ свт, чмъ они являются въ драм, а во-вторыхъ — и это самое главное — онъ не далъ-бы еврею такой дочери, какъ Абигайль. Плнительный образъ этой юной еврейки, скорбящей о томъ, что "нтъ любви на земл, нтъ жалости ни между евреями, ни между турками" и ршающейся навсегда удалиться въ монастырь, чтобъ бытъ врной памяти своего возлюбленнаго, служитъ лучшимъ оправданіемъ Марло отъ упрековъ въ зелотизм, такъ не свойственномъ его просвщенному уму. Мы скоре склонны думать съ Дейсомъ, что какъ народность своего героя, такъ и вншніе факты своей трагедіи, Марло заимствовалъ изъ какой-нибудь старинной пьесы или новеллы, гд жидамъ обыкновенно приписываютъ всевозможныя злодйства. Вроятно на счетъ этого источника должны быть отнесены и вс т несообразности, которыми полна пьеса Марло (напр. продлка съ трупомъ убитаго монаха; усыпительный порошокъ Барабаса и т. п.), которыя въ немалой степени разрушаютъ сценическую иллюзію. Не смотря однако на вс эти недостатки, мы понимаемъ, почему эта пьеса имла такой громадный успхъ на сцен, особливо когда роль Барабаса исполнялъ любимецъ лондонской публики, знаменитый Эдвардъ Аллейнъ. Разъ начавши читать ее, мы не могли оторваться отъ нея до конца и слдили за всми перипетіями судьбы Барабаса съ тмъ напряженнымъ участіемъ, съ тмъ лихорадочнымъ любопытствомъ, которое долженъ испытывать человкъ, слдя за ходомъ поединка или азартной игры, гд каждый ударъ, каждая ставка равняется жизни человческой или, по крайней мр, потер всего состоянія.

Оставляя въ сторон историческую пьесу Парижскія Убійства (The Massacre at Paris), не отличающуюся особыми художественными достоинствами, да къ тому же дошедшую до насъ въ крайне искаженномъ вид, мы переходимъ теперь къ послднему произведенію Марло, трагедіи Эдуардъ ІІ, написанной имъ незадолго до его трагической смерти ³¹⁴). Собственно говоря, пьеса Марло принадлежитъ къ разряду такъ называемыхъ, Histories, т. е. драматизированныхъ историческихъ хроникъ, которыя съ легкой руки епископа Бэля, сильно вошли въ моду на англійской сцен. Не говоря уже о Горбодук Саквилля, стоящемъ особнякомъ въ исторіи англійской драмы, мы встрчаемъ до Марло много пьесъ съ содержаніемъ, заимствованнымъ изъ національной исторіи — The Chronicle History of Leir, King of England, The Troublesom Reign of King John, The Famous Victories of Henry the Fifth и т. д. На возникновеніе этого рода произведеній оказала огромное вліяніе знаменитая историческая поэма The Mirror for Magistrates, содержащая въ себ стихотворныя біографіи знаменитыхъ историческихъ дятелей, заимствованныя изъ хроникъ и народныхъ сказаній ³¹⁵).

Содержаніе пьесы Марло обнимаетъ въ себ вс главнйшія событія несчастнаго царствованія Эдуарда II, его борьбу съ могущественными баронами изъ за своихъ, ненавидимыхъ народомъ, любимцевъ, Гавестона и Спенсера, (къ которымъ король питаетъ неразумную привязанность, можетъ быть инстинктивно видя въ нихъ единственный оплотъ противъ властолюбія аристократіи), низверженіе съ престола и наконецъ смерть отъ руки подосланныхъ убійцъ. Пьеса начинается восшествіемъ Эдуарда II на престолъ. Первымъ дломъ новаго короля было возвратить изъ изгнанія своего любимца Гавестона, изгнаннаго баронами еще при прежнемъ корол. Это ршеніе встрчено лордами съ негодованіемъ. По своему обыкновенію, одной мастерской сценой Марло вводитъ насъ въ самое сердце дйствія и превосходно рисуетъ отношенія юнаго и слабаго короля къ гордой феодальной аристократіи.

Эдуардъ. Неужели вы мн этого не уступите? На зло вамъ я поставлю на своемъ, и эти два Мортимера скоро узнаютъ, что значитъ раздражать меня.

Мортимеръ Младшій. Мой дядя, графъ Уоррикъ и я поклялись отцу вашему передъ смертью, что онъ никогда не возвратится въ Англію. И знайте, государь, что прежде чмъ я нарушу эту клятву, мой мечъ, предназначенный карать враговъ вашихъ, будетъ покоиться въ ножнахъ. Отнын пусть кто хочетъ идетъ сражаться подъ вашими знаменами, такъ какъ Мортимеръ сложилъ съ себя свое оружіе.

Эдуардъ. Хорошо, Мортимеръ, я тебя заставлю раскаяться въ произнесенныхъ тобою словахъ. Разв теб прилично прекословить твоему королю? Нечего хмуриться, гордый Ланкастеръ! Мечъ расправитъ складки на твоемъ чел и согнетъ эти колни, которыя не хотятъ склониться предъ королемъ.

Ланкастеръ. Государь, зачмъ раздражать вашихъ перовъ, которые васъ любятъ и уважаютъ, изъ за такой гнусной твари, какъ Гавестонъ?

Кентъ (братъ короля). Графы и бароны! Дерзость вашей рчи на первое время сдлала меня нмымъ, но теперь я буду говорить и, надюсь, вразумительно. Я помню однажды, еще при моемъ покойномъ отц, лордъ Перси съ Свера, сильно раздраженный, оскорбилъ Мубери въ присутствіи короля; за что — если бы король мене любилъ его — онъ, наврное, поплатился бы головой, но достаточно было одного взгляда, брошеннаго королемъ, чтобы гордый духъ Перси смирился, и чтобы онъ самъ тотчасъ же примирился съ Мубери. Теперь вы осмливаетесь говорить королю дерзости въ глаза. Братъ, накажи ихъ за это, и пусть ихъ головы возвстятъ съ позорныхъ столбовъ о распущенности ихъ языка.

Уоррикъ. Ого! наши головы!

Эдуардъ. Да, ваши; вотъ почему мн бы хотлось, чтобы вы уступили мн.

Уоррикь. Укроти свой гнвъ, милый Мортимеръ.

Мортимеръ Младшій. Не могу, да и не желаю. Я долженъ говорить. Я надюсь, кузенъ, что наши руки съумютъ защитить наши головы и даже отрубить голову тому, кто намъ угрожаетъ этой казнью. Пойдемъ, дядя, оставимъ этого слабоумнаго короля и, обнаживши мечи, поведемъ иную рчь.

Мортимеръ Старшій. Въ Вэльтшир найдется не мало людей, готовыхъ отстоять наши головы.

Уоррикъ. Весь Уоррикширъ отпадетъ отъ него и перейдетъ на мою сторону.

Ланкастеръ. А на свер у Ланкастера не мало друзей. Прощай же, король, или перемни свое ршеніе, или приготовься видть твой тронъ, плавающимъ въ крови, и помни, что вслдъ за льстивой головой твоего безчестнаго фаворита, падетъ и твоя безразсудная голова (лорды уходятъ).

Эдуардъ. Я не могу выносить дальше этихъ высокомрныхъ угрозъ. Король ли я въ самомъ дл, если я позволяю до такой степени управлять собою. Братъ, выступай въ походъ; я сражусь съ моими баронами, и либо умру, либо буду жить съ Гавестономъ.

Кто же этотъ Гавестонъ, внушившій къ себ такую восторженную любовь, что король скорй предпочитаетъ обагрить государство кровью междуусобной войны, нежели разлучиться съ нимъ? Это типъ королевскаго фаворита феодальныхъ временъ, ловкаго, льстиваго, своекорыстнаго, но питающаго къ королю ту любовь, которую средневковые вассалы питали къ своему сюзерену. Едва ступивъ на берегъ Англіи, Гавестонъ уже придумываетъ какъ бы забрать въ руки короля. Монологъ этотъ тмъ замчателенъ, что въ немъ перечислены вс придворныя увеселенія временъ Елисаветы: "Я непремнно, говоритъ Гавестонъ, заведу себ поэтовъ, шутовъ и музыкантовъ, которые звуками своихъ инструментовъ могутъ склонить слабаго короля въ ту сторону, куда я пожелаю. Я знаю, что онъ любитъ до страсти поэзію и музыку; вслдствіе этого у меня будутъ по вечерамъ итальянскія маски, комедія и другія забавныя зрлища, а днемъ, мои пажи, одтые лсными нимфами будутъ сопровождать его на прогулку, и т. д." Свиданіе короля съ Гавестономъ принадлежитъ къ лучшимъ мстамъ пьесы. Дйствительно, есть нчто поэтическое и трогательное въ этой восторженной, дтской привязанности короля къ своему другу.

Эдуардъ. Какъ, это ты, Гавестонъ? Не цлуй моей руки, лучше обними меня вотъ такъ, какъ я тебя обнимаю. Зачмъ же ты становишься на колни? Разв ты не знаешь кто я? Вдь я твой другъ, второй ты, другой Гавестонъ и т. д.

Радость его не иметъ предловъ. Онъ назначаетъ Гавестона государственнымъ секретаремъ, министромъ двора, длаетъ его графомъ Корнвалемъ и лордомъ Мэномъ, и когда осторожный Кэнтъ замчаетъ, что каждой изъ этихъ милостей было бы слишкомъ довольно даже для человка высшаго происхожденія, король нетерпливо прерываетъ его:

Эдуардъ. Перестань, братъ, я не могу выносить подобныхъ выраженій. (Къ Гавестону). Достоинства твои далеко превосходятъ все то, чмъ я могу наградить тебя, а потому, взамнъ недостающаго, возьми мое сердце. Если же милости, которыми я тебя осыпалъ, внушаютъ другимъ зависть, то на зло имъ я награжу тебя еще больше. Королевская власть иметъ на столько цны въ моихъ глазахъ, насколько она даетъ мн средства возвышать тебя. Боишься ты за свою безопасность? Окружи себя стражей. Нужны теб деньги? Бери изъ моей казны. Хочешь, чтобы тебя любили или боялись? Возьми мою королевскую печать, казни и милуй, словомъ — длай моимъ именемъ все, что теб вздумается.

Эти слова прекрасно рисуютъ характеръ Эдуарда и вмст съ тмъ даютъ намъ понять, почему лорды такъ упорно противились возвращенію Гавестона. Они очень хорошо знали, что у такого слабаго и безхарактернаго короля, какъ Эдуардъ, ловкій фаворитъ тотчасъ же заберетъ въ руки всю власть, и тогда горе стран, горе народу! А король, обрадованный прибытіемъ Гавестона, и не думаетъ о предстоящей гроз; напротивъ того, своей дтской безпечностью и неблагоразуміемъ, еще больше подливаетъ масла въ огонь, лишивъ сана епископа ковентрійскаго, давнишняго недруга Гавестона, и подаривъ все его имущество своему любимцу. Это послднее безразсудство производитъ давно подготовленный взрывъ: лорды собираются у архіепископа кентербэрійскаго и ршаютъ подать королю коллективное прошеніе объ изгнаніи Гавестона. Сначала король и слушать не хочетъ объ этомъ дл: онъ употребляетъ вс средства, чтобъ отклонить ихъ отъ принятаго ршенія: проситъ, грозитъ общаетъ разныя милости, старается разжалобить — все напрасно. Лорды остаются непреклонны и въ случа дальнйшаго упорства угрожаютъ ему самому низложеніемъ. Тогда, со слезами на глазахъ, король подписываетъ приказъ объ изгнаніи Гавестона и впадаетъ въ глубокое отчаяніе. Въ это время входитъ королева. Со времени возвращенія Гавестона Эдуардъ все больше и больше удаляетъ ее отъ себя и не называетъ ее иначе, какъ французской куртизанкой. Между тмъ Изабелла искренно любитъ мужа и глубоко скорбитъ о происшедшемъ въ немъ охлажденіи. Видя горе короля, она забываетъ ежедневно наносимыя ей оскорбленія и идетъ къ лордамъ хлопотать о возвращеніи Гавестона "Смотри же, говоритъ ей вслдъ король — если ты не успешь, то не смй мн показываться на глаза". Съ помощью своего вліянія на молодаго Мортимера, который питаетъ къ ней чувство боле нжное, чмъ врноподданническую преданность, королев удается убдить лордовъ взять назадъ свое требованіе. Съ радостнымъ лицомъ она приходитъ къ королю и сообщаетъ ему, что лорды согласны на возвращеніе Гавестона. Эдуардъ вн себя отъ восторга, онъ не вритъ такому неожиданному счастью. "Эта новость — говоритъ онъ, слишкомъ хороша, чтобъ быть справедливой, но убдившись въ истинности извстія, принесеннаго королевой, онъ нжно обнимаетъ ее и проситъ забыть прошлые недочеты, горячо благодаритъ лордовъ и осыпаетъ ихъ милостями. Тотчасъ же посылаютъ гонца за Гавестономъ въ Ирландію. Король съ нетерпніемъ ждетъ его возвращенія, считаетъ часы и минуты.

Эдуардъ. Втеръ, кажется, попутный. Не понимаю отчего онъ медлитъ. Боюсь, не случилось ли съ нимъ на мор , какого нибудь несчастія.

Королева. Смотри, Ланкастеръ, какъ онъ томится безпокойствомъ. Онъ только и думаетъ, что о Гавестон.

Ланкастеръ. Ваше величество?

Эдуардъ. Ну что? Какія всти? Гавестонъ пріхалъ?

Мортимеръ Младшій. Ни о чемъ, кром Гавестона. Государь, у васъ есть дла по важне, на которыя слдуетъ обратить вниманіе. Знаете ли вы, что французскій король вторгнулся въ Нормандію?

Эдуардъ. Пустяки! мы выгонимъ его оттуда, когда намъ вздумается. Нтъ, ты мн лучше скажи, какой будетъ твой новый девизъ на предстоящихъ турнирахъ?

Наконецъ Гавестонъ прізжаетъ, но въ ироническихъ привтствіяхъ, которыми его встрчаютъ лорды, слышна прежняя, хотя и нсколько сдержанная, ненависть. Гавестонъ отвчаетъ на насмшки дерзостью, и дло чуть не доходитъ до свалки. Король и королева тщетно стараются успокоить разъяренныхъ перовъ. Въ это время получаются печальныя извстія изъ Шотландіи: англійское войско, посланное для покоренія Шотландіи, разбито и самъ предводитель его, Мортимеръ Старшій, взятъ въ плнъ шотландцами, которые требуютъ за него пять тысячъ фунтовъ выкупа. Мортимеръ скорбитъ объ участи дяди; другіе лорды утшаютъ его, общая сложиться и внести необходимую для выкупа сумму. Мортимеръ на это не соглашается: "Онъ попался въ плнъ на королевской служб, стало быть его долженъ выкупить король", говоритъ онъ и убждаетъ лордовъ отправиться съ нимъ вмст къ королю. Но благодаря Гавестону, королевская казна оказывается пуста; лорды получаютъ отказъ, и высказавъ королю много горькихъ истинъ по поводу его позорнаго управленія, удаляются, общая, впрочемъ, скоро встртиться съ нимъ въ чистомъ пол, съ распущенными знаменами. Пока король теряетъ время на пирахъ и турнирахъ, устроенныхъ по случаю свадьбы Гавестона съ его племянницей, лорды берутъ приступомъ замокъ Тинмаутъ, и, застигнутый въ расплохъ, король принужденъ спасаться бгствомъ. Королева извщаетъ лордовъ, что Гавестонъ отдлился отъ короля, слъ на корабль и поплылъ въ Скорборо. Лорды слдятъ за нимъ по пятамъ, настигаютъ его и берутъ въ плнъ. Узнавъ о судьб своего любимца, Эдуардъ посылаетъ графа Аронделя къ лордамъ съ просьбой отпустить Гавестона проститься съ нимъ. Лорды сначала не соглашаются, но когда Арондель изъявляетъ желаніе остаться въ качеств заложника до возвращенія Гавестона, они наконецъ уступаютъ. Ршено отправить Гавестона къ королю подъ конвоемъ. Гавестона уводятъ, но Уоррикъ, боясь, чтобы онъ опять какъ нибудь не увернулся, на дорог отнимаетъ его у стражей и тутъ же приказываетъ отрубить ему голову. Король клянется землей и небомъ жестоко отмстить лордамъ за смерть своего друга. Какъ натура слабая, лишенная всякой иниціативы, Эдуардъ не можетъ оставаться безъ опекуна вмсто Гавестона занимаетъ другой фаворитъ, Спенсеръ, столь же преданный королю, но столь же расточительный и безсовстный. Между тмъ война короля съ лордами идетъ своимъ чередомъ, обагряя кровью Англію, разнося ужасъ и опустошеніе по всей стран. Въ одномъ изъ сраженій счастье склонилось на сторону Эдуарда: Ланкастеръ, Уоррикъ и Мортимеръ Младшій были разбиты на голову превосходными силами короля и попались въ плнъ. Эдуардъ тотчасъ же первыхъ двухъ велитъ вести на плаху, а Мортимера заключить въ Тоуеръ. Безхарактерность короля, его слпая привязанность къ своимъ фаворитамъ, расточительность и преступное небреженіе къ интересамъ страны сдлали то, что королева и самъ преданный королю Кентъ переходятъ на сторону недовольныхъ. Изабелла, посланная королемъ во Францію, чтобъ уладить возникшія между дворами недоразумнія, остается во Франціи и собираетъ войско, чтобы съ помощью его низвергнуть съ престола слабаго Эдуарда и посадить на тронъ Англіи своего сына. Къ ней присоединяется Мортимеръ, убжавшій изъ Тоуера при содйствіи Кента и самъ Кентъ. Союзники собираютъ своихъ приверженцевъ, получаютъ помощь изъ Бельгіи и длаютъ высадку на берега Англіи. Раздраженный непомрными налогами, народъ всюду принимаетъ сторону королевы и ея сына. Въ происшедшей затмъ битв король терпитъ полное пораженіе и обращается въ бгство. Преслдуемые по пятамъ посланной за нимъ погоней, Эдуардъ съ Спенсеромъ, который остается ему вренъ въ несчастіи, просятъ убжища въ монастыр. Какимъ то миромъ и тишиной ветъ отъ всей этой сцены, составляющей рзкій контрастъ съ сценами насилія и убійствъ, которыя наполняютъ собой всю пьесу. Лишь только благодатная атмосфера монастырскаго уединенія проникла въ истерзанную душу Эдуарда, какъ завса. тотчасъ же спала съ его глазъ: тревоги жизни, приманки честолюбія, мишурное величіе власти — все это ему показалось такъ ничтожно и мелко въ сравненіи съ этимъ величавымъ покоемъ, съ этимъ блаженствомъ отреченія.

Аббатъ. Не сомнвайтесь, милордъ, не бойтесь ничего. Мы будемъ молчаливы и осторожны и постараемся уберечь и васъ и друзей вашихъ отъ внезапнаго нападенія людей преслдующихъ васъ, такъ заботливо, какъ того требуютъ наши смутныя времена.

Эдуардъ. Святой отецъ! Твое лицо внушаетъ довріе. О если бы ты былъ королемъ, твое сердце было бы тронуто моими несчастіями и ты не могъ бы иначе какъ съ глубокимъ участіемъ относиться къ моему положенію. Я былъ могучъ и гордъ, имлъ много богатствъ и былъ окруженъ блескомъ и великолпіемъ. Да разв есть хоть одинъ человкъ, котораго бы власть и могущество не сдлали несчастнымъ при жизни или посл смерти? Иди ко мн, Спенсеръ, и ты, Бальдокъ; садитесь ближе ко мн. Теперь время испытать на дл принципы той философіи, которую вы почерпнули въ нашихъ славныхъ разсадникахъ науки, изъ твореній Платона и Аристотеля. Отецъ, созерцательная жизнь — вдь это рай! О если бы мн можно было вести съ вами эту безмятежную жизнь. Но, увы! я забылъ, что насъ преслдуютъ. Они хотятъ нашей жизни, друзья мои, и моего позора. Кроткіе иноки! не выдавайте меня и друзей моихъ ни за какія сокровища.

Первый монахъ. Если никто кром насъ не знаетъ вашего убжища, то можете быть совершенно спокойны.

Эдуардъ. Святой отецъ, позволь мн склонить на твою грудь эту голову, отягченную безпокойствомъ и опасеніемъ. О если бы мн не пришлось боле открывать этихъ глазъ и поднимать этого поникшаго чела! О если бъ мое истомленное сердце заснуло также вчнымъ сномъ!

Король засыпаетъ, но въ это время входитъ Лейстеръ и др. съ погоней. Именемъ королевы, онъ арестуетъ Спенсера и Бальдока, обвиненныхъ въ государственной измн. Слдуетъ трогательная сцена прощанія короля съ своими друзьями. По приказанію Мортимера, короля уводятъ въ замокъ Кенильвортъ, а Бальдока и Спенсера въ противоположную сторону. Послдніе знаютъ готовящуюся имъ участь, но встрчаютъ ее съ твердостью,

Спенсеръ. Онъ ушелъ отъ насъ, ушелъ благородный Эдуардъ; мы никогда не увидимъ его, никогда! О распадись же на части небесный сводъ, померкни солнце, расплавься земля. Ушелъ, мой повелитель, ушелъ, чтобъ никогда уже боле не возвращаться.

Бальдокъ. Спенсеръ, я чувствую, наши души уже расправляютъ крылья, чтобъ улетть отсюда. Солнце нашей жизни потухаетъ — возродимся же къ новой жизни, другъ; возведемъ очи свои къ нему и прильнемъ сердцемъ и руками къ престолу небеснаго Отца. Уплатимъ съ улыбкой послдній долгъ природ. Сведемъ вс наши познанія къ одному искусству — умирать. Вдь мы живемъ только для того чтобъ умереть, равно какъ и возвышаемся только для того, чтобъ пасть.

Послдній актъ переноситъ насъ въ Кенильвортъ — мсто заключенія короля. Оставленный всми, лишенный власти и свободы, Эдуардъ переживаетъ мучительную пытку нравственнаго униженія. Лейстеръ, тронутый его страданіями, пытается его утшать, но, конечно, безуспшно.

Лейстеръ. Будьте же терпливы, мой добрый государь, перестаньте томиться, вообразите, что Кенильвортъ вашъ загородный замокъ, и что вы тутъ живете по своей охот, а не по принужденію.

Но рана короля слишкомъ глубока, чтобъ она могла быть залчена дружескими словами. Мысль, что его, короля, держатъ въ заключеніи, гложетъ его душу. "Когда я припоминаю (говоритъ онъ), что я король, мн кажется, что я долженъ отомстить за это униженіе Мортимеру и королев. Но впрочемъ, что я говорю? Что значатъ короли безъ власти? Вдь это тже тни, набгающія въ солнечный день и потомъ исчезающія".

Стованія короля прерваны приходомъ епископа винчестерскаго и спикера палаты общинъ, Тросселя. Они требуютъ отъ имени парламента чтобъ король отрекся отъ престола въ пользу своего сына и возвратилъ бы свою корону. Душевныя муки развнчаннаго короля, усиливаемыя опасеніемъ, что корона фактически перейдетъ къ ненавистному Мортимеру, который будетъ управлять Англіей именемъ его сына, воспроизведены Марло съ неподражаемымъ искусствомъ ³¹⁶). Но съ отреченіемъ отъ престола не кончились страданія несчастнаго Эдуарда. По приказанію Мортимера, которому королева давно уже отдалась всей душой, гуманный Лейстеръ замненъ боле строгимъ тюремщикомъ; когда же и этотъ показался при двор слишкомъ мягкимъ, его замнили двумя извергами, Матревисомъ и Горнэ, получившими отъ Мортймера тайную инструкцію обращаться съ Эдуардомъ какъ можно хуже, чтобъ суровымъ обращеніемъ свести его поскоре въ могилу. Все, что только могла придумать утонченная жестокость этихъ злодевъ, было употреблено въ дло: Эдуарда посадили въ какой-то сырой и вонючій погребъ, морили голодомъ, томили безсонницей и т. д.; когда же здоровый организмъ короля не сломился подъ тяжестью этой ежедневной пытки и въ то же время до королевы и Мортимера стали доходить слухи о попыткахъ освободить Эдуарда, то они ршили отдлаться отъ него убійствомъ. Самая сцена убійства полна глубокаго трагизма и, по удачному выраженію Вильмена, напоминаетъ стонъ жертвы подъ занесеннымъ на нее ножемъ. — Мы приводимъ ее въ прекрасномъ перевод г. Гербеля ³¹⁷).

Король остается одинъ съ Лейтборномъ, убійцей.

Эдуардъ.

Кто тамъ? Что тамъ за свтъ? Зачмъ пришелъ ты?

Лейтборнъ.

Успокоить васъ И передать вамъ радостную всть.

Эдуардъ.

Не много радости въ твоихъ глазахъ Для бднаго страдальца Эдуарда. Злодй, я знаю — ты пришелъ Убить меня.

Лейтборнъ.

Убить васъ, государь? Мн и на умъ не приходило съ роду — Не то убить — вредить вамъ. Королева Меня прислать изволила сюда — Развдать, какъ обходятся съ милордомъ: Она смягчилась тотчасъ, услыхавъ О положеньи вашемъ…. о несчастьяхъ… О! чьи глаза удержатся отъ слезъ, Увидя государя своего Въ такомъ ужасномъ положеньи?

Эдуардъ.

Ты тронутъ, плачешь. Выслушай меня, И — будь твое безчувственное сердце, Какъ сердце Матревиса или Горнэ, Изсчено изъ твердаго гранита Кавказскихъ горъ, — оно растаетъ прежде, Чмъ доскажу правдивый мой разсказъ. Знай, этотъ склепъ, гд я томлюсь теперь, Есть стокъ, куда сбгаютъ нечистоты Со всхъ дворовъ и ямъ помойныхъ замка.

Лейтборнъ.

Злоди!

Эдуардъ.

Вотъ ужъ десять долгихъ сутокъ Я въ сырости и смрад. Безпрестанно Бьютъ въ барабанъ, чтобъ я ни на минуту Не могъ заснуть, вздремнуть… меня, монарха, Содержатъ здсь на хлб, на вод! Отъ недостатка въ отдых и пищ Мой умъ померкъ, а тло цпенетъ — И я уже не знаю, есть-ли члены, Иль умерли — и нтъ ихъ у меня. О Боже! дай, чтобъ кровь моя сочилась Изъ каждой жилы, какъ теперь сочится Вода съ моей изодранной одежды. Скажи ты Изабелл, королев, Что не таковъ я былъ, когда въ Париж Изъ за нея сражался на турнирахъ, И тамъ однажды герцога Блермонта Ссадилъ съ коня.

Лейтборнъ.

О, перестаньте, сэръ! Не надрывайте сердца моего! Прилягте здсь, немного отдохните; Вамъ нуженъ сонъ.

Эдуардъ.

Увы! твои глаза Вщаютъ смерть! Въ твоихъ бровяхъ сомкнутыхъ Начертана трагедія моя. Но погоди, на время удержи Свою въ крови омоченную руку, Дай мн ударъ увидть прежде, Чмъ онъ сразитъ меня, чтобъ, разставаясь съ жизнью, Моя душа тмъ крпче уповала На Господа.

Лейтборнъ.

Но отчего вы, сэръ, Такъ недоврчивы ко мн?

Эдуардь.

Къ чему лукавить?

Лейтборнъ.

Эти руки никогда Не обагрялись кровью неповинной — Ужель теперь начать мн съ короля?

Эдуардъ.

Прости меня за эту мысль. Еще Одинъ алмазъ остался у меня — Возьми его. Но все мн что-то страшно И каждый нервъ трепещетъ у меня, Когда его теб я отдаю. О, если ты убійство кроешь въ сердц, Да отвратитъ твой замыселъ мой даръ, Спасетъ твою отверженную душу. Я государь, — ты помни — а межь тмъ Я цлый адъ испытываю скорби При этомъ слов. — Гд моя корона? Ушла, ушла!… а я — я остаюсь!

Лейтборнъ.

Безсонница измучила васъ, сэръ; Прилягте, отдохните.

Эдуардъ.

Я бъ заснулъ, Да вотъ тоска все будитъ. Эти вки Не опускались цлыхъ десять сутокъ. Теперь они смыкаются, но страхъ Ихъ будитъ вновь. Зачмъ сидишь ты здсь?

Лейтборнъ.

Когда вы мн не врите, милордъ, Я удалюсь.

Эдуардъ.

Нтъ, нтъ! Когда ршился Меня убить, ты можешь воротиться, А потому ужъ лучше оставайся.

Лейтборнъ (тихо).

Онъ спитъ.

Эдуардъ.

Постой! Не убивай меня! О, погооди еще, еще немного!

Лейтборнъ.

Что съ вами, сэръ?

Эдуардъ.

Да вотъ все кто-то шепчетъ Мн на ухо, что если я засну, То никогда ужь больше не проснуся. Скажи, зачмъ пришелъ ты?

Лейтборнь.

Чтобъ избавить Тебя отъ жизни. Мотривисъ, сюда!

Эдуардъ.

Я слишкомъ слабъ и боленъ: не могу Противиться. О, Боже правосудный! Прими мой духъ, спаси мя и помилуй!

Впрочемъ Мортимеръ и королева недолго наслаждались плодами своего преступленія. Всть о насильственной смерти Эдуарда возбудила негодованіе народа и сгруппировала вокругъ юнаго короля сильную партію перовъ; когда же участіе Мортимера и его преступной сообщницы въ убійств Эдуарда было обнаружено показаніемъ бжавшаго Горнэ, — Мортимеръ былъ казненъ, а королева заключена въ Тоуеръ.

Изложивъ возможно полно содержаніе пьесы Марло, перейдемъ теперь въ оцнк ея выдающихся личностей. Съ наибольшей тщательностью поэтъ обрисовалъ характеры четырехъ лицъ — Эдуарда II, королевы Изабеллы и ея любовника Мортимера и брата короля, герцога Кента, на которыхъ главнымъ образомъ и сосредоточивается весь интересъ дйствія. Начнемъ съ Эдуарда, поставленнаго если не личными качествами, то самимъ положеніемъ своимъ въ центр изображаемыхъ въ драм кровавыхъ событій. Изъ всхъ лицъ пьесы Эдуардъ мене всхъ способенъ къ той высокой роли, на которую его опредлила судьба. Обладая нкоторыми хорошими свойствами частнаго человка, онъ положительно лишенъ качествъ, необходимыхъ для управленія страной. Слова — народное благо, государственный интересъ и т. п. не имютъ въ его глазахъ никакого значенія; онъ вполн убжденъ, что все въ государств существуетъ только для того, чтобъ удовлетворять прихотямъ его и его любимцевъ. Подобно всмъ слабымъ людямъ, желающимъ уврить и себя и другихъ въ присутствіи въ нихъ характера и силы воли, Эдуардъ замняетъ недостатокъ характера страшнымъ упрямствомъ, не терпящимъ никакихъ возраженій, глухимъ къ самымъ разумнымъ доводамъ; но извстно, что на такихъ хорохорящихся людей стоитъ только прикрикнуть, чтобы они тотчасъ же осли. Такъ и поступаютъ бароны съ королемъ. Видя, что ни просьбы, ни разумныя убжденія на него не дйствуютъ, бароны угрожаютъ ему низложеніемъ — и Эдуардъ сдается и тотчасъ же подписываетъ изгнаніе Гавестона. Вообще въ сценахъ съ Гавестономъ и баронами ничтожная личность короля внушаетъ сожалніе, смшанное съ презрніемъ. Послдующій ходъ событій не только не ослабляетъ, но скоре усиливаетъ это чувство въ читател. Лишь подъ конецъ драмы, когда несчастія одно за другимъ обрушвиаются на голову короля, личность его начинаетъ просвтляться и лучшія стороны его нравственной природы выступаютъ мало по малу на свтъ Божій. Преслдуемый своими врагами, онъ ясно видитъ, что шелъ всю жизнь по ложной дорог, гоняясь за призраками власти и могущества, и сознавая всю поэзію созерцательной жизни, желаетъ только одного, чтобы ему дозволено было, не разставаясь съ своими друзьями, искупить свои прежнія ошибки уединеніемъ и молитвой. Но судьба готовитъ для него новыя и еще боле тяжкія испытанія. Разлученный съ своими друзьями, участь которыхъ онъ заране знаетъ, пройдя черезъ пытку насильственнаго отреченія, несчастный король отданъ въ руки двухъ безжалостныхъ тюремщиковъ, которые изощряютъ всю свою жестокость, чтобъ сократить его дни. Тамъ, среди жесточайшихъ оскорбленій, когда либо испытанныхъ развнчаннымъ монархомъ, задыхаясь отъ смрада, томимый голодомъ и безсонницей, онъ утшаетъ себя мыслью, что терпитъ муку за друзей своихъ и, испивъ до дна назначенную ему горькую чашу, безропотно, какъ истинный праведникъ, протягиваетъ свою шею подъ ножъ убійцы.

Совершенную противоположность слабому и безхарактерному Эдуарду представляетъ его энергическій противникъ, глава партіи недовольныхъ, Мортимеръ Младшій. Онъ весь — огонь, порывъ, энергія. Даже среди такихъ личностей, какъ Ланкастеръ и Уоррикъ онъ замтно выдается своей необыкновенной смлостью. Не стсняясь присутствіемъ короля, Мортимеръ говоритъ такія вещи, за которыя, если бы король былъ нсколько энергичне, онъ наврное поплатился бы головой. Уоррику стоитъ не малаго труда удержать его гнвъ и негодованіе. Когда король противится подписать поданное ему прошеніе объ изгнаніи Гавестона, Мортимеръ первый произноситъ страшное слово — низложеніе. Какъ личность выдающаяся, Мортимеръ пользуется большимъ вліяніемъ въ кругу своей партіи и можно сказать ворочаетъ всми перами. Кто бы другой могъ такъ скоро уладить дло о возвращеніи Гавестона изъ Ирландіи? Услуга, оказанная королев Мортимеромъ, еще тсне сближаетъ ихъ другъ съ другомъ. Мортимеръ давно уже любитъ королеву, давно уже принимаетъ горячее участіе въ ея судьб, и когда королева пришла просить его ходатайствовать о возвращеніи Гавестона, опытный Уоррикъ не даромъ прозакладываетъ свою голову, что Мортимеръ не устоитъ. Впрочемъ, и сама королева догадывается объ его чувствахъ; иначе она не обратилась бы бъ нему съ такой щекотливой просьбой. Что до ея чувствъ, то первое время она не чувствуетъ къ Мортимеру ничего, кром глубокой благодарности за оказанное ей участіе; впослдствіи же, оскорбленная пренебреженіемъ Эдуарда, какъ женщина и королева, она начинаетъ думать о Мортимер, но и тутъ еще разъ ршается попытать возвратить къ себ любовь мужа (Act. II, Sc. V). Окончательное сближеніе съ Мортимеромъ происходитъ уже тогда, когда она видитъ въ немъ горячаго защитника правъ своего сына. Побдивъ съ помощью Мортимера войско короля, Изабелла отдается Мортимеру всей душой; отнын она думаетъ только о томъ, чтобъ упрочить свое положеніе въ качеств регентши и даже сама подстрекаетъ Мортимера къ убійству Эдуарда. Нельзя сказать, чтобъ и въ чувствахъ Мортимера къ Изабелл политика не играла никакой роли. Мортимеръ былъ всегда страшно честолюбивъ, и мысль, что онъ стоитъ во глав управленія, распоряжается наслднымъ принцемъ и вертитъ какъ угодно королевой, доставляла не мало наслажденія его властолюбивому сердцу (Act. V, Sc. IV). Но, подобно многимъ честолюбцамъ, онъ жестоко обманулся въ своихъ разсчетахъ. Онъ считалъ юнаго короля пшкой и обращался съ нимъ свысока и крайне презрительно, не подозрвая сколько энергіи таилось въ этомъ отрок. — Съ своей стороны Эдуардъ III чувствовалъ себя какъ-то неловко въ присутствіи высокомрнаго пера, а посл казни Кента, это чувство перешло въ ршительную ненависть. Разумется противники Мортимера, недовольные его невыносимой гордостью, не дремали и всячески старались выставить Мортимера въ дурномъ свт. Въ это время пришло извстіе о насильственной смерти короля; народная молва не замедлила приписать это гнусное дло Мортимеру. Наступила минута кроваваго расчета. Въ присутствіи большаго числа перовъ король сталъ обвинять Мортимера въ убійств отца. Доказательства были на лицо, а Мортимеръ былъ не изъ такихъ лицъ, чтобъ прибгать къ какимъ либо просьбамъ или изворотамъ. Заране зная свою участь, онъ не только не унизился до просьбы о помилованіи, но даже запретилъ королев ходатайствовать объ этомъ у сына. Онъ умеръ, какъ жилъ, гордый и непреклонный и съ презрніемъ смотрлъ въ глаза смерти. "Низкая фортуна (сказалъ онъ, идя на казнь), теперь я вижу, что въ твоемъ колес есть точка, дойдя до которой люди катятся внизъ. Я достигъ этой точки, и такъ какъ нельзя подниматься выше, то стоитъ-ли горевать о паденіи? Прощай, прекрасная королева, не плачь о Мортимер, который презираетъ міръ и, подобно путешественнику, идетъ открывать неизвстныя страны". (Act. V, Sc. VI).

Съ личностью брата короля, графа Кента, мы знакомимся въ первый разъ въ знаменитой сцен столкновенія короля съ баронами изъ за Гавестона. — Не зная, что за человкъ Гавестонъ, Кентъ безусловно стоитъ на сторон брата; онъ до того возмущенъ рзкими рчами Мортпмера и Ланкастера, что совтуетъ королю жестоко наказать бароновъ за ихъ дерзость. Но мало но малу глаза его начинаютъ раскрываться. Уже въ слдующей сцен, по поводу множества милостей, посыпавшихся на Гавестона, онъ замчаетъ, что послдняя изъ данныхъ ему наградъ совершенно достаточна для человка гораздо боле знатнаго происхожденія. Впослдствіи убдившись, что Гавестонъ есть настоящая причина всхъ бдствій въ королевств, Кентъ съ свойственною ему прямотою ршается высказать всю правду королю и проситъ его изгнать Гавестона. Въ отвтъ на это король обзываетъ его измнникомъ и запрещаетъ показываться себ на глаза. Какъ ни любитъ Кентъ брата, но благо Англіи дороже для него личныхъ отношеній; онъ оставляетъ короля и переходитъ на сторону недовольныхъ перовъ. Зная преданность Кента къ королю, лорды сомнваются въ искренности его обращенія, но Мортимеръ, въ характер котораго при всхъ его недостаткахъ было много рыцарственнаго, принимаетъ сторону Кента. "Нечего сомнваться — говоритъ онъ лордамъ: никогда Плантагенеты не измняли данному слову, и поэтому мы теб вримъ, Кентъ." Кентъ оправдалъ довріе бароновъ, участвовалъ во всхъ битвахъ противъ короля и наконецъ, разбитый, попался въ плнъ вмст съ Ланкастеромъ, Уоррикомъ и Мортимеромъ. Когда плнныхъ привели къ королю, первымъ дломъ Кента было просить брата во имя народа удалить отъ себя временщика. Посл казни Уоррика и Ланкастера, Кентъ, изгнанный братомъ изъ Англіи, помогъ Мортимеру уйти изъ Тоуера и вмст съ нимъ бжалъ во Францію къ королев. — Дальнйшія событія извстны: собравъ значительныя силы во Франціи, Мортимеръ и Изабелла сдлали высадку на берега Англіи, разбили короля и обратили его въ бгство. — Пробывъ нсколько мсяцевъ съ Изабеллой и Мортимеромъ, Кентъ имлъ случай покороче узнать ихъ и увидлъ, что они преслдуютъ только свои личныя цли, для достиженія которыхъ не остановятся ни передъ чмъ, даже передъ убійствомъ короля. Ему стало жаль своего несчастнаго, оставленнаго всми, брата, и онъ ршился употребить вс средства для его спасенія. Узнавъ, гд содержится король, Кентъ сдлалъ попытку освободить его, нопопытка не увнчалась успхомъ; Кентъ былъ взятъ и отведенъ къ Мортимеру, который тотчасъ же веллъ казнить его.

Личность Кента есть безспорно самая привлекательная личность, созданная геніемъ Марло. Его честная и правдивая натура, безкорыстная преданность королю и горячая любовь къ родин производятъ отрадное впечатлніе среди повсемстнаго господства своекорыстныхъ интересовъ, расчетовъ честолюбія и мелкаго эгоизма. Нужно-ли говорить, что нкоторыми чертами своего характера, въ особенности своей прямотой, доходящей до рзкости, Кентъ напоминаетъ своего знаменитаго соименника, врнаго слугу короля Лира? Намъ остается сказать нсколько словъ о характер королевы Изабеллы, которую нкоторые критики считаютъ чмъ-то въ род второй лэди Макбетъ, но только еще боле тонкой, еще лучше умющей притворяться и т. д. Трудность пониманія этого характера заключается въ его сложности. Преобладающая черта въ характер лзди Макбетъ — это ея громадное, ненасытное честолюбіе. Возложить корону на голову своего мужа, быть супругой короля — вотъ завтная цль ея жизни, вотъ главный мотивъ ея преступной дятельности. Для достиженія этой цли она не остановится ни передъ чмъ и своими руками готова задушить всякаго, преграждающаго ей путь къ престолу. Такого хладнокровія, такой энергіи, равно какъ и такой преобладающей страсти, мы тщетно стали бы искать въ характер жены Эдуарда. — Изабелла натура слабая, пассивная и притомъ глубоко женственная. Въ начал пьесы она является любящей женой, которая не можетъ переносить холодности мужа и жалуется всмъ и каждому на свою жестокую судьбу. — Длать постороннихъ людей участниками своей скорби, позволять имъ заглядывать въ свою истерзанную душу — есть признакъ характера слабаго. Гордая и сильная натура (эти качества почти всегда встрчаются вмст) выплачетъ свое горе наедин или повритъ его другу, но ни въ какомъ случа не сдлаетъ изъ своей скорби вывски, не будетъ вызывать участіе своими заплаканными глазами. О томъ, что королева несчастна, что мужъ ее не любитъ — скоро узнаетъ весь дворъ, и лорды наперерывъ спшатъ выразить ей свое участіе. Въ особенности печальная судьба королевы возбуждаетъ участіе въ гордомъ и рыцарственномъ Мортимер, хотя нужно сказать, что это участіе не совсмъ безкорыстно, такъ какъ Мортимеръ давно уже любитъ королеву. Впрочемъ сама королева вначал не подозрваетъ съ его стороны такой дерзости; она питаетъ къ Мортимеру дружеское чувство и повряетъ ему вс скорби своей отверженной любви. Что королева въ это время искренно любила мужа и нисколько не думала о Мортимер — это всего лучше видно изъ слдующаго происходившаго между ними разговора:

Королева. Ахъ, Мортимеръ, что мн длать? Король прямо говоритъ, что меня не любитъ.

Мортимеръ. Въ такомъ случа совтую вамъ не оставаться въ долгу и въ свою очередь перестать его любить.

Королева. Нтъ, я скоре готова перенести тысячу смертей. И при всемъ томъ я сама сознаю, что люблю безнадежно, такъ какъ онъ меня никогда не полюбитъ.

Что же длаетъ король? Подстрекаемый Гавестономъ, онъ поминутно оскорбляетъ королеву самыми недостойными подозрніями относительно Мортимера. Королева знаетъ, кто виной ея разлада съ мужемъ, но она настолько любитъ Эдуарда, что по первому его требованію идетъ къ лордамъ проситъ ихъ о возвращеніи Гавестона. Благодаря посредничеству Мортимера, дло это улаживается, и нужно видть съ какимъ восторгомъ замчаетъ она возвращеніе нжности Эдуарда къ себ. Впрочемъ счастье королевы продолжалось недолго. Возвращенный по ея ходатайству, Гавестонъ тотчасъ же успваетъ поселить въ сердц слабаго короля прежнее недовріе къ жен. И вотъ тогда уже, вторично отвергнутая мужемъ, Изабелла невольно начинаетъ думать о благородномъ и безстрашномъ Мортимер, который не разъ доказывалъ ей свою преданность, но и тутъ она не даетъ воли своему зарождающемуся чувству и хочетъ еще разъ попытаться возвратить себ любовь мужа. Можно догадываться, что и на этотъ разъ попытка ея была неудачна, потому что, отправившись съ дипломатическимъ порученіемъ во Францію, она уже не захотла больше возвращаться къ мужу. Всякое чувство ея къ мужу умерло, и она думаетъ только о томъ, чтобъ съ помощью Франціи низвергнуть Эдуарда и доставить престолъ своему сыну, на которомъ съ этихъ поръ сосредоточиваются вс ея привязанности. — Въ это время прізжаетъ во Францію человкъ, когда-то оказавшій ей столько услугъ и при томъ прізжаетъ съ цлью содйствовать осуществленію ея завтныхъ желаній. — Хотя Марло скупъ на подробности, но остальное легко угадать. Королева страстно привязывается къ Мортимеру и идетъ съ нимъ въ Англію завоевывать престолъ для своего сына. Отнын они становятся не только друзьями, но и сообщниками. — Эту новую роль королева разыгрываетъ такъ ловко, что приводитъ въ восторгъ самого Мортимера. Но положеніе королевы и ея фаворита непрочно, пока живъ король. Королева первая ршается намекнуть Мортимеру о необходимости устранить короля, но когда тотъ прямо спрашиваетъ ее: ну что-жъ, онъ долженъ умереть сейчасъ? она, какъ натура слабая, тотчасъ стушевывается, боится отвтственности за убійство и отвчаетъ уклончиво. "Я желала-бы, но только, чтобъ это сдлалось не черезъ меня." Когда преступленіе открыто, Изабелла умоляетъ сына пощадить Мортимера; Эдуардъ остается непреклоненъ. Ей даже отказано проститься съ нимъ передъ казнью. Но самая казнь Мортимера не была такимъ ударомъ для ея сердца, какъ мысль о томъ, что ея сынъ, котораго она любила больше всего на свт, сынъ, для котораго она не задумалась сдлаться сообщницею ужаснаго преступленія, теперь отвергаетъ ее.

Королева. Онъ забылъ меня! но, вдь я его мать.

Лордъ. Это ничего не значитъ. Пойдемъ.

Королева. О, смерть, избавительница, пріиди во мн и избавь меня отъ этого послдняго горя.

Черта глубоко человческая! Даже въ такой преступной душ какъ Изабелла, чувство матери пережило вс остальныя чувства!

Выше было замчено, что Эдуардъ II принадлежитъ къ многочисленному разряду пьесъ, носившихъ названіе Исторій. Количественное преобладаніе этого рода драматическихъ произведеній надъ всми другими, засвидтельствованное Томасомъ Нашемъ, легко объясняется изъ сознанія національнаго достоинства, которымъ была преисполнена грудь каждаго англичанина въ счастливую эпоху царствованія Елисаветы. Историческія пьесы особенно размножились во время борьбы Англіи съ Испаніей, окончившейся истребленіемъ непобдимой армады Филиппа II. Патріотическому чувству англійскаго народа, окрыленному славной побдой надъ мрачнымъ геніемъ католицизма, было въ высшей степени пріятно видть на сцен блестящіе подвиги предковъ, прославившихъ англійское имя во всхъ концахъ міра. Драматурги умно воспользовались этимъ возбужденнымъ настроеніемъ общественнаго сознанія стали взапуски обработывать національно-историческіе сюжеты, и тмъ сразу пріобрли себ симпатіи народныхъ массъ. Въ полемик своей съ пуританами, актеры и драматическіе писатели особенно налегали на то, что театръ служитъ патріотическимъ цлямъ, выводя на свои подмостки, въ укоръ современному изнженному поколнію, могучіе образы Эдуардовъ и Тальботовъ. "Во первыхъ — говоритъ Т. Нашъ, возражая людямъ, упрекавшимъ театръ въ безнравственности — содержаніе большей части нашихъ пьесъ заимствовано изъ національной исторіи, изъ нашихъ англійскихъ хроникъ; во вторыхъ — посредствомъ ихъ славные подвиги нашихъ предковъ, погребенные въ изъденныхъ червями хартіяхъ, воскресаютъ изъ могилы забвенія на свтъ Божій, чтобъ служить живымъ укоромъ нашему изнженному поколнію. О, какъ бы обрадовался храбрый Тальботъ, наводившій ужасъ на Францію, если бы могъ предчувствовать, что посл двухвковаго могильнаго сна, онъ снова воскреснетъ на сцен, что его святыя кости будутъ вновь орошены слезами десяти тысячъ зрителей его подвиговъ ³¹⁸). Такимъ образомъ, по собственному сознанію драматурговъ, первоначальное назначеніе драматическихъ хроникъ было скоре патріотическое, нежели художественное; он призваны были удовлетворять чувству національной гордости и достоинства, вызывая у патріотически настроенной публики славныя воспоминанія прошедшаго, но впослдствіи, когда патріотическое чувство вошло въ свои предлы, возбужденный имъ историческій интересъ не охладлъ, обычай обработывать для сцены историческіе сюжеты сохранился, и ему мы главнымъ образомъ обязаны цлымъ рядомъ историческихъ пьесъ, назначеніе которыхъ, по словамъ Т. Гейвуда состоитъ въ томъ чтобы знакомить съ національной исторіей тхъ, которые сами не могутъ читать хроникъ.

Пьеса Марло, какъ по своему сюжету, такъ и по самому способу своей обработки принадлежитъ къ разряду историческихъ пьесъ вторичной формаціи. Самое пристальное изученіе едва ли откроетъ въ ней особое патріотическое одушевленіе или проблескъ современнаго шовинизма. Эпоха, избранная Марло, всего мене способна питать чувство національной гордости; это время внутреннихъ усобицъ, интригъ, борьбы своекорыстныхъ интересовъ, словомъ полнйшей деморализаціи общества. Если Марло ршился перенести на сцену эту печальную страницу англійской исторіи, то очевидно, что онъ руководствовался не патріотическими, а чисто художественными побужденіями. Двадцатилтняя борьба короля съ своими вассалами, осложненная кровавыми эпизодами казни Гавестона, Уоррика и Ланкастера, любовь Изабеллы и Мортимера, низложеніе Эдуарда и его трагическая смерть — вс эти событія представляли собою весьма благодарный сюжетъ для драматурга. Вншніе факты своей драмы и нкоторыя мстныя краски Марло заимствовалъ изъ хроники Фабіана ³¹⁹), но пользовался ею съ полной свободой, безъ всякаго колебанія отступая отъ своего источника во всхъ тхъ случаяхъ, когда это было нужно для его драматическихъ цлей. Такъ напр. хроника ничего не знаетъ о посредничеств Мортимера въ дл возвращенія Гавестона изъ изгнанія, а между тмъ въ драм это обстоятельство иметъ большое значеніе, потому что это была первая важная услуга, оказанная Мортимеромъ королев. О брат короля, благородномъ Кент, хроника упоминаетъ въ первый разъ только посл высадки королевы въ Англію, когда онъ былъ посланъ захватить Спенсера Старшаго и т. д. Однимъ словомъ хроника Фабіана ничего не могла дать Марло кром сухаго перечня фактовъ, да нсколькихъ, ничего не говорящихъ, именъ. Но держась за эти факты, сопоставляя между собой событія, повидимому не имющія никакой связи, великій драматургъ съумлъ проникнуть въ тайникъ человческой души, и открыть намъ истинные мотивы человческихъ дйствій. Изъ неясныхъ намековъ и темныхъ указаній, онъ создалъ характеры, порождающіе своей рзко очерченной индивидуальностью и глубокой внутренной правдой. Что напр. можно извлечь изъ того, что Мортимеръ былъ одинъ изъ первыхъ лордовъ, которые убжали во Францію къ королев и что по его наущенію былъ убитъ Эдуардъ, а между тмъ изъ этихъ единственныхъ упоминаній о Мортимер въ хроник Фабіана, Марло создалъ цлую поэму любви и честолюбія, въ которой ярко рисуются характеръ Изабеллы и Мортимера. Хотя въ пьес Марло нтъ ни одного вымышленнаго лица, но можно сказать, что вс лица принадлежатъ ему, потому что только пройдя черезъ его творческую фантазію они получали опредленную физіономію и изъ тней и скелетовъ стали живыми людьми. Пользуясь скудными указаніями хроники и не имя подъ рукой ни какихъ другихъ данныхъ, Марло, однако, съумлъ такъ проникнуть въ характеръ Гавестона, что вызвалъ невольную дань удивленія со стороны современнаго историка ³²⁰).

Ничто не въ состояніи намъ дать боле точнаго понятія о художественныхъ достоинствахъ и историческомъ значеніи пьесы Марло, какъ сопоставленіе ея съ современной ей пьесой Пиля ³²¹). Пиль былъ талантъ далеко не дюжинный; онъ обладалъ живымъ воображеніемъ и поэтическимъ чувствомъ; онъ такъ прекрасно владлъ стихомъ, что современники называли его первымъ виртуозомъ слова (primus vrborum artifex — выраженіе о Пил Т. Наша), а при всемъ томъ его Эдуардъ I нисколько не выше The Famous Victories of Henry the Fifth и т. п. произведеній, представляющихъ собой разбитыя на сцены хроники, пересыпанныя шутовскими эпизодами, вставленными ни къ селу, ни въ городу и по большой части не имющими никакой связи съ главнымъ дйствіемъ. Относительно порядка событій, изображенныхъ въ его пьес, Пиль держался хроники Голиншеда, но не съумлъ осмыслить дйствія внутренними мотивами, не создалъ ни одного характера. Оттого Эдуардъ I въ строгомъ смысл слова не можетъ быть названъ драмой: это рядъ сценъ, связанныхъ между собою вншнимъ хронологическимъ образомъ, но не вытекающихъ одна изъ другой въ силу внутренней необходимости. Не мало также повредила пьес патріотическая тенденція автора, выразившаяся въ смшномъ желаніи хоть въ прошедшемъ насолить Испаніи. Руководимый этой тенденціей и расчитывая, на одобреніе народной толпы, готовой врить всему дурному, что разсказывалось о ненавистныхъ испанцахъ, Пиль наперекоръ исторіи изобразилъ добродтельную супругу Эдуарда I, Элеонору, въ силу одного того, что она была родомъ испанка, какимъ-то извергомъ человческаго рода, успвшемъ впрочемъ внушить въ себ страстную привязанность со стороны рыцарственнаго Эдуарда I. Обращикомъ патріотическаго усердія и вмст съ тмъ и дтскихъ пріемовъ автора, можетъ служить слдующая небылица, взведенная имъ на королеву. Однажды Элеонора встртила на улиц жену лорда-мэра, которая была одта лучше ея. Это до того взорвало королеву, что она зазвала ее къ себ, тиранила и наконецъ умертвила, припустивъ къ ея груди двухъ змй. Невроятне всего то, что Элеонора до тхъ поръ не выказывала никакихъ зврскихъ наклонностей; все это сдлалось ex abrupto и мотивировано самымъ невроятнымъ образомъ. Такимъ же сказочнымъ характеромъ отличается и наказаніе Божіе, постигшее королеву. Когда она увряла дочь въ своей правот, клялась, что она невиновна въ смерти жены лорда-мэра и призывала въ свидтели небо и землю, вдругъ подъ ея ногами разступилась земля, и Элеонора провалилась въ бездну, но провалилась только затмъ, чтобъ снова къ удовольствію публики вынырнуть въ другомъ конц Лондона. Вотъ какія пьесы выдавались за историческія и даже имли значительный успхъ на сцен ³²²), когда Марло ставилъ своего Эдуарда!

Но если съ одной стороны появленіе Эдуарда II сдлало успхъ подобныхъ сценъ весьма сомнительнымъ на будущее время, то съ другой стороны оно-же положило основы новому художественному направленію исторической драмы, въ которомъ исторія сливалась съ поэзіею и одухотворялась ею, направленію, внцомъ котораго служатъ драматическія хроники Шекспира. (Хотя вліяніе драматическаго стиля Марло можно прослдить во многихъ произведеніяхъ Шекспира, но нигд оно не проявилось съ такой силой, какъ въ Ричард II. Въ самомъ характер героя есть черты, невольно заставляющія думать, что при созданіи его Шекспиръ пристально изучалъ характеръ Эдуарда II) и старался расположить вншнія событія драмы по тому же плану, по которому они расположены у Марло. Оба драматурга разработываютъ одну и туже основную тему — искаженіе добрыхъ задатковъ въ нравственномъ характер короля подъ вліяніемъ льстецовъ и низкихъ клевретовъ, развращавшихъ его сердце пустыми и суетными забавами и отвлекавшихъ его умъ отъ заботъ по управленію государствомъ. Замчательно, что средство развращенія въ обоихъ драмахъ почти одни и тже; музыка, сладострастные напвы, итальянскія маски, шутовскія сцены и т. д. (Ср. Эдуардъ II, Act. I, Sc. I и Ричардъ II? Act. II, Sc. I). Продолжаемъ дале наше сравненіе. И Ричардъ и Эдуардъ терпятъ одинаковое наказаніе за преступное нерадніе объ общемъ благ? но лишь только постигаетъ ихъ вполн заслуженная ими кара, какъ мы уже начинаемъ сочувствовать ихъ судьб, потому что несчастіе, такъ тяжело обрушившееся на нихъ, пробуждаетъ въ ихъ душ дремавшіе инстинкты благородства и самоотверженія. Прежде, находясь на вершин счастья и могущества, они слушали только льстивыя рчи своихъ клевретовъ и гнали отъ себя людей правды и долга (Кентъ въ Эдуард II и Гаунтъ въ Ричард II); теперь же они съ мучительной болью прислушиваются къ голосу осужденія, немолчно раздающемуся въ ихъ душ и смиренно сознаютъ себя виноватыми. Но кром общаго плана, въ Ричард II есть не мало подробностей, эффектныхъ сценъ, благодарныхъ драматическихъ положеній, которыя возникли подъ несомнннымъ вліяніемъ пьесы Марло.) Такова напр. глубоко-знаменательная сцена отреченія Ричарда предъ парламентомъ, которая напоминаетъ подобную же сцену отреченія Эдуарда въ Кенильворт. Даже самое поведеніе Ричарда въ эту трудную для него минуту, воспоминаніе о своемъ королевскомъ сан, проблески повелительнаго духа, смняемые горестнымъ сознаніемъ своего безсилія, поразительно схоже съ поведеніемъ Эдуарда. Укажемъ еще на одну сцену въ Эдуард II (Act. II, Sc. II), когда лорды высказываютъ королю горькія истины по поводу его позорнаго правленія, которая вызвала соотвтственную сцену въ Ричард II (мы разумемъ разговоръ лордовъ Росса, Виллоуби и Норсомберленда о бдственномъ положеніи страны во II дйствіи); наконецъ вліянію Марло мы должны безъ всякаго сомннія приписать то обстоятельство, что въ Ричард II Шекспиръ, наперекоръ господствующему вкусу, не помстилъ шутовскихъ сценъ, которыя считались тогда необходимой приправой всякаго сценическаго представленія. Самъ Марло не былъ впрочемъ безусловнымъ врагомъ комическаго элемента: въ своихъ трагедіяхъ онъ иногда допускалъ комическіе характеры (напр. монахи Мальтійскомъ Жид) и цлые комическіе эпизоды (напр. встрча Тамерлана съ персидскимъ царемъ, Мицетомъ, или пребываніе Итамора въ дом куртизанки Белламиры), но только подъ непремннымъ условіемъ, чтобы они вытекали изъ хода дйствія, а не были бы приплетены къ нему извн для потхи публики. Исключеніе изъ этого составляютъ шутовскія сцены, которыми не въ мру переполненъ Фаустъ, но текстъ этой драмы дошелъ до насъ въ такомъ искаженномъ вид, что выводить изъ него какія бы то ни было заключенія о личныхъ вкусахъ Марло было бы по меньшей мр дломъ слишкомъ рискованнымъ.

Познакомивъ читателей съ главнйшими произведеніями Марло, мы теперь считаемъ возможнымъ опредлить мсто, занимаемое имъ въ исторіи англійской драмы.

Марло обладалъ въ значительной степени всми качествами, необходимыми для драматурга — чутьемъ поэтической стороны извстнаго жизненнаго факта, способностью переноситься во всякое данное положеніе и чувствомъ художественной формы, инстинктивной потребностью создавать стройное цлое. Уже въ первомъ своемъ произведеніи онъ является ршительнымъ реформаторомъ драматическаго искусства. Выше мы указали въ чемъ состоитъ произведенная имъ реформа и какой былъ ея основный принципъ. Марло первый попытался осмыслить содержаніе трагедіи внутренними мотивами, первый сообщилъ ей цльность и единство, поставивъ въ центр дйствія одну преобладающую, роковую страсть. Вліяніе сдланнаго имъ шага на драматическое искусство было громадно. Можно сказать, что Марло открылъ англійскимъ драматургамъ невдомый имъ дотол міръ трагическаго пафоса. Отнын не кровавыя событія, не ужасы, а потрясенный страстью духъ становится главнымъ содержаніемъ трагедіи. Сдлавъ этотъ принципъ исходной точкой своего творчества, Марло неуклонно держался его въ Тамерлан, Фауст и Мальтійскомъ Жид. Но всякая страсть есть нчто отвлеченное; чтобы сдлаться факторомъ драматическаго дйствія ей нужно стать конкретной, воплотиться въ какой нибудь характеръ, и чмъ этотъ характеръ жизненне и реальне, тмъ драматичне будетъ самая страсть. Въ этомъ отношеніи произведенія Марло заставляютъ желать многаго. Какъ человкъ страстный, экзальтированный ³²³) лишенный жизненной опытности, Марло, увлекаемый порывами своей необузданной фантазія, иногда слишкомъ преувеличивалъ значеніе страсти въ жизни человка, придавалъ ей колоссальныя размры съ цлію усилить сценическій эффектъ, но въ послднемъ своемъ произведеніи онъ уже вступилъ на истинную дорогу. Какъ ни слпа и безумна привязанность короля къ Гавестону, мы однако видимъ, что источникъ ея лежитъ въ слабомъ характер Эдуарда, лишенномъ всякой иниціативы и постоянно нуждающемся во вншней опор, ибо лишь только Гавестонъ погибъ, мсто его тотчасъ же было занято Спенсеромъ. Вообще въ Эдуард II, который изъ всхъ произведеній Марло кажется намъ наиболе законченнымъ, недостатки его драматическаго стиля значительно смягчены, а достоинства выступаютъ ярче; дйствіе развивается не скачками, а правильно и естественно, сцены сгрупированы превосходно, а нкоторые характеры достигаютъ скульптурной очерченности, которую можно встртить разв у одного Шекспира. Самый языкъ Марло отличается достоинствами весьма рдкими въ драматург XVI в. — онъ чуждъ литературныхъ блестокъ краснорчія и, полонъ строгой художественной простоты. Вроятно вс эти качества были по достоинству оцнены Шекспиромъ, который — какъ мы сейчасъ видли — не поколебался взять пьесу Марло за образецъ для одного изъ своихъ лучшихъ созданій. Въ реформ англійскаго театра, предпринятой Марло, не малую роль призванъ былъ играть блый стихъ, (blank verse) которымъ написаны вс его произведенія. Извстно, что блый стихъ былъ введенъ въ драму гораздо раньше Марло Саквиллемъ въ его трагедіи Горбодукъ, но благодаря крайней непопулярности классической школы, благодаря въ особенности тому, что ложно-классическія пьесы игрались только при двор и не проникали на народную сцену, блый стихъ почти совершенно вышелъ изъ употребленія, такъ что когда Марло въ своемъ Тамерлан ршился замнить однообразное паденіе римъ, стснявшее свободу фантазій поэта, этимъ гибкимъ и плавнымъ размромъ, одинаково способнымъ передавать возвышенный пафосъ трагической рчи, и тонкіе оттнки комическаго діалога, нововведеніе это было принято публикой съ живйшимъ сочувствіемъ. Можно сказать даже, что это обстоятельство послужило не малымъ подспорьемъ для Марло въ его намреніи дать англійской трагедіи художественную организацію, потому что сразу пріобрло ему симпатію большинства театральной публики. До какой степени блый стихъ, съ легкой руки Марло, сдлался обязательной формой для всякаго театральнаго представленія, можно судить изъ того, что въ нкоторыхъ пьесахъ, написанныхъ первоначально римовапными стихами, рима была замнена неримованными окончаніями благо стиха. Такъ напр. случилось съ трагедіей Tancred and Gismund, съ комедіей Three ladies of London и др.

Современники высоко цнили Марло, какъ поэта, и не разъ восторженнымъ образомъ высказывали свое удивленіе къ его таланту. Томасъ Гейвудъ въ предисловіи къ своему изданію Мальтійскаго Жида называетъ Марло первымъ поэтомъ своего времени. Бенъ-Джонсонъ разсыпается въ похвалахъ его могучему стиху. Даже самъ Шекспиръ, не любившій вспоминать о современныхъ ему поэтахъ, заплатилъ дань уваженія таланту Марло, заимствуя одинъ стихъ изъ его поэмы Hero and Leander ³²⁴). За то новйшая критика, руководимая побужденіями, чуждыми искусству, если и не отказываетъ ему вовсе въ талант, то всячески старается умалить его значеніе. Гервинусъ напр. ставитъ Грина выше Марло и утверждаетъ, что у одного Ричарда Борбеджа Шекспиръ могъ большему научиться, чмъ у десяти Марло. Ульрици, не умющій или не желающій отдлить личность поэта отъ его произведеній, всюду ищетъ въ нихъ слдовъ той нравственной распущенности, которою, по его мннію, былъ проникнутъ Марло. Онъ не въ силахъ себ представить, чтобъ скептикъ въ религіозныхъ вопросахъ могъ видть въ мір что-либо другое, кром игры случая и разнузданныхъ страстей, чтобъ поклонникъ теорій Макіавелли могъ сочувствовать какому-нибудь безкорыстному побужденію. "Понятія о долг и справедливости (говоритъ Ульрици) не извстны героямъ Марло. Во всхъ его произведеніяхъ не найдется ни одного характера, который бы въ своихъ поступкахъ руководствовался нравственными побужденіями; о раздвоеніи нравственной природы человка, о борьб нравственныхъ началъ съ чувственностью и своекорыстіемъ, нигд нтъ и рчи: слпая страсть и увлеченіе исключительно господствуютъ во всемъ ход человческихъ длъ и судебъ" ³²⁵). Если бы все это было такъ, какъ увряетъ Ульрици, то мы не потратили бы ни одного слова на защиту Марло, но дло въ томъ, что почтенный критикъ приступаетъ къ Марло съ заране составленнымъ убжденіемъ въ его злокозненности, Довольствуется тмъ, что находитъ иногда подтвержденіе своей теоріи и затмъ преспокойно закрываетъ глаза на факты противоположнаго свойства. Мы съ своей стороны желали бы, чтобъ Ульрици объяснилъ намъ, какими побужденіями руководствуется Олимпія (въ Тамерлан), когда она предпочитаетъ лучше умереть чмъ сдлаться любовницей своего побдителя Теридама? Что заставило еврейку Абитайль оставить милліоны своего отца и навсегда удалиться въ монастырь, какъ не желаніе остаться врной памяти своего возлюбленнаго? Какого рода противообщественная страсть бушевала въ честномъ сердц Кента, когда онъ на всякомъ шагу рзалъ королю правду въ глаза и тмъ навлекъ на себя его немилость? Что кром долга удержало, преступную впослдствіи, Изабеллу отдаться Мортимеру, котораго она уже начинала любить? ³²⁶) Подобныхъ примровъ кожно привести вдвое больше, но и приведенныхъ, думаемъ, достаточно, чтобы видть до какой степени неосновательны обвиненія новйшихъ піетистовъ, не давшихъ себ даже труда хорошенько ознакомиться съ произведеніями осуждаемаго ими писателя. Не споримъ — въ произведеніяхъ Марло найдется не мало недостатковъ, не мало преувеличеній въ обрисовк страсти, не мало промаховъ въ мотивированіи дйствія, но разв совершенно свободенъ отъ этихъ недостатковъ самъ Шекспиръ? Разв мало критика ломала голову, чтобъ осмыслить несообразности, попадающіяся даже въ такихъ зрлыхъ созданіяхъ, какъ король Лиръ, Макбетъ и др.? Указывать на недостатки Марло слдуетъ, но не нужно также забывать, чмъ обязана ему англійская драма, которую онъ возвелъ на степень психологическаго этюда, которой онъ придалъ впервые истинно-художественную организацію и тмъ приготовилъ путь для самого Шекспира.

Оцнкой дятельности Марло заканчивается первая половина нашей задачи. Мы прослдили судьбы англійской драмы отъ ея скромныхъ зачатковъ въ мистеріяхъ и народныхъ празднествахъ до той поры, когда подъ рукой Марло она является вамъ во всеоружіи своихъ великихъ задачъ и своеобразной художественной формы. Обозрніе дятельности другихъ членовъ знакомаго намъ литературнаго кружка, развившихся подъ вліяніемъ Мардо, составитъ вторую половину задачи и вмст съ тмъ второй и послдній томъ нашего труда.