ГЛАВА ПЯТАЯ.

I.

В тополевой роще у мутной речушки, в трех милях к западу от Парижа (штат Канзас), собрались верующие. Они пришли на целый день в парусиновых пыльниках с корзинами, набитыми снедью, с мокрыми, несчастными младенцами — они собрались на торжество. Брату Элмеру Гентри и брату Эдварду Фислингеру, уже получившим разрешение выступать с проповедями, предстояло пройти официальное посвящение в сан баптистских священников и стать полноправными проповедниками.

Оба приехали в родные места из Мизпахской богословской семинарии, дабы принять этот сан от своего совета церковных общин — «Баптистской ассоциации Кейуска-ривер». Обоим оставался еще год до окончания трехгодичного курса семинарии, но наиболее благочестивые сельские братья считают, что следует посвящать в сан пораньше, дабы молодые пасторы, еще не постигнув высшей премудрости, уже могли бы читать по воскресеньям проповеди в дальних приходах и, облеченные духовным званием, творить добрые дела.

Каникулы по окончании колледжа Элмер провел на ферме. Летом после первого курса семинарии он был надзирателем в бойскаутском лагере; теперь же, после посвящения в сан, ему предстояло замещать священников в небольших церковных приходах своего родного края.

На втором курсе семинарии он скучал и томился еще сильней, чем в Тервиллингере, и частенько подумывал о том, что надо бы все-таки бросить все и смотать удочки. Однако после вылазок в Монарк, ближайший городок, где жили девицы легкого поведения и содержатели баров (с которыми он был знаком, пожалуй, ближе, чем полагалось бы духовному лицу), он снова укреплялся в намерении вести чистую жизнь. Так-то вот и удавалось ему продвигаться к высшей ступени совершенства, воплощенной в звании «бакалавра богословия».

Но и скучая, он все-таки приобрел солидный запас профессиональных навыков.

Теперь ему было бы не страшно выступить перед любой аудиторией и смело разглагольствовать на любую тему в пределах любого регламента с точностью до минуты, сохраняя полное самообладание и — если не считать кое-каких мелких погрешностей — почти не делая синтаксических ошибок. Он обогатил свой лексикон изысканными оборотами. В его распоряжении было теперь восемнадцать синонимов для слова «грех», из коих одни были весьма длинные и внушительные, другие же — короткие, резкие и устрашающие. (Слово «устрашающий», кстати, стало одним из самых любимых его эпитетов. Очень подходящее словечко для того, чтобы вселить трепет в души грешников, хотя бы пока что воображаемых.).

Теперь он уже не смущался, говоря о боге в самых интимных выражениях; мог без тени улыбки спросить семилетнего малыша: «Разве ты не хочешь отказаться от своих пороков?» — или, глядя прямо в глаза продавцу из табачной лавочки, потребовать, чтобы тот сообщил ему, преклонял ли он когда-либо колени пред престолом всевышнего. В частных беседах с наименее безгрешными из студентов, такими, как Гарри Зенз, самый убежденный атеист во всей семинарии, Элмер отнюдь не гнушался прибегать к весьма «мирским» выражениям, но на людях не разрешал себе обронить даже случайное «ах, черт!» и всегда имел под рукой целый набор готовых фраз, которые умел весьма искусно ввернуть в нужный момент. «Брат, я готов помочь вам обрести религию» или «Вся моя жизнь есть свидетельство моей веры»; «Духовным взором так просто постичь триединую природу божества», «Нашей церкви не нужны унылые лица — если ты омыт кровью агнца, тебе становится так радостно на душе, что ты готов весь день распевать песни и восклицать „аллилуйя“»; и еще: «Ну, не скупитесь же — давайте все разом! И пусть это будет самый щедрый сбор, который когда-либо видели стены этой церкви». Он мог без труда разъяснить сущность божественного предопределения и запросто употреблял такие слова, как «баптизо» и «атаназианец»[32].

Быть может, когда-нибудь — после двух-трех лет службы по окончании семинарии, когда он обнаружит, как мало благородства в людских сердцах, как низменны их привычки и как мало они расположены к тому, чтобы дать своему пастырю неограниченное право контролировать их и искоренять эти привычки, — быть может, тогда речь его станет не такой напыщенной, менее парадной и цветистой. Впрочем, со временем он еще оправится от разочарования, так что ныне в нем можно было видеть как бы прообраз того, кем он станет через двадцать лет, — прорицателя с жалованьем десять тысяч долларов в год.

Он раздался в плечах, его лоснистые волосы, отросшие со времен Тервиллингера, были зачесаны назад, открывая широкий белый лоб, ногти его стали заметно чище, речь — еще величественнее. Его голос приобрел еще большую звучность и глубину, большую размеренность и значительность, подобающую лицу духовного звания. Как он умел одним коротким вопросом обнаружить глубочайшее сочувствие и понимание тайных духовных недугов человека! «Ну, как нам живется, брат мой?» — и в этом — все!

И хотя он едва было не провалился по греческому, — за свою курсовую работу по практическому богословию: «Шестнадцать способов уплаты церковного долга» он был удостоен премии в десять долларов.

II.

Об руку с матерью Элмер расхаживал среди богомольцев, собравшихся в долине Кейуска-ривер. Миссис Гентри, хоть и жила в провинциальном городишке, была как-никак хозяйкой делового предприятия и вовсе не выглядела жалкой или обтрепанной; наоборот, на ней была очень миленькая черная шляпка и новое коричневое шелковое платье, украшенное длинной золотой цепочкой. Однако рядом с мощной, величественной фигурой сына она становилась маленькой и незаметной.

По случаю предстоящего торжества Элмер облачился в новый черный двубортный костюм и новые черные ботинки. Точно так же был одет и Эдди Фислингер, — правда, этот еще дополнил свой костюм мрачным галстуком и черной широкополой фетровой шляпой, в которой он был похож на техасского конгрессмена. Туалет Элмера был смелее. Если бы не соображение, что сегодня нужно выглядеть внушительно и солидно, он бы наверняка вырядился, как павлин: он обожал яркие цвета. Теперь же он удовольствовался тем, что приобрел себе в Чикаго, по дороге сюда, щегольскую светло-серую фетровую шляпу и решился оживить свой строгий костюм серым шелковым носовым платком с красной каймой, торчавшим из нагрудного кармана.

Зато с перстнем пришлось на сегодня расстаться — массивным опаловым перстнем, украшенным двумя змейками (почти что, можно сказать, золотыми). Этот перстень он уже приглядел давным-давно в Монарке, и однажды под влиянием винных паров не устоял — купил.

Он шествовал, точно войско с развевающимися знаменами; он гремел, как тромбон; он энергично жестикулировал большими, белыми, мясистыми руками. И мать, повиснув на его руке, глядела на него с восхищением. Он вел ее, прокладывая путь сквозь толпу, веселый, приветливый, как кандидат на выборную должность, а она шла рядом, озаренная блеском его великолепия.

На торжество из соседних приходов прибыло около двухсот баптистов — мужчин и женщин — и не менее двухсот младенцев. Люди приехали в шарабанах, двуколках, а то и на телегах. («Форды» в 1905 году сюда еще не дошли.) То были честные, добродушные, работящие люди: фермеры, кузнецы, сапожники; мужчины — с загорелыми, прорезанными глубокими складками лицами, в «парадных» костюмах, слежавшихся в сундуках; женщины — либо пышногрудые, либо высохшие от работы, в чистых бумажных платьях. Был тут и деревенский банкир, очень разговорчивый, нарочито «свойский», в новой полотняной паре. Сбившись в тесное стадо, люди поднимали в неподвижном, раскаленном воздухе тучи пыли; пыль оседала на их башмаках, на ветвях тополей; с тополей на их плечи слетали пушинки, цеплялись за грубую ткань, блестели на солнце.

В помощь парижскому священнику на церемонию явились шесть пасторов и среди них не кто иной, как сам преподобный доктор Ингл, прибывший из далекого Сент-Джо, где, по слухам, возглавлял воскресную школу с шестьюстами учащихся. В дни молодости (как он был тогда строен в своем черном сюртуке и как красноречив!) доктор Ингл полгода служил в Париже, и миссис Гентри вспоминала о нем с восторгом. Он был так добр к ней, когда она заболела! Приходил проведать, читал ей вслух «Бен-Гура»[33] и рассказывал сказки маленькому крепышу Элмеру, любившему забиться куда-нибудь за диван и швыряться оттуда в гостей репой или морковью.

— Так, так, брат мой! Стало быть, вы и есть тот самый маленький сорванец, которого я знал когда-то! Ну, что же, вы и тогда уже были отличным парнишкой, а теперь, говорят, решили посвятить себя служению богу и подаете воистину блистательные надежды! — так приветствовал Элмера доктор Ингл.

— Благодарю вас, доктор. Молитесь за меня. Это великая честь для нас, что вы оторвались от ваших важных дел и приехали сюда, — сказал Элмер.

— Что вы! Пустяки! Завернул по дороге в Колорадо — снял там хижину в горах. Вид дивный, знаете ли, закаты написаны рукою всевышнего… Мои прихожане любезно предоставили мне двухмесячный отпуск. Хорошо бы и вы там побывали, брат Элмер.

— Хорошо бы, конечно, доктор, но что поделаешь. Мой долг — делать здесь свое скромное дело, дабы не смолкло слово божие.

Миссис Гентри едва дышала от восторга. Подумать, ее мальчик беседует с доктором Инглом, как равный с равным! А говорит-то, как настоящий пастор, — легко, свободно! Погодите, придет время… Элмер — настоятель знаменитого храма; на лето — дачка в Колорадо; жена: милая, набожная женщина; полдюжины ребятишек, на лето будут звать ее к себе на дачу… Вот вся семья опускается на колени, Элмер читает молитву… Сейчас, правда, Элмер не очень рвется читать дома молитвы, — говорит, что в семинарии надоели. Жаль… Ну, конечно, она его уговорит… Если б он только еще послушался наконец и бросил курить! Сколько она его умоляла! А впрочем, должны же у него остаться хоть какие-то недостатки, иначе это уж не будет ее дорогой мальчуган… Как приходилось когда-то скандалить, чтобы он вымыл руки или надел те хорошенькие красные рукавички, которые она ему связала!

Не меньше радости доставляло ей видеть, какое впечатление Элмер прозвел на всех соседей. Маляр Чарли Уотли, председатель местного отделения «Союза ветеранов великой республиканской армии», который всегда сердито дергал себя за седой ус и недовольно ворчал, если она порывалась растолковать ему, что в Элмере скрыты задатки истинного праведника, — этот Чарли Уотли сейчас отвел ее в сторону и объявил:

— Вы были правы, сестра. Из него и вправду вышел верный молодой слуга господень.

Потом им встретился аптекарь Хэнк Мак-Виттл — неисправимый Хэнк. В былые времена они с Элмером были приятелями: вместе воровали сахарную кукурузу, пили перебродивший сидр и предавались любовным утехам на сеновале.

Хэнк был маленький рыжий человечек с маслеными и острыми глазками. Было ясно, что он явился сегодня только для того, чтобы посмеяться над Элмером. Они столкнулись нос к носу. Хэнк произнес:

— Здравствуйте, миссис Гентри! Ну, что Элми? В святые отцы метишь, а?

— Да, Хэнк.

— Нравится? — Хэнк ухмылялся, почесывая себе щеку веснушчатой рукой; несколько единомышленников-парижан остановились рядом, прислушиваясь.

— Нравится, Хэнк, — загудел Элмер. — И еще как! Мне близки и дороги пути господни, и я никогда и ногой не ступлю на иной путь. Ибо я вкусил от плодов зла, Хэнк, — ты сам знаешь. И что же? Все наши с тобой забавы, Хэнк, — ничто по сравнению с той спокойной радостью, которая наполняет ныне мою душу. Мне вроде бы даже жалко тебя, друг. — Он выпрямился во весь свой богатырский рост и уронил свою тяжелую лапу на плечо Хэнка. — Отчего ты не хочешь попробовать помириться с богом? Или ты мнишь себя достойнее его?

— Никогда не претендовал на это, — отрезал Хэнк и этой вспышкой расписался в своем поражении. Миссис Гентри торжествовала.

Одно омрачало ее радость: что почти никто не поздравляет Эдди Фислингера, хотя и он топтался тут же, одинокий, незаметный, заискивающе раскланиваясь с священниками.

Старый Джукинз, смиренный, кроткий фермер, застенчиво подступил к ним и пробормотал:

— Рад пожать тебе руку, брат Элмер. Так приятно видеть тебя среди избранных слуг господних. Подумать только! Я ведь тебя вот таким помню — кузнечику по колено. А нынче, верно, уже все ученые книжки прочел…

— Да, работать приходится усердно, на совесть, брат Джукинз. И материал, прямо скажу, сложный: герменевтика, хрестоматия, экзегетика, гомилетика, литургика, изагогика, греческий, древнееврейский, арамейский, гимнология, апологетика, — словом, хватает!

— Ого! Я думаю! — благоговейно произнес старый Джукинз.

Миссис Гентри не уставала поражаться: оказывается, Элмер еще ученее, чем она думала! А сам Элмер не без гордости отметил про себя, что и в самом деле понимает значение этих слов, — ну, разве что не считая двух или трех.

— О-ох! — вздохнула мать. — Ты у меня стал такой образованный, что, пожалуй, скоро не посмеешь и поговорить с тобой…

— О нет! Мы с тобою всегда останемся лучшими друзьями, и мне всегда будут нужны твои вдохновенные молитвы! — звучно произнес Элмер Гентри со сдержанным, но мужественным смехом.

III.

Верующие рассаживались на скамьях, на сиденьях, снятых с повозок, на пустых ящиках. Начиналась церемония посвящения.

На деревянном столе, заменявшем кафедру, лежала толстая библия; стоял кувшин с лимонадом. По одну сторону стола стояли семь кресел-качалок для духовных лиц, а перед ними — две деревянные табуретки, предназначенные для кандидатов.

Местный священник брат Дингер, сухопарый мужчина с медлительной речью, любил молиться долго и обстоятельно. Он постучал по столу:

— Итак… э-э… итак, начнем.

Элмер, очень представительный на фоне разгоряченных, красных лиц, сразу перестал вертеться на своей табуретке и огорченно разглядывать свои блестящие новые ботинки, покрытые теперь серым слоем пыли. У него екнуло сердце.

Итак, конец. Выхода нет. Он все-таки будет священником…

Джим Леффертс еще мог бы спасти его в это последнее мгновение, но бог его знает, где он теперь, Джим… Нет! Нельзя допустить… Его плечи напряглись, расправились — и тотчас поникли так устало, славно он изнемог от долгой борьбы. Брат Дингер продолжал:

— Итак, мы начнем с обычного… э… опроса наших юных братьев. Мои собратья… э… любезно согласились… э-э… предоставить мне, под духовной… э… опекой которого вырос один из наших юных… э… братьев, здесь, на его… э-э… родине, — предоставить мне… э… задавать… э… эти вопросы. Итак, брат Гентри, верите ли вы искренне и всем сердцем в таинство крещения по баптистскому обряду — путем погружения в воду?

«Да, старина, с таким скрипучим голосам далеко не уедешь», — подумал Элмер и мягко зарокотал вслух: — Верую, брат. Меня учили, что, возможно, человек и может быть спасен крещением через окропление или обливание, но лишь в том случае, если не ведает истины. Но, конечно, только погружение есть тот единственно верный способ крещения, который указуется писанием. Если мы воистину хотим уподобиться Христу, мы должны вместе с ним погрузиться в воды Иордана.

— Превосходно, брат Гентри. Восславим господа! Теперь, брат Фислингер, скажите нам вы: верите ли вы в вечное блаженство праведников?

Послышался голос Эдди, истовый и трескучий, монотонный, усыпляющий, как стрекотание цикад в сожженных солнцем полях по ту сторону Кейуска-ривер.

Подобно тому, как баптистская церковь не признает никакой иерархии, являя собою лишь свободный союз местных общин единой веры, — точно так же не признает она и никаких канонических обрядовых форм, а руководствуется издавна принятыми обычаями. Церемония посвящения, таким образом, не есть строго установленный обряд и может проходить по-разному в разных приходах. Присутствие епископа также не требуется: достаточно согласия общего собрания входящих в ассоциацию приходов.

После опроса знаменитый доктор Ингл произнес блестящее «слово к кандидатам», в котором рекомендовал им усердно заниматься науками, воздерживаться от излишеств в еде и облегчать страдания больных, читая им вслух библию. Засим все уселись за длинные дощатые столы на берегу прохладной реки и приступили к грандиозному завтраку. Слоеный банановый пирог, пончики, жареные цыплята, шоколадный торт, картофельная запеканка, коврижка с изюмом, маринованные томаты… Тарелки ходили по столам; из огромного жестяного кофейника в чашки без блюдечек наливался кофе; тут же, как водится, обжегся и заревел какой-то младенец… Там и тут раздавались веселые возгласы: «Передайте-ка мне лимонный пирог, сестра Скифф!» или «Замечательную речь произнес брат Ингл!». «Ой, ложку уронила, вон на нее уж и муравей ползет… ну, ничего, вытру о передник… как хорошо брат Гентри рассказывал о том, что баптистская церковь существует еще с библейских времен!..» Вездесущие мальчишки с визгом плескались в реке, брызгались… Мальчишки забирались в заросли жгучего ядовитого сумаха, обжигались так, что сплошь покрывались волдырями и к вечеру опухали… Доктор Ингл восторженно рассказывал другим пасторам о своем паломничестве в Палестину… А Элмер врал о том, как он любит преподавателей своей богословской семинарии.

После завтрака брат Таскер, священник крупнейшего прихода ассоциации, произнес «слово к прихожанам». Это «слово» всегда было самой пикантной, скандальной и интересной частью в церемонии посвящения. Для священников это была возможность свести счеты с прихожанами, которые в качестве щедрых благодетелей и патентованных праведников весь год отравляли жизнь святых отцов.

— Вот сейчас мы с вами принимаем в ряды духовенства двух достойных юношей, — говорил брат Таскер. — Что ж, им следует помочь. Брат Гентри и брат Фислингер полны радости от желания жертвовать собой, учиться. Так пусть же им проявят сочувствие, а не заставляют бегать по приходу собирать по грошам свое законное жалованье, как приходилось иным пасторам старшего поколения. И довольно наводить критику на своих священников; пора наконец и оценить их подвижническую жизнь и вдохновенное слово вместо того, чтобы изводить их попреками день-деньской.

А что касается тех, кто особенно нападает на пасторских жен за то, что те будто бы проводят жизнь в праздности, — видно, им самим некуда девать свободное время, если они повсюду успевают совать свой нос и заниматься сплетнями. Спаситель не только о мужчинах думал, когда говорил, что только тот пусть бросит камень, кто сам без греха!..

Прочие духовные лица внимали ему, откинувшись назад в своих качалках, стараясь принять безучастный вид, и втайне надеялись, что брат Таскер еще хоть чуточку подробнее остановится на вопросе о жалованье.

Брат Нобло из Баркинсвиля в своей проповеди и заключительной молитве специально в честь Элмера Гентри, Эдди Фислингера, а кстати, и господа бога вкратце изложил историю баптизма, упомянув о роли миссионеров и опасностях, подстерегающих того, кто забывает ежедневно читать перед завтраком библию.

Во время этой долгой проповеди приезжие священники стояли, возложив руки на головы Элмера и Эдди. Сначала вышла довольно потешняя заминка. Почти все пасторы были небольшого роста, и им никак не удавалось дотянуться до головы Элмера. Бедные славные пасторы стояли сконфуженные в напряженных позах, отнюдь не подобающих лицам духовного звания, а паства оживленно шушукалась. Вот раздался чей-то смешок. Тогда Элмера вдруг осенило. Он быстро опустился на колени, и смущенный Эдди, подслеповато озираясь, последовал его примеру.

Прямо в мягкую серую пыль опустился Элмер, не раздумывая о своем костюме. На его голове лежали сухонькие ладони трех старичков-проповедников, и вдруг неподдельное и смиренное волнение охватило его, и на какое-то мгновение церемония посвящения Элмера Гентри в слуги господа перестала быть фарсом и приобрела истинный смысл.

До этого момента ему было только скучно. В семинарской церкви и в церкви Тервиллингера ему приходилось не раз слышать прославленных заезжих проповедников, и незатейливое красноречие пасторов «Ассоциации Кейуска-ривер» не могло произвести на него особого впечатления. Его тронуло другое: несмелая нежность, безыскуственная вера этих захолустных полунищих священников, которые терпеливо несли свою службу в убогих и душных молельнях, веруя, что спасают мир, и, с грустью вспоминая собственную юность, так сердечно принимали в свои ряды их, молодых.

Впервые за много дней Элмер молился не напоказ, но искренне, страстно, наслаждаясь новым и чистым чувством:

— Господи, милосердный… я буду стараться, я перестану пускать пыль в глаза и притворяться, буду только все время думать о тебе… творить добро… помоги мне, господи!

Свежий ветерок пробежал по тяжелой от пыли листве, заскрипели скамейки; верующие, вздыхая, стали подниматься с мест…

Спокойно, с достоинством встал с колен и выпрямился Элмер Гентри, облеченный духовным саном баптистский священник.