12. …но много нейронов – это еще не все.

Всякий раз, когда я рассказываю о фундаментальной роли кулинарии в эволюции человека, мне, как правило, непременно задают состоящий из двух частей вопрос: почему предки современных человекообразных обезьян не изобрели кулинарию? И разве не могло случиться так, что сначала появился большой мозг, и именно он позволил нашим предкам изобрести термическую обработку пищи?

Как мы уже видели в главе 11, с нашими предками-кулинарами произошло многое, что разделило их с предками шимпанзе и других человекообразных обезьян, и это, вероятно, произошло именно благодаря изобретению кулинарии. До того как была изобретена термическая обработка пищи на огне, наши предки, и только они, уже извлекали больше калорий из сырой еды благодаря более успешной охоте и собирательству (спасибо прямохождению на двух ногах и применению каменных оружий для разрубания и измельчения пищи). Точно так же нашим предкам, и только им одним, стало крайне необходимо обладать когнитивными способностями и возможностями для их применения в охоте и поддержании социальной организации среди мобильных двуногих существ.

Имея около 30 миллиардов нейронов, современные крупные человекообразные обезьяны, видимо, обладают именно тем их числом, каким обладали наши предки-гоминины около 4 миллионов лет назад, а мы знаем, что 30 миллиардов нейронов вполне достаточно для использования орудий, например палок и камней, а также огня. Но то, что австралопитеки, первые представители гоминин, ставшие на две ноги и начавшие пользоваться орудиями 4 миллиона лет назад, имели столько же нейронов, сколько имеют не способные готовить пищу современные шимпанзе и их предки, иллюстрирует один очень важный пункт. Иметь достаточно нейронов – это лишь необходимое условие сложного и гибкого поведения, например способности к обучению пользоваться огнем или другими орудиями для кулинарной обработки пищи. Но это отнюдь не достаточное условие для того, чтобы поведение стало более сложным и гибким, настолько сложным, чтобы позволить добавление новых нейронов, которые, в свою очередь, сделают поведение еще более сложным и гибким по закону положительной обратной связи, которая направляет восходящее развитие строения и увеличение размеров головного мозга.

Разница заключается в том, что обладание достаточным числом нейронов дает мозгу потенциальную возможность сложных форм познания, но превращение этих возможностей в реальные способности занимает целую жизнь, если не многие поколения, обучения, и в течение этого времени происходит развитие способностей, их передача потомкам и накопление. То же самое относится и к нашей современной, сложной и деловой жизни. Авторы тех научно-популярных сочинений, прославляющих человеческий мозг как чудо, забывают упомянуть, что все началось не с чуда, а с трехсотграммового образования, которое не было способно на многое, но зато содержало в себе обещание величия. Разница между возможностями и способностями становится особенно наглядной, когда мы смотрим на детей, воспитанных в изоляции или в условиях, ограничивающих обучение: их мозг застывает на стадии многообещающего сырого материала, который мог достичь многого, но не достиг. В менее экстремальных случаях, несмотря на то что все мы обладаем приблизительно одинаковым числом нейронов, те из нас, кто воспитывается в больших городах, получает образование и сталкивается с современной жизнью, начинают задумывать и строить небоскребы и конструировать компьютеры, писать книги о мироздании и даже о нашем мозге, в то время как другие, воспитанные в мелких общинах вдали от цивилизации, пользуются тем же мозгом для того, чтобы строить примитивные хижины, охотиться и накапливать знания о полезных растениях. Это недостаточно – иметь много нейронов: они наделяют наш мозг только возможностями, но не способностями.

Точно так же, судя по размерам мозга, мы, современные люди, вероятно, располагаем сейчас тем же числом нейронов, что и 200 тысяч лет назад, а значит, обладаем приблизительно такими же когнитивными возможностями. С другой стороны, наши когнитивные способности являются очень недавним приобретением и продолжают стремительно расти. Они зависят от наших когнитивных возможностей, так же как технологии зависят от доступных материалов, с которыми технологии могут работать. Точно так же как технологии порождают новые материалы, наши развивающиеся когнитивные способности изменяют способы, какими работает наш мозг, даже если к ним не добавляются новые нейроны: только подумайте, как обучение чтению изменяет способность к распознаванию образов и открывает перед нами новый мир возможностей и проблем. Наши растущие когнитивные способности развивают технологии, расширяющие совокупность доступных материалов, что, в свою очередь, позволяет развиваться еще более новым технологиям, которые предъявляют растущие требования к нашим умственным способностям. Это восходящая, самораскручивающаяся спираль, но все началось с достаточного числа нейронов в мозговой коре, в чем мы сейчас и убедимся.

Большее число нейронов как необходимый материал для познания.

Каждый предмет, который мы используем в повседневной жизни, начиная простыми карандашами и заканчивая сложнейшими компьютерами, сделан из добытого из земли сырья. Все материалы добываются в природе; мы же преобразуем их исходное воплощение в другое, в новый материал. Это очень мощное достижение, которое делает место человека в природе еще более выдающимся и замечательным: мы – представители биологического вида, преобразующие природные материалы в другие, более сложные, более гибкие, и эти материалы дают нам все более и более возрастающие возможности.

Можно утверждать, что обладание достаточно большим числом нейронов при достаточно большом их числе в мозговой коре является необходимым условием для того, чтобы животное могло перейти от простого использования материалов, созданных природой, к производству собственных материалов путем переработки природного сырья, как это делают люди. О нейронах как о единицах обработки информации можно думать как о сырье познания, похожем на конструктор «Лего»: чем больше в нашем распоряжении элементов, тем более сложную конструкцию мы можем из них создать. Но, как всегда, есть шанс на то, что эта груда элементов так и останется бессмысленной грудой, если ее не использовать для дела, так и достаточное для сложного поведения число нейронов – это не гарантия того, что они будут использованы для преобразовательных целей.

Подумаем об истории доступных людям материалов, о материалах современных и старых. Мы начали с деревянных палок и камней; потом стали пользоваться огнем и тем, что можно получить с помощью огня, – обработанной пищей, стеклом, расплавленными металлами и их сплавами; потом, с появлением сельского хозяйства около 10 тысяч лет назад, мы начали умножать и разнообразить материалы, число которых стало возрастать по экспоненте, как показано на рис. 12.1. Эта кривая своей формой поразительно напоминает кривую внезапного и стремительного роста человеческого мозга за короткое эволюционное время.

Как больший мозг мостит путь к появлению еще большего мозга, если больший по размеру мозг оказывается более полезным и не слишком дорогим, так и добавление новых материалов в мастерскую человека создает условия для привлечения и создания все новых и новых материалов в возрастающем количестве, но произошло это только после того, как возникшее сельское хозяйство создало потребность в новых решениях. Современный человек существует в течение 200 тысяч лет, но только 10 тысяч лет назад, после окончания ледникового периода (он продолжался с момента 110 тысяч лет назад до момента 11 700 лет назад), было изобретено сельское хозяйство, а вместе с ним возник целый мир совершенно новых возможностей, которые можно было использовать, и проблем, которые надо было решать. Это действительно имеет смысл: с новыми материалами появляются новые возможности, приводящие к ступенчатым изменениям в области возможного, но только в тех случаях, когда изменения вызываются новыми потребностями, как, например, появлением с возникновением сельского хозяйства новых, неведомых ранее проблем, связанных со сбором урожая, хранением продовольствия и уходом за посевами. Эти средства и возможности в использовании новых материалов, создающие новые возможности, являются технологическими новациями: новыми предметами, процессами и системами, которые обеспечивают новые и лучшие решения прежних проблем и даже могут создавать новые проблемы, которые приходится решать. Палок и грязи поначалу было достаточно для строительства убежищ в местах, где природа их не предоставляла, но такое решение очень скоро приводило к пониманию того, что жилье из прутьев непрочно и не дает надежной защиты надолго. Изобретение глиняных кирпичей позволило решить эту проблему, но строения из кирпича было невозможно строить больше определенной высоты из-за непрочности кирпича, и эта проблема была решена с помощью железа и стали. Позже сочетание листового стекла и стальных балок вывело домостроение на совершенно новый уровень, позволив небоскребам изменить горизонты современных городов, но это же создало и новую проблему – создание самого высокого строения, способного достойно сопротивляться действию силы тяжести. Прежние воплощения листового стекла, расплавленное стекло, привели к изобретению линз, зеркал и фотографии, но в фотографии появилась новая проблема: первые камеры были тяжелыми и громоздкими. Эту проблему удалось решить изобретением целлулоидной фотопленки, а это привело к изобретению технологии подвижных картин, кинематографа. Однако эти изобретения, решив старые проблемы, породили новые. Целлулоидная пленка была вытеснена пленкой из других видов пластика, а один из них, винил, оказался пригодным для изготовления граммофонных пластинок, что привело музыку в каждый дом. Музыка перестала быть развлечением для элиты, а эта проблема была решена появлением новой элиты для масс – рок-звезд. Однако и сама музыка стала сложной полифонической амальгамой звуков только благодаря изобретению нового материала – бумаги и двух новых процессов: музыкальной нотации, появившейся около 1000 года нашей эры, без которой проигрывание музыкальных произведений и передача этого умения зависели только от человеческой памяти, а также изобретения Гуттенбергом печатного станка в 1450 году. В результате возникла следующая проблема – появление тяжелых больших книг с нотами и литературными произведениями, которая была решена с помощью разработанных в двадцатом веке технологий, основанных на использовании кремниевых материалов, что подняло печать на новый, недосягаемый прежде уровень. В результате теперь я могу просмотреть исторические сочинения, например «Краткую всемирную историю» Э. Гомбрича (2005), одну из моих любимых книг; книгу по истории материалов, например «Материал имеет значение» Марка Миодовника (2014); или такую книгу по истории музыки, как «История музыки» Говарда Гудалла (2014); мало того, я могу написать эту главу, купить новую электронную копию «Овладения огнем» Рэнгхэма (ее пришлось купить, так как бумажная копия таинственным образом исчезла после того, как нас посетил мой папа) для того, чтобы проверить правильность приведенных мной данных; теперь мы можем получить доступ ко всей сокровищнице человеческих знаний с помощью того, что по традиции именуем «книгами», хотя они превратились в легкие и тонкие пластиковые планшеты. Но и это решение заставляет меня волноваться по поводу возможной проблемы: планшет может сломаться (как это и в самом деле случается довольно часто).[233].

Рис. 12.1. Общее число материалов (из первых девяноста, пришедших на ум), доступных людям или созданных людьми с течением времени. Обратите внимание, что с появлением сельского хозяйства 10 тысяч лет назад число доступных материалов начало быстро расти, приблизительно так же, как масса головного мозга около полутора миллионов лет назад.

Несмотря на то что технологии зависят от новых материалов и часто стимулируют их разработку для того, чтобы они соответствовали новым технологическим требованиям, некоторые материалы разрабатываются без всякой видимой практической цели. Так, например, сверхпрочный, сверхпроводящий, почти прозрачный материал из углерода – графен – это новейший материал, для которого сегодня нет никакого практического применения, если не считать использования в прикладных научных исследованиях, так что возникновение связанных с этим материалом возможностей, вероятно, вопрос ближайшего будущего. Новые материалы делают возможными новые технологические прорывы, так же как большее число нейронов способствует нашим когнитивным успехам. Новые технологии, в свою очередь, приводят к разработке новых материалов, которые позволяют создавать еще более новые технологии. Это бесконечная, автоматически развертывающаяся спираль. Так происходило в ходе нашей истории: от деревянных и каменных орудий до канатов и металлов, от керамики и стекла до текстиля и бумаги, бетона, резины, дутого стекла, и все это появилось около 2000 лет назад.

Правда, около 2000 лет назад эта спираль остановилась, что видно по седловидному углублению кривой на рис. 12.2. Хотя есть один всплеск около 1000 лет назад, связанный с изобретением в Китае фарфора и пороха. Изготовление новых материалов практически прекратилось около 1000 лет назад и постепенно возобновилось около 600 лет назад с изобретением стеклянных линз, стеклянного литья и зеркал; следующий всплеск произошел около 150 лет назад, когда был изобретен картон, появились первые полимеры (целлулоид), портлендский цемент и асфальтобетон. После затишья, около 80 лет назад, появилось второе поколение полимеров (нейлон, полистирол), жаропрочное стекло, плексиглас и новые металлические сплавы.

Почему же около 1000 лет назад сельское хозяйство и новые материалы перестали стимулировать появление все новых и новых материалов? Что случилось в период между 1000 и 1700 годами такого, что сильно затормозило прогресс в разработке и создании новых материалов? Это был период, который в нашей истории весьма метко называют «Темными Веками».

Рис. 12.2. Имеет место провал в числе материалов (из первых девяноста, пришедших в голову), ставших впервые доступными или созданными людьми около 1000 лет назад, но приблизительно 400 лет назад снова стали быстро появляться новые материалы. Хотя это касается первых девяноста материалов, которые пришли мне в голову, ясно видна разница в датах их создания: история разработки новых материалов не является линейным, неуклонно прогрессирующим процессом[234]1.

Технология, культура и исчезновение неандертальцев.

Способность создавать новые технологии в использовании доступных материалов, в разработке новых материалов и передаче потомкам этих знаний была практически полностью утрачена в период Темных Веков, последовавших после падения Римской империи в 476 году и длившихся до наступления эпохи Возрождения в начале пятнадцатого века. Во время Темных Веков очень немногие люди умели читать или писать, а знания уступили место суевериям. Вероятно, и в то время человеческий мозг располагал своим обычным числом нейронов в мозговой коре, и оставались доступными прежние материалы. Тем не менее при отсутствии средств исследования этих материалов и передачи знаний потомкам и преемникам развитие по спирали новых технологий прекратилось. Без передачи знаний технология погибает в течение одного поколения.

Передача культурного наследия следующим поколениям всегда имела фундаментальное значение для эволюции человеческих способностей, с тех пор как стали доступными новые возможности, обусловленные выдающимся числом корковых нейронов. Мы можем считать наш мозг и, в частности, его корковые нейроны биологическим материалом, с которым можно работать. Как мы используем эти биологические материалы в наших головах, а следовательно, что они могут произвести в каждый данный момент, зависит от доступности ментальных технологий, к которым относятся умственные процессы и системы, призванные решать старые проблемы и осознавать появление новых; самые первые и главные из этих технологий – это способность читать и считать. В свою очередь, будут ли эти ментальные технологии процветать и прогрессировать и как именно это будет происходить, будут ли они способствовать развитию новых технологий, которые приведут к созданию новых материалов и следующих технологий, изменяющих материалы, зависит от культурной преемственности, от передачи знаний следующим поколениям, что, конечно, зависит от наличия числа нейронов, необходимых для преподавания и обучения.

Обладание числом нейронов, достаточным для поддержания больших когнитивных возможностей, которые стали доступными, можно рассматривать как необходимый, но недостаточный шаг к приобретению когнитивных способностей, которые, доказав свою благотворность, подвергаются положительному отбору, что приводит к дальнейшему увеличению числа корковых нейронов и восхождению по спирали увеличения головного мозга в ходе человеческой эволюции. Это произошло только в нашей человеческой родословной, потому что только наши предки обладали приобретенными технологиями и культурой, необходимыми для осуществления этого процесса.

Нельзя сказать, что передача культурных навыков отсутствует у других приматов и у других животных. Она у них есть. Например, среди афалин есть особи, которые носят на носу губки; эти губки защищают от острых предметов и от колючек электрических скатов, что позволяет дельфинам без опаски исследовать незнакомые ниши в поисках пищи. Мать передает свое знание о ношении губок детенышам[235]. Шимпанзе, принадлежащие разным стадам и живущие в разных регионах, по-разному пользуются камнями и палками как подсобными орудиями и передают эти умения детенышам[236]. Правда, эти орудия, в отличие от тех, какими пользовались наши предки 3–4 миллиона лет назад, не обработаны. У этих животных есть культура, но нет технологии.

Итак, в нашей технологической истории – отметим этот важный пункт, причем не только среди приматов, но и среди других животных – есть указания на использование природных материалов в качестве орудий. Такими орудиями пользуются шимпанзе, низшие обезьяны и даже птицы.[237] Способность использовать природные материалы в качестве орудий широко, если не универсально, распространена среди позвоночных и даже таких беспозвоночных животных, как муравьи и осьминоги. Потом произошла, как я ее здесь назову, «первая технологическая революция» – переход к изготовлению орудий, причем эта революция коснулась только тех приматов, которые обладали достаточным числом корковых нейронов, а также полезными анатомическими приспособлениями (укорочение и усиление пальцев; способность к противопоставлению большого пальца – из самых заметных) и культурой охоты и собирательства, которая делала орудие еще более ценными. Приблизительно 3–3,4 миллиона лет назад наши предки-австралопитеки отклонились от нашей общей с шимпанзе линии и – после отхождения от линий гориллы и орангутана – научились грубо обрабатывать подходящие по форме природные камни. Это было самое начало каменного века, за два миллиона лет до начала быстрого увеличения размеров мозга у Homo erectus, что можно рассматривать как часть нашей уникальной эволюционной истории. Наши, жившие около 4 миллионов лет назад предки не только использовали орудия, но и, будучи двуногими, могли носить их с собой в своих странствиях.

«Вторая технологическая революция» в эволюционной истории человечества – «приручение» огня около полутора миллионов лет назад и изобретение «кулинарии» – произошла не просто среди приматов, обладавших достаточным числом нейронов в мозговой коре для того, чтобы делать из природных материалов орудия, но у видов, уже обладавших возможностями плюс зачатками технологической и культурной истории и новым уровнем подлежавших решению проблем: ориентация в путешествиях по обширным пространствам, организация групповой охоты, разработка методов надежного общения – именно это выделило наших предков из группы других, обладавших таким же по размеру мозгом, приматов того времени. Имея на руках каменную технологию и приобретя новую технологию термической обработки пищи, наши предки около полутора миллионов лет назад начали передавать их как культурную традицию следующим поколениям. Именно в таком контексте я отвечаю на второй из наиболее часто задаваемых мне вопросов на встречах с читателями: что произойдет, если мы начнем кормить вареной едой крупных человекообразных обезьян (как это делают в обезьяньем питомнике, о котором я писала выше)? Первая часть ответа звучит, но лишь отчасти, лукаво: «Спросите меня об этом через миллион лет», – ибо эволюционные изменения становятся очевидными только по прошествии многих поколений. Однако на самом деле кормление обезьян вареной пищи приводит к их ожирению. От поглощения лишних калорий животные только раздаются в поясе, но роста числа нейронов коры не происходит. Скорее, наоборот, так как есть данные о том, что избыточный вес у людей приводит к атрофии головного мозга[238]. Действие потребления большего числа калорий на развитие более массивного мозга проявляется в результате естественного отбора, работает во время вынашивания беременности, когда у плода происходит увеличение числа одних нейронов и отмирание других, а следовательно, может проявиться только в большой популяции в течение нескольких поколений, по мере того как выживает все больше и больше индивидов с более крупным мозгом. Поэтому мой второй ответ звучит так: «Существует отчетливая разница между видом, который уже обладает технологическими и культурными средствами самостоятельного приготовления пищи, и видами, которым, без сомнения, нравится вареная еда, которую им предлагают, но это далеко не то же самое, что уметь готовить самим». Крупные человекообразные обезьяны, которые сегодня получают вареную еду, находятся в иной стартовой позиции, нежели наши предки 1,5 миллиона лет назад, когда они предположительно научились готовить еду на огне, а их мозги начали быстро расти в последующих поколениях. Проблемы, которые решают современные человекообразные обезьяны, сильно отличаются от проблем, с которыми сталкивались наши предки, но наибольшее преимущество в решении наиболее трудных проблем получают виды, которые могут позволить себе наибольшее число нейронов. Мы, люди, кормили собак и других домашних животных вареной пищей в течение столетий, но нет никаких признаков того, что они от этого стали умнее. Впрочем, жизнь в домашних условиях не требует от животных большого ума.

Homo sapiens не является, однако, единственной из недавних разновидностей человека, которая умела готовить еду. Homo neanderthalensis, наш очень близкий родственник, перекочевавший в Европу намного раньше современных людей, имел с нами одних предков, живших около 400 тысяч лет назад. Неандертальцы успели унаследовать традиции изготовления орудий, охоты на крупных животных с использованием копий, добывания огня и приготовления пищи на огне к тому времени, когда они пришли в Европу, в то время как люди разумные задержались в Южной Африке. Но почему же тогда выжила только одна разновидность поваров – разновидность человека разумного?

Никто не знает этого доподлинно, несмотря на обилие разнообразных гипотез, включая мнение о том, что это произошло в результате аутбридинга (скрещивания). Некоторые считают, что неандертальцев просто уничтожили в открытых столкновениях (правда, против этого говорит факт скрещивания неандертальцев и разумных людей).[239] Лично я склоняюсь к объяснению, основанному на том, что произошло намного позже, когда пришельцы и туземцы снова встретились, на этот раз в Америках, на рубеже шестнадцатого века – покорение и подчинение одной разновидности людей людьми другой разновидности, биологически эквивалентными, но обладавшими намного более мощными технологиями и культурой. Столкновение конных и пеших конкистадоров с индейцами в Америках является, по моему мнению, повторением того, что произошло много раньше в Европе при встрече пришельцев – более высокоразвитых разумных людей с менее развитыми неандертальцами. В обоих случаях столкнувшиеся популяции были вариантами одного и того же вида, ибо это столкновение привело к созданию смешанной расы; в обоих случаях две популяции встретились после того, как разошлись пути их общих предков (неандертальцы и современные люди из Южной Африки снова встретились в Европе; современные люди из Европы и такие же люди из Азии снова встретились в Америке после изобретения парусных кораблей). В обоих случаях пришельцы нанесли поражение туземцам, потому что с течением времени две некогда разошедшиеся группы людей стали настолько разниться по своим технологическим и культурным достижениям, что было практически неизбежно, что пришельцы победят туземцев, независимо от того, где и когда они бы встретились.

В самом деле, эта встреча европейцев с американскими индейцами в начале шестнадцатого века практически повторила то, что произошло при встрече их предков за 60 тысяч лет до этого. Две разошедшиеся популяции, неандертальцы и современные люди, которые встретились в Европе между 50 и 60 тысяч лет назад, стали сильно отличаться друг от друга в физическом и культурном отношении, что привело к разнице и в их достижениях. Уже 70 тысяч лет назад ранние кроманьонцы, жившие в Африке, осуществляли межплеменной обмен, изготовляли новые орудия и инструменты, включая каменные наконечники стрел и такие костяные орудия, как гарпуны для рыбной ловли, и овладели символическим искусством[240]. 50 тысяч лет назад разумные люди уже обладали технологиями, позволявшими создавать более разнообразные каменные и костяные орудия для изготовления одежды, сетей, светильников, рыболовных крючков и даже дудок, а также строить почти постоянные жилища.

В противоположность этому неандертальцы, развивавшиеся в более холодном климате, отличались более крепким сложением, чем их разумные тропические родственники, хотя, несмотря на некоторые утверждения, масса мозга неандертальцев не отличалась от таковой у Homo sapiens[241]. Но европейские неандертальцы располагали очень немногим в смысле технологических инноваций или символического искусства. В дополнение к своей намного более богатой технологической культуре пришельцы, вероятно, обладали и более членораздельной речью, чем неандертальцы, вследствие лучшего развития у них анатомических речевых структур[242], несмотря на то что и у тех, и у других присутствовал вариант гена FoxP2, экспрессия которого в мозге отвечает за развитие речи[243].

Итак, около 40 000 лет назад неандертальская разновидность человека исчезла, вытесненная тем или иным образом его кроманьонской разновидностью[244], но некоторые неандертальские гены сохранились, включившись в геном кроманьонцев 50–60 тысяч лет назад[245], что является неоспоримым свидетельством смешения и взаимного скрещивания. На Земле в результате остался один вид человека – Homo sapiens.

Современная технологическая революция.

После окончания ледникового периода, около 12 000 лет назад, человеческие популяции в разных частях мира вступили в процесс, оказавшийся необратимым: люди начали селиться на земле, осваивать окрестности, а со временем стали обрабатывать землю. В то время как одна пара охотников-собирателей могла набрать в сутки 5–8 тысяч килокалорий,[246] такая же пара древних «фермеров» могла набрать в сутки около 13 000 килокалорий и могла позволить себе довольно многочисленную семью. Таким образом, ведение оседлого сельского хозяйства позволяло получить больше энергии с такого же по площади участка земли. Оседлость и сельское хозяйство вызвали настоящий бум – численность населения резко увеличилась, чего не могло быть в культурах охотников и собирателей. Но у демографического бума была и обратная сторона, за которую надо было платить. Ценой стала более однообразная диета и скученность, а это стало причиной нарушений питания и инфекционных болезней – бед, с которыми весьма редко сталкивались охотники и собиратели. Этот недостаток сельского хозяйства и оседлости хорошо виден только ретроспективно, а преимущества были налицо: фермерство позволяло поддерживать большую численность населения, и пути назад уже не было[247].

Сельское хозяйство принесло с собой и еще одно преимущество. Наряду с такими новыми трудностями, как вспашка полей, их полив, сбор урожая, а затем распределение продовольствия, сельское хозяйство породило и множество других, неведомых ранее проблем, которые тем не менее человеческий мозг, с его громадным числом корковых нейронов, был готов решить. В ходе процесса, который я бы назвала «третьей технологической революцией», люди изобрели и начали применять орудия, которые не только позволили управлять окружающей средой и регулировать урожаи, но и стали модифицировать сельскохозяйственные растения (ибо большая часть ныне съедобных растений являются весьма дальними версиями исходных культурных растений, включая морковь, помидоры и пшеницу; нынешняя генная инженерия – это современный, усовершенствованный вариант того, чем человечество занимается уже без малого десять тысяч лет). Сельское хозяйство заложило фундамент современной цивилизации и иерархической социальной структуры, каковые существуют и по сей день. Возникавшие новые проблемы приводили к изобретению новых технологий, которые, позволяя решать старые проблемы, создавали новые. Цивилизации процветали в тот период нашей истории, который хорошо описан в книге Тома Стендиджа под красноречивым названием «Съедобная история человечества» (2009).

Сравнительно очень недавняя «четвертая технологическая революция» произошла под влиянием эпохи Возрождения, когда научное знание начало вытеснять покоившиеся на вере догмы: это была промышленная революция девятнадцатого века, которая модернизировала сельское хозяйство изобретением управляемых человеком машин, механизировавших сельское хозяйство. Как и изобретение ручного сельского хозяйства, промышленная революция привела к скачкообразному росту населения, так как ему стало доступно еще большее количество пищи.

Совсем не так давно, в ходе «пятой технологической революции» мы вырвались из пут управляемых людьми машин и создали автоматические машины, позволившие ограничить вмешательство человека нажатием кнопки или поворотом рукоятки. В моем любимом ток-шоу TED шведский врач и статистик Ханс Рослинг объяснил, почему он считает стиральную машину самым важным элементом современной технологии: потому что она изменила жизнь женщин в двадцатом веке и продолжает менять, так как дает возможность женщине стать образованным человеком и дать лучшее воспитание и образование детям.[248] Снова и снова мы видим в этом процессе один и тот же мотив: технология, будь то приготовление пищи, сельское хозяйство, манипуляции с рычагами или нажимание кнопок, высвобождает время путем решения каких-либо определенных проблем, но неизбежно порождает новые, которые, в свою очередь, вызывают к жизни новые технологии. Сейчас мы находимся на стадии «шестой технологической революции»; мы доверяем машинам не только физическую работу, но и передаем им часть наших умственных способностей. Память и познание стали опциями, отданными на аутсорсинг сотовым телефонам и интернет-браузерам.

Это очень серьезная проблема, которую мы сами склонны игнорировать, эта проблема делает для меня привлекательными некоторые фантастические сюжеты с катастрофическими сценариями.[249] Проблема заключается в том, что владеют секретами современной технологии очень немногие. Кто из нас умеет плавить металл, отливать его в формы, чтобы изготовить из него автомобиль, телефон или компьютер, начиная с чистого листа? Я могу сколько угодно называть себя ученой, несмотря на то что едва ли смогу самостоятельно сделать простенький карандаш. Большая часть современной технологии недоступна пониманию отдельных людей. Мы хвастаемся тем, что далеко превзошли древних греков, но в отличие от них мы уже не способны быть одновременно специалистами в архитектуре, биологии и физике. Именно поэтому науку (знание) и инженерное дело (ремесленные навыки) надо тщательно культивировать, документировать, записывать и передавать следующим поколениям. Недостаточно иметь замечательно большое число нейронов в коре мозга для того, чтобы совершать подвиги: мы стоим на плечах тех, кто был до нас, и наши общие достижения намного превосходят достижения каждого индивида в отдельности. Человечество давно превзошло отдельного человека. Постоянно питающее себя сочетание технологических инноваций и культурной преемственности сделало возможным громадное число нейронов в коре нашего мозга, и именно эти нейроны превратили наши возможности в способности и привели нас туда, где мы сейчас пребываем, – во благо или во зло.