Личный шофер Берии.

Он сидел на кухне в золототканом халате и, глубоко затягиваясь, курил маленькую гаванскую сигару.

— Да, я был личным шофером Лаврентия Павловича, — пустив аккуратное колечко дыма в форточку, наконец сказал он. — Как сейчас помню, едим мы с ним по Мясницкой зимой. Хорошо! Фонари мерцают. Снег косо летит. И, знаете, такой алмазной пылью ложится на бобровые шапки прохожих. А мой «Зис» гудит так умиротворенно, со скрытой бычьей силой. Берия же опустит подбородок в воротник и ласково смотрит по сторонам, посверкивая очками. В такие минуты я особенно любил его.

Я резко открыл блокнот и снял колпачок с ручки.

Заметив нервозность, Иван Иванович улыбнулся.

— Как же вы, господа мемуаристы, охочи до всякой сенсации! Ну, нельзя же так! Есть же в мире глобальные ценности.

— Любовь? — хищно ощерившись, спросил я.

— А хотя бы и любовь, — залучился морщинками Иван Иванович. — С чего мы начнем?

— Опишите его облик, — попросил я.

— Росточку он был небольшого, — водя пальцем по узору скатерти, стал рассказывать Иван Иванович, — но телом крепкий и души огромной. Казалось, он весь мир хочет поцеловать. Вот так губы вытянуть трубочкой и поцеловать, — Иван Иванович вытянул губы и вдруг смахнул набежавшую слезу. — Но не дали, гады. Завалили дорогого товарища Берию.

Я все старательно записал в блокнот и спросил:

— Но, а как же все-таки пытки, казни?

Иван Иванович, развернув свою маленькую и крепкую грудь, заразительно рассмеялся:

— Неужели вы этому поверили? Бред! Газетная утка чистейшей воды. Лаврентий Павлович с улицы бродячих котов и собак подбирал, дома им гостиницу устроил. Какие пытки? Что вы?

— А за что же его тогда убили?

— Я ж вам говорил — завалили. Хрущев с Микояном на охоте приняли его за медведя. Лаврентий Павлович когда по лесу ходил то немного по-медвежьи рычал. Вот эти два дурака и обознались.

— Хорошо, но как же изнасилованные школьницы? — резко спросил я. — Неужели врут, что Лаврентий Павлович подбирал их на улицах Москвы и вез к себе в особняк для оргий?

— Чистая правда! — посерьезнел Иван Иванович. — А вот это чистая правда! Только вы спросите зачем он этих старшеклассниц вез к себе.

— Зачем? — спросил я.

— У него в особняке был пансион благородных девиц. Как до революции в Смольном. Конечно, лучше бы Лаврентий Павлович согласовывал увоз девочек с родителями.

— Да, почему он не согласовывал? — я нахмурился.

— Потому что — враги человеку ближние его. Знаете такую библейскую фразу. Вы не знаете, а Лаврентий Павлович знал. Засопротивлялись бы родители, напридумали бы невесть что. А так — девочку взял, девочку — выдал. Но какую взял? Остолопку. А выходила она из пансиона Берии с твердым знанием астрономии, французского языка, истории партии.

— Что еще за партии? — перекинув ногу на ногу, спросил я.

— Эх, молодой человек, — снисходительно улыбнулся Иван Иванович. — Ничегошеньки-то вы не знаете! Была такая партия большевиков. ВКП(б). Славная партия. Вот ее-то историю девушки и учили.

— И что же, вы будете утверждать, — холодно я оборвал Ивана Ивановича, — что с этими девушками Лаврентий Павлович не вступал в преступную сексуальную связь.

— Почему же я буду это утверждать? — улыбнулся Иван Иванович. — Только зачем вы говорите о каких-то преступлениях? Да, товарищ Берия был человеком южным, любвеобильным. И даже не в этом дело! Девушки из благодарности сами вешались ему на шею. Товарищ Берия даже просил меня, мол, Иваныч, укороти их, девки проходу не дают. И вы посмотрели бы на этих девок! Сытые, румяные, все в школьной коричневой форме с накрахмаленными белыми передниками. Многие, кстати, спортом занимались. Лыжами, коньками. Огонь, а не девки!

Иван Иванович встал, зашуршав золототканым халатом, открыл дверцу кухонного столика и достал внушительную по размерам пачку чая с красноглазым драконом на коробке.

— Подарок самого Лаврентия Павловича, — щелкнул он по коробке, — когда приходит симпатичный репортер, я обязательно пою его этим чаем.

Чай, действительно, оказался пахучим и крепким.

— Кстати, — отхлебнув чая, сказал Иван Иванович, — всем своим пассиям Лаврентий Павлович обязательно дарил загородный, добротно обставленный, дом. Все девушки были довольны.

— А легко ли вообще быть шофером Берии? — прочитал я предпоследний заготовленный вопрос.

— Легко! — похлопал меня по плечу Иван Иванович. — Лучше пассажира, чем Лаврентий Павлович, наверно, и нет. Тихий, спокойный, вдумчивый. Едет и тихонько Шопена напевает. Та-ра-рам!.. — пропел он несколько нот и сокрушенно вздохнул. — Любил печальную музыку. Глыба был, а не человек! Вам, попсовикам, с вашими Машами Распутиными и Филиппами Киркоровыми этого не понять.

— А скажите, — согреваясь чаем Берии, спросил я напоследок, — каково было участие Лаврентия Павловича в Сталинградской битве.

Иван Иванович вскочил и с грохотом открыл дверь с кухни.

— Вон! — оглушительно закричал он.

— Что такое? — пролепетал я. — Если я что-то не так сказал…

— Вон! — закричал еще раз Иван Иванович.

— Но позвольте… — от ужаса мои руки похолодели. — Я только… Извините… Если можно…

— Ладно, — немного успокоился Иван Иванович, — возвращаясь на свое прежнее место. — Вас извиняет ваша желторотость. Разве вы не понимаете, что я давал подписку не разглашать секретные сведения? И я никогда не разглашу их!

Иван Иванович широко расставил ноги и из-под полы халата показалась крепкая, волосатая, совсем еще не старая икра.

«Вот они какие ветераны, — восхищенно думал я. — Маленькие, в золотых халатах, с крепкими волосатыми икрами. И как они умеют хранить тайну!».

Иван Иванович, закурил новую гаванскую сигарку, подлил мне чаю и наша беседа опять вошла в мирное, можно даже сказать, семейное русло.