Сестры милосердия. Перед отправлением в Крым женщины-сестры милосердия проходили краткосрочную подготовку в Петербургской медико-хирургической академии под руководством хирурга Н.И. Пирогова, который считал, что создание общины сестер милосердия – дело нужное, их женский такт чувствительность, заботливость помогут раненым легче переносить их страдания, а нравственный контроль сестер милосердия будет более действенным, чем разного рода комиссии. 6 декабря 1854 г. он пишет: «Дней 5 тому назад приехала сюда Крестовоздвиженская Община Елены Павловны, числом до 30, и принялась ревностно за дело; если оне так будут заниматься, как теперь, то принесут, нет сомнения, много пользы. Оне день и ночь попеременно бывают в госпиталях, помогают при перевязке, бывают и при операциях, раздают больным чай и вино и наблюдают за служителями и за смотрителями и даже врачами. Присутствие женщины, опрятно одетой и участием помогающей, оживляет плачевную доль страданий и бедствий». В конце 1854 г. в Севастополь прибыла также группа женщин-сердобольных вдов, обитательниц Петербургских и Московских вдовьих домов, находившихся под покровительством императрицы Александры Федоровны. Обученные уходу за больными, они «с материнской почтительностью» ухаживали за «защитниками тамошних твердынь». «…Лучшим свидетельством их самоотвержения служит то, что 12 вдов кончили свое существование» в Севастополе среди напряженных госпитальных трудов, «вследствие истощения сил и заразы». Чтобы добраться до места назначения, нужны были силы и терпение. «От Перекопа усталые женщины тащились на волах и верблюдах, довольствовались сухим хлебом. А в Севастополе их встречали орудийный грохот, кровь ручьями, ядовитая вонь гангренозных бараков, изувеченные люди и великий Пирогов в облепленных грязью сапогах и солдатской шинельке». Присутствие в палатах заразных больных во время эпидемии тифа для женщин означало риск заболеть самим. В госпиталях работали все, включая высокородных начальниц. Некоторые из них, например сестры Шперлинг, Аленина, Джановская и Эрберг, заразились и умерли от тифа. Дежурные или перевязывающие сестры оказывали помощь доктору во время операций: делали наркоз, следили за пульсом, прижимали сосуды при сильных кровотечениях. По отчетам, сестры Бакунина, Назимова и Шимкевич овладели хирургическими приемами настолько, что сами могла производить операции, получив на то разрешение. Идеальным типом медсестры, по мнению Н. И. Пирогова, была Екатерина Михайловна Бакунина. Она наравне с хирургами работала в операционной и уходила последней из госпиталя, работая день и ночь. Она была последней сестрой, 27 августа 1855 г. ушедшей из Севастополя через понтонный мост на Северную сторону. Екатерина Михайловна Бакунина (1812–1894) родилась в семье дворянина – губернатора Петербурга. В 1854 г. ей было 42 года. Ее желание стать сестрой милосердия встретило сильную оппозицию родных и знакомых. На ее первый запрос из Петербурга (жили они в Москве) пришел очень сдержанный ответ, на что она ответила: «Когда дочь Бакунина, который был губернатором в Петербурге, и внучка адмирала Ивана Логиновича Голенищева-Кутузова желает ходить за матросами, то странно кажется отказывать ей в этом». И ее приняли. Желая испытать себя, она стала ежедневно посещать «самую гнусную» из московских больниц. Приехав в Петербург, получила приглашение ко двору Великой княгини Елены Павловны и жила во дворце в ее покоях. Ей доверили 3-й отряд сестер милосердия. Готовясь к работе в Крыму, они посещали операции в клинике. «Некоторые доктора надо мной смеялись, – писала она в своих воспоминаниях, – говорили: «Что это за сестра милосердия, которая ездит на перевязку в карете!»» 21 января 1855 г. отряд Бакуниной начал работу на театре военных действий в бараках осажденного Севастополя. В феврале 1855 г. ее назначили сестрой-начальницей всей Общины. На этом посту Бакунина оставалась вплоть до 1860 г. Она ездила по всем военным госпиталям Крыма и «сделалась примером терпения и неустанного труда для всех сестер Общины». В здании Дворянского собрания был создан перевязочный пункт. Сюда свозились раненые, операции производились круглосуточно, невзирая на то, что рядом рвались снаряды. В эти минуты никто не думал о смерти – только о спасении раненых. «…Огромные танцевальные залы беспрестанно наполнялись и опоражнивались; приносимые раненые складывались вместе с носилками целыми рядами на паркетном полу, пропитанном на целые полвершка запекшеюся кровью; стоны и крики страдальцев, последние вздохи умирающих, приказания распоряжающихся громко раздавались в зале. Врачи, фельдшера и служители составляли группы, беспрестанно двигавшиеся между рядами раненых, лежавших с оторванными и раздробленными членами, бледных, как полотно от потери крови и от сотрясений, производимых огромными снарядами; между солдатскими шинелями мелькали везде белые капюшоны сестер, раздававших вино и чай, помогавших при перевязке и отбиравших на сохранение деньги и вещи страдальцев… …Постоянно приносимые на главный перевязочный пункт раненые в обязательном порядке предварительно осматривались, где прямо на месте решалось, можно ли некоторым спасти жизнь или же считать их безнадежными. Раненые после проведенной операции передавались в руки сестер милосердия, возглавляемых Бакуниной. Безнадежные отправлялись в дома Гущина и Орловского, где сестры милосердия своим уходом и уважением к ним облегчали их страдания. Велик и высок был долг сестер по уходу за такими ранеными. Ведь им поручались и последнее желание, и последний вздох умирающих за отечество!» – писал Н. И. Пирогов. От непривычного климата – постоянной перемены холодной погоды на сырую и ветреную, а также от чрезмерной нагрузки и напряжения почти все сестры милосердия переболели. 17 из 160, находящихся в театре военных действий под руководством Н. И. Пирогова, умерли. Многие страдали от тифозной горячки, некоторые из них были ранены или контужены. Но все они, «перенося безропотно все труды и опасности и бескорыстно жертвуя собою для достижения предпринятой цели…служили на пользу раненых и больных». Но чиновничьи притеснения сплошь и рядом задавливали деятельность защитников, чинили препятствия, мешающие осуществлению правильной стратегии. Многие офицерские чины были недовольны и открыто говорили о недальновидности и промахах руководства, а также ненадлежащей организации дела. В то время в Петербург отсылались ложно-восторженные донесения, скрывающие истинное положение дел. «Куда-нибудь уехать в глушь, – писал Н. И. Пирогов, – не слышать и не видеть ничего, кроме окружающего, теперь самое лучшее. Если прислушаешься, то голова идет кругом от всех глупостей и безрассудностей, которые узнаешь». Его страшит не работа, а бесконечные преграды «что-либо сделать полезное, преграды, которые растут, как головы гидры: одну отрубишь, другая выставится». И конечно же, его борьба с администрацией продолжается. Он обращается за помощью к Великой княгине, чтобы после его кратковременного отъезда в Петербург не были «забиты» и унижены администрацией медперсонал. И тут сестры милосердия во всем поддерживают правдолюбца-хирурга, они оказываются настоящими бойцами. Они, хотя и были прикреплены к Н. И. Пирогову, но подчинялись не главнокомандующему а Великой княгине, т. е. Петербургу Это давало им возможность решительно действовать по отношению к нерадивой госпитальной администрации. Так, уличив аптекарей в воровстве, они подняли шум вплоть до судебного разбирательства. Один из воришек от страха быть уличенным в преступлении застрелился. Ими были обнаружены большие нарушения и в администрации Херсонского госпиталя, по их настоянию было заведено дело. «Ради чего подвергать себя опасности, ехать в этот сущий ад» – в письмах к Н. И. Пирогову его жена, не понимая для чего, – приходит просто в ужас. И он отвечает ей, отвечает как гражданин своей страны, которым владеют не личные чувства, а общечеловеческий долг перед своей отчизной. Его слова, звучащие в письме, в полной мере можно отнести и к сестрам милосердия, выполняющим свой долг перед родиной. «…Подумай только, – пишет он ей, – что мы живем на земле не для себя только, вспомни, что пред нами разыгрывается великая драма, которой следствия отзовутся, может быть, чрез целые столетия; грешно, сложив руки, быть одним только праздным зрителем, кому Бог дал хоть какую-нибудь возможность участвовать в ней. Я знаю, что для тех, кого он, как нас, благословил счастьем в семейном кругу, тяжело, оставив тихий, приятный быт, подвергать себя всем беспокойствам и тягостям разлуки с милым сердцу и лишениям; но тому, у кого не остыло ещё сердце для высокого и святого, нельзя смотреть на все, что делается вокруг нас, смотреть односторонним эгоистическим взглядом…». Великие князья Михаил и Николай, поняв, что могут погибнуть в Севастополе, быстро уехали в Петербург, пообещали вернуться, но так и не вернулись. А сестры милосердия не обещали ничего. О их самоотверженном труде в лазаретах, госпиталях начали писать в газетах, журналах. Никто не посылал женщин для оказания медицинской помощи непосредственно на поле брани. Первой в этом благородном деле была Россия, но западные страны активно разрекламировали на весь мир «дам высокой души» – деяния мисс Найтингейл с 37 сестрами, добровольно приехавшими на Крымскую войну Но весь мир узнал и о мужестве российских сестер милосердия. Кроме раздачи сухого белья, чая и вина, сестры работали на перевязочных пунктах и в операционных. Перевязывать раненых им приходилось на открытом воздухе, под дождем, стоя на коленях в грязи или на промерзлой земле. И если порой из-за огромного наплыва раненых врачей не хватало, перевязочные пункты оставались на их попечении. Эти героические женщины, не смыкая глаз по несколько суток кряду, оказывали помощь раненым. Весь мир восхищался их трудом, их присутствием духа и любовью к людям, к своей родине. «Горжусь тем, что руководил их благотворительной деятельностью», – писал Н. И. Пирогов в марте 1855 года. Л. Н. Толстой, очевидец крымских событий, в своем дневнике постарался правдиво и откровенно описать все происходящее. Он отмечал, что все, от мала до велика, стали на защиту Севастополя, даже дети, собравшись группами, таскали ядра. «Можно было увидеть за этой работой и девочек, которые сами-то были чуть больше ядра». «Простые люди, самоотверженно защищая Севастополь, отдавали жизнь и сохраняли дух всей остальной России. С гордостью умирали все они за веру, престол и отечество. И часто предсмертные слова их были одни и те же: «Спаси, Господи, царя-батюшку и весь его православный русский народ». Велика моральная сила русского народа. Много политических истин выйдет наружу и разовьется в нынешние трудные для России минуты. Чувство пылкой любви к отечеству; восставшее и вылившееся из несчастий России, оставит надолго следы в ней. Те люди, которые теперь жертвуют жизнью, будут гражданами России и не забудут своей жертвы. Они с большим достоинством и гордостью будут принимать участие в делах общественных, а энтузиазм, возбужденный войной, оставит навсегда в них характер самопожертвования и благородства. (Толстой Л. Н. Севастопольские рассказы. М. 2001. С. 91).