ГЛАВА ВТОРАЯ.

И уж Алиса-то отлично помнила, что если выпьешь слишком много из бутылки, на которой нарисованы череп и кости и написано «Яд!», то почти наверняка тебе не поздоровится (то есть состояние твоего здоровья может ухудшиться). Льюис Кэрролл

«Жаль, что ваджра моя, Золотая Ложка, в пучину морскую канула, — рассуждал Жихарь, глядя на последнюю денежку. — А то я бы с ее помощью деньги приумножил и еще погулял…».

Лю Седьмой, правда, утешал богатыря, что чудесный жезл Жуй имеет свойство возвращаться к прежнему хозяину, — правда, в ином обличье и с другими свойствами. На обратном пути Жихарь на всякий случай подбирал с дороги разные диковинные предметы, но ни один из них чудес не творил и с ваджрой близко не лежал.

— Последнюю денежку пропью — и стану княжить! — провозгласил Жихарь и бросил золотой на прилавок.

На звон золота из-под столов и лавок начали выползать различные люди. Оставалось их, правда, уже немного, не сравнить с первыми днями. Поредело застольное воинство: иные совсем опились, иные заболели, иных утащили по домам жены, матери и сестры. А уж и пито было! Пока провожали заезжего Дерижору, прикончили весь кабацкий припас. Даже до пивного сусла добрались.

На постоялом дворе и в кабаке нынче вершил все дела не старый Быня, а совсем новый человек по имени Невзор, прозванный так то ли за невзрачный вид, то ли за пустоглазие. Сам Невзор в жизни ни разу не пригубил зелена вина и разбирался в нем из рук вон плохо. Напокупает, бывало, у проезжего торговца заморских напитков, а они либо кислые, либо приторные, либо прямая сивуха — только что бочонки яркие и нарядные. Еще он был известен тем, что в лихую военную годину, когда поднималась не только вся дружина, но и прочий люд, притворялся спятившим и оставался дома, покуда не проходила гроза.

В этот раз пришлось Невзору посылать за вином по деревням и хуторам, собирать где только можно, — ведь не каждый день кабатчику идет такая удача. В зелено вино он еще сыпал дурманный лист и жалел, что летом заготовил мало этой отравы.

За гульбой Жихарю недосуг было даже позаботиться о добром жилье — ночевал либо у вдовушек (при Жупеловом правлении их много стало), либо тут же, на постоялом дворе. Каждое утро, едва продрав глаза, собирался он пойти на княжий двор, чтобы распорядиться властью, но всякий раз находилась добрая душа, услужливо подносила ковшик для поправки, и все начиналось сызнова.

Сопьяницы с разинутыми ртами слушали рассказы богатыря об иных землях и народах. При этом они не забывали плескать во рты дармовое угощение. Ковши непременно опорожняли до самого донышка, чтобы зла не оставлять. А зло все равно оставалось.

Княгиня Апсурда (не воевать же с бабой!) забрала из княжьего терема все свое приданое, а вернее сказать — выгребла терем под метелочку, нагрузила семь возов всякого добра и поехала, оскорбленная, к батюшке.

— Дурак ты, Жихарь, — говорили самые трезвые из сотрапезников. — Ты бы лучше на ней женился. Ведь муж княгини кто? Ясное дело, князь. Тут уж никто не возразит, а то начнут всякие препоны ставить…

— Передо мной не то что препоны — целое море на уши ставили, и то преодолел! — отвечал Жихарь. — А на Апсурде я Мироеда культяпого силком женю, когда поймаю. Если он ей сам сразу голову не откусит, то недолго протянет…

— Воля твоя… — отвечали ему, потому что другой воли в Столенграде пока не было. И оттого там творились всяческие непотребства.

Подзаборные молодцы заглядывали в кабак наскоками, быстро опорожняли поднесенную щедрым Жихарем посуду и спешили вершить свое привычное дело: лазить по чужим клетям и сараям обижать девок и мальцов, пускать красного петуха.

Время от времени слухи о непотребствах доходили до богатыря, он вставал с лавки, брал подходящую оглоблю и бежал чинить свой правый суд, да не всегда успевал добежать. Часто от его вмешательства становилось еще хуже.

— Чего-то я не то делаю, неправильно живу, — говорил Жихарь, обхватив рыжую голову.

— А вот ты маленечко выпей, и станет правильно! Ты ведь нынче князь! Кому же еще престол доверим?

— Уйду я от вас совсем — подвигов искать! — тосковал богатырь. Но ведь и для этого следовало сперва проспаться, сходить в баню и переодеться во все хорошее и новое. Да и не ходит никто за подвигами в такое-то время — потому что набитого золотом кошеля хватило как раз до белых мух.

— Только теперь уж, друзья любезные, не обижайтесь, — сказал Жихарь и пальцем вытащил из ковша захмелевшего сверчка. — Править буду строго. И не вздумайте ко мне за поблажками соваться — вместе, мол, пили. Я в своих странствиях с кем только не пил — и со славными героями, и с побирушками, и с бонжурским царем, и с неспанским королем. Тот, помнится, все женить меня хотел. Да вот беда: я-то один, а дочерей у него две. Одну зовут Началита, а другую — Кончита. Обе красавицы, хоть разорвись. Одну приголубишь — другая от тоски зачахнет. А то и ножиком пырнет — девки там горячие. Это я к тому, что, если все мой собутыльники соберутся, в Многоборье и земли под пашню не останется. Так что знайте. А то ко мне по ночам уже стали являться мои побратимы: глядят с укором и пальцем грозятся. Ну да ничего. Вот сейчас опростаю остатнюю чашу и за дело возьмусь…

— Так ведь княжеская казна еще не тронута, — подсказал кто-то.

— Чего? — заревел Жихарь, и подсказчик спрятался под стол. — Княжескую казну употребим не на пропой, а на дело. Начнем, к примеру, копать глубокую канаву от реки до самого Соленого моря. Небось Яр-Тур мой там уже вовсю царствует. Будем торговать, на корабликах плавать… Бороды дружно побреем, за морем бород уже не носят… Каменные дома воздвигнем небывалой высоты… Голубей станем гонять, змеев запущать… Да что там змеев! Я и сам способ летать придумал! Сошьют наши бабы громадный кубарь из тонкого шелка, наполним его горячим дымом и улетим далеко-далеко…

Сопьяницы разом вздохнули и разом же с тоской поглядели на закопченную стену кабака, словно там и была неоглядная даль.

С каждым новым ковшом даль становилась все неогляднее, каменные дома — все выше, а канава до Соленого моря — все шире и глубже.

— Человек не скотина, мечту мечтать должен, — наставительно сказал Жихарь. И понял, что слова-то правильные, а место здесь для них не самое подходящее.

Он вдруг внезапно протрезвел, поглядел на невытертую столешницу, на рыбьи да мясные кости и подумал: «Вот и все мое княжение — до кабацкого порога…».

— За вином опять посылать придется, — проворчал из глубины кабака Невзор. — Уже всем кланялся — и отбывальцам, и простолобам. Вино нынче в цене — люди свадьбы начинают справлять. А ежели деньги кончились, так у меня же и займи. Князем заделаешься, тогда отдашь. И лихву-то возьму небольшую: за десять золотых вернешь дюжину, и все дела.

— И правда, Жихарь, — донеслось из-под стола. — К чему жалеть Жупелово добро? Оно нашими кровью и потом нажито…

— Да ты в жизни винища-то куда больше, чем пота и крови, пролил, — сказал Жихарь, но задумался. В самом деле, зима долгая, снега падут глубокие…

— И то, — решил он. — Согласен.

— А долг станем складчиной отдавать! — хором вскричали все застольники. В этот миг они чистосердечно полагали, что так все оно и будет.

— Вот за что я вас люблю, — чуть не зарыдал богатырь. — Велите звать песенников, гусляров, а красным девицам да детишкам — пряников от пуза!

Весть о том, что Жихарь Избавитель пошел на второй заход, разошлась по Столенграду быстро, как пожар.

Справный хозяин откладывал шило, вешал недочиненную сбрую на гвоздь и накидывал на плечи полушубок. «Не вопите, не на битву собираюсь!» — одергивал он жену и детей и выходил на улицу.

Кузнецы и оружейники тоже чувствовали, что молот им стал неподъемно тяжел, быстренько смывали с себя сажу и копоть, снимали кожаные фартуки.

Мастеровой народ вслед за богатырем успокаивал себя тем, что зима долгая, а снега глубокие и много чего еще за эту зиму можно переделать; Жихарь же гуляет не всякий год.

В дружине кое-какой порядок все еще держался — почти все вернулись к службе. Но ради такого случая можно было сделать и послабление. «Вот сейчас падут снеги на черную грязь — к вам вообще никто не пролезет!» — рассуждали воины, слагая с себя броню, оружие и обязанности. Засапожные ножи, впрочем, оставляли — все-таки в кабак шли, где по-всякому может повернуться.

Даже те, что несли стражу при городских воротах, потребовали себе пряников и чем те пряники запить.

И столько народищу собралось на постоялом дворе, что решили праздновать на вольном воздухе под навесом — благо настоящих морозов еще не было.

«Пока не князь, а гуляю не хуже», — похвалил себя Жихарь, оглядев двор. Зазвенели гусли, загудели гудки, засопели сопелки — песенники возрадовались повторному заработку.

Никто и не заметил, как в открытые ворота въехал всадник на вороном коне. Был тот всадник высок и статен, облачен в золоченые латы, хотя ни меча, ни копья при нем не было.

Всадник уже спешился и закинул удила своего жеребца на коновязь, когда на него налетел кувыркавшийся хмельной скоморох, от души обругал и тут же полетел дальше — потому что незваный гость поддел скомороха тяжелым сапогом.

На шум иные обернулись и, поскольку были еще в себе и в уме, встревожились: не злую ли весть принес незваный гость, не решились ли коварные соседи на дерзкий зимний набег, не поднялся ли из праха и ничтожества разгромленный еще дедами и прадедами Черный Нал…

— Моему потребен сэр Джихар Золотая Ложка, — объявил незнакомец, а голос его перекрыл и звончатые гусли, и скомороший похабный визг.

— Кажись, тебя, княже! — польстил щедрому Избавителю пнутый скоморох.

— Князь не князь, — сказал Жихарь, вставая, — а сэр Джихар буду я.

Незнакомец почтительно склонился. Лицо у него было длинное, что у коня, но не вороное, а, напротив, бледное-бледное — словно вырос он в погребе, где ни солнца, ни ветра.

— Вы уже есть сэр Джихар или только будет ему через некое времени? — уточнил незнакомец.

— Да Джихар я, Джихар, — сказал богатырь. — Разве не видно?

— Так есть, — сказал незнакомец. — Отнюдь я есть сэр Мордред, племянник короля логров. Мой лорд есть вам неродной брат. Эрго, я есть вам неродной племянник.

Жихарь внимательно поглядел на нежданного племяша через мутный глаз.

— Да уж, — сказал он наконец. — Умеет братка имена давать. Точно что Мордред — краше в гроб кладут.

— Как раз именно такой и кладут, — сказал Мордред и вроде бы еще побледнел, хотя бледнеть было уже некуда. — Мой лорд, повелитель Карлиона, Лотиана и Оркнея, властелин Белых Скал и Четырех Битлов, высокий хозяин замка Камелот, передавал посредством меня свой привет свой неродной брат, послание тайными рунами и подарок.

— Гостю — честь и место! — распорядился Жихарь. Мало ли у кого какое лицо! Главное — весточку привез от Яр-Тура.

Гуляки расступились и пропустили сэра Мордреда во главу стола. Жихарь приглашающе хлопнул по лавке:

— Садись, племянник названый! Сам видишь — гуляем.

— Грамоту бы верительную у него спросить, — сказал кузнец Окул по прозвищу Вязовый Лоб (в питье он был единственный Жихаря достойный супротивник). — Мало ли что…

— Побратим с худым не пришлет. Да и конь у него не простой, сразу видно — королевских конюшен, — сказал богатырь и зачерпнул из бочонка ковшом. — Первым делом прими, воин, с устатку.

Бледный сэр с большой тревогой поглядел на ковш, потом решился, выпил до дна — и долгое лицо его покрыла совсем уже снежная белизна.

— А вот капустки, — сказал Жихарь. — Оно и отойдет. Ты ешь, подкрепляйся, а я пока весточку от любезного брата изучу…

— Не годяет, — сказал сэр Мордред. — Таковое послание не читаемо публично, когда гуляем. Печать короля не залита вином.

— Понял, — сказал Жихарь. — Верные твои слова. Руны тайные — значит, и дело тайное. Вот проспимся, на свежую голову и почитаем.

— Истина, — сказал сэр Мордред, принимаясь за окорок. Окорок был сочный, свежий, но на лице гостя это никак не отразилось — он словно сено жевал.

— Ну и как у вас там? — спросил Жихарь. — Круглый Стол соорудили, как я велел?

— Истина, — сказал сэр Мордред, племянник. — И один кресло становится всегда пустой. Никакой не может его занимать. Оно для неродной брат короля, оно ждать сэр Джихар Голдспун. Который сядет туда — умрет смертью.

— Вот налажу здешнюю жизнь, тогда, может, и приеду, — сказал богатырь.

— Ты наладить, — согласился сэр Мордред. — Тебя лучше нет наладить.

— Вот видишь — ожил, повеселел, — обрадовался Жихарь.

Пир пошел своим чередом. Песни петь стали уже все — и скоморохи, и мастеровые, и дружинники. Пели в основном веселое, только лучники затянули было свою жалостную, протяжную — «Ой вы, братцы, вы брательники, не стреляйте вы друг в дружку-то», но им запретили портить добрым людям праздник.

Сэр Мордред пытался даже подпевать, а потом хлопнул себя по белому лбу и вытащил из-за пазухи небольшую бутылку черного стекла. Он не стал отбивать горлышко, как принято у людей благородных, а долго и скаредно извлекал пробку.

— Вот, — сказал он. — Это есть эликсир Мерлина. Ему на три больших глотка. Первое глотко пить сэр Джихар. Второе глотко пить чайный мудрец. Третье глотко пить сам король. Тогда будет один душа или дух. Мой лорд велел так. Такой порядок.

— Как бы все не выхлебать по нечаянности, — вздохнул Жихарь, взял побратимов дар и запрокинул малый сосуд. Влага в нем была крепкая и душистая, вроде памятной Мозголомной Браги.

Сэр Мордред бережно принял бутылку назад, заткнул пробку и схоронил сосуд на прежнее место.

— Так ты и к почтенному Лю собираешься? — спросил богатырь, отдышавшись. — Не ближний свет! Куда ты поедешь без саней, без дорог? Зимуй у нас, а уж по весне, как просохнет…

— Там станем поглядывать, — сказал сэр Мордред.

И с новой силой замелькали ковши, забегали миски, полетели под столы кости, а песенники припомнили уж такие древние и оттого бесстыдные песни, что на отдаленных окраинах Столенграда ни с того ни с сего начали краснеть молодицы.

Даже посланник Яр-Тура вдруг разгорячился до того, что выхватил у гусляра его инструмент, вышел на середину и приказал скоморохам бить в бубны часто-часто. Гусли он взял наперевес и завел, раскачиваясь, неведомую в здешних местах песню. Голос у гостя был хриплый, а песня — свирепая, хоть и не боевая.

«А где-то я его видел, — вдруг подумал Жихарь. — Ну не его, а кого-то похожего… Что-то мне вспоминается, это еще до Мироеда было… — Удары бубна становились все чаще, но не поднимали в пляску, а усыпляли. — Да, точно… Она еще сестрой Яр-Тура назвалась, бледная такая же… Племянник, значит… А может, он и не племянник… То есть побратиму племянник, а мне…».

— Жихарь, а ведь он про Черный Шабаш поет, — сказал Окул Вязовый Лоб. Кузнец ремеслу своему учился в дальних землях и многое повидал. Но Жихарь его уже не слышал, положив голову на стол.

— Смотри-ка — сегодня моя взяла! — обрадовался Окул и сразу забыл про страшную песню.

Потом зажгли факелы, потому что стемнело, веселились при огне, про Жихаря уже не вспоминали.

Утром проснулись кто где — кто в родной избе на печи, кто в сенях (если жена в избу не пустила), кто на полу кабака.

Один Жихарь не проснулся.

Его трясли, обливали водой, били по щекам, давали нюхать тлеющий трут — лежал колода колодой, глаз не открывал, дышал редко и неглубоко.

Окул впору вспомнил про гостя и его бутылочку.

— Опоил, гнида, — сказал кузнец. — Ну, держись теперь…

Но уже не было на постоялом дворе никакого бледного сэра Мордреда, лишь под лавкой, где он сидел, растекалась лужа зеленого вина, в котором валялись ломти окорока, шматки капусты и прочих немудрящих угощений словно все съеденное и выпитое мрачным гостем проваливалось и сквозь него, и сквозь лавку.

И вороного коня тоже не было: на коновязи в уздечке билась какая-то мелкая тварь. Не крыса и не жаба, а все равно противно.

И следов копыт на первом снегу не было — ни к воротам, ни от ворот.