Пресса.

Но вернёмся к газетам и журналам. Намерение покончить с ними зрело во мне с первого дня пребывания на Западе. Тем более у меня за плечами был многолетний опыт игнорирования советской прессы. Вырвавшись из застенков большевизма в свободный мир (как приветствовал моё прибытие сюда представитель одной антисоветской организации), я первым делом накинулся на местную прессу. Начал, разумеется, с самого интригующего: с разглядывания голых баб и сексуальных сцен. И быстро пресытился. Вскоре я уже скользил по ним равнодушным взглядом. Иногда бросал реплики, приводить которые здесь стыдно даже мне самому. Это для импотентов, сексуальных маньяков, развращённых детей и скучающих бездельников — резюмировал я свои наблюдения. Для нас, советских мужиков, была бы баба, а что и как с ней делать, мы сообразим без подсказки Запада. Кстати, об упомянутой выше антисоветской организации. Представитель другой антисоветской организации в тот же день мне шепнул, чтобы я был осторожен с представителем первой, так как он — советский агент. То же самое и в тех же выражениях сказал мне потом представитель первой антисоветской организации о представителе другой. Что это — элемент местного этикета или советская инерция? А вообще — сценка для сюрреалистического фильма: советский агент прибывает на Запад под видом критика советского режима, где его встречают советские агенты под видом членов антисоветской организации... Ну а что, спрашивается, потом? Нетрудно предвидеть: потом — типично советская борьба индивида и коллектива. Дама так и заявила по моему адресу (слухи здесь распространяются так же, как и в Москве): мы (кто это «мы»?) его тут в два счета обломаем! Тут ему не Советский Союз! Мы ему не позволим выпендриваться! Обратите внимание на манеру выражаться. Это идёт, очевидно, ещё из комсомольского прошлого Дамы.

В конце концов я добрался до статей, выражающих социально-политический интеллект западного общества. И с первых же строк я стал замечать, что Запад идёт не туда, куда ему следовало бы идти согласно моим представлениям о нем, что люди здесь ведут себя совсем не так, как следовало бы поступать согласно тем же моим представлениям. Вот вам ещё парадокс советского человека. Я прибыл сюда как советский агент, заинтересованный по идее в том, чтобы Запад вёл себя плохо с точки зрения его же собственных интересов и хорошо с точки зрения интересов советских. Я прибыл ослаблять и разрушать Запад. Но стоило мне пересечь границу, как я начал переживать и думать наоборот. Поведение Запада и западных людей стало меня раздражать именно их просоветской направленностью.

С каждым днём моё раздражение по поводу неправильного поведения Запада возрастало. Сегодня утром я прочитал, что один видный политический деятель Запада считает возможным переубедить советское руководство в чем-то таком, в чем советское руководство нельзя переубедить никогда и ни при каких обстоятельствах. Это слишком, сказал я себе. Отбросил эту газету и дал себе слово больше не тратить свои гроши на неё. Но в другой газете, которая здесь считается самой высокоинтеллектуальной, я прочитал беседу западного советолога с советским «критиком режима». Критик, уволенный с третьего курса захудалого технического института и отсидевший пять лет в тюрьме (что считается необходимым и достаточным условием познания советского общества), заявил, что советские руководители изменили марксизму. Советолог, двадцать лет изучавший марксизм и советское общество в библиотеках, добавил от себя, что социальный строй Советского Союза вообще не есть социализм. «О, идиоты! — воскликнул я. — Если в Советском Союзе и делают что правильно и хорошо, так это социализм. И ничего другого там делать вообще не умеют». И я принял то самое решение, о котором сказал в самом начале.