Фаасамоа.

Самое простое действие по отношению к матаи высшего ранга вырастает в целую проблему. Как, например, разбудить матаи? Единственным дозволенным способом прервать сон вождя может быть осторожное щекотание подошвы его ступней. Если это не даст результата (а кожа на подошвах ног сановников, привыкших ходить босиком, толстая и дубленая), следует легонько похлопать его по колену. И это все. Колени и подошвы ног — единственные части тела, которых можно касаться, не оскорбив его достоинства. Его нельзя трясти, щипать или звать по имени. Это было бы настоящим оскорблением. Поэтому следует покорно ждать, а когда он проснется, приблизиться к нему в низком поклоне и жестом, исполненным уважения, погладить почтенное колено.

А каких сложных манипуляций требует подача вождю обеда! В соответствии с требованиями этикета стол сервирует юноша приятной наружности, одетый в чистую лавалава. Венки из цветов и листьев банана украшают его шею и лодыжки. Ему помогает обычно таупоу (деревенская княжна или жена вождя). Блюда подаются в строгой очередности. Ставя их на циновку, юноша приседает так, что его колени повернуты влево. Затем он ждет в благоговейной тишине, пока матаи не закончит трапезу. Только после этого еда подается оратору и остальным членам семьи в той очередности, которая соответствует их положению. Обычно оратору как правой руке вождя предоставляется честь доесть за ним то или другое блюдо, а если оратор отсутствует, то эта честь принадлежит жене матаи или другим членам семьи.

Зато во время официальных визитов достойнейший из достойных явно обижен. В присутствии посторонних он должен быть очень сдержанным в еде и питье. Из поданных лакомств ему разрешено взять лишь небольшую толику. Все остальное отдают оратору, который может есть все, что дадут ему хозяева, и сколько душе угодно. Вообще положение оратора намного лучше. Призванный в принципе служить вождю, он в действительности имеет большое преимущество перед ним и может даже распоряжаться его собственностью.

— Мне понравилась тонганская циновка, которая лежит у тебя в сундуке, — может сказать он, и ему должны подарить циновку.

Или же он может самовольно во время отсутствия вождя забрать ее и не должен ни перед кем оправдываться.

Оратор иногда пользуется языком символов.

— Возьми мой фуэ и положи его на видное место в доме вождя, — скажет он посыльному. Тем самым оратор дает хозяину понять, что собирается завтра нанести ему визит и ждет достойного угощения.

Ораторы обладают традиционным правом вмешиваться в личную жизнь своих вождей. Раньше они даже выбирали им жен, решали за них вопрос, разводиться им или же вступать в новый брак.

— Мы решили, что для благополучия рода ты должен отослать свою жену Ваэтое назад в ее семью и жениться на Сокае, которая принесет тебе в приданое титул туиатуа, — сказал несколько веков назад оратор Алипиа великому вождю Тамалеланги.

Тамалеланги воспротивился и… вскоре умер при загадочных обстоятельствах. Самоанская история хранит множество леденящих душу примеров, когда люди внезапно умирали после того, как не подчинились воле ораторов. Сколько в этих рассказах правды — трудно сказать. Однако бесспорно одно — при раздаче наиболее ответственных титулов решающий голос по выбору кандидата имеют традиционные советы ораторов заинтересованных родов. Тем самым они заботятся о подборе доброжелательно относящихся к ним людей. Редко кому в истории Самоа удавалось вопреки воле ораторов провести своего кандидата.

Остановимся на минуту на процедуре присвоения титула. Самоанцы, особенно те, кто занимает высокое положение в обществе, считают эту процедуру весьма демократичной. Действительно, если ее сравнить, скажем, с рабовладельческой системой, которая не так давно господствовала на Тонга, то она кажется либеральной и прогрессивной.

На Самоа с незапамятных времен матаи избираются свободно. Эта высокая должность не передается по наследству, как у большинства полинезийских народов. В выборах участвуют все взрослые члены рода, причем следует сказать, что решение принимается не большинством голосов. В самоанском обычном праве это понятие вообще неизвестно.

— Все кандидатуры мы свободно обсуждаем. После того как взвешены все «за» и «против», остается один кандидат, обладающий самыми ценными положительными качествами. Его кандидатуру одобряет вся семья и официально подтверждает это во время церемонии присвоения титула, — рассказал о выборах мой собеседник матаи.

— По каким критериям выбираются кандидатуры?

— В принципе каждый имеет право претендовать на титул, даже женщина. Решающую роль играют личные качества, заслуги перед семьей, отличное знание традиций, истории деревни и генеалогического древа рода.

Знаю, знаю… Часто такое древо простирается на несколько веков вглубь, а на его ветвях разрастаются различные титулы. Каждый из них имеет длинную, героическую историю и связан с поколениями людей с очень длинными и сложными именами. Их нужно уметь правильно сочетать в пары и не допускать ошибок, когда называешь пол и имена предков. Ужас!

Но и это еще не все.

— Кандидат в матаи, кроме прекрасного знания истории и самоанских традиций, должен быть сообразительным, находчивым и… богатым, чтобы на собственные средства достойно представлять семью.

— Всегда ли такой кандидат встречает единодушное одобрение клана?

— Гм… по правде говоря — не всегда. Самоанское обычное право позволяет провести менее достойную кандидатуру в двух случаях, представляющих исключения. Первый — старший брат, уходящий с поста вождя, имеет право передать власть младшему брату. Второй — умирающий матаи может назвать имя своего преемника. Так как в кругах самоанского патрициата все опирается на жесткие правила, последняя воля тоже должна быть выражена в строго определенной форме.

Близится смерть великого матаи. В его хижине собираются старейшины деревни: вожди, ораторы… Самый достойный из них в деликатной, уважительной торжественной речи говорит о заслугах умирающего. Ах, какая большая, невосполнимая утрата их ожидает! Но прежде чем погаснет самая яркая из звезд, пусть все подумают о преемнике. Великий вождь пытается использовать свой последний шанс. Если ему хватает сил, он произносит речь, в которой называет имя преемника. Если сил нет, он бросает на землю под ноги собравшимся бич и называет выбранное им имя… Этот будет первым среди вас!

Таким образом он мог назвать имя своего сына или любимого родственника. Собрание, как правило, такую кандидатуру утверждало, если и не из уважения к умершему, то из страха перед… местью его могущественного духа.

Сегодня решение вождя можно обжаловать в суде, который рассмотрит права всех возможных претендентов, так как во второй половине нашего века никто уже не боится загробной мести…

А ораторы? Ораторы, как и прежде, имеют решающий голос в делах больших и малых, будничных и праздничных. Они передают своим вождям пожелания и жалобы населения, поощряют послушных, осуждают нерадивых, наказывают правонарушителей. В последнем случае государственные суды несколько урезали их полномочия. Тем не менее ораторы любят сами проводить следствие в мелких делах, не желая начинать дорогую и хлопотную судебную процедуру.

Раньше, например, если у кого-нибудь с поля пропадало таро, вожди и ораторы заинтересованной деревни собирались на церемонию питья кавы и, поднимая чашу, взывали к богам своего рода, чтобы они указали виновного. Если кто-нибудь в деревне умирал или кого-то постигало несчастье, то считалось, что это перст божий. Или поступали иначе. Все жители собирались перед священным предметом: камнем, куском коралла или раковины — и по очереди клали пучок травы на него, заявляя, что не совершали преступления, и призывая на свою голову различные кары, если они солгали. Существовало поверье, что трава, увядшая раньше всех, положена рукой клятвопреступника.

А как обстоят дела на этот счет сейчас? Присяга на священном предмете проводится. Только вместо куска священного коралла используется Библия, а вместо травы — собственные пальцы. И, разумеется, никто не надеется, что пальцы завянут, а рассчитывают только на небесное знамение в виде внезапной смерти, болезни или другого бедствия.

— Наш матаи очень плохой! — доверилась мне однажды Макелита, соседка, которая заходила к нам иногда одолжить какую-нибудь мелочь или собрать в нашем саду сухие ветки для растопки уму.

— Почему? Что случилось?

— Потому что мой муж поймал черепаху и продал ее.

— Ну и что из этого?

Макелита посмотрела на меня с подозрением.

— Папаланги не знает?

— Нет, папаланги действительно не знает.

— Муж продал черепаху возле рыбного дерева, а деньги истратил на пиво.

Я одобрительно кивнула головой.

— Матаи не любит пива?

Макелита горячо возразила. Нет, нет, матаи очень любит пиво, только он не любит, когда нетитулованный мужчина, таулеалеа, продает черепаху и сам тратит деньги. Черепаху нужно отдать матаи. Он соберет всех вождей, и они ее съедят. Это и есть фаасамоа.

Мужа Макелиты наказали очень мягко — наложили на него продовольственную дань, так как его проступок был незначителен. Но в случае более серьезной провинности матаи располагают широким ассортиментом традиционных и весьма неприятных наказаний. Хотя некоторые из них ушли в прошлое, но есть и такие, которые находят применение реже или чаще в зависимости от уровня образования и степени привязанности к древним обычаям.

Один из видов наказания провинившегося, сохранившийся до настоящего времени, — усутааи. Само название уже говорит за себя: усу — идти рано утром, тааи — все. Все жители деревни во главе с вождями и ораторами направляются на рассвете к дому провинившегося и требуют угощения. Они не уйдут до тех пор, пока не съедят последнюю курицу, припасенную на черный день. Все кончается мирно, если хозяин не пытается защищать свой амбар и не отказывается насытить пришедших. Если же он осмелится это сделать, дело может принять трагический оборот. Разгневанные ораторы вправе приказать перебить всех домашних животных, уничтожить плантацию, сжечь дом и, наконец, применить самое тяжкое наказание — изгнать несчастного из родной деревни.

— Раньше применяли наказания еще более изощренные и жестокие, конечно, по отношению к самым закоренелым преступникам, — рассказывал нам один знакомый матаи, который работал в министерстве народного образования и был настоящим кладезем курьезов из истории Самоа. — Одно из самых утонченных состояло в том, что приговоренного со связанными руками и ногами бросали в хлев к свиньям, где до самой смерти бедняга боролся с ними за отбросы и питье.

Не менее жестокими были и другие приговоры. Так, преступника заставляли жевать корень и стебель теве. Это растение с исключительно отвратительным вкусом и запахом вызывало страшные опухоли на губах, языке и пищеводе, приводившие обычно к смертельному исходу. Применялся и другой легальный способ умерщвления. Осужденного привязывали веревками из кокосового волокна к стволу пальмы, плотно обматывали его, как катушку нитками, и оставляли так без пищи на солнце и дожде, пока не наступала смерть.

Смертная казнь сейчас редко применяется на Самоа, и, разумеется, только по приговору государственного суда. Единственное преступление, за которое здесь платятся головой, — это убийство. А самоанцы при всей своей безмятежности и мягкости характера очень вспыльчивы, особенно в тех случаях, когда затрагивают их личное достоинство.

— Фиа оле! (Хочу жить!) — только и успеет крикнуть несчастная жертва номер один, и жертва номер два уже идет в тюрьму на пожизненное заключение или на эшафот. Причем вторая падает жертвой собственной гордости, так как случаи убийства с целью грабежа или удовлетворения каких-либо других материальных потребностей на Самоа до сих пор не встречались.

«Укоренившееся в каждом самоанце убеждение, что его личное достоинство дожно быть сохранено любой ценой, можно прекрасно проиллюстрировать на примере Фаасее, единственного человека, повешенного за убийство во время моей работы на Западном Самоа, — пишет в своих воспоминаниях Чарльз Марсак, на протяжении четырнадцати лет исполнявший обязанности президента Верховного суда в Апиа. — Осужденных за убийство в то время было много, но во всех случаях смертный приговор был заменен генерал-губернатором Новой Зеландии на пожизненное заключение. Однако этого не произошло в случае с Фаасее. Так как не оказалось специалиста, который мог бы повесить осужденного, пригласили двух экспертов из Новой Зеландии. Исполнение приговора было намечено провести в тюрьме Ваимеа в присутствии двух самоанских судей. На следующий день после экзекуции старший из них представил мне полный отчет: „Все было очень хорошо организовано, и прибывшие из Новой Зеландии эксперты зарекомендовали себя блестяще. Они вовсе не были жестокими. Перед исполнением приговора я спросил осужденного, не хочет ли он что-нибудь сказать, с чем-то обратиться к самоанцам. Осужденный ответил:

— То, что я умираю, — справедливо. Я убил человека, и, хоть он и простил меня перед смертью, было бы несправедливо, чтобы я жил, когда он умер. Кроме того, судья сказал, что меня повесят и это должно быть исполнено. Я очень счастлив, что церемония так торжественна. Мужчины из Новой Зеландии совсем не жестокие, и они относятся ко мне с уважением. Жаль, что не все люди смогут присутствовать на церемонии. Скажи самоанскому народу, что мне не на что жаловаться. Немногие могут умереть так достойно.

И Фаасее ушел в свое последнее путешествие на запад, с молитвой на устах“…».

Однако это страшно развитое чувство собственного достоинства и национальной гордости ведет к некоторому эгоцентризму, сосредоточению на собственных проблемах.

— Что о нас подумают люди во всем мире?! — сетовали самоанцы на протяжении нескольких лет, когда комиссар Новой Зеландии обратился по местному радио к матаи с просьбой помочь ему в борьбе с эпидемией мелких краж в городе.

— В Америке и в Европе, всюду, где есть радио, люди будут думать, что в Апиа живут одни воры! — негодовали самоанцы, убежденные, что все события, происходящие на Самоа, находятся всегда в центре внимания мира.