Поездка в деревню Палаули.

Ранним утром я плыву на Савайи или на Гаваики. Время перед восходом солнца — самая лучшая пора для поездки с одного острова на другой. Океан, бурный за рифами даже в погожие дни, в это время гладкий, как зеркало.

На пристани в Мулифануа я была в два часа утра. Маленький грязный катерок, воняющий бензином и гнилью, колыхался у набережной. Группа пассажиров с автобуса взобралась на палубу, и судно отчалило.

Было совсем темно. С трудом можно было разглядеть фигуры лежащих людей. Они завернулись с головой в узорчатые тряпки, чтобы защитить себя от холода и воды, плещущей через борт. Пассажиры похожи на огромных гусениц, завернутых в черно-белые коконы. Монотонно стучит мотор. Меня охватывает приятная дремота.

— Ты откуда?

Матрона, сидящая рядом на крышке трюма, будит меня.

— Из Польши.

Я вижу, что это ей ни о чем не говорит, и поэтому добавляю:

— Из Европы.

— Ои-и?! Это дальше, чем Новая Зеландия! — удивляется она и минуту спустя добавляет, чтобы поддержать разговор:

— Там очень холодно.

Я киваю головой и смотрю на небо, которое уже розовеет на востоке. Соседка на этом не успокаивается.

— Сколько у тебя детей?

— Один ребенок, — признаюсь я смущенно.

— Ои-и?! — Из мрака на меня смотрят полные сочувствия глаза. Мне кажется, что еще немного, и я начну сочувствовать сама себе, поэтому предупреждаю следующий вопрос на тему о моем семейном положении.

— А у тебя сколько?

Соседка просияла. У нее восемь детей. Пять сыновей и три дочери. Их было больше, но не все выжили.

— Куда едешь? — спрашивает она. — Может быть, в Асау?

В Асау продолжались работы по строительству нового порта, и там всегда крутилось несколько европейцев из министерства общественных работ.

— Нет, в Палаули.

— Он… хорошая деревня.

— Я еду туда в первый раз.

— А где будешь жить?

— У санитарки округа.

Соседка, конечно, знает эту семью. Муж санитарки — вождь, имеет титул очень высокого ранга.

— Ты легко найдешь их дом. Он самый высокий в деревне!

— Это понятно. У самого уважаемого вождя самое высокое фале.

Катер подошел к Салелолога. Наши попутчики встают, сворачивают циновки и кладут их в маленькие потертые чемоданчики. На набережной стоит несколько человек. Мы пришвартовываемся к другому, как две капли воды похожему на наш, катеру и выходим на берег. Наши места занимают другие пассажиры. Через минуту они отплывут па Уполу.

Садимся с моей новой подругой у обочины дороги и ждем автобус. Солнце начинает припекать. Я облокачиваюсь на мешок с порошковым молоком, которое везу в Палаули, и закрываю глаза. Уф, как жарко…

— Видишь ту лодку у набережной? — доносится до меня сквозь липкий воздух трескотня соседки.

Я киваю головой, не открывая глаз. Под веками у меня скопились тонны колючего песка.

— Сломалась два дня назад, когда я уезжала на Уполу. Вот был скандал!

Я проявляю весьма прохладный интерес к случившемуся, но соседку это не смущает, и она продолжает. Позавчера она ожидала с большой группой людей катер в Салелолога. Судно пришло, пассажиры расположились на палубе. Капитан запустил двигатель, катер — ни с места. Обычная вещь. Не в первый и не в последний раз. Капитан копался в моторе, люди, как всегда на Самоа, спокойно ждали, но когда прошло несколько часов, а посудина все еще стояла на месте, начали проявлять признаки беспокойства. Тут приплыл другой катер. Пассажиры стали собирать вещи и переносить на его палубу, не обращая внимания на протесты своего капитана. Как и следовало ожидать, возникла горячая дискуссия между капитанами обоих катеров, посыпались замечания, свидетельствующие как об их технических способностях, так и о личной культуре. Раздался один голос из толпы, затем второй, в ход пошли кулаки, камни. Завязалась такая драка, какую редко можно увидеть в этой стране.

На пристани в это время оказался полицейский. Он спокойно и скромно стоял в стороне и, не пытаясь вмешаться, записывал в блокнот имена самых активных скандалистов. Парень был местный и всех хорошо знал. Это заметила какая-то женщина, участвующая во всеобщей свалке. Она бросилась к нему отбирать блокнот. Но парень был высокий, а женщина низенькая. Поэтому она никак не могла дотянуться до блокнота. Полицейский поднял руку вверх, а она, прицелившись, подпрыгивала. Но все было напрасно. Тут женщина скосила глаза, постояла в нерешительности какое-то мгновение, протянула руку и… цап! схватила полицейского за должностную лавалава. Нужно сказать, что у полицейского под лавалава ровным счетом ничего не было. Он был одет только в коротенькую рубашку, шлем и сандалии. Парень совершенно потерял голову. Вместо того, чтобы держать блокнот и женщину, он опустил руки вниз и прикрылся ими. Этого той только и надо было. Она схватила блокнот — и была такова!

У меня появилось подозрение, не была ли моя попутчица той самой женщиной. Но у меня не было времени ждать, так как подошел автобус. Мы сердечно распрощались. Я втащила мешок, коробку с лекарствами и продукты.

Палаули расположена у широкого голубого залива. Деревня опрятная, чистая, хорошо организованная. Фале по традиции стоят полукругом у покрытой травой центральной площади, которая полого сбегает к самому пляжу. Школа расположена несколько выше. Она, как и большинство учебных заведений на Самоа, построена по типу простого, крытого листовым железом барака.

Автобус остановился. Я вытаскиваю свои мешки и озираюсь вокруг. Вижу, что меня уже ждут. Это вожди и полный мужчина в белой лавалава, представившийся как директор школы. Он что-то быстро говорит двум мальчишкам лет восьми, которые стоят рядом и с интересом меня разглядывают. Из всей его тирады я поняла только имя санитарки.

— Они проводят вас до дома и отнесут мешок.

Порошковое молоко весит почти пятьдесят килограммов, и дети буквально шатаются под его тяжестью. Мне это не нравится, даже на Самоа.

— Этот мешок слишком тяжел для детей.

— Не беспокойтесь, они справятся.

Нехорошо восстанавливать против себя вождя сразу же после приезда, но, кроме явных возражений, мне как-то ничего не приходит в голову.

— Дайте мне это! — говорю я мальчишкам и хватаю мешок. Минуту мы дергаем его в разные стороны. В конце концов мне удается преодолеть сопротивление, и я с триумфом тащу мешок в сторону самого высокого дома в деревне.

— Оставьте мешок, ребята его отнесут сами! — кричит директор. Я делаю вид, что не слышу. Пот заливает мне глаза, и я предпочитаю не оборачиваться. Представляю себе улыбающиеся лица вождей! Конечно, ни один из них и не подумал мне помочь… Немного испуганные, дети прыгали вокруг, как собачонки, пытаясь вырвать у меня яблоко раздора. Один тянул в одну сторону, второй — в другую, я — в третью. Для них приказ старейшин был очевиден — отнести мешок в фале санитарки. Они никак не могли понять, почему папаланги протестует и что хочет этим сказать. Наверное, они думают обо мне что-нибудь очень плохое. В конце концов, рассердившись на вождей, на ни в чем не повинных детей и, прежде всего, на саму себя, я громко кричу:

— Иа алу! (Отойдите!).

Наверное, я выгляжу при этом, как разгневанная фурия, потому что дети тотчас отскакивают от меня, и по их лицам я вижу, что еще немного и они заревут. Стараясь сохранить собственное достоинство, я тащу мешок по ухабистой дороге. То и дело спотыкаюсь, а ноги мои позорно заплетаются. Но это ничего! Только бы подальше от вождей. На мое счастье меня догоняют несколько подростков, которым я отдаю свою ношу без всякого сопротивления.

После такого эффектного появления в деревне я с облегчением скрываюсь в доме санитарки. Трехэтажный, прямоугольный, со стенами, он отличается от остальных хижин деревни. Здесь были не только кровати, стол и стулья, но даже туалет во дворе.

Семья санитарки встретила меня дружески. В этот Же день с другого конца Савайи приехала Маргарет Нив, педиатр из Новой Зеландии. Она уже ждет меня за столом, накрытом к завтраку. К такому, к какому, по мнению самоанцев, привыкли папаланги. На столе — миска овсяной каши с сахаром, кусок свинины, консервированная говядина, жареная курица, рыба, таро, сгущенное молоко, плоды хлебного дерева и дрожжевое тесто. Столько всякого добра! Мы поспешно глотаем по кусочку теста, пьем напиток из терпких мандаринов и оправдываемся перед хозяевами, которым отсутствие у нас аппетита доставляет столько огорчения.

Мы должны осмотреть «в две руки» всех окрестных детей. Маргарет в фале для гостей, временно переоборудованном во врачебный кабинет, займется грудными детьми, я буду осматривать старших в одном из классов школы. Молодая учительница выполняет роль переводчицы и организатора.

В деревнях, отдаленных на несколько десятков километров от больницы, куда врач заглядывает раз в несколько лет и где профилактика неизвестна, при массовых осмотрах выявляется большой процент больных детей.

В начальный период работы меня, пожалуй, больше всего удивляло необычайно большое количество детей, страдающих от одно- или двухсторонней глухоты. Их барабанные перепонки выглядели так, словно ребята покинули поле боя. Из истории болезни я узнавала о больных в течение нескольких лет ушах, выделениях из них, горячке и… типичных терапевтических операциях, которые заключались в том, что при появлении болей или гнойных выделений в ухо пациента вливали горячее кокосовое масло. Через несколько дней боль становилась невыносимой, и лимфатические узлы около уха набухали до размеров кулака. Тогда ребенка посылали к врачу, если таковой был поблизости. Тот в зависимости от потребности назначал лечение антибиотиками. Если боль утихала, врачебное наблюдение и лечение прекращалось. Если спустя некоторое время снова появлялись выделения, ухо затыкали ватным тампоном и ждали, пока оно не пройдет само.

Вина родителей? Только частичная. Наверное, за детьми не досмотрели, и болезнь не захватили вовремя, когда лечить ее легче и… дешевле, так как все дело в стоимости лечения. Правда, врачебные консультации на Самоа бесплатны, что следует считать громадным достижением, но лекарства дороги. В бедных семьях, где доход работающего не превышает нескольких долларов в месяц, отдать всю зарплату на лекарство для ребенка не представляется возможным.

Кроме некомпетентного и непоследовательного лечения, большой вред больным приносят деревенские «мудрые бабки», или попросту знахарки. Используемые ими «микстуры» из трав для лечения ушибов и ран способствуют лишь необычайно высокому проценту заболеваний столбняком среди местного населения. Я неоднократно убеждалась в том, что на Самоа нельзя оставлять без контроля даже профессионально выполненную перевязку, так как под белым бинтом можно найти все, начиная с листьев, перепачканных землей, и кончая клоками собачьей шерсти. Поэтому результатом каждого выезда врача «на периферию» является длинный список детей, которых под руководством окружной санитарки будут лечить по месту жительства готовыми лекарствами, привезенными из Апиа, и список лекарств, которые необходимо привезти ближайшим катером или автобусом. Выявляют также больных, которых необходимо направить в больницу.

Так было и на этот раз. Маленькие пациенты сменяют один другого. Время летит бешеным темпом. Ужасно жарко и душно. Платье прилипло к спине, и я с завистью думаю о Маргарет, которая работает в фале, открытом холодному бризу. Стены определенно не годятся для такого климата. К трем часам от усталости и жары у меня в глазах начинают кружиться красные птицы, и слова с трудом вылетают из пересохшей гортани. Я прерываю работу и сажусь на пороге школы. Учительница посылает какого-то мальчугана за кокосовыми орехами. Худенький десятилетний мальчик аккуратно затыкает за пояс лавалава, чтобы она не болталась между ногами, берет в зубы огромный нож и с обезьяньим проворством взбирается по стволу пальмы. Он крепко обвивает его щуплыми бедрами, потом обхватывает руками, подтягивает ноги и в мгновение ока оказывается под развесистой кроной. Затем освобождает одну руку, берет ею нож, крепко прижимается к стволу и рубит плодоножку. Банг! — глухо ударяет в землю первый орех. Он рубит вторую. Банг, банг — сыпятся на траву тяжелые шары!

— Лава! (Достаточно!) — кричит учительница, и мальчик молниеносно сползает на землю.

Он смотрит на меня радостным взглядом. Редко можно увидеть испуганное лицо папаланги! Он собирает раскатившиеся по земле орехи и с помощью острого колышка, вбитого в землю, моментально очищает их от наружной оболочки. В руках остаются прохладные влажные шары, пушистые и тяжелые. Теперь достаточно ударить тупой стороной ножа по верхушке, отмеченной тремя темными пятнами, чтобы отскочило плоское дно, обнажив перламутровую внутренность, полную прохладной жидкости.

Я подношу ко рту шероховатую чашу и жадно пью. Нет ничего вкуснее сладковато-терпкого кокосового молока в жаркий самоанский полдень. Когда я отнимаю ото рта пустую скорлупу, мир кажется мне более прекрасным, а цвет травы, цветов и моря уже не дразнит своей яркостью. Я беру другой кокос, слегка трясу его и чувствую, как внутри колышется жидкость. Смотрю на его лохматую скорлупу. Она твердая и в то же время нежная, цвета миндаля. Такого же цвета кожа полинезийцев. Три темных углубления в верхней части ореха напоминают глаза и губы человека.

— Это голова короля Туифити с островов Фиджи, — говорит учительница.

Я слышала эту древнюю легенду. В ней говорится о тех временах, когда граница между миром реальным и сказочным была словно узенький ручеек, который можно перейти с помощью магического заклинания. В легенде говорится о любви королевича, превращенного волшебником в угря, к прекрасной Сине с Самоа, о его страданиях и смерти; о том, как, умирая, он сказал любимой: «Отрежь мою голову и закопай ее у порога своего дома. Из нее вырастет дерево. Его листья принесут тебе прохладу в жаркие дни, его плоды утолят твою жажду. Срывай и пей их, прекрасная Сина, и всякий раз, как ты это будешь делать, будешь целовать меня». Сина выполнила просьбу, и из головы принца выросло дерево с высоким и тонким стволом и листьями, шевелящимися на ветру, как человеческие руки. Так появилась на Самоа первая кокосовая пальма.

Солнце тем временем переместилось за контуры гор на горизонте. Я заканчиваю осмотр и иду в фале для гостей. Маргарет еще работает. Я сажусь в сторонку и наблюдаю за ее быстрыми и ловкими руками. Слипшиеся от пота седые волосы падают на лоб, глаза помутнели от усталости. Я думаю о том, как повезло маленьким самоанцам, что к ним приехала такая женщина, как Маргарет Нив из Новой Зеландии. Это одна из немногих педиатров-общественников, у которых любовь к профессии сочетается с глубокими знаниями. Она обладает неистощимым запасом сил и энергии. Маргарет руководит отделом педиатрии и амбулаторией при больнице в Апиа, организует массовые осмотры детей и кампании по пропаганде медицинских знаний. У нее всегда найдется время для больного и никогда — для себя. Она немолода и не очень здорова, но стойко переносит тяготы дороги при поездках в самые отдаленные деревни и многочасовую работу в адской жаре. И все это без какого-то ни было вознаграждения.